Книга: Дневник пани Ганки (перевод Легеза Сергей)



Дневник пани Ганки (перевод Легеза Сергей)

Тадеуш Доленга-Мостович

Дневник пани Ганки

Дневник пани Ганки (перевод Легеза Сергей)

Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Предисловие

Дневник пани Ганки (перевод Легеза Сергей)

Полагаю, дневник пани Ганки Реновицкой всецело заслуживает публикации. Достоин он распространения уже как документ, отражающий обычаи и психологию современной культурной женщины и ее среды.

Во времена, когда поглощаются сотни томов разнообразнейших биографий, автобиографий и автобиографических романов, написанных рабочими, крестьянами, танцовщицами, бывшими контрабандистами, политиками и т. д., – по-моему, нет причин отказывать себе в возможности ознакомиться с дневником женщины, принадлежащей к высшим слоям общества, к тем самым «десяти тысячам», которые в нашей стране задают тон и характер самой эпохе. Думаю, документ этот, кроме того, может оказаться интересным, дополнив литературный пейзаж достоверностью; пригодится будущему историку обычаев первой половины XX века.

Отдавая его в руки читателя, я желал бы отметить, что наибольшим достоинством дневника остается его поразительная чистосердечность, искренность, коей не в силах оказался достичь даже столь известный автор дневника, как – toute proportion gardee[1] – Жан-Жак Руссо. Госпожа Реновицкая на самом деле не выступает здесь под настоящей своей фамилией, однако использованный псевдоним не в силах утаить ее личность от проницательной публики. Особа ее прекрасно известна в определенных сферах, по причине чего эту даму несомненно узна́ют, особенно принимая во внимание и то, что события и люди, о которых пойдет речь, ни для кого не представляют тайны.

Исполнив в этих нескольких фразах обязанности по представлению автора, я отдаю слово самой пани Реновицкой.


Т. Д.-М.

Мой дневник

Боже мой! Кто же среди нас, женщин, не пребывает в глубокой уверенности, что наши личные переживания, мысли и чувства являются весьма оригинальными и захватывающими, поэтому и заслуживают публикации. Прекрасна сама возможность поделиться со всеми людьми в мире своими тайнами, растрогать их сердца, ощутить вокруг себя теплый отклик тысяч душ, что чувствуют всё подобно тебе самой. К тому же необходимо добавить и понимание того, что доверительность такая способна оказаться полезной для множества женщин, рискующих попасть в похожие ситуации, но после познания моего опыта получивших возможность выйти из них мудрее и удачнее меня.

Все, что желаю я описать, началось в первые дни января. Сразу после Нового года. Помню как сейчас, был это…

Вторник

С самого утра меня одолевали дурные предчувствия. Я об этом даже Туле сказала, когда в двенадцать мы встретились в «Симе». Я и не обратила внимания, что вуаль к шляпке подобрана удивительно неудачно. Яцек не прислал за мной машину, и все дела пришлось решать, воспользовавшись такси. И конечно, когда я вернулась домой, было уже начало пятого. Я почти не сомневалась, что Яцек пообедал без меня, и, собственно, потому и зашла в его кабинет – пожурить его за это. В последнее время, а точнее сказать, после Рождества, стал он не таким внимательным и деликатным, как раньше. Кажется, у него возникли какие-то проблемы.

Яцека в кабинете не было. Бонжурка[2] его лежала нетронутой на краю топчана. Он не был на обеде, не вернулся с конференции. Я как раз мысленно отмечала это, когда взгляд мой остановился на бюро. Там лежала нетронутая дневная корреспонденция. Я машинально взяла ее в руки.

Прошу мне поверить: я никогда не вскрываю письма мужа с той поры, как один из конвертов у меня разорвался, да так неловко, что Яцек заметил это. Не сказал тогда ни слова, но мне было ужасно стыдно. Ведь мог заподозрить, что я за ним слежу, подозреваю в измене и что вообще способна к отвратительным поступкам.

И все же на сей раз я решила нарушить свои же правила. И не жалею об этом, потому что поступила верно.

Письмо было в длинном элегантном конверте, подписанном крупным красивым почерком. На нем стоял варшавский штемпель. Если бы даже конверт не пах очень приличными духами, я все равно сразу догадалась бы, что это послание от женщины.

Я никогда не отличалась ревностью, и само это чувство кажется мне отвратительным. Однако здравый смысл приказывал ознакомиться с опасностью, которая мне угрожала и о которой предупреждала моя безошибочная интуиция. Соблюдая все меры предосторожности, я вскрыла конверт. Письмо оказалось коротким. Написано там было вот что:


Мой дорогой!

Я внимательно прочла твои доводы. Возможно, они могли бы меня убедить, если бы ко всему не примешивались чувства. Я ведь оттого и приехала, оттого и искала встречи с тобой, что не могу тебя забыть.

Я тоже не желаю скандала. Мне совсем не хочется увидеть тебя за тюремной решеткой. Но я также не имею ни намерения, ни наименьшего желания отрекаться от мужа.

Быть может, я тогда, покинув тебя не простившись, поступила некрасиво, но как уже писала тебе в первом письме, к такой необходимости подтолкнули меня обстоятельства необычайной важности. Это верно, нынче я использую свою девичью фамилию, однако это не меняет того факта, что я твоя жена и что ты, говоря по-простому, совершил двоеженство, женившись на своей нынешней подруге. Данная проблема слишком серьезна, чтобы нам решать ее в переписке. Потому прошу тебя проведать меня в отеле. Буду ждать тебя между 11 и 12 часами завтра утром.

Всегда – или, по крайней мере, снова

Твоя Б.


Я прочла это письмо очень много раз. Стоит ли говорить о моем потрясении, о том, что я была почти без сознания, что была раздавлена! Через три года после свадьбы узнать, как я позорно обманута, а муж мой вовсе не мой муж, а я не его жена, и человек, с которым жила под одной крышей, в любой миг может оказаться в тюрьме, к тому же от одного лишь каприза какой-то отвратительной бабы зависит мой дом, моя репутация, мое общественное положение!.. Это ведь ужасно!

Прошло немало времени, прежде чем я овладела собой настолько, чтобы сосредоточиться и старательно заклеить письмо. Я не знала, каким образом действовать. В первую секунду хотела отправиться на поиски Яцека и требовать от него объяснений, потом мне пришло в голову немедленно упаковать свои вещи и съехать к родителям, оставив все проблемы отцу, наконец, я позвонила маме, но, к счастью, сумела прикусить язычок и не сказала ни слова о своем трагическом открытии.

Ах, какой же одинокой я чувствовала себя в этом мире! Не было у меня никого, буквально никого, кому могла бы я нынче поплакаться, к кому могла бы обратиться за советом. Ни одна из моих подруг не сумела бы удержать язык за зубами, и назавтра вся Варшава сотрясалась бы от сплетен. Оставался Тото.

Ему, конечно же, я могла довериться безоглядно. Он настоящий джентльмен. Но в чем он мог мне помочь? К тому же Тото многократно говорил мне, что мы не должны обременять друг друга своими проблемами. Наверняка это несколько эгоистично с его стороны, однако абсолютно справедливо. Нет, я не упрекну его и словом. Да я бы просто сгорела от стыда. Из моих старых друзей, кто мог бы что-либо присоветовать, в Варшаве тоже никого не было. Марысь Валентинович[3] занимался рисованием и охотился где-то в Канаде, Ежи Залевский скучал в Женеве, д’Омервиль как раз был на отдыхе, а Доленга-Мостович сидел в имении.


Я рад, что пани Реновицкая причисляет меня к своим старым друзьям. Однако, чтобы избежать всяческих недоразумений и подозрений, которые это обстоятельство могло бы подсказать Читателю, отмечу: товарищество наше, хоть и довольно давнее, поскольку началось оно еще во времена, когда пани Ганка едва успела закончить гимназию, всегда имело оттенок несколько братский. В январе 1938 года я и правда сидел в имении и о несчастье, которое обрушилось на дом семейства Реновицких, узнал значительно позднее. (Примеч. Т. Д-М.)


Разумеется, я не пошла на файф[4] к Дубеньским, хотя и получила новое платье, которое оказалось мне исключительно к лицу. Только нужно его немного укоротить. Чуть-чуть. На каких-то полпальца. Боже мой! Это было бы первое в Варшаве парижское платье на этих зимних праздниках. В пятницу дамы из французского посольства уже наверняка придут в новых моделях. Но что поделаешь: вот уже какое-то время преследует меня изрядное невезение.

Наконец я решила ничего не предпринимать и ждать возвращения Яцека. Еще не знала, потребую ли от него объяснений. Во сто крат больше желала бы, чтобы он предоставил их сам, без давления. Ведь он всегда был со мной откровенен. Никогда и ничего не могла я поставить ему в упрек. Мы же заключили брак по любви, и я знаю, что до сегодняшнего дня Яцек не перестал меня любить.

Мама, правда, говорит, что он не уделяет мне должного внимания, но ведь его карьера требует всех тех загородных поездок, заседаний и миссий. Я не сомневаюсь, он всегда обо мне помнит и не упускает ни одной возможности подчеркнуть это. Голову дала бы на отсечение, что у него нет любовницы, что он мне наверняка не изменяет. И вдруг узнаю́, что до меня у него была другая жена!

После долгих размышлений я пришла к выводу: тут должна скрываться некая тайна или даже мистификация. Яцек – с его солидностью, принципами, взглядами – и двоеженство! Невозможно даже представить себе! Под воздействием этих мыслей я несколько успокоилась. Автором письма могла оказаться просто какая-то сумасшедшая или шантажистка. Да и когда бы у Яцека было время жениться на ней? Ведь дядя забрал его за границу сразу после окончания школы, и за четыре года обучения в Оксфорде Яцек ни разу не был на родине. Автор же письма – никакая не иностранка, слишком уж хорошо она пишет по-польски. А значит – и когда же?..

Чем дольше я над этим размышляла, тем сильнее убеждалась: все дело тут в ошибке или мистификации. Я была убеждена: вот-вот вернется Яцек, распечатает письмо, рассмеется, пожмет плечами и скажет мне: «Смотри, Ганечка, какую забавную вещь я получил!»

Но все произошло иначе.

Яцек возвратился к восьми. Как обычно, очень нежно поздоровался со мной, попросил прощения, что не был на обеде, но, казалось, не обратил внимания на мое сообщение о том, что я тоже осталась без обеда. Лицо его выглядело несколько утомленным, а глаза – печальными. Потом он вошел в кабинет. Мне очень хотелось войти туда следом, но я понимала – следует ожидать его здесь, в зале. Вышел он только через час. По его внешнему виду ничего невозможно было понять. Он сел рядом, а когда дотронулся до моей руки, сделал это с обычным своим спокойствием. Изображая полную безмятежность, я спросила его без нажима:

– Прочел ли ты письма?

– Да, – кивнул он. – Ничего важного. Людка через неделю выезжает в Алжир, а посол шлет тебе поклоны.

Сердце у меня в груди сжалось. Стараясь контролировать себя и не дать дрогнуть голосу, я заметила:

– Мне кажется, ты получил какое-то неприятное известие, огорчившее тебя…

Я пронзила его взглядом, но он улыбнулся с таким искренним удивлением, что я собственным глазам не поверила. Недаром говорят: Яцек – прирожденный дипломат. И если бы он мне изменил, без сомнений, я никогда не сумела бы по нему понять это. Слишком уж умел он маскироваться.

– Напротив, – ответил он. – Скорее, получил хорошую весть. В болгарском посольстве отменили обед, и потому я смогу провести весь вечер с тобой.

Это время не было приятным, хотя Яцек и старался делать все, чтобы доставить мне удовольствие. Но осознание того, что нас разделила его страшная тайна, не покидало меня ни на миг. Сил мне придавало лишь то, что я чувствовала преимущество над ним. Он не мог догадаться, будто я знаю о существовании его первой жены. У меня на руках был козырь, который в любой момент мог безжалостным ударом пасть на его голову. Но казалось, он ни о чем не догадывается. Я глядела на него, пытаясь отгадать его мысли.

Только сейчас начала вспоминать ряд мелочей, на которые в последние дни не обращала внимания, но отметить их стоило бы.

С некоторых пор Яцек не то чтобы изменился (это оказалось бы слишком сильным словом), но как будто потускнел. Смех его сделался тише, телефонные беседы с разными людьми приобрели характерный тон: настороженности и холодности. Верно. А на Сильвестра[5], когда отец мой возмущался некими недавно вскрытыми злоупотреблениями в какой-то управе и наговорил множество неприятных вещей об арестованном директоре Лисковском, Яцек неожиданно принялся защищать того. Было это еще более странно, поскольку Лисковского он никогда не любил; и тем не менее сказал тогда вдруг:

– Нельзя судить о людях настолько поспешно. Мы не знаем подробностей дела. Не знаем мотивов, которыми этот господин руководствовался. Есть в жизни такие ситуации, когда человек становится заложником обстоятельств.

Он всегда отличался снисходительностью и добротой, но это была уже вспышка. Вероятно, уже тогда, защищая того человека, он искал оправдания самому себе?.. Когда мы возвращались домой, Яцек снова вернулся к тому делу и сказал:

– Полагаю, твой отец неправ, что не взялся защищать Лисковского. Когда ты адвокат, а к тому же имеешь реноме столь знаменитого защитника, нельзя отказывать в помощи несчастному. Ведь об этом сразу станет известно в юридических кругах, и только подумай, какое влияние это может оказать на судей! Всякий судья скажет: «Если уж адвокат Нементовский не взял на себя защиту, то обвиняемый наверняка виновен».

Слишком уж Яцек проникся делом Лисковского, хотя оно никоим образом нас не касалось: мы ведь не поддерживали никаких близких отношений.

Теперь я вспоминала и другие признаки его меняющегося настроения. Например, радио. Он не любил его слушать и включал, лишь когда ожидалась официальная речь Гитлера или Чемберлена либо другого главы государства. Исключения делал разве что для концертов наиболее известных музыкантов. Но несколько последних дней, всякий раз, когда мы оставались вдвоем, он, словно стараясь избежать разговора, отыскивал разные передачи и с интересом их слушал.

И еще одно. В отношении меня муж, возможно, и не сделался нежнее, но его чувства обрели проявления более страстные и ненасытные. Давно уже его поцелуи и объятия не были столь порывистыми. Все это должно было заставить меня задуматься уже раньше, но глаза мне открыло только это ужасное письмо.

Чего мне следует ожидать? Как могут сложиться обстоятельства?

Объективно: теперь я знала, что у Яцека некоторое время назад была супружеская связь с некой женщиной. Судя по ее почерку, по качеству писчей бумаги, по тому, как она формулировала мысль, это была дама из общества.

Впрочем, с кем-то другим Яцек просто не мог общаться. Не слишком он стремился в компанию танцовщиц, балерин или актрис. Значит, на той женщине он наверняка женился в намерении провести с ней всю жизнь. А что дальше?.. Мне известно, что она его бросила и он до последнего времени ничего не знал о ее судьбе. Возможно, она сбежала с любовником, чтобы теперь вернуться и шантажировать Яцека.

И чего же она может желать от него? Одно из двух: либо денег, либо чтобы он к ней вернулся. Если сумела его выследить, то наверняка узнала, что мои родители богаты. Естественно, отец во избежание скандала согласится на любое предложение. Из письма еще, похоже, следует, что этой отвратительной женщине нужен Яцек. Никоим образом нельзя допустить подобное. Иначе я была бы скомпрометирована.

Я наблюдала за ним. И чем дольше, тем сильнее убеждалась, что никому Яцека не отдам. Просто потому, что люблю его и не представляю себе жизни без него. Я никогда не мечтала о лучшем муже. Эта его тактичность, этот ровный нрав и представительность. Когда входишь с ним в салон или в ресторан, нет женщины, которая не обратила бы на него внимания, нет мужчины, который сразу же не сказал бы себе: «Cest quelquun»[6].

Все, абсолютно все ревновали его ко мне. Даже Буба, которая вышла за князя, в любой момент готова была поменяться со мной. Он не слишком красив, но есть в нем что-то от Гэри Купера[7]. Истинно мужской шарм.

Буба и другие считают, что он обладает необычными способностями и возможностями. Естественно, я позволяю им заблуждаться на сей счет. Ему ведь уже исполнилось тридцать два. Впрочем, разве от мужа требуется только это? Как бы то ни было, я не променяла бы его ни на кого другого. Например, тот же Тото, хотя до омерзения богат, мог бы замучить меня своей неврастенией, своими странностями – ну и бездельем. Если отобрать у него деньги и графский титул, то не осталось бы от него ничего. Он, конечно, довольно мил, возможно, даже незаменим как друг и товарищ по развлечениям, но ведь муж – это нечто совершенно другое.

Я любой ценой должна получить от него информацию, однако, сколько бы ни открывала рот, чтобы задать вопрос, Яцек всякий раз опережал меня ласками или разговором о чем-то совершенно не важном. За ужином, из-за тетушки Магдалены, тоже не могло быть и речи ни о каких допросах. Яцек, казалось, пребывал в хорошем настроении, шутил с теткой Магдаленой, рассказывал новейшие сплетни о различных сановниках и расспрашивал ее о слухах в обществе. После кофе он сказал:



– Мне еще нужно кое-что написать…

Я слишком хорошо его знаю, чтобы не понять, что это означает. Потому и не дала ему закончить:

– Но, дорогой, ты ведь зайдешь пожелать мне спокойной ночи?

Он хотел отвертеться как-то, но с одной стороны ему было не с руки, поскольку вот уже три дня он не желал мне доброй ночи, а с другой – я произнесла это таким тоном и так опустив ресницы, что противиться этому он не смог.

– О да, Ганечка, – прошептал Яцек с интонацией, которая свидетельствовала: так сильно он не мечтал ни о чем другом.

Какие же эти мужчины беззащитные. Правда, мне лишь двадцать три, и если бы некто заметил, что я красива, это не стало бы для меня новостью.

В ту ночь в его ласках снова было много жадности и чувственности. Я едва не сказала ему: «Ты напоминаешь мне того, кто пьет больше, чем жаждет, словно готовясь оказаться в безводной пустыне». Да. Я, несомненно, его люблю. Когда он так лежит с закрытыми глазами, я пытаюсь вообразить себе ту другую. Красива ли она? Молода ли? Похожа ли на меня? Я заметила, что он с интересом поглядывает на Люси Чарноцкую, а у Люси подобный мне тип красоты.

Я неожиданно спросила его:

– Скажи, Яцек, ты когда-нибудь любил?

У него дрогнули веки, но он не стал их открывать, а просто улыбнулся.

– Когда-то и сейчас, несомненно.

– Не выкручивайся, ведь ты знаешь, о чем я. Спрашиваю: любил ли ты другую?

Он долго молчал, потом наконец ответил:

– Однажды… Это было давно… Казалось мне тогда, что люблю…

Сердце мое забилось сильнее: я знала – он имеет в виду именно ту. Несомненно: Яцек не подозревает, что я о чем-то догадываюсь. Стоило ковать железо, пока горячо.

– А почему ты говоришь, что тебе это казалось? – спросила я небрежно.

– Это не было настоящее чувство. Просто оно было коротким и ошеломительным.

– А она?

– Что «она»?

– Любила ли она тебя?

Он, поджав губы, ответил:

– Наверное… Не знаю… Скорее, нет…

– Вы являлись любовниками? – спросила я без нажима.

Он искоса глянул на меня.

– Давай не будем, Ганечка, – сказал. – Разговор на эту тему мне неприятен.

– Ладно, – согласилась я. – Хочу только знать, видишься ли ты с ней?

– Каким же образом? – пожал он плечами. – Я не видел ее уже много лет.

Похоже, он не поверил, что я отказалась от разговора на эту тему, поскольку глянул на часы и заявил, что уже самое время спать.

Он пошел к себе, а я потом до поздней ночи не могла заснуть, раздумывая над тем, что мне сделать и как поступить. Проще всего было поговорить с ним искренне, прийти и сказать прямо в глаза: «Я сделала отвратительную вещь. Я открыла адресованное тебе письмо и узнала из него, что ты двоеженец, что у тебя уже была жена и ты меня обманул, выдавая себя за холостяка. Полагаю, у меня есть право требовать объяснений».

Как бы тогда повел себя Яцек? Яцек, с его уязвимостью, с его нарочито обостренным чувством достоинства?.. Прежде всего, со свойственной мужчинам логикой, отругал бы меня за глупое вскрытие письма. Но чувствовал бы себя обличенным, униженным и скомпрометированным. Возможно, возненавидел бы меня за то, что я проникла в его тайну. Вероятно, бросил бы меня и вернулся к той другой? Впрочем, как знать, не пустил бы себе пулю в голову?

Естественно, я могла противостоять этому, могла уверить его в своих неизменных к нему чувствах и предложить помощь в сражении с той шантажисткой. Но в любом случае это мерзкое дело легло бы между нами, словно грязная тень.

Мысль о том, что я знаю о его преступлении, рано или поздно вызвала бы в нем отвращение и ко мне. Ведь он никогда больше не сумел бы сделать мне ни единого замечания. При каждом слове опасался бы, что я упрекну его двоеженством.

Нет. Решительно невозможно было дать ему хотя бы намек, что я об этом что-то знаю.

Только под утро мне в голову пришла спасительная идея: дядюшка Альбин Нементовский – единственный человек, к которому можно обратиться за советом.

Среда

Боже, что за жуткий день! Естественно, он пошел. Все мои хитрости ничего не дали. Когда он уходил около одиннадцати, я просила отослать мне автомобиль, поскольку надеялась, что у шофера сумею выведать, в каком он был отеле. Однако Яцек автомобиля не взял вообще, и в окно я видела, что он садится в такси.

«Б.» – это с одинаковым успехом может быть первой буквой как имени, так и фамилии. Речь же, насколько я понимаю, может идти о трех больших отелях: «Европейском», «Бристоле» и «Полонии». В каком же она живет? Если бы я знала, сколько ей лет или как она выглядит.

У дяди Альбина не было телефона, и мне пришлось ехать на самый Жолибож, чтобы узнать, что его нет дома. Я ждала на лестнице почти час и ужасно замерзла. При этом страшно боялась, чтобы меня никто не заметил. Иначе родители устроят мне изрядный скандал. Я оставила дяде карточку с сообщением, что снова приеду в шесть.

Яцек пришел на обед и явно нервничал. Я видела, сколько усилий ему стоило притворяться, будто у него есть аппетит. Мне хотелось плакать. А после обеда он неожиданно заявил:

– Нынче вечером я уезжаю в Париж.

Я онемела. Это могло означать самое худшее. Должно быть, он заметил, как я побледнела, потому что быстро добавил:

– Еду всего на три дня.

– А ты должен? – спросила я. – Должен ехать именно сейчас?

Он изобразил удивление:

– Что значит «именно сейчас»?

Я немного сконфузилась:

– Ничего не значит. Я имела в виду, не можешь ли ты отложить поездку. Ведь ты помнишь, что у нас есть несколько важных визитов.

Я сгорала от любопытства, едет ли он один. Самые невероятные мысли роились в моей голове. Может, он решил вернуться к ней, возможно, они убегают вместе?.. А может, Яцек уезжает, чтобы спрятаться от нее. Почему он не хочет быть со мной откровенным?! Он не доверяет мне?! И это выражение на его лице, словно он ждет моих дальнейших вопросов, словно у него наперед есть на них готовые ответы. Совершенно отвратительно с его стороны.

– Мне кажется, – отозвался он наконец, – ты несколько удивлена моей поездкой. Но я ведь езжу достаточно часто.

– Ах нет. Я совсем не удивлена. Хочешь прикажу, чтобы упаковали твой фрак?

Он тряхнул головой:

– Нет. Две смены одежды. И все. А кроме того, я не желаю брать кофр[8], поскольку, скорее всего, возвращаться стану самолетом.

– Через три дня?

– Да. Самое большее – через четыре.

Сказал он это таким тоном, что я почти успокоилась. Но, когда часом позже готовила для Юзефа вещи, чтобы тот упаковал их, случайно взяла в руки чековую книжку Яцека. И снова несчастная моя интуиция нашептала мне, чтобы я заглянула, не снимал ли он в последнее время значительные суммы денег. На корешке под сегодняшней датой фигурировало 52 000 злотых. Я едва не вскрикнула. Прекрасно помню, что на счету было чуть больше этой суммы. А значит, он снял все. Зачем?.. Чтобы отдать деньги той другой или обеспечить себе несколько месяцев существования за границей? Я никогда не провожала Яцека на вокзал, потому и сегодня не могла позволить себе возбудить его подозрения. Но мне следовало там оказаться. Я должна была увидеть, садится ли он на самом деле в парижский поезд и один ли он, не едет ли с ней вместе. Нужно было придумать какой-то предлог. Между тем в голове моей царил такой хаос, что ничего толкового в нее не пришло. Вся надежда на дядю Альбина.

В этот раз, к счастью, дядю я застала. Он сам отворил дверь. Был в несколько испятнанном, но все еще элегантном халате. Взблескивая моноклем и прекрасными зубами, он поприветствовал меня так непринужденно, словно мы виделись только вчера и между нами ничего не произошло.

– Как ты себя чувствуешь, малышка? Что за чудесный мех! Превосходный покрой! Да и этот отблеск.

(Он нисколько не изменился. Всегда во всем разбирается и все умеет подметить. Пусть говорят о нем что хотят, но все же не отнять у него очарования. Господи, да кто же у нас без изъянов!)

Дядя усадил меня на топчане и угостил вином. Естественно, уселся рядом. Слишком близко. Он уже иначе не умеет. Впрочем, сейчас, когда мне была необходима его помощь, я не могу позволить себе никаких неприятных для него телодвижений.

– Догадываюсь, – начал он обольстительно, – что привела тебя сюда не тоска по мне. А жаль. Ты дьявольски красива. Твоя глупая честная мамаша, должно быть, засматривалась на Мадонну Бальдовинетти или – может – на какого-то гондольера. У них там бывают такие смолистые глаза и такие волосы, словно из меди. Истинный Бальдовинетти! Или тебе никто такого еще не говорил?

– Нет. Я даже не знаю, комплимент ли это, потому что той картины никогда не видела.

Он легонько прикоснулся к моей руке:

– Ты видишь ее, малышка, по нескольку раз на день: в зеркале. А уж комплимент это или нет – решай сама.

– Дядя, вы действительно опасный человек, – засмеялась я.

– Полагаешь, все еще?..

Я взглянула на него. Несмотря на седину, морщины у глаз и рта, он был воплощением мужественности в полном расцвете сил. Если бы не то, что я никогда не ощущала тяги к старшим мужчинам и то, что я его все же (говоря между нами) немного опасаюсь, как знать, не занялась ли бы я им всерьез. Вот это был бы скандал. Представляю себе лицо папы!..

– Не «еще», а вот именно сейчас, – сказала я с умеренным кокетством.

Следовало расположить дядю к себе.

Он засмеялся удовлетворенно – и с каким же классом! Любой другой дилетант в деле соблазнения позволил бы себе в такой момент какой-нибудь смелый жест. Он – наоборот. Встал и, медленно наливая в свой бокал вино, на некоторое время повернулся ко мне спиной. Что за кокетство!

– Представь себе, – начал он доверительным тоном, – я и вправду чувствую себя дьявольски молодым. Это даже начинает беспокоить меня. Мне ведь уже пятьдесят, а до сих пор, вместо того чтобы стать серьезным и уважаемым дедушкой, у меня ветер в голове.

Я быстро возразила:

– О нет. У вас, дядя, ветра в голове не было никогда. Вы один из самых умных людей, каких я знаю. Потому-то я к вам и пришла.

– Что за презабавная история? – улыбнулся он. – Ты, пожалуй, первая женщина, которая пришла искать у меня разума. Других это интересует во мне меньше всего. Полагаю, ты попала в какую-то неприятную ситуацию. Верно?.. – Он снова уселся рядом, внимательно глядя мне в глаза. – Ну-ка, признавайся, – сказал. – Этот твой скучный Реновицкий перехватил какое-то письмо к тебе от… Тото?

Я почувствовала, что слегка зарумянилась. Откуда бы ему знать это? Чтобы не подать виду, что поймана врасплох, пожала плечами.

– Ах, Тото уже давно отказался от посягательств на мои прелести. Но вы, дядя, угадали: все началось именно с письма. Я узнала о Яцеке воистину страшные вещи. Я просто в отчаянье.

– Вот прямо-таки в отчаянье? Он тебе изменяет?

– Хуже, дядя, куда хуже: он женат!

– Ну, это несомненно, моя дорогая, – с притворной серьезностью сказал он, нахмурившись. – И это для меня нисколько не новость. Правда, вы не соизволили пригласить меня на свадьбу, но мне-то известно, что вы женаты.

– Ах, дядя, шутки тут неуместны! Яцек и в самом деле женат на какой-то женщине!

Он кивнул:

– То, что на женщине, – уже хорошо…

– Как это? – не поняла я.

– Он мог бы, например, оказаться извращенцем.

– Ах, дядя, это и правда серьезное дело. И если вы мне не поможете… Я буквально не знаю, что мне делать! Расскажу по порядку. Так вышло, что Яцек из-за невнимательности оставил на бюро открытое письмо…

Дядя меня прервал:

– Если оставил, значит, не придал ему большого значения.

– Наоборот. Для него оно было страшно важным.

– Откуда тебе знать, что важным?

Такой допрос начал меня нервировать. Да это и не относилось к делу.

– Ну, потому что он вернулся за тем письмом и был очень обеспокоен, – сказала я.

– А что было в нем?

– Ужасные вещи! Какая-то женщина писала Яцеку как своему мужу.

Я повторила дяде содержание письма, насколько сумела подробно. Потом рассказала о дальнейшем поведении Яцека. Он выслушал меня с изрядным вниманием, однако не отказал себе в удовольствии давать комментарии:

– Вот так-так, оказывается, в нашей семейке не я один – паршивая овца.

Я воздержалась комментировать это. Мне было жаль, что он столь неделикатно затронул дело, о котором я бы предпочла не вспоминать.


Автор дневника не расшифровывает, о чем идет речь. Но поскольку из-за этого для значительного числа читателей дело может показаться несколько неясным, я считаю своим долгом пояснить, что пан Альбин Нементовский за восемь лет до описываемых его племянницей событий пережил довольно досадное судебное разбирательство. Речь шла о соблазнении несовершеннолетней, панны Л. З., чьи родители оказались этим недовольны. В результате судебного разбирательства пан Альбин был приговорен к двум годам тюремного заключения. (Примеч. Т. Д.-М.)


– И ты уверена, – спросил дядя, – что это письмо не простая мистификация?

– Абсолютно уверена.

– Хм, а может, это письмо написал твой любезный муженек, чтобы проверить, не заглядываешь ли ты в его корреспонденцию?

– Но, дядя! Не верится, чтобы Яцек прибегнул к подобным хитростям.

– И то правда. Он никогда не выглядел слишком сообразительным.

– К тому же письмо написано женским почерком. Нет. Оно наверняка настоящее. Кроме того, поведение Яцека убеждает меня, что дело совершенно серьезное.

– И ты говоришь, он сегодня уезжает в Париж?

– Не знаю. Так он мне сказал. Но едет ли он туда на самом деле? Мне случайно удалось выяснить, что он снял все деньги со счета.

Дядя Альбин протяжно присвистнул:

– Все?.. Это сколько же?

– Где-то пятьдесят две тысячи.

– Проклятие. Вот же у людей денег, – невольно заметил дядя и добавил: – Не оставил ни гроша?

– Ну, несколько сотен злотых. Но это не важно.

– Сравнительно с той суммой – естественно. Скажи мне, моя малышка, говорила ли ты об этом с родителями?

– Боже сохрани! Дядя, можете себе представить, что бы сделал отец!

– Да, этот старый идиот, естественно, наделал бы шуму. Ты, любовь моя, поступила очень разумно, что ни словечка не сказала ни мужу, ни родителям о своем открытии. Дело-то и вправду требует изрядной тактичности.

Я взяла дядю за руку:

– Дорогой дядюшка мне поможет. Верно?..

Он задумался, а затем кивнул:

– И даже с немалым удовольствием. Но при одном условии.

– Ох, дядя, – воскликнула я счастливо, – я была уверена, что вы мне не откажете! Мне ведь буквально не к кому обратиться за советом, за помощью!

– Рад служить, но при одном условии, – подчеркнул он.

– Но, дядюшка, надеюсь, вы не поставите такого условия, которое… которое…

Он нахмурился, однако потом сразу повеселел и, окинув меня ироническим взглядом (какой же он все-таки чудесный!), сказал:

– Малышка, что ты там себе напридумывала? Мне что, нужно прибегать к таким средствам, чтобы добиться женщины?

Я покраснела, а он добавил:

– Кажется, я несколько преждевременно принялся хвалить твою сообразительность.

– Прошу прощения, но вы и правда меня неправильно поняли.

– Ну-ну, так-то лучше, впрочем, оставим это. Слушай внимательно. Я охотно возьму это дело в свои руки. Но лишь в том случае, если ты согласишься в точности исполнять мои указания. Ты ничего не должна делать по собственному разумению. Абсолютно ничего. Я и правда верю в твою сообразительность, между тем тут – работа для гроссмейстера, один неудачный шаг может разрушить все. Понимаешь?

– Понимаю, – сказала я без раздумий.

– И обещаешь мне, что будешь точно выполнять мои указания, да?

– С несомненным удовольствием.

– Вот и прекрасно. Итак, во-первых, хочу тебе сказать, что я об этом думаю. Полагаю, дело не окажется простым и легким. Скорее всего, та женщина и вправду жена твоего мужа. И у нее оказались очень важные причины, чтобы отыскать его. Это упоминание о чувствах я не считаю слишком уж искренним. Ни одна женщина не вспомнит вдруг, после нескольких лет расставания с мужчиной, что она его любит.

– Вот именно.

– А значит, мы, по всей видимости, имеем здесь дело с шантажом.

– Это весьма правдоподобно.

– Прежде всего, – продолжал дядя, – нужно установить факты. Мы знаем, что персона, подписывающаяся буквой «Б.», находится в Варшаве и живет в отеле. Живет либо жила, поскольку возможно и то, что она уезжает сегодня вместе с твоим мужем. Тогда сперва необходимо установить, едет ли Яцек один или с ней. Ты должна оказаться на вокзале и проверить это. Конечно, можно бы нанять детектива…

– Я тоже подумывала об этом, – вмешалась я.

Дядя покачал головой.

– Нет, это был бы серьезный риск. Детектив может выйти на существенный след, понять, что твой муж – двоеженец. Случись такое – и твой супруг окажется у него в руках, тут открываются неограниченные возможности для шантажа. Нет. В таком деле нельзя доверять никому. Оно слишком важное. Проводи своего мужа на вокзал и следи внимательно, не ищет ли он взглядом той дамы. Если даже едет с ней вместе, то, думаю, будет осторожен. Вероятно, они даже и сядут в разные вагоны.

Я забеспокоилась.

– Так что же, дядя, вы полагаете, он собирается сбежать с ней?

– Я ничего не полагаю, – пожал он плечами. – Просто принимаю это как один из вариантов.

– Это было бы ужасно. И что мне в таком случае делать?



– Тебе придется прибегнуть к какой-то хитрости, дабы задержать его. Например, постарайся, чтобы он не успел сесть на поезд. Понимаешь, малышка?

– И каким же образом?

– Похоже, ты неопытна, – засмеялся он. – Все просто. Сделай вид, будто потеряла сознание. Тогда ему придется тебя спасать – и он останется. А у тебя будет время на принятие новых решений. Я, в свою очередь, предприму шаги, чтобы отыскать эту женщину. Загляну в списки тех, кто живет в нескольких больших отелях. Это не лучший способ, но если нет другого… Ну ладно. Вечером перезвоню тебе и узнаю, как там дела с Яцеком.

– Но какую причину мне придумать, чтобы проводить Яцека? Я никогда этого не делаю.

– Тогда не провожай, а просто появись на вокзале через несколько минут после него под предлогом того, что забыла попросить его о каком-то дельце в Париже.

У дяди Альбина по-настоящему феноменальная голова. И я, естественно, в точности следовала его указаниям. Даже успела вернуться домой до возвращения мужа. Несессер и чемодан были уже упакованы. Когда Яцек пришел, зазвонил телефон. Я подняла трубку и услышала незнакомый женский голос. Сердце мое застучало сильнее.

– Могу ли я поговорить с паном Реновицким?

Не знаю почему, но я была уверена, что это она. Яцеку телефонирует множество людей, однако на сей раз я голову бы дала на отсечение, что это она. Я спросила:

– А кто его спрашивает?

И в этот момент Яцек довольно неожиданно и почти грубо вырвал у меня трубку, сказав:

– Извини, это меня.

Я пошла в соседнюю комнату, но двери оставила приоткрытыми и прекрасно слышала, что он говорит. Увы, он был очень осторожным. Кроме слов «да» и «нет» не сказал ничего. Впрочем, и сам разговор длился всего-то минуту-две. Он подошел ко мне с очень спокойным лицом и пояснил:

– Это звонила секретарь Лясковского.

Естественно, он врал. Нагло врал. И как же тяжело было не сказать ему это прямо в глаза. Между тем, похоже, он заметил, что я ему не верю. Вероятно, именно поэтому прощался со мной очень ласково и сказал, что будет тосковать по мне. Сколько же обмана может быть в мужчине!

Однако, стоило автомобилю отъехать от дома, я оделась и выбежала к такси. Мне нельзя было терять ни единой минутки. Машина остановилась перед вокзалом, я почти бегом отправилась в зал, купила перронный билет и, к счастью, сумела догнать Яцека. Он шел вдоль поезда за носильщиком, тащившим чемоданы. Я внимательно наблюдала за ним и видела, что он явно кого-то искал, оглядываясь. Вдруг обернулся и заметил меня.

Я, должно быть, вела себя несколько странно и, как видно, довольно путано объясняла, какие чулки мне нужны, поскольку смотрел он на меня с нескрываемым удивлением. Потом, как ни в чем не бывало, записал в блокнот насчет этих моих несчастных чулок, не переставая осматриваться. Я не выдержала:

– Ты кого-то ищешь?

– Да, – кивнул он. – Со мной едет пан Мельхиор Ванькевич, и я боюсь, как бы он не опоздал. У нас общее спальное купе.

И – о чудо! – оказалось, что он говорит правду. Перед самым отправлением поезда действительно появился пан Мельхиор, немного запыхавшийся, но, как обычно, галантный. Засыпал меня комплиментами. Со всем этим я, должно быть, выглядела глупо.

Я прошла через все вагоны и не увидела ни одной женщины, которая могла бы оказаться ею. Нет. Яцек уезжал без нее. Я вернулась домой успокоенная. Около десяти отчиталась по телефону дяде Альбину и узнала от него, что он тоже начал свои поиски.

Это был ужасно нервный день.

Четверг

Тото – кретин. Считает, что весь мир вертится вокруг него. Мои переживания объясняет тем, что вчера его видели в «Коломбине» с Мушкой Здроевской. Что я ревную его к этой Мушке! А этот идиот просит у меня прощения и клянется, что их ничего не связывает. Да сколько угодно. Хоть сто Мушек вкупе с канадской пятерней каждая[9]. Я так ему и сказала. Я тут переживаю великую трагедию, а он с какими-то Мушками. Впрочем, она еще и косоглазая.

Я нынче была с Тото и Рышеком Платером на завтраке в «Бристоле» и на ужине в «Европе». Тото поистине счастлив. Он без ресторанов не представляет себе жизни.

Мне хотелось смеяться, ведь ему кажется, будто я пошла с ним затем, чтобы отвлечь его от Мушки. Не знаю более самонадеянного человека, чем он.

Я осматривалась вокруг очень внимательно. Если она живет в отеле, то наверняка и ест в отельном ресторане. А вокруг и правда было немало молодых и недурных собой женщин.

И только теперь я поняла, насколько велики ожидающие меня сложности. Я даже засомневалась, окажет ли мне помощь дядя, хотя и могла удостовериться, что он времени даром не теряет. Я ведь видела его в холле отеля. Он сидел, делая вид, будто читает газету. К счастью, не стал мне кланяться. Я надеюсь, завтра он ко мне заскочит. Дай-то Боже, чтобы с каким-то результатом.

Пятница

Только этого мне и не хватало! Мало того что у меня свои проблемы, так еще эта Гальшка Корниловская! И как можно так по-глупому попасться! Пришла ко мне вся на нервах и взволнованная, когда я еще сидела в ванной. Я сразу догадалась, что у нее какое-то необычное романтическое приключение, а потому спросила:

– Ты порвала с Павелом?

– Ах, зачем же, золотце. Тебе ведь известно, я люблю его безумно. И никогда-никогда ему не изменяла. Но знаешь, летом, в Крынице… Я сама не понимаю, как вышло… Просто минутная слабость… Знаешь, у тебя и правда превосходная фигурка. Это все массажи. У меня буквально нет времени на массаж, и Кароль злится, что приходится оплачивать массажистку, которая каждый день уходит, так ничего и не сделав. Чем больше он стареет, тем прижимистее становится. Но я хотела сказать о другом. Так вот, в Крынице я познакомилась с одним юношей. Ну, знаешь, курортный роман без особого значения. Я даже не знала, кто он такой. Знаешь, красавец. Чудесно одет, очень мужественный, спортивный. Превосходно танцевал. Словом, без изъяна. Могла ли я предвидеть, что это птичка небесная?

– Птичка небесная?

– Ужасно!

– Какой-то танцовщик?

– Нет, даже не это. Впрочем, какое мне дело. Знаешь, как я люблю Павела. Но этот, другой, склоняет меня к измене. Я в ужасном положении. Попала в его когти. Он угрожает, что все расскажет мужу и Павелу.

– Хм. Это и правда неприятно, – заметила я. – Но разве он не требует от тебя денег?

– Ах, да что там деньги. Я сто раз предпочла бы ему заплатить, но он влюбился в меня до умопомрачения. Ты и понятия не имеешь, насколько он хищный и беспощадный. А хуже всего то, что Павел начал за мной слежку. Я в ужасном положении.

Я пожала плечами:

– Не понимаю тебя, моя дорогая. Пусть бы он даже и нарассказывал что-то твоему мужу или Павелу, ты ведь в любом случае можешь все отрицать.

– Увы, нет, – вздохнула Гальшка, – потому что я совершила ужасную оплошность. У него мои письма. Ах, если бы у него их не было, если бы удалось их добыть хитростью, я была бы свободна. Но он меня этими письмами как раз и шантажирует. Я в отчаянье.

– Сердечно тебе сочувствую, – сказала я искренне, подумав о том, что мы обе в сходных ситуациях. Только моя, конечно, куда хуже.

Ах, если бы я могла ей рассказать об этом. Тогда бы она увидела, какова на самом деле истинная трагедия. Пока я одевалась, Гальшка принялась просить меня:

– Дорогая, посоветуй мне, что делать. Это ужасно. Жить в постоянном страхе меж трех мужчин, любящих меня до потери сознания. Я даже не знаю, что они во мне такое удивительное нашли. Я такая же, как и любая другая. Немного красоты…

– Ты очень симпатичная, – сказала я, хотя не выношу, когда кто-нибудь настолько настырно напрашивается на комплимент. Мне очень хотелось добавить, что эти трое мужчин, похоже, имеют извращенную тягу к кривым ногам. Вот правда. У Гальшки чуть кривоватые ноги, но она бы смертельно оскорбилась, укажи я ей на это.

– Ты ведь моя подруга, потому-то смотришь на меня с такой приязнью. В последнее время я очень подурнела. У меня портится кожа. Пани Адольфина использует старые косметические методы. Полагаю, сменю ее на твою. Или она слишком дорогая?

– Достаточно дорогая, зато я уверена, что в Варшаве нет лучшей косметички. А ты не пыталась выкрасть те письма?

– Это безнадежно. Он держит их под замком.

– А ты помнишь их содержание? Может, там нет ничего компрометирующего?

– Увы. Каролю хватило бы и самого их факта для развода. Вероятно, он и не развелся бы, потому что я уверена – жить без меня он не способен. Но не могу допустить, чтобы они попали в его руки.

Я взглянула на нее с удивлением. Интересно, она и вправду не догадывается о том, что для всех остается секретом полишинеля: этот ее Кароль вот уже несколько лет любит другую. Не знает или хорошо притворяется?

– К тому же этот злодей живет на Познаньской, за три дома от Павела. Можешь себе представить, как я трясусь от страха, чтобы они не встретились?

– Это действительно страшно, – согласилась я. – Я бы на твоем месте его, наверное, убила бы… А ты не пыталась попросить кого-нибудь поговорить с ним? Ведь твой брат – офицер. Человек отважный. Мог бы пойти к тому шантажисту…

– Ах нет. Я бы ни за что на свете не решилась признаться Владеку. Разве ты его не знаешь?! Он бы со мной порвал. Я убеждена, что он-то жене никогда не изменял. Такой моралист. Клянусь, я бы Павелу скорее решилась признаться.

И тут мне в голову пришла прекрасная идея:

– Знаешь что, Гальшка? А если с ним поговорю я?

– С Павелом?

– Нет, с тем, другим. Ведь не может он быть негодяем без чести и совести. Постараюсь к совести-то его и воззвать.

– Нет-нет. Это бессмысленно, – запротестовала Гальшка. – Он человек безо всяких людских чувств. К тому же, говорю тебе, он так меня любит…

– Но, может, все же рискнуть? Ведь не съест он меня. Надеюсь, он не бандит какой-нибудь?

– Вовсе нет. Кажется, довольно хорошо воспитан.

– А я верю, что мне удастся решить это. Знаешь же, как я умею аргументировать. Разве не помнишь, как я убедила Люту, чтобы она не разводилась с мужем? Получила тогда от него корзину целую орхидей. Да. Не о чем говорить. Пойду к нему, и увидишь, что все сразу решится. Впрочем, я могу и хитрость использовать. Уверю его, что ты тоже его любишь, но не можешь больше выносить муки, не можешь жить в постоянном страхе. Понимаешь? Таким образом ты получишь письма и свободу.

Гальшка еще немного подумала, но потом согласилась. Дала мне его фамилию, телефон и адрес. Оказалось, что зовут его Роберт Тоннор. Гальшка предполагала, что он может быть иностранцем, но не была в этом уверена. Заклинала меня, чтобы я не раскрыла ему, что его поведение она называет шантажом.

– Он бы тогда рассердился и отомстил бы мне. Он страшный человек. И ради бога, будь осторожна!

Я ее успокоила. На самом деле я была очень рада этой миссии. Бог весть что еще ждет меня в моих делах, которые куда серьезней. Мне пригодится опыт в подобного рода вопросах.

Ближе к часу я должна была ехать в «Гуссен-Кэтли», где для меня шьют два бальных платья. Однако мне пришлось эту поездку отложить, поскольку пришел дядя. Похоже, самые важные вещи я не в силах закончить. А ведь из-за Яцека мне их могут не успеть дошить. И это, кстати сказать, ужасное свинство с его стороны. Я просто понять не в силах, как рассудительный человек может оказаться двоеженцем. Я, конечно, все еще не теряю надежды, что все это удастся как-то решить, но пусть он не думает, будто я ему это прощу. Уж свое-то он в любом случае получит.

Дядюшка Альбин сделал чудо. Потому что у него был длинный список всех дам, обитающих в главных отелях, – тех женщин, чьи фамилии либо имена начинались с «Б». Было их более сорока человек. На некоторых он уже успел взглянуть, воспользовавшись добротой портье или коридорных. Но ни одна из них не вызвала у него подозрений.

– А чем вы, дядя, руководствовались при оценке, является ли она интересующей нас женщиной?

– Я принимал во внимание ряд гипотетических моментов. Прежде всего – возраст. Если Яцек обручился с тобой примерно лет пять назад, то наверняка уже в то время был убежден, что предыдущая жена не станет его искать, что оставила она его навсегда. Чтобы утвердиться в такой мысли, требуется время не меньше двух-трех лет. А значит – прошло минимум восемь лет. Стать его женой она могла не раньше чем в восемнадцать. Восемнадцать плюс восемь – и вот у нас цифра двадцать шесть, нижняя граница ее возраста. Но мы должны установить и верхнюю. Тут дело потруднее. Восемь лет назад Яцеку было двадцать четыре. Таким юношам часто нравятся женщины постарше их. Например, сорокалетние. Меж тем у нас есть одно указание, которое нужно иметь в виду. Эта дама вскоре после женитьбы Яцека оставила. А ты сама убедишься, когда станешь чуть постарше, что стареющая женщина отнюдь не так уж легко и просто оставит мужчину, а особенно того, кто значительно младше ее.

– Дядя, вы гений, – сказала я с чувством.

– Ты не первая, кто так думает, – кивнул он. – Ты – вторая. Первым был я сам. Итак. Приняв во внимание все вышесказанное, мы можем допустить, что в то время это была дама в расцвете и со всеми шансами на успех. А значит, не могло ей тогда быть больше чем двадцать восемь. Двадцать восемь плюс восемь дает нам тридцать шесть. То есть «госпожа Б.», которую мы разыскиваем, нынче в возрасте от двадцати шести до тридцати шести лет. Теперь проблема внешнего вида. Насколько я понимаю, у Яцека устойчивый вкус. Ему нравятся высокие блондинки с темными глазами. Это еще одна подсказка. А кроме того, мы можем предполагать, что «госпожа Б.» недурна собой и даже изысканна. Также можем считать, что она не лишена ни такта, ни хороших манер.

– Из чего же вы делаете такой вывод? – удивилась я.

– Потому что, будь она вульгарной авантюристкой, обратилась бы нынче не к Яцеку, а к тебе. Устроила бы сцену, скорее всего – публичную. Резюмируя, скажу: мы имеем дело с молодой, изысканной и хорошо воспитанной высокой блондинкой с темными глазами. Именно такую я и разыскиваю.

– Дядюшка, вы ангел!

– До некоторой степени, – признался он. – Видишь ли, малышка, ангелы, как духи небесные и лишенные тела, но одаренные возможностью проникать сквозь стены, абсолютно не нуждаются в деньгах. И в своих детективных трудах, если уж им необходимо таковыми заниматься, им не приходится давать взятки и чаевые либо сидеть в отельных ресторанах. А все это немало стоит.

Я вскочила с места, чтобы принести сумочку, однако дядя остановил меня:

– О нет, малышка. Я помогаю тебе по двум причинам: во-первых, потому, что меня это развлекает, во-вторых, оттого, что хочу сделать тебе приятное. Денег от тебя я не приму. Я бы о них и не вспомнил, когда бы ни то, что в последнее время мне чертовски не идет карта. А все толстосумы-партнеры, нет чтобы приходить поиграть, тратят наличность в других местах. Например, твой Тото. Это человек, для которого несколько сотен злотых проиграть – раз плюнуть. А между тем играет он, словно полено. И вот уже две недели не заглядывал в наш клуб.

Я была удивлена. Знала, что Тото почти ежедневно бывает в Охотничьем клубе. Однако мне показалось маловероятным, что туда пускают и дядю Альбина. На всякий случай я спросила:

– Вы, дядя, говорите об Охотничьем клубе?

– Ах, если бы, – скривился он иронично. – Охотничий – это прошлое, что никогда уже ко мне не вернется. Я говорю о почти шулерском притоне, который носит громкое имя клуба, но где мы потихоньку потакаем азарту.

– Дядя! Зачем вы туда ходите?! – сказала я с упреком.

– О, там развлекается немало людей, достойных уважения. Довольно ль тебе будет, если я скажу, что даже полиция заглядывает туда через день? Правда, не ради того, чтобы сыграть в покер или бридж, но ведь и досмотры – игра довольно эмоциональная.

Я молча опустила голову. Подумать только, как низко пал этот чудесный господин, что некогда считался одним из популярнейших бонвиванов[10], партией мечты, первоклассным джентльменом…

Подтверждалось то, о чем говорил отец: человек этот живет шулерством. Потому что в любом случае, даже если он не обманывает за картами, жить с них – никому не приносит чести. Дядя поправил монокль и, глядя на свои превосходно ухоженные ногти, продолжил:

– Ты не могла бы невзначай спросить у Тото, не играл ли он в последнее время? Это, вероятно, напомнило бы ему о клубе. Или, например, дать ему какую-нибудь банкноту и сказать, что нашла ее на улице. Если бы ты добавила к этому просьбу, чтобы он попытал с той банкнотой счастья… Большего я от тебя не смел бы просить.

Я поняла. Он желал, чтобы я стала его сообщницей и занялась соблазнением Тото, дабы тот отправился в притон и его там обыграли. Было это, скажу честно, отвратительно. И я сразу утратила к дяде все сантименты. Стократ предпочла бы сама отдать ему деньги и настойчиво это предложила. Но он отказался.

Мне пришло в голову, что для Тото такой проигрыш и вправду значил бы немного. А хорошо бы, если бы его таким образом наказали за высокомерие. Ну, и за Мушку тоже. Однако после некоторых раздумий я пришла к выводу, что чувствовала бы к себе отвращение, коль приняла бы участие в этой махинации. Дяде я, конечно же, сказала, что согласна. Уже была у меня мысль, как разрешить это дело другим способом.

И сразу после ухода дядюшки я позвонила этому Тоннору. Призна́юсь, сердце мое колотилось чрезвычайно сильно, пока я ждала ответа. Мне никогда не доводилось звонить незнакомым мужчинам такого рода. Я решила сохранять меры предосторожности. Оставлю дома письмо с его адресом и с просьбой искать меня там, если я не вернусь к определенному времени, а в сумочку положу револьвер Яцека.

В трубке послышался низкий мужской голос. Я спросила, говорю ли я с паном Робертом Тоннором, а когда он подтвердил, промолвила:

– Извините, я пока не скажу вам своей фамилии, поскольку для вас она не имеет никакого значения, а я бы предпочла до поры оставить ее в тайне. Но мне следует с вами встретиться. У меня к вам дело, и оно довольно важное, уверяю вас. Посвятите мне несколько минуток времени. Могли бы вы меня принять, например, завтра с утра?

Он, похоже, был удивлен, поскольку произнес:

– А имею ли я честь вас знать?

– Нет, извините.

– Возможно, я вас видел…

– Я никогда не видела вас.

– Тогда какого рода дело может быть у вас ко мне? И предупреждаю: если речь идет о пылесосе, галстуке или патентованной машинке для стрижки – это у меня уже есть.

Я чуть не рассмеялась и сказала ему, что это не имеет отношения к деньгам. Тогда он задумался и сказал, что завтра у него нет времени. Но он может принять меня сегодня в восемь.

У меня не было выбора, поскольку мне хотелось как можно скорее решить дело несчастной Гальшки, – и я согласилась.

Надела черное платье, обойдясь без украшений (от такого человека можно ожидать чего угодно). Надела лишь обручальное кольцо и тонкую нитку жемчуга. Жемчуг в последнее время снова входит в моду. Написала письмо, нашла в ящике револьвер Яцека, перекрестилась и вышла.

Одному Богу известно, что меня может ждать.

Суббота

Расскажу все по порядку. Когда я вчера поднималась по лестнице его дома, у меня тряслись поджилки. На дверях не было никакой таблички. Я перекрестилась и нажала на кнопку звонка. И даже перепугалась, когда дверь почти сразу распахнулась. Передо мной стоял высокий плечистый брюнет с серыми пронзительными глазами. На нем был темно-синий костюм и черный галстук. (Он что, в трауре?) Выглядел он совершенно нормально. Даже пристойно.

Смерил меня внимательным взглядом и сказал:

– Прошу. Я вас ждал.

Голос у него был низкий и, скорее, приятный. Подумать только, такого вот человека можно повстречать на улице или в кафе и совершенно не знать, что перед тобой опасный шантажист.

– Я займу у вас не более нескольких минут, – сказала я, желая пройти дальше. Ведь не могла же я сама снимать шубу.

Но он с какой-то нахальной решительностью просто взял меня за воротник, сказав:

– Однако же прошу вас снять шубу, поскольку у меня тепло, а после вы можете простыть.

Что же мне, драться было с ним? Ужасный человек. Квартирка у него небольшая, но обставленная вполне прилично. Указал мне на кресло и, сев напротив, спросил:

– Чем могу служить?

– Я подруга Гальшки Корниловской, – начала я не слишком уверенно.

Он слегка приподнял бровь и произнес:

– Очень рад…

– Не хочу быть неверно истолкованной. Я пришла сюда, чтобы кое-что вам объяснить.

– Объяснить? И что же?

– Это очень личное. Но поверьте, я умею хранить тайну. Так вот, хотя вам и может показаться, что Гальшка вас сторонится, уверяю, все совсем иначе. Она все еще вас любит.

Я постаралась вложить в эти свои слова как можно больше глубокой уверенности. Однако он взглянул на меня несколько странно и проговорил:

– Может быть, и так. Но это, скажу прямо, для меня не столь уж большая новость.

Я подумала, что наглости ему не занимать. Лишь потому, что он настолько симпатичен и с таким холодным взглядом, полагает, будто женщины должны в него влюбляться. Я бы с удовольствием бросила ему в лицо, что Гальшка его ненавидит. Но следовало оставаться дипломатичной.

– Тем лучше, что вы об этом знаете, – сказала я. – И у меня насчет этого нет никаких сомнений. Я ее близкая подруга. Но, видите ли, есть некоторые подробности, которые отравляют ваши чувства. Признайтесь, что угроза постоянной опасности отнюдь не способствует счастью.

– И о какой опасности вы говорите? – спросил он почти иронично. – Я не слишком-то пуглив.

– Ах, дело вовсе не в вас. Дело в Гальшке. У вас… у вас есть ее письма. Я знаю, они представляют для вас ценное воспоминание с тех времен, когда зарождалось ваше чувство. Кто бы этого не понял? Я сама неохотно бы рассталась с такого рода посланиями. Неохотно рассталась бы с ними, даже когда чувство мое полностью угасло бы. Ведь это так мило: иметь запечатленное на бумаге доказательство чьей-то приязни, чьего-то любовного признания. Но, видите ли, как вам, несомненно, известно, Гальшка замужем. А потому мысль, что письма эти каким-то образом могут попасть в руки ее мужа, переполняет ее отчаянием. Нет, не прерывайте меня, прошу. Я, конечно же, знаю, что вы никогда ничего такого не сделаете, но ведь, боже мой, что, если кто-то выкрадет их у вас. Или вы можете их потерять. С вами может произойти несчастный случай. Это следует принимать во внимание. Тогда письма окажутся в руках людей чужих, а это способно разрушить жизнь женщины, которая вас любит.

Он улыбнулся и, закурив, уселся поудобнее в кресле. Я видела, что вся моя речь не произвела на него значительного впечатления. Неужели у него каменное сердце?

Он же совершенно спокойно спросил:

– Если я правильно понимаю, речь о том, чтобы я вернул Гальшке письма.

– Да, молю вас: не отказывайте! Понимаю, я не в том положении, чтобы взывать к особому вашему добросердечию. – Тут я состроила такое умильное лицо, на какое только оказалась способна, – если бы он того не почувствовал, был бы форменным чурбаном). – Однако – прошу вас исполнить мою просьбу.

Он взглянул на меня из-под прикрытых век и улыбнулся:

– Наоборот. Я нахожу ваше положение даже слишком уместным с определенной точки зрения. Только не возьму в толк, почему Гальшка обращается ко мне через вас. Но, по крайней мере, я не виню ее за это. Я очень рад, что сумел познакомиться с вами. Однако отчего же она сама не обратилась ко мне?

– Ах, вы себе не представляете, насколько она впечатлительна. Возможно, даже слегка истерична, – добавила я, подумав.

– О, только слегка?

– Ну да. Но вы должны понять, что в таких-то обстоятельствах непросто сохранять нервы спокойными.

– Боже милостивый, при каких же таких обстоятельствах?! – нахмурился он, словно теряя терпение.

– Ну, когда в любой миг тебе угрожает несчастье.

– Это весьма забавно, – сказал он. – Вы можете сообщить своей подруге, что я верну ей письма.

Я не верила собственным ушам, но уже в следующий миг мне пришло в голову, что тут какая-то хитрость: обещает, что отдаст, а едва Гальшка к нему обратится, наверняка ее высмеет.

– Нет, молю вас, – сказала я настойчиво. – Моя подруга просила меня, чтобы я сама забрала эти письма.

Он не ответил. Встал, подошел к бюро, некоторое время рылся между кипами бумаг. Когда повернулся ко мне, в руках его оказалась толстая пачка листов.

– Прошу, – сказал.

Я была почти ошеломлена. К тому же не могла понять, отчего посланий так много. Господин Тоннор с ироничной улыбкой добавил:

– Кроме того, я хотел бы, чтобы вы попросили свою подругу перестать писать мне эти письма. У меня куча дел и для такого рода литературы времени совершенно нет.

– Как это?

– А вы в них загляните. Там хватает всего, вплоть до описаний природы. Пани Гальшка зря вас ангажировала. Зачем она это сделала, я абсолютно не понимаю.

Я взяла письма в руки. Несомненно, почерк был Гальшки. Я чувствовала себя так, словно совершаю огромную глупость. Просто не могла найти слов. И пока стояла смущенная, господин этот, совершенно неожиданно и так, что я не успела даже отступить, взял меня за голову и поцеловал в губы.

– Как вы смеете?! – крикнула я, грозно глядя на него.

Вот ведь наглый тип. Не только не смутился, но и сказал с улыбкой:

– Прошу прощения. Это было с моей стороны злоупотреблением. Но я должен констатировать, что не могу заставить себя раскаиваться. Впрочем, это и ваша вина.

Я была искренне возмущена:

– Вы… Вы… Это неслыханно! Моя вина!

– Верно, – сказал он очень спокойно. – Не только вина, но и провокация. Подумайте сами. Под совершенно пустячным предлогом вы приходите к молодому мужчине, а сами вы к тому же очень симпатичны. Таких вещей нельзя делать безнаказанно.

Я почти онемела, а он продолжил:

– С моей стороны было бы абсолютно невежливо делать вид, будто я не понял ваших намерений. А если я за что и благодарен Гальшке, так за то, что она направила вас ко мне.

Я просто места себе не находила от возмущения. В первый момент хотела немедленно выйти, но не могла же я оставить этого человека в уверенности, будто его подозрения имеют под собой почву. Я, я! Мне что, нужно прибегать к таким методам, чтобы познакомиться с очередным мужчиной?


Автор дневника, полагаю, ошибается в оценке своих побуждений. Сознательным мотивом ее поступков, тем, что склонило ее к визиту к г-ну Тоннору, было желание спасти подругу. Однако в ее подсознании наверняка было и желание познакомиться с человеком – а точнее сказать, с мужчиной – того типа, что зовется «опасным мужчиной» или «небесной пташкой». Я нисколько не ставлю это в упрек пани Реновицкой и прошу ее не считать, будто данный комментарий ставит под сомнение ее слова. (Примеч. Т. Д.-М.)


Когда я заметила, что уверения мои не сумели его убедить, то решила как можно подробнее пересказать ему мой разговор с Гальшкой. Он выслушал меня с изрядным интересом и, кажется, в конце концов поверил. При этом много смеялся и уверял, что он уж точно не является неким таинственным и коварным сердцеедом, что Гальшку он не любит и не может понять причин всей этой интриги.

Он также попросил у меня прощения за свои подозрения и делал это так мило, что я постепенно перестала на него сердиться. Я узнала от него несколько фактов, которые помогли мне понять, что, скорее, именно Гальшка преследует его. (Кстати, Гальшка – отвратительная врунья. Допускаю, что она рассказала мне обо всем этом деле, только чтобы произвести на меня впечатление. А может, Павел просто-напросто устроил ей сцену ревности. Не понимаю, как можно интересоваться кем-то таким, как Павел. Но для нее и он слишком хорош.)

Потом он рассказывал о себе. Оказалось, никакой он не авантюрист, а представитель нескольких заграничных фирм, у него есть своя контора, и он часто выезжает во Францию, Англию и Германию, имеет собственную машину. Эта сумасшедшая наверняка знала обо всем, и я не могу понять, отчего она напридумывала о нем столько глупостей. Он же оказался весьма остроумным и милым собеседником. Одно только Гальшка рассказала о нем верно: этот человек и вправду беспощаден. Например, разговаривая со мной, он несколько раз брал мою руку и держал в своей. Освободиться было бы чрезвычайно невежливо. А он держал и не отпускал. Казалось, совершенно не замечает, что я пытаюсь высвободить ладонь. И вот мы щебетали так беспечно, что я и не заметила, как пробило десять. К счастью, он обратил на это внимание, встал и сказал: как раз в десять у него важное дело. Подавая мне шубу, он спросил:

– И когда я снова вас увижу?

Я, естественно, ответила, что никогда, и добавила, что у него весьма милая квартира. И тогда он сказал:

– Чаще всего в шесть я дома. Буду ждать вашего звонка.

– Прощайте, – кивнула я и вышла.

На ступенях я разминулась с одной весьма симпатичной дамой. Не обратила бы на нее внимания, когда бы не ее прекрасный наряд. Жакет труа-кварт[11] из шиншиллы и очень симпатичная черная шляпка с ярко-красным пером. Были у нее рыжие волосы (естественно, крашеные), а худощавой фигурой своей она сильно напоминала Клару Боу[12].

Я не ошиблась: она шла к нему. Должно быть, он страшный бабник. Хуже всего, что я забыла забрать письма Гальшки.

Проблема, придется еще раз прийти к нему. Бог весть, что он обо мне подумает, но другого способа нет.

Нынче днем мы пошли с Тото на показ новых коллекций шуб. Одно исключительное пальто из норки безумно мне понравилось. Я даже спросила о цене. Занебесная: тридцать две тысячи. Я сомневаюсь, удастся ли мне уговорить отца. Тото был бы счастлив купить мне тех норок, но я не могу принимать от него такие подарки.

Зато я очень ловко устроила то, о чем просил дядя Альбин. Я начинаю верить, будто и вправду достаточно ловка. И что же я сделала: дала ему пятьсот злотых и попросила, чтобы он за мой счет сыграл в покер, потому что мне приснилось, как он выигрывает для меня. Честняга Тото не учуял никакого коварства и с энтузиазмом согласился. Обещал в тот же вечер сходить в игровой притон. Надеюсь, дяде пятисот злотых будет достаточно. Он звонил около трех часов, сообщил, что новостей нет. Я искренне огорчилась. Послезавтра возвращается Яцек, а до этого времени я бы уже хотела знать хоть что-нибудь. Хоть как-то ориентироваться в ситуации. Гальшке я даже звонить не стала, потому что на нее обижена. Впрочем, я ведь знала, что вечером мы встретимся на обеде у Гавроньских. Мне ужасно интересно, как там дела у Топневских после того скандала с отъездом Лолы в поместье к Франю Радзивиллу. Жорж тогда стал посмешищем, и все говорили о разводе.

Я подумывала, что мне сказать Гальшке. Дать ли ей понять: сейчас мне абсолютно ясно, что она меня обманула? На ее месте я бы со стыда сгорела. Как она будет смотреть мне в глаза! С другой стороны, я ведь не могу сказать ей правду, поскольку это испортило бы наши отношения, а рвать с ней я не хочу. На самом-то деле я ее люблю и знаю, что она старается быть ко мне доброжелательной.

На обеде присутствовало человек двадцать. Еду, как обычно, подали превосходную, а к тому же – прекрасные вина. Я сидела vis a vis[13] Жоржа. Казалось, он огорчен. Зато Лола с большим оживлением флиртовала с хозяином дома. Я заметила, что Гальшка, несмотря на сладкие улыбочки, поглядывает на меня явно обеспокоенно. Убогая лицемерка! А к тому же у нее новое кольцо с сапфиром. От кого бы она могла его получить?

Едва лишь мы поднялись из-за стола и оказались на минутку наедине, она произнесла шепотом:

– Ты ничего мне не рассказываешь. А я умираю от любопытства. Ты не была у него?

Она внимательно посмотрела мне в глаза, а я скорчила довольно равнодушное лицо.

– Отчего же, была.

– И что? Прошу, скажи!

– Он обещал вернуть тебе твои письма.

– И полагаешь, выполнит обещание?

– Полагаю, да. И я не разделяю твоего мнения насчет этого пана. Он не кажется мне «небесной пташкой». Он очень культурный и ведет себя как джентльмен.

В глазах Гальшки блеснуло беспокойство.

– И долго ты у него была?

– Несколько минут.

Это ее словно бы успокоило.

– О, моя дорогая. Потому-то ты и не разделяешь моего мнения. Если бы узнала его так, как знаю я…

Я пожала плечами:

– О, уверяю тебя, это лишнее. Он и правда симпатичный, но тебе самой прекрасно известно, что я верна Яцеку.

Я специально подчеркнула это, чтобы подразнить ее. Ведь то, что в последнее время я показывалась в обществе Тото, не может быть доказательством моей неверности. Тото всем громко рассказывает, что любит меня, не упускает и случая, чтобы сказать это Яцеку. Однажды я подговорила его, дабы просил Гальшку замолвить передо мной словечко о себе. Потом – пересказал мне весь разговор. Уверял ее, будто умрет от отчаяния, если не получит моих прелестей. Гальшка сперва не хотела верить, а после рассердилась. И до сегодняшнего дня не сказала мне о том разговоре и слова. И доныне ее пожирает любопытство, связывает ли меня с Тото что-то или нет. Так ей и надо.

– И каким же образом он вернет те письма?

– Не беспокойся об этом, – сказала я. – Способ не имеет значения. Могу послать к нему Юзефа или простого посыльного. – Сделав паузу, я добавила: – А может, схожу к нему и сама.

Гальшка ухмыльнулась саркастично:

– Ох, вижу, эта миссия не доставила тебе неприятностей…

– Ты прекрасно знаешь, что для тебя я готова на многое. А этот пан показался мне довольно озабоченным, но ведь ты, полагаю, будешь рада, что больше не увидишь его?

– И отчего же я его не увижу? – удивилась Гальшка.

Ах, насколько же она не владеет собой и как же наивна. Если бы я даже и не знала того, что услышала от Тоннора, этими несколькими словами она бы развеяла все мои сомнения.

– Как это «почему»? – спросила я. – Ведь тут все понятно. Вернув письма, он больше не сможет принуждать тебя к встречам.

– Ах, и правда, – спохватилась Гальшка. – Естественно. В любом случае, Ганечка, я тебе безгранично благодарна.

Мы поговорили еще минутку о пустяшных вещах (кстати: колечко она получила от своей бабки). Потом все сели за бридж. Я не в такой мере, как раньше, увлечена этой игрой, поэтому после трех роберов заявила, что слишком устала. Мы вышли вместе с Вацеком Гебетнером, и он отвез меня домой.

Поскольку я приказала слугам как можно более подробно записывать все телефонные звонки, то прежде всего взглянула на листок: было там несколько не имеющих важности сообщений, но среди них слова:

«Звонили из отеля “Бристоль”».

Несмотря на поздний час, мне пришлось разбудить Юзефа. От него я узнала, что из «Бристоля» звонил портье и спрашивал, когда возвращается пан Реновицкий.

Наконец-то явный след! Значит, живет она в «Бристоле». Естественно, портье звонил по ее поручению. Ну а теперь поиски дяди Альбина очень облегчатся. Я сразу заявила, что завтра не буду дома ни на обеде, ни на ужине. Я должна быть в «Бристоле».

Мне пришло в голову, что Яцек мог выехать за границу в связи с этим делом. Вскоре это придется выяснить.

Воскресенье

Хорошенькая история! Это немало меня позабавило, но одновременно заставило поволноваться. Могла ли я предвидеть нечто подобное? Не было еще и десяти, как позвонил Тото и предложил нам поехать на прогулку в Яблонну. Я охотно согласилась. Мороз был небольшим, а погода – превосходной. А его гигантский «мерседес» ходит плавно, словно коляска.

Когда я уселась рядом, он достал из кармана стопку банкнот и подал мне с торжествующим видом.

– Что это? – удивилась я.

– Выигрыш, – ответил он. – У тебя было правильное предчувствие. Карта шла мне, как к мертвому кадило. Я их всех окрестил. Даже того твоего блудного дядюшку. С этого дня не сяду играть без того, чтобы не взять у тебя какую-то там сумму на счастье.

– Тото! Ты правда выиграл? – не верила я собственным глазам.

– Клянусь, – засмеялся он. – Больше трех тысяч.

Я не хотела их брать. Объясняла ему, что не имею к тем деньгам никакого отношения, поскольку выиграл-то он. Потом согласилась, чтобы он со мной поделился, но он скорчил обиженное лицо и возмутился:

– Я играл твоими деньгами, играл для тебя и на твое счастье. Выигрыш твой. Если ты это не возьмешь, выброшу в окно.

Что ж, пришлось смириться. В конце концов, такие деньги на дороге не валяются. Куплю для Тото какую-нибудь безделушку, и все будет в порядке. Но что делать с дядюшкой Альбином? Ведь у него и вправду, если приходится выслеживать ту женщину, серьезные расходы. Не говоря уже о напитках, просто сидеть в ресторане – стоит немало.

Пораздумав, я спросила у Тото:

– А пан Альбин Нементовский много играл? – (По желанию отца, все в семье, если не могли избежать упоминаний о дяде, должны были называть его «тем паном Нементовским», чтобы подчеркнуть: нас с ним ничего не связывает.)

– Не знаю, не следил, думаю, немного, какие-то там пару сотен злотых. Он никогда не азартен и потому играет прекрасно. И знаешь что? Теперь я уже не верю сплетням, что о нем ходят. Будь он шулером, не проиграл бы. Люди слишком легко очерняют всех, кому улыбается счастье.

Очень мне нравится в Тото эта его снисходительность. И сейчас я была ему за нее благодарна, поскольку – не стану скрывать – дядюшку я люблю. Увы, слишком уж хорошо я знала, что Тото ошибается. Мама говорила мне: однажды дядю поймали даже в каком-то казино или клубе. При раздачах он, ходили слухи, клал перед собой золотой портсигар, а тот был настолько отполирован, что он видел в нем, как в зеркале, все карты. Тогда случился скандал, и дядю едва не посадили в тюрьму во второй раз. Закончилось все тем, что ему пришлось вернуть выигранные деньги и в казино входить ему запретили. Правда, было это где-то за границей, но отчего бы и у нас в стране ему поступать иначе? Поэтому я не могла объяснить себе, отчего он вчера проиграл.


Госпожа Реновицкая ошибается, полагая, что шулерам постоянно должно везти в карты. Довольно часто случается, что по разным причинам не удаются им всяческие махинации. Errare humanum est[14]. (Примеч. Т. Д.-М.)


Из-за этого после прогулки мне пришлось вернуться домой и отказаться от кафе, куда приглашал меня Тото. Я предвидела, что дядя Альбин позвонит, и не ошиблась. Сразу попросила его, чтобы он пришел.

Он появился через четверть часа и вид имел довольно кислый.

– Тебе твой чичисбей наверняка уже сообщил, – отозвался он, поздоровавшись, – точно уже сообщил, что вчера я проигрался до нитки?

– Верно, он вспоминал, что вам, дядя, карта не шла.

– В последнее время мне не везет. Призна́юсь, я почти без гроша.

Я решила заставить его принять от меня деньги. Конечно, не могла признаться, что проигрыш его находится у меня в сумочке, но предложила ему в долг:

– Ведь ссуду вы, дядя, можете принять, не нарушая своих принципов. А у меня с ней проблем не будет.

– Нет-нет, – упирался он, – от женщины я денег не приму. К тому же брать в долг можно, лишь когда ты уверен, что сумеешь отдать.

– Ах, дядя, – уговаривала я его. – Откуда этот пессимизм? Вы ведь обычно выигрываете. А для меня это пустяк. Можете отдать мне через год-два, когда сумеете. Из-за вашего упрямства как бы не замедлилось наше расследование. А кроме того, разве это красиво с вашей стороны: я ни на миг не задумалась, когда просила вас о помощи, а от меня вы не желаете принять такой небольшой услуги, как ссуда.

Наконец я его убедила. Вручила ему тысячу злотых, а он выписал мне обычную расписку, хотя я и пыталась его от того отговорить. И эти мужчины смеют издеваться над женской логикой! Считают позорным брать в долг у женщин, но соблазнить какую-то или обмануть ее в игре – подобное у них не вызывает никаких этических сомнений. Странные они создания.

Только потом я проинформировала дядю о своем открытии: о том, что она живет в «Бристоле». К моему удивлению, он не воспринял это как истину.

– Отнюдь не известно, – покачал он головой. – Ведь портье с тем же успехом мог бы звонить по поручению кого-то из знакомых Яцека. В этом отеле останавливается немало ваших приятелей. Это мог быть кто-то из дипломатов или какой-то родственник из сельского имения.

– Но могла быть и она.

– Верно. И я не упущу этот след, как и любой другой. Прямо сейчас отправлюсь расспросить портье. Однако ты должна сообщить мне точное время звонка. Портье меняются, у них свои дежурства. Их помощники – тоже.

– Сейчас спрошу у Юзефа, – сказала я и едва не нажала на кнопку звонка. К счастью, вспомнила, что никто из слуг не должен знать о визитах дяди. Иначе это сразу дойдет до отца, что грозило бы немалым скандалом.

Я попросила дядю, чтобы он подождал, и отправилась расспросить Юзефа. Увы, он не помнил точно, сказал лишь, что было около десяти.

Однако, пока я была в буфете, случилось нечто, что я могла бы и предвидеть: в салон заявилась тетка Магдалена. Заглянула, сказала «Прошу прощения» и вышла, но наверняка заметила дядю. Правда, она его не знает и никогда раньше не видела, но она такая сплетница, что не преминет растрезвонить об этом всем подряд. Я уже пожалела, что согласилась, когда Яцек попросил меня принять его тетушку из сельского имения. Хозяйством она почти не занимается, а проблем от нее в доме немало.

Едва лишь я выпроводила дядю, она уже ждала меня в кабинете. Нужно было побыстрее придумать какую-нибудь ложь…

– И зачем приходил этот достойный пан? – спросила тетка Магдалена.

– Ах, ничего важного, – ответила я как можно более равнодушно. – Пришел по делу того участка в Жолибоже. Я сказала ему, что мужа нет в Варшаве, а сама я в делах не ориентируюсь.

Тетка глянула на меня с подозрением:

– Он не выглядел посредником. Скорее, аристократом.

Я пожала плечами:

– Тетушка, нынче множество людей в обществе зарабатывает странным способом. А если он выглядит достойно, то, видимо, ему и зарабатывать легче. – И желая отвадить тетушку от этой темы, я добавила: – Жаль, вы мне не сказали, что этот человек так вас заинтересовал. Я бы его представила вам.

– Давай-ка лучше обойдемся без неуместных шуточек, – проворчала тетка Магдалена и вышла.

Поскольку я договорилась с Тото на три, то решила над ним подшутить и позвонила Мушке Здроевской. К счастью, застала ее дома. Мы были друг с другом такими сладкими, словно два кусочка сахара. (Я всегда говорила, что она врунья.) Пригласила я ее на обед в «Бристоль», вовсе не упомянув при этом о Тото и сказав, что будет Доминик Мирский и, возможно, кто-то из его приятелей. Естественно, она не сумела мне отказать. Получасом позже я заехала за ней на авто. Я прямо-таки нарадоваться не могла ее видом: были у нее ужасно подведенные брови и совершенно невозможная шляпка. Пусть же Тото глянет на нас одновременно. Больше мне ничего и не надо.

Мирский и Тото ждали нас в холле, и настроение у меня сразу сделалось кислым. Мирский – педант, поэтому очень злился из-за нашего получасового опоздания. Тото был пойман врасплох тем, что со мной появилась и Мушка. Корчил рожи, словно индюк, глотающий шарик. Но ничего иного он и не заслужил.

В зале было неимоверно людно. Если бы не зарезервированный Тото столик, пришлось бы нам уйти ни с чем. Множество знакомых. Особенно из имений. В такой-то толпе невозможно было высмотреть ту, ради которой я пришла. Потому я занялась Мушкой, осыпая ее восхищением настолько преувеличенным, что нужно быть наивной, как она, чтобы все принимать за чистую монету. Я то и дело обращалась к Тото за мнением, и он крутился словно штопор, но приходилось подтверждать мои комплименты. Было это по-настоящему славное развлечение. И прервала его Данка, неожиданно появившаяся в «Бристоле», причем в обществе жениха и его сестры. Оказалось, в эту «пещеру гуляк, бездельников и расточителей», куда сия влюбленная парочка никогда бы не ступила ни одной из четырех своих ног, пришли они из-за стихийного бедствия. Так уж вышло, что Данка была приглашена на обед к матери Станислава, но с кухаркой их случился внезапный приступ радикулита. В этих-то обстоятельствах она и слушать не хотела о приличном обеде, и мать Станислава послала всю троицу в «Бристоль».

Мои отношения с Данкой никогда не были слишком сердечными. Мы решительно не могли сойти за образец для других сестер. Даже когда были маленькими девочками, обе со схожей неприязнью протестовали против того, чтобы носить одинаковые платья. И хотя нас разделяет разница меньше двух лет (Данка младше, но все говорят, что выглядит она старше меня), как темпераментом, так и нравом мы отличаемся кардинально. Она никогда не любила танцев, развлечений, путешествий. В театр ходит только на «Дзядов»[15], на Выспяньского[16], шедевром считает «Перепелочку» Жеромского[17], а за исключительную жемчужину в том спектакле – Юлиуша Остерву[18]. (Не хочу, чтобы меня неверно поняли. Лично мне Юлиуш нравится, чего я никогда и не скрывала, но на «Перепелочке» я была всего однажды и ужасно скучала.) Наконец, Данка не понимает другой жизни, кроме каких-то собраний, митингов, товариществ, союзов и прочих подобных ужасов. Она постоянно стремилась бы к… Постоянно работала над развитием… Постоянно организовывала бы…

Я, скажем честно, ее за это не упрекаю. В конце концов, каждый имеет право делать то, что ему нравится. Мы просто очень разные. Не думаю, что после того, как она создаст семейный очаг, меня будут приглашать туда слишком часто. Но представляю себе, какой машиной для пыток окажется тот дом для меня. Потому что со Стасем они – два сапога пара. Как по мне, уже сама его внешность раздражает. Высокий, худой, словно норвежец, с так называемой «льняной шевелюрой» и мощным лбом. Он никогда не говорит. Он всегда или громит, или осуждает, или превозносит, или требует, или же указывает. Такое впечатление, будто в любой момент он готов взойти с гордо поднятой головой на костер и не моргнув глазом согласиться сжечь себя со всем багажом своих убеждений. Призна́юсь, я ничего не могу поставить ему в упрек. Он весьма пристойный человек, говорят, с умом руководит своим заводом и делает немало добра людям. Что же до его киндерштюбе[19], то и здесь все нормально. То, что он из мещанской семьи, для меня лично не играет никакой роли. Точно так же не слишком важны мне и его аристократические связи по матери. Короче говоря, Станислав для меня не привлекателен. А уж Тото, например, ведет себя в его компании чрезвычайно скромно.

Поскольку они не смогли найти свободного столика, нам пришлось пригласить их за свой. Единственным утешением была Лула, которую злые языки называли Святой Леонией (имя и правда подавляющее!). Я знала ее решительно мало. Станислав редко с ней показывался. В любом случае она была, несомненно, самой милой из всех старых дев, каких мне доводилось повстречать. Повсеместно знали, что в молодости Лула пережила драму, поскольку жених ее погиб на фронте в 1920 году, и с того времени она ни на день не снимала по нему траур. Что за анахронизм! История словно живьем взята из Январского восстания[20].

Лула всем своим видом напоминает женский персонаж «Полонии» Гротгера[21]. Однако в общении она симпатична. Что за бездны нежности должны скрываться в этой особе! Я никогда не видела ее без улыбки. Ни разу не замечала в глазах ее злобности, нахальства или хотя бы критики. В разговоре она всегда вежлива, толерантна и остроумна – той слегка старосветской разновидностью остроумия, слишком утонченного, несколько безличного. Несмотря на репутацию «Святой Леонии», она не избегала никаких тем, по крайней мере не возмущалась ими. Хотя, скорее всего, было ей уже больше сорока, она прямо-таки источала свежесть.

В разговоре сразу стал доминировать Станислав, рассказывавший о последних политических событиях.

И насколько заграничная политика интересует меня из-за Яцека, который часто беседует со мной о разных дипломатических событиях, настолько же несведуща я в политике внутренней, Станислав же в ней сидит по уши.

Воспользовавшись тем, что разговор стал приобретать характер довольно общий, я спросила Данку, что слышно дома. Не была я у родителей уже почти неделю и, если не считать нескольких звонков маме, с ними не общалась. Данка заявила мне (Данка никогда не говорит, всегда заявляет): отец чувствует себя задетым тем, что Яцек уехал не попрощавшись. А кроме этого – никаких новостей. Отец сейчас ведет какой-то гигантский процесс о возвращении имущества, конфискованного в 1863 году, и всецело поглощен этим. На следующей неделе он собирается в имение, где готовят большую охоту на волков.

– Если хочешь повидаться с отцом, тебе стоит завтра заглянуть домой. Ты и правда редко там бываешь.

Во взгляде ее была укоризна. Я прекрасно смекнула, о чем именно она недоговаривает. Хотела дать мне понять, что я бываю там, лишь когда к этому склоняют меня собственные интересы. Пытаться объяснить ей, что все обстоит иначе, – попросту терять время. И как объяснить, что я не тоскую по дому, поскольку, во-первых, у меня есть собственный, а во-вторых, мне у них скучно. Я очень уважаю отца и очень люблю маму. Наверняка мама не отличается блестящим умом, но ведь это еще не повод, чтобы, подобно дяде Альбину, считать ее полной дурой.

Другое дело, что ее интересы не могут увлечь меня. Порой она становится невнимательна, из чего потом рождаются анекдоты про нее. Люди любят насмехаться над остальными, если им дают такую возможность. Ведь даже об отце говорят, что, отвечая на тост во время банкета на своем юбилее, он начал со слов «Высокий Суд…», а ведь непросто представить себе человека более серьезного, чем он. Человека, не только абсолютно избегающего в своем словаре уменьшительных слов, но буквально подавляющего своим достоинством.

Это можно ценить, можно уважать, но выдерживать, без сомнений, непросто. Домашней атмосферы мне было достаточно до времен замужества. И опять же меня охватывает дрожь, что мне пришлось бы вернуться к родным, если вдруг дело Яцека окончилось бы катастрофой.

Сейчас я, пожалуй, не сумела бы жить на их условиях.

Ни в Варшаве, ни в Холдове. В Холдове еще чуть получше, поскольку там сталкиваешься либо с мамой, либо с отцом. Так как или мама выезжает в Виши, или отец – в Карлсбад. Зато приезжают довольно милые соседи. Всегда случается то партия в бридж, то охота – по крайней мере, хоть немного свободы. На Вейской[22] же – все священнодействуют. Данка, например, выросла в той атмосфере и чувствует себя в ней прекрасно. Отчего же я – другая? Не раз я над этим задумывалась.

Я не слишком-то стремлюсь к забавам и развлечениям. Скорее, дело в людях. В ином типе людей. Понимаю, что моя компания, коль уж говорить объективно, куда менее стоящая. Возможно, в своей социальной и культурной среде они дают жизни меньше, но они свободнее, веселее и без котурнов.

Прошлой весной я познакомилась на Ривьере со знаменитым Эдуаром Эррио[23]. Он ведь человек чрезвычайно серьезный, несколько раз был премьером, руководителем парламента, а после каденции президента Лебрена[24] должен будет занять его место. И все же в компании он не говорит о скучных делах и умеет быть весьма забавным. Отчего же у нас такие господа полагают своим святым долгом носиться со своей серьезностью и придавливать ею всех? Лишаются ее, только когда остаются с женщиной, с которой они заигрывают, лицом к лицу. Боже мой, какими же они бывают смешными. Из-за одного лишь контраста. «Я по вас с ума схожу», «Всю жизнь мог бы такие ножки целовать». Хорошо еще, если не говорят: «Солнышко мое» или «Так бы тебя и проглотил». Если же через минуту кто-то зайдет в комнату, такой вот господин откашляется, и вот уже лицо его словно из мрамора вытесано.

Я не единожды чуть от смеха не лопалась, представляя себе отца в такой ситуации. Не знаю, есть ли сейчас у него подружка, но не хочется верить, что он всю свою жизнь оставался преданным маме. Не хочется мне верить именно потому, что мама так часто и с таким чувством говорит об этом. Эти его седая бородка, и роговые очки, и профессиональные движения. Как бы оно выглядело в уютной квартирке какой-нибудь ветреницы! Возможно, мама и права, что он ей не изменяет. Это не значит, что не хотел бы, но ведь человека может нести течение собственных убеждений в сторону, противоположную собственным склонностям.

Естественно, я загляну завтра к родителям. А при оказии наведаюсь также в библиотеку и найду там тот закон. Мне ведь интересно, какое у нас наказание за двоеженство.

Зал начал пустеть. И теперь я заметила дядю Альбина. Он сидел с каким-то юношей не слишком привлекательной внешности за столиком у окна и что-то писал на листке. Я была уверена: это нечто в связи с нашим делом.

И правда, когда мы выходили из зала, бой вручил мне сложенный листок. Сделал это так ловко, что никто, к счастью, не заметил. Притворяясь, будто ищу нечто в сумочке, я прочитала записку. Едва сумела скрыть свои чувства. Дядя Альбин писал:


У меня есть новости. Особой, которая поручила портье телефонировать к тебе домой, была мисс Элизабет Норманн, англичанка, не владеющая ни одним языком, кроме родного. Она прибыла в Варшаву 22 декабря с. г. Туристка. Езжай домой и жди моего звонка.


Я была разочарована. Или портье, информируя дядю, ошибся, или тут произошло какое-то недоразумение. Женщина, которая писала Яцеку, прекрасно знала польский. Это раз. Во-вторых, подписалась она буквой «Б.», в то время как инициалы этой состояли из букв «Э.» и «Н.».

Естественно, я просила, чтобы сразу же меня отвезли домой, хотя сперва согласилась было на приглашение Станислава поехать на кофе к его матери. Приняла я это приглашение только потому, что Станислав горел готовностью к реваншу, поскольку в «Бристоле» за все заплатил Тото. Практичней было бы согласиться на черный кофе, чем рисковать тем, чтобы Станислав, со свойственным ему педантизмом, пригласил нас когда-нибудь на обед.

Дома звонка дяди я ждала недолго. Он подробно рассказал мне обо всем. Не подлежало никакому сомнению, что о том, приехал ли Яцек, спрашивала именно та госпожа Норманн. Портье все вспомнил с большой точностью. По мнению же дяди, вполне вероятным было, что госпожа Норманн не имеет ничего общего с интересующей нас женщиной. Она могла просто-напросто знать Яцека, познакомившись с ним за границей или даже в Варшаве, в одном из посольств.

Но в любом случае этот след не стоило бросать, и дядя обещал, что в течение двадцати четырех часов детально разузнает, кто такая госпожа Норманн и как она выглядит.

Я сказала ему:

– Предчувствие подсказывает мне, что даже если это не она, то как-то с той связана. Дядюшка, ради бога, хорошенько проверьте это. Потому что ведь такая шантажистка может делать вид, будто и по-польски не понимает. Дядя, поверьте моим предчувствиям.

Он засмеялся:

– Как бы то ни было, я приму это во внимание, малышка. То, что я о ней пока знаю, не кажется мне подтверждающим твои предчувствия. Сделаю все…

Разговор наш внезапно оказался прерван. Подсоединилась междугородняя станция и объявила вызов из Парижа.

Значит, Яцек все же и правда поехал в Париж!

После нескольких «алло!», «алло!» я услышала Яцека. Он сперва спросил, как я себя чувствую, потом сказал, что тоскует по мне и все время был очень-очень занят, сообщил, что важные дела задержат его в Париже еще на несколько дней. Пока что казалось, звонок его не отличался от обычных. Но тут он спросил:

– Что там у тебя, Ганечка, ничего нового не произошло?

– Ничего. А что могло бы случиться?

Он на миг заколебался и ответил:

– Ну, тогда все нормально. Не болей, помни обо мне и, как бы то ни было, не думай обо мне дурно.

А вот это было даже слишком странно.

– И отчего бы мне плохо думать о тебе? В каком таком случае?

Он немного смешался. Голос его зазвучал неуверенно:

– Ну, может, ты полагаешь, что я тут развлекаюсь и потому отложил возвращение.

– Отнюдь так не думаю, – ответила я решительно.

Это должно было его насторожить, однако отозвался он непринужденно:

– Ты расчудеснейшая жена в мире. И поверь мне, я работаю, словно конь, с утра до вечера. До свиданья, любовь моя. Приветы всем знакомым. Па-па.

– До свиданья, Яцек. Спасибо тебе.

Я положила трубку и не могла согнать с лица улыбку. Значит, он все же не сбежал от меня! Значит, все-таки меня любит! Как знать, может, это промедление в возвращении связано с той его скандальной женитьбой?.. Так или иначе, разговор этот серьезно успокоил меня. Кроме того, отложенное возвращение Яцека было мне на руку. Боже упаси, не из-за Тото, но из-за этой дамы. Правда ли, что интуиция меня не подвела? Не первая ли жена его эта мисс Элизабет Норманн?..

Проблема отличия ее инициалов от подписанного под письмом «Б.» вдруг не показалась мне противоречием. Буква «Б.» могла возникнуть как сокращение от ее имени: Бесси, Бетси, Бет, Бес или Бетти. Англичане очень часто таким образом сокращают своих Эльжбет. Как она выглядит – вот что важнее всего. Она наверняка старше меня, однако достаточно ли красива, чтобы соревноваться со мной? Поскольку следовало принимать во внимание не только то, исчезнет ли она после выплаты ей крупной суммы, но и то, не захочет ли Яцек вернуться к ней. Из телефонного разговора я могла сделать вывод, что намерения такого он не имеет. Однако как знать, а вдруг та ужасная женщина сумеет повлиять на это его решение? Как бы то ни было, она ошибается, если полагает, что я так легко откажусь от своих прав! При необходимости я не остановлюсь даже перед скандалом. Даже перед тем, чтобы привлечь к делу отца.

Хорошее настроение мое совершенно испортила мысль: коль она годы назад покинула Яцека, он наверняка ее любил – или, по крайней мере, осталась она в его памяти как нечто добытое и утраченное, а потому и все еще желанное. Трудно сказать заранее, не возродится ли в нем это чувство вновь.

Мыслям моим помешала тетушка Магдалена, которая, услышав звонок междугородней связи, пришла, чтобы уморить меня своими вопросами: а что Яцек делает? а что говорил? а когда вернется? Я не могла от нее отделаться, а было уже четверть седьмого. В шесть же мне следовало позвонить пану Тоннору. Наконец я нашла способ отпугнуть ее. Вспомнила, что она ужасно боится проявлений морской болезни, и сказала:

– Знаете, тетя, должно быть, сегодня за обедом я съела что-то несвежее. Чувствую сильнейшую тошноту…

Скорчила при этом такое выражение лица, что не поверить мне было просто невозможно. Она побледнела слегка и сразу встала. Не глядя на меня, крикнула:

– Моя дорогая, тогда как можно скорее прими какое-то лекарство! А быть может, и ляг. Или выйди на свежий воздух… Прости, мне кое-что нужно сделать.

Когда она была уже подле дверей, я изобразила рвотный позыв. Не могла отказать себе в этом удовольствии. Тетя ускорила шаг, словно подогнанная кнутом лошадь. У выхода из столовой она двигалась уже чуть ли не рысью.


Не вычеркивая этот эпизод из дневника пани Реновицкой, я желал бы решительно отметить, что не приветствую такого отношения автора к тетке ее мужа. Вообще пугать теток при помощи симуляций неприятных физиологических симптомов – это метод, давно себя дискредитировавший и в большинстве случаев, как я имел неудовольствие убедиться, недейственный. Тетя как таковая, по самой природе своей, скорее, склонна в случае каких-то проблем в организме близких уделять им избыточное внимание, а не бросаться наутек. И делает она это, сказал бы я, с немалой для себя приятностью. (Примеч. Т. Д.-М.)


Я боялась уже не застать пана Тоннора. Но он был дома и сразу узнал меня по голосу. Сказал:

– Я ждал вашего звонка.

– Не думайте, – подчеркнула я, – что позвонила бы, если бы не забыла у вас письма Гальшки. Все дело в ней – и только в ней.

– О-о-о, – отозвался он своим приятным баритоном. – Я бы никогда не осмелился допускать, что вы захотите обо мне вспомнить по каким-то иным причинам.

В тоне его я чувствовала некоторую самоуверенность и потому решила его осадить:

– Ваша скромность прекрасно говорит о вашем чувстве реальности. Но – к делу. У меня как раз есть немного времени. Я бы не хотела посылать никого из слуг, поскольку не могу доверять их тактичности. Предпочла бы решить проблему лично.

– И я того же мнения.

– Могла бы я нынче зайти к вам? То есть примерно через полчаса?

– С радостью буду ждать вас.

Я надела мое красивое темно-синее платье с легким белым узором. Правда, уже надевала его с десяток раз, но в данном случае это не играло роли, поскольку он-то его не видел. К этому надела я шляпку, светлее на три тона, стилизованную под кепи зуавов[25], и серую шубку из сонь. Этот мех меня молодит. Правда, в каракуле, в котором я была у него в первый раз, я выгляжу изящнее, но и солидней. Брызнула на себя «Voyage de noces»[26]. У них довольно острый дразнящий запах.

Он снова лично открыл мне дверь. Поздоровался со мной, как старый знакомый. Эти профессиональные соблазнители умеют все же обходиться с женщинами. По его глазам я видела, что он отметил каждую деталь моего наряда и ему все понравилось. Я сразу почувствовала себя уверенней. В комнате, где уже была, на этот раз царил хаос. На топчане, на столиках, на креслах лежало множество граммофонных пластинок.

– Прошу прощения за беспорядок. Как раз час назад я получил новые пластинки из Лондона. Ну и проигрываю их себе. Сейчас приберу. Некоторые – просто прекрасны. Вы любите граммофон?

Я не имела причин отрицать.

– Это хорошо, что у нас сходные интересы. Послушайте вот это.

Поставил и правда хорошую пластинку, до того мне незнакомую.

– Это все последние вещи, – пояснил он, собирая остальные и укладывая их на полках подле граммофона. – Есть люди, которые считают, будто лучшим языком для песен является итальянский. Лично я не придерживаюсь этого мнения. Любая мелодия, любая разновидность музыкальной фактуры требует своего языка. Просто представьте себе польский куявяк[27], который поют по-немецки, или испанское болеро – по-английски. Верно же?.. Это ваш тот прекрасный «мерседес», в котором я нынче утром видел пани на Модлинском шоссе?

– Вы меня видели?

– Мельком. Рядом с вами сидел джентльмен, к которому я, впрочем, приглядеться не успел. О чем сильно сожалею. Мог бы понять ваш вкус. Увы, я слишком быстро ехал… И все равно из-за вас едва не столкнулся с подводой.

Я сделала равнодушное лицо.

– Если вы глядите на всех женщин во встречных машинах, наверняка рано или поздно попадете в аварию.

– Вижу, вы считаете меня донжуаном?

– Донжуаном?.. О, вовсе нет. Это был бы слишком высокий ранг в данной категории. Скажем, полагаю, что вы обычный соблазнитель.

– Ошибаетесь. За мою не слишком-то короткую жизнь я знал немало мужчин. Но не видел еще ни одного соблазнителя. Я был бы горд, если бы мог считать себя исключением. Научите же меня, что следует делать, чтобы в этой категории достигнуть хотя бы самого низкого ранга.

Он слегка наклонился ко мне и с улыбкой в глазах посмотрел на меня довольно странным образом. Я призвала себя к порядку и направила разговор в безопасное русло.

– Педагогических способностей у меня нет. И уверяю вас, что отбираю у пана время вовсе не для этого. Я пришла, чтобы взять письма моей подруги.

– Ах, верно. Письма.

Он неторопливо поднялся и вышел в соседнюю комнату. Но вернулся не с письмами, а с бутылкой и двумя большими бокалами.

– Относительно писем, – начал он, – дело несколько усложнилось. Не желаете ли выпить чашку кофе?..

И, не ожидая моего ответа, нажал на звонок.

– Благодарю, но я спешу.

– Я принимал это во внимание, а потому кофе уже готов. Итак, вы знаете, что я честно хотел отдать вам те письма. Увы, открылись обстоятельства, которые перечеркнули мои планы. Вы говорите по-французски?

Я сразу поняла, почему он об этом спрашивает. Где-то в глубине отворилась дверь, и через миг вошла горничная с подносом. Я была удивлена ее видом. Это решительно неприлично, чтобы холостой мужчина держал у себя такую горничную. Она, конечно, не обладала классической красотой (девушки этого типа вообще очень быстро дурнеют), но сейчас выглядела неимоверно привлекательно. Невысокая брюнетка со вздернутым носиком и кожей красивого оттенка. Вела себя как врожденная и уверенная в себе кокотка, хотя не могло ей быть и двадцати лет. Что хуже, каждое движение ее казалось совершенно естественным. Должен существовать какой-нибудь закон, запрещающий холостым мужчинам пользоваться женскими услугами, а особенно – служанок, которым меньше сорока, а то и пятидесяти лет. Нужно бы поговорить об этом с отцом и сенатором Дарновским. Более всего сделать тут мог бы Станислав, но он такой идеалист, что не увидел бы в подобном факте ничего противоестественного.

А эта маленькая обезьянка была так самоуверенна, что даже улыбалась, видимо полагая меня неопасной. Господин Тоннор, казалось, совершенно не обращал на нее внимания и продолжал по-французски:

– Чрезвычайно советую вам этот напиток. Это по-настоящему старый и дорогой коньяк, какой сегодня непросто достать не только в Варшаве, но и в самом Париже. Я получил его случайно от одного моего знакомого. Но возвращаясь к вопросу писем вашей подруги: случилось нечто непредвиденное. Дело в том, что нынче утром она сама решила меня проведать и захотела, чтобы я отдал ей те послания. Вы себе даже представить не можете, с каким сожалением пришлось мне согласиться с ее просьбой. Естественно, не по причине писем, – добавил он со значением.

То, что он сказал, ввело меня в некоторое замешательство, и я даже не заметила, когда вышла эта распущенная горничная. Сомнений не было – он говорит правду. От Гальшки всего можно ожидать. Отчего она меня не предупредила? Ведь таким образом поставила в ужасно фальшивую и неприятную ситуацию. Этот господин готов думать, будто я знала о том, что письма взяты, но все равно пришла. Нужно бы обязательно прояснить это. Когда я сумела сосредоточиться, то сказала:

– Ах, вот как. Я прошу прощения за это. Я ничего не знала. Впрочем, у Гальшки не было времени, чтобы сказать мне об этом, поскольку нынче я почти отсутствовала дома. Обедала в «Бристоле», а прежде, как вы знаете, была на долгой прогулке. Правда, я ничего об этом не знала и очень извиняюсь.

Я потянулась за сумочкой и перчатками, но он решительно остановил меня:

– Погодите же. Мне известно, что вы ничего не знали. У меня даже есть этому довольно забавное доказательство.

– У вас есть доказательство? – спросила я радостно.

– Естественно: Гальшка ведь устроила мне ужасный скандал. Поскольку нрав у меня тихий и скандалов я боюсь, то от страха едва в окно не выскочил. Так вот, просто представьте себе: скандал был связан с вами.

– Как это – связан со мной?!

– О да. Мне пришлось выслушать довольно горькие упреки в моей неделикатности. Потому что Гальшка именно так назвала мою готовность вернуть ее письма в чьи-то чужие руки.

Я, несмотря ни на что, покраснела.

– Ничего не понимаю. Готова поклясться вам: Гальшка просила меня, чтобы я получила эти письма у вас. Она уверяла, что нет другого способа их у вас забрать. Поверите ли?

Он непринужденно засмеялся:

– Отчего же не поверить, прекрасная пани Ганка.

Он знал меня по имени! Может, и по фамилии. Вероятно, эта идиотка все выболтала! В хорошем же я положении! Я чувствовала такую злость к Гальшке, что даже готова была рассказать и о ней все. Пусть пан Тоннор знает: она посчитала его шантажистом, рассказывала о нем как об ужасном преступном типе. Только самоконтролю я могла быть благодарна, что в последний момент удержалась.

– Откуда вы знаете мое имя? – спросила.

– Ваша подруга в запале мне его назвала. Но не волнуйтесь. Ничего больше она не сказала. – Тут он тепло заглянул мне в глаза.

– А вы можете мне в том поклясться?

– Хоть и десять раз.

– Хотела бы я вам верить… – вздохнула я с облегчением. – Значит, теперь вы понимаете, насколько мне досадно. Я предложила Гальшке помощь, когда она в таковой нуждалась. А тем временем, вижу, вы влюблены, и я совершенно зря вмешалась в ваши дела.

Он поднялся и с очень серьезным выражением лица взял меня за руку.

– Уж поверьте, то, что произошло с вами, – счастливейший случай в моей жизни. И если я сохраняю к Гальшке – нет, не любовь, ее я, впрочем, никогда к ней не испытывал, – но приязнь, то лишь потому, что она невольно дала мне возможность познакомиться с вами. – Глядя мне прямо в глаза, он продолжал: – Я о вас ничего не знаю. Мы обменялись всего-то несколькими словами, но и этого мне оказалось достаточно, чтобы убедиться: знакомство с вами будет для меня серьезным испытанием. Не знаю, захотите ли вы поддерживать его. Не знаю, особенно после всей этой гротескной истории, не окажусь ли я в ваших глазах смешным. Не ведаю, увижу ли вас еще когда-нибудь. Но даже если бы в сей миг между нами выросла стена, преодолеть которую я был бы не в силах, все равно вы надолго останетесь в моей памяти.

Его сосредоточенное лицо, глаза с серьезным и печальным выражением, горячие ладони и этот его низкий голос, наполненный неизъяснимым смыслом, подтверждали, что он говорит правду, что он искренен, что и в самом деле впечатление, которое я на него произвела, не является ни обычным, ни преходящим.

Внезапно он показался мне значительно ближе, чем большинство прочих людей, которых я знала вот уже долгие годы. Боже мой, как же это странно! Ведь ясно, что шла я к нему, как к чужому человеку, и вдруг несколько этих фраз так его преобразили.

Ах, теперь я больше чем когда-либо убедилась: все, что Гальшка мне о нем говорила, было ложью. Она, наверное, слишком увлечена им. А в его поступках столько достоинства и предупредительности. И ни капли комедиантства.

– Я вовсе не имею намерения разрывать знакомство с вами, – ответила я. – Знакомство это я полагаю весьма милым.

Он безмолвно поднял мою руку к губам и легко – легчайшим мановением – прикоснулся к ней губами. Еще миг, словно в задумчивости, глядел на меня, а потом улыбнулся и подал мне чашечку кофе, одновременно пододвигая и бокал с коньяком.

– Гальшка меня обманула, – начала я, но он сразу же прервал меня:

– Давайте больше не говорить о ней. Как по мне, она осталась в прошлом, а прошлое никогда не возвращается. – Протянул в мою сторону свой бокал и добавил: – Теперь выпьем за будущее… Чтобы оно хотя бы в малой своей части оказалось настолько же прекрасным, как мне хочется.

– Вам? Вы эгоист.

– Не в данном случае, – запротестовал он. – Весь секрет скрыт в том, что сейчас я думаю о будущем для двоих.

Он засмеялся так искренне и ласково, что и я не могла сдержать улыбку. Тогда он придвинулся ко мне и легко, очень легко, будто бы положив руку на поручень кресла, приобнял меня. Я не могла отвести взгляд от его глаз.


В этом месте полагаю необходимым прервать описания пани Реновицкой, как несущественные для всего дневника. Надеюсь, читателю, как и мне, может показаться совершенно нормальным, что во время того двухчасового визита пани Ганки к г-ну Роберту Тоннору между ними завязались, скажем так, «нити дружбы». В то же время я совершенно убежден, что там и тогда не произошло ничего, что могло бы бросить тень на доброе имя пани Реновицкой или на безукоризненную репутацию джентльмена, которой, по словам автора, вполне заслуживал г-н Роберт Тоннор. Жутковатая и неустойчивая ситуация, в коей пребывала автор дневника относительно выявленного первого брака своего мужа, делает для нас абсолютно понятным ее голод по настоящей дружбе и необходимости опереться на сильное мужское плечо.

Наверняка многие бы поставили пани Ганке в упрек, что она слишком легко воспринимает трагедию собственного семейного гнезда, что чересчур распыляет свои усилия на дела, не имеющие непосредственного отношения к близящейся буре. И мне кажется, совершенно зря. Пани Ганке едва исполнилось двадцать три года, натура ее была открыта новым впечатлениям. Медленное расследование, проводимое ее дядей, не могло полностью занять время человека столь живого, импульсивного и активного. Если позже окажется, что при выборе средств успокоения своей активности она совершила какие-то ошибки, это нисколько не изменит того факта, что ошибки на ее месте совершили бы и сотни подобных ей женщин.

И не бросаясь здесь камнями обвинений, ограничимся тем, что укажем: в то воскресенье между пани Ганкой Реновицкой и г-ном Робертом Тоннором зародилась дружба. Доказательством этого могло стать то, что упомянутый уже выше коньяк они, должно быть, выпили на брудершафт, поскольку с этого дня пани Реновицкая в своем дневнике попросту зовет его Робертом. (Примеч. Т. Д.-М.)


Я вернулась домой, ошеломленная всем этим. Многовато я выпила коньяка. Какой странный мир! Человек никогда не знает заранее, что его ждет, что может с ним случиться. Ах, если бы жизнь моя была полна такими неожиданностями. Роберт чудесен!

У меня была еще пара часов времени, потому я немедленно взяла свою тетрадь, желая записать все это. Чтобы не потерять ничего из этого дня. Заканчиваю. Звонит телефон. Наверняка Тото из «Бристоля». Насчет того, что я всегда и всюду опаздываю.

Вторник

За весь вчерашний день у меня не нашлось и минутки времени, чтобы взять в руки перо. А сейчас – ночь. Вокруг царит полная тишина. Розовый свет лампы падает на бумагу, будуар, с мягкой его драпировкой, кажется какой-то тихой, безопасной гаванью, где мне ничего не угрожает. Часы тихим цоканьем отмеряют секунды. Наконец-то я могу сосредоточиться. Заглянуть в события прошедшего времени – и в собственную душу.

Я ее наконец увидела!

Да. Потому что теперь нет ни малейшего сомнения, что это она. Зовется она Элизабет Норманн. По паспорту – бельгийская подданная, двадцати шести лет. Но выглядит, как минимум, на двадцать восемь, и я бы голову дала на отсечение, что ей все тридцать. Ей трудно отказать в красоте. Что до возраста, то дядя Альбин не ошибся. Зато его предположения о ее внешности оказались дискредитированными. Она не блондинка, но рыжеватая шатенка. Глаза у нее не голубые, а зеленые. Она не моего роста – куда худее и ниже. Вот вам и доказательство постоянства мужского вкуса. Бог весть, какими еще женщинами мог увлекаться Яцек. Теперь я уже ни во что не верю. Могли быть там брюнетки и рыжие, даже китаянки или негритянки. От мужчины всего можно ожидать.

В первый миг, когда я ее увидела, мне показалось, что это та, которую я встретила на лестнице Роберта во время первого визита к нему. Но это лишь иллюзия. Во-первых, та была полностью рыжей, во-вторых – чуть выше, а в-третьих, сам Роберт, когда я его спросила, знает ли он мисс Элизабет Норманн, сказал: никогда о такой даже не слышал. Был он искренне удивлен, откуда я вытащила эту фамилию. Я достаточно доверяю Роберту и с облегчением рассказала бы ему обо всем. Уверена, такой ловкий человек, как он, нашел бы выход из ситуации. Сумел бы что-то посоветовать, каким-то образом помочь мне. Увы, я твердо обещала дяде не говорить никому ни слова. Впрочем, если дядюшка считает, что надлежит молчать, – он, наверное, прав. Нужно довериться его опыту.

А его опыту я поражаюсь. Благодаря ему мы открыли то, что открыть сумели. Но расскажу все по порядку.

Итак, в воскресенье вечером, прогуливаясь с Тото и его кузеном Лобоневским по холлу «Бристоля», я увидела дядю, погруженного в чтение газеты. Был он в смокинге. Кстати, он единственный человек, который в смокинге не напоминает кельнера.

Во время ужина меня позвали к телефону. Естественно, это был не телефонный звонок, а дядя. Не теряя времени даром, он показал мне фрагмент почтовой бумаги.

– Не узнаешь ли этот почерк?

Узнала я его тотчас. Ее почерк. Я узнала бы его и в аду. Оказалось, дядя дал немалые чаевые горничной, что прибирается в номере г-жи Норманн, чтобы та принесла хотя бы клочок бумаги с почерком англичанки. На том клочке виднелись слова:

«…nd I now in Wars…».

Скорее всего, это был обрывок фразы: «Я теперь в Варшаве». Кстати сказать, даже бумага была той же.

– А теперь, – сказал дядя, – не хочешь ли увидеть ее?

– А где она? – обеспокоилась я.

– Сидит в зале. Маленький столик за второй колонной. Одна, одета в темно-зеленое платье и в пелерину из серебристых лисов.

– Красивая? – спросила я.

Дядя, блеснув моноклем, промолвил:

– Первоклассная.

Мне сделалось досадно, и я подумала, что дядя преувеличивает. Но он добавил:

– Малышка, спокойно, не нужно таких гримас. Вообще, постарайся не обращать на нее внимания. Ты можешь все испортить. Важно, чтобы она не заметила, как ты наблюдаешь за ней. Подумай: ей достаточно будет спросить кельнера о твоей фамилии. Здесь тебя знают слишком хорошо.

Я твердо обещала дяде контролировать себя. И за весь ужин самое большее три или четыре раза взглянула в ее сторону. Не могла делать этого чаще, поскольку сидела к ней почти спиной. Зато Лобоневский, похоже, заинтересовался ею. Впрочем, ненадолго, поскольку она, едва съев ужин, ушла. И что же я могу сказать о ней? Она хорошо сложена и стройна. Ходит красиво. Одета первоклассно, хотя модель ее платья скорее сделана в Вене, а не в Париже.

Тото весь ужин изводил меня расспросами, что со мной и не приболела ли я. Ах, эти мужчины. Им и в голову не придет, что в душе женщины могут бурлить целые миры переживаний. Если бы они читывали Налковскую[28], то знали бы, что в нас происходит. Я не говорю, например, о Тото, который из печатного слова ничего, кроме «Всадника и Заводчика»[29], в руки не берет. Но то, что Яцек над «Богумилом и Барбарой»[30] начинает зевать, – полный скандал. Говорят, женщина – это загадка. Не могут нас понять, а едва появляется у них возможность узнать нас через женскую литературу, предпочтут сыграть в бридж. Интересно, что об этом думает Роберт. Надо бы с ним когда-нибудь поговорить на сей счет.

Я даже позвонила ему, вернувшись домой, но никто мне не ответил. Правда, было уже два часа. Он мог спать и отключить телефон. Это даже хорошо, что он так делает. Эти женщины его наверняка измучивают, телефонируя бог весть в котором часу.

Поскольку с утра тетушка Магдалена впала в раж уборки, мне пришлось назначить встречу с дядей в кондитерской на углу. Я могу там видеться с ним совершенно безопасно, ведь никто из общества в такие кондитерские не заглядывает. Дядя был доволен собой. Оказалось, ночью ему шла карта, а кроме того, он собрал больше информации о той женщине.

Он собственными глазами видел ее паспорт. Узнал, что она выходит из отеля очень редко, не отсылает – по крайней мере через обслугу – никаких писем и что прибыла она из Вены. (Это я и сама видела по ее платью. Мой взгляд меня никогда не подводит.)

– И что мы станем делать дальше? – спросила я дядю.

– Это будет непросто, – начал он, – между тем пока что следует пойти в двух направлениях. Прежде всего надо обратиться к какому-нибудь бельгийскому детективному агентству, чтобы получить подробную информацию о ней. Сейчас, малышка, объясню, почему это важно. Итак, мисс Элизабет Норманн мне не кажется персоной обычной, такой, каких десять на дюжину.

– Почему? – спросила я. – Оттого, что у нее крашеные рыжие волосы?

Он улыбнулся и покачал головой:

– Нет, дорогая. Не потому. Подумай: станет ли нормальная девушка вскоре после свадьбы без объяснений оставлять своего мужа? Станет ли нормальная девушка много лет не подавать о себе и знака, чтобы после вернуться, найти своего мужа, когда он уже снова заключил новые семейные узы, и требовать от него, дабы он отстроил первое свое брачное гнездышко? Нет, дорогая. Так обычные дамы себя не ведут. А чем отличаются обычные от необычных? Именно тем, что у необычных и жизнь нетривиальна.

– Ага, – догадалась я. – Вы полагаете, дядя, что через детективов мы узнаем об этой женщине что-то компрометирующее.

– Верно, – кивнул он. – А если и не компрометирующее, то, по крайней мере, такое, что позволит нам нажать на нее с той стороны. Мы должны понимать, что не знаем, в какой стадии переговоров с ней Яцек и как он относится к ней. Но насколько я могу судить о нем, то скорее предположу, что он не предпринял в этом направлении ничего позитивного. Наверняка ограничился уговорами, которые на нее повлияли бы мало.

– Вот и мне так кажется.

– Именно. В этих обстоятельствах, естественно, его позиция почти безнадежна. Зато если ты сумеешь дать ему в руки какое-то средство защиты – как знать, не обретет ли все дело совершенно иную линию. Это раз. Второе направление наших действий не менее сложное. Поскольку я постараюсь лично с этой дамой познакомиться.

– Дядя, вы?

– Да, я.

– Но для чего же? Чтобы поговорить с ней?

– Отнюдь нет. Чтобы узнать ее. У любого человека есть какие-то слабые стороны. А особенно у женщины. Каждый может о чем-то проговориться, особенно женщина. Каждый меняет свое настроение, особенно женщина. Обнаружить все это и будет моим заданием. Поскольку же мисс Норманн не производит впечатления ни гадкой, ни отталкивающей особы, я допускаю, что, предпринимая действия в этом направлении, не рискую попасть в неприятную ситуацию.

– Ну ладно. Но каким же образом вы познакомитесь?

– Сразу скажу тебе, что это будет непросто. Из собранных пока что сведений следует: эта дама не встречается ни с кем и почти никому не телефонирует. Естественно, такова информация от обслуги отеля. Само собой, и вне отеля у нее могут оказаться знакомые, с которыми она встречается. Чтобы сблизиться с ней, мне придется прибегнуть к какому-то трюку, к какому-нибудь фокусу.

– И у вас, дядя, уже есть идеи?

– Даже слишком много, и пока я не выберу нужную, ничего не стану предпринимать, так как опасаюсь испортить все дело.

Потом дядя достал из кармана листок, на котором было записано несколько адресов детективных агентств в Брюсселе. После короткого совещания мы выбрали одно из них, вызывавшее наибольшее доверие. Дядя должен был сам заняться перепиской.

Прощаясь, я не преминула предупредить его:

– Только помните, что эта женщина наверняка знает мою девичью фамилию. В любом случае ей нетрудно будет узнать об этом. Потому вы, дядя, не можешь представляться как Нементовский, иначе она начнет подозревать что-то.

Он успокоил меня с иронической улыбкой:

– Не бойся. Если бы я всем женщинам представлялся своей фамилией, мне давно пришлось бы создавать гарем.

«Как жаль, – подумалось мне, – что я его не знала, когда он был молодым». Вот уже восемь лет дядя является для меня воплощением сердцееда. Все мои приятельницы, которые были с ним знакомы, придерживались того же мнения. Писали ему письма, пытались раздобыть его фотоснимки и простаивали перед его виллой. Увы, для бедняжки Лильки это закончилось плохо. Интересно, знает ли о том ее муж. Я слышала, они очень любят друг друга. Мне стоит ей написать.

Вернувшись домой, я застала бомбу. Едва отворила входную дверь, как в прихожую вбежала тетушка Магдалена и, сжигая меня взглядом, сказала шепотом:

– Хорошо, что ты пришла. Тут тебя кое-кто дожидается.

В первый момент я испугалась. Хотя Роберт такой сдержанный и рассудительный, но ведь могло же ему стукнуть в голову прийти сюда. Правда, я не называла ему своей фамилии, но он ведь знает мой номер телефона. Через справочное бюро легко выяснить, кому именно принадлежит этот номер. Я просила, чтобы он этого не делал, и он обещал, а в обещания его я верю. Но ведь понимаю и то, что есть такие моменты, когда мужчина не может контролировать свои порывы. (И это даже хорошо.) Я невольно покраснела, но следующие слова тетушки разогнали мои опасения. Смерив меня уничижительным взглядом, она добавила:

– Снова пришел посредник по поводу участка.

Я удивилась. Это никак не мог быть дядя. Я ведь оставила его в кондитерской.

– Он странно изменился, – прошипела тетя. – Теперь он вовсе не напоминает себя предыдущего. А может, это какой-то мошенник-престидижитатор[31], который меняется при каждом визите?

Сказав это, она засопела и пошла в столовую, слегка стукнув дверью.

Я же направилась в салон. Около зеркала, на ручке кресла сидел маленький толстый господинчик, с красными щечками и носом картошкой. Когда он вскочил, это вовсе не добавило ему роста. Я едва не рассмеялась при мысли, что дядя Альбин мог бы под него замаскироваться. Маленький овальный человечек, идеально лысый – у него были бы неплохие шансы выступать в паноптикуме, представляясь человеком-яйцом.

Он долго и путано объяснял мне что-то насчет участка в Жолибоже, рыночных цен и кандидатов на покупку. Говорил быстро и с той невыносимой предупредительностью, которая выдает людей, дурно воспитанных. Полагаю, это для них оружие против того, чтобы их выставляли за дверь. Человеку, которому выпадает общаться с подобным типом, приходится, несмотря на свое отвращение, придерживаться вежливости.

Впрочем, я не слушала его речь. Ломала себе голову, как бы выкрутиться перед тетей. Наконец сумела вставить пару слов в тираду посредника и объяснить, что я совершенно ничего не знаю о площадке и это полностью дело моего мужа.

Когда он удалился, то, как по мановению волшебной палочки, появилась тетушка, торжествуя и упрекая одним только выражением лица.

– Вот уж не представляла себе, – начала она, – что может склонить такого посредника к столь ярким метаморфозам. Один раз он солидный, интересный джентльмен, второй – персона совершенно неинтересная. Один раз безошибочно застает тебя дома, в другой же – интуиция его подводит и он появляется, когда тебя нет.

– Тетя, это был просто другой посредник. Если вы полагаете, что в Варшаве есть лишь один торговый посредник по недвижимости, то очень ошибаетесь.

Она решительно тряхнула головой. Я даже испугалась, как бы не вылетели у нее из волос все шпильки.

– Дорогая, – сказала тетушка. – Это было бы объяснимо, если бы я не знала точно, что Яцек доверил все дело одному-единственному посреднику. Не трем или пятерым, но одному, тому, что только что отсюда вышел.

Я была готова к такому аргументу.

– Я об этом знаю. Но мне известно также, что посредники обращаются за помощью к своим коллегам, если речь о быстрых поисках покупателя. Предыдущий мне, собственно, говорил, что одному из его приятелей доверена продажа нашего участка и что он нашел покупателя. Впрочем, если вас интересуют люди этой профессии, нужно было сказать о том мне. Как раз приближаются праздники, и я с удовольствием устрою специально для вас Бал Посредников. Надеюсь, вы там не заскучаете.

Она вышла оскорбленная и до вечера не проронила ни слова. Может, я наконец выбила у нее из головы эти бессмысленные подозрения.

Нынче я сумела заглянуть к Роберту лишь на минутку. Во-первых, он очень занят в связи с каким-то балансом или чем-то таким, а во-вторых, я должна была забежать к родным. Отец завтра уезжает на охоту.

Роберт очарователен. И так деликатен. Я совершенно вскользь упомянула, что мне не по нраву его горничная, и он сразу согласился ее сменить. Я, конечно, запротестовала. Да и что мне за дело! Хватит и того, что я удостоверилась, как мало значения он придает ее присутствию в своем доме. Впрочем, понятно, что человек определенных эстетических требований предпочитает иметь служанку, которая не отвращает своим видом. Яцек, например, тоже об этом заботится. И Юзефа, хотя тот довольно неловок, держит из-за его представительного вида.

У родителей я застала генерала Длугоша, приятеля отца по школьным годам. Это самый милый из его знакомых. Баловал нас с детства. Особенно нравится ему Данка. И для меня это еще одно доказательство, что по природе своей я совершенно не ревнива. Иначе не любила бы его как раз за то, что он так явно предпочитает мне мою сестру.

Мама встретила меня целой кучей историй и историек, до которых мне не было дела. Я узнала, о чем говорили на дневном чае у канонички Валевской, о чем – у семейства Зджеховских, а еще то, что доктора́ диагностировали у дяди Казика рак печени. Казалось, мама всерьез переживает из-за этого, хотя дядя Казик постоянно живет в Шотландии и она не видела его добрых четырнадцать лет.

Сказать честно, меня удивляет эта чрезмерная увлеченность стариков родственными делами, то, что дядя Альбин с отвращением называет familienbad. Как отец, так и мама пишут массу писем дальним родственникам, наказывают мне называть дядями господ, которых я никогда в жизни не видела, целовать ручку какой-то там тетки, десятой воды на киселе, заниматься замужествами и крестинами в паре сотен рассыпанных по всей Польше и Европе домов. Отец зовет это родственными узами, дядя – веригами, а мама может не сбившись произнести:

– Это ведь нисколько не чужой человек, но дядье-тетковый брат моей родной двоюродной сестры.

И по причине этой титулатуры мне с каким-то юношей приходилось быть «на ты», к тому же выслушивать, какие там премии он получил за своих телят, выращенных где-то на Подоле.

Отец коротко расспросил, как я себя чувствую, легонько прошелся по отъезду Яцека без прощального визита и сразу забрал с собой генерала, чтобы два следующих часа показывать ему две новые картины, которые только приобрел. Ах, эти картины! Весь огромный дом от пола до потолка завешан картинами. Отец считается меценатом, и я нисколько тому не противлюсь. Сама люблю красивые пейзажики или головки. Но нельзя жить в картинной галерее.

Помню, какой был скандал, когда мы с Яцеком обставляли себе дом. Отец тогда великодушно пожертвовал несколько, по его мнению, прекрасных полотен. Как уверяла мама, едва ли не трагедию пережил, отрывая их от себя для любимой дочки и зятя. До такой степени был к ним привязан и так их ценил, что несколько недель затягивал с решением. И каково же было возмущение отца, когда он увидел, что мы повесили их в будущей детской и в комнате тетки Магдалены. Не хотел слушать никаких объяснений, что мы сделали это лишь на время. Не мог понять, что в нашем современном доме они просто не подошли бы ни к салону, ни к спальне, ни к кабинету. Почти полгода он был на нас обижен, и я знаю, что произнес лишь одно слово осуждения: «Варварство!»

Вообще главное, в чем он упрекнул Яцека, это недооценивание тем литературы, музыки и скульптуры. Отец не принимает во внимание, что у Яцека множество других интересов.

Яцек прекрасно знает историю, занимается спортом, смело может сойти за одного из лучших джентльменов-автомобилистов Европы, а кроме того, мало кто так разбирается в международной политике, как он. Впрочем, он не настолько уж равнодушен к искусству. Нельзя же так преувеличивать. А если речь об отце, то я всегда удивлялась, когда он находит время заниматься всем этим. Ведь он постоянно принимал весьма деятельное участие в общественной жизни, его профессиональные дела и огромная практика ежедневно отбирали у него массу времени. При том он не пропускал ни одной хорошей театральной премьеры, на некоторые концерты специально ездил за границу, наизусть знал километры польских и иностранных стихов. Эти старшие – странные люди.

Между тем дом родителей незаменим как минимум по одной причине. Я говорю о спокойствии, которое царит в нем. Причина тому не только размеренный образ жизни отца и мамы, Данки и даже слуг, но что-то неопределенное, что окружает меня, сколько бы раз я туда ни приходила, атмосфера безопасности, осознания, что здесь не может случиться ничего неожиданного, выводящего тебя из равновесия.

Я вовсе не утверждаю, будто всегда могу предсказать, что скажут обитатели этого дома и их гости. Но я со всей уверенностью могу заявить: они никогда не скажут ничего, вызывающего резкое неприятие, или что-то раздражающее. Если и есть у меня толика такта (Тото уверяет, будто я самая тактичная женщина в мире), то полагаю, мне следует быть благодарной той душевной температуре, что всегда царила в доме родителей.

Дядя считает, мама глупа. Вероятно, она и не отличается изрядным интеллектом. Но в обычной жизни можно не опасаться каких-то особенных ошибок с ее стороны. Впрочем, Господи, если уж такой умный человек, как отец, мог выдержать с ней столько лет и продолжает ее любить или уж, по крайней мере, все еще уважает ее и привязан к ней, то я не могу согласиться с дядей. В ином случае мне придется принять мысль, что среди женских преимуществ ум не играет серьезной роли.

Я пыталась поговорить о маме с Данкой, но эта догматичка всегда уклонялась от дискуссий. Она, несомненно, куда умнее мамы. Я бы поклялась, что она должна замечать – как бы выразиться – ограниченность мамы во многих делах. Однако решительно делает вид, будто ничего такого не усматривает. Совершенно всерьез обращается к ней за советами в различнейших вопросах. И делает это даже с удовольствием. Я не единожды присутствовала на такого рода церемониях, и мне хотелось смеяться при виде того, как Данка подсовывает маме необходимые ей решения, а после абсолютно серьезно благодарит за совет, который она, по сути, не получила.

Если же говорить обо мне, то с молодого возраста я не видела (похоже, бессознательно) в маме никакого авторитета. Естественно, я ее люблю и любила всегда. Но в какой бы то ни было критический момент инстинкт направлял меня в кабинет отца или же – в делах менее важных – к бонне либо учительнице. Я была при этом достаточно ловка, чтобы не скрывать от матери своих переживаний, но говорила с ней о таковых лишь как о забавных вещах, мало к нам относящихся и не требующих ни советов, ни помощи. Благодаря этому между мной и мамой образовалась обычная приязнь, в которой ни одна из сторон не имела преимуществ по крайней мере до той поры, пока я не стала думать самостоятельно и не научилась смотреть на мир довольно критично, уже не через окна родительского дома, но собственными глазами. Со времени моего замужества эта связь значительно ослабилась по той простой причине, что у меня был уже Яцек, к интеллекту которого я никогда не утрачивала доверия и который до сих пор живо интересуется всеми моими делами.

Отец собирался в Холдов, пострелять кабанов. Готовилась большая охота, на четырнадцать стрелков, и мама решила ехать тоже, поскольку кое-кто из общества должен был прибыть с женами. Она пыталась еще уговорить и меня, чтобы я поехала в Холдов вместо нее, но разве могла я покинуть Варшаву хоть на несколько часов, когда в любой момент, не исключено, появятся новые обстоятельства по делу Яцека!

Домой я вернулась довольно рано. Оказалось, дядя не звонил, зато пять раз звонила Гальшка. Ну и пусть. Мне нечего ей сказать, и я не думала, будто она в состоянии сообщить мне что-нибудь важное. Она лживая и злая женщина. И хорошо, что судьба ее за это наказала. Пусть держится за своего идиотского Павела, которому наверняка уже до смерти надоела.

Заканчиваю писать, но точно долго еще не усну.

Среда

И снова мне не повезло. Оказывается, осторожности много не бывает. Тетушка Магдалена, которая никогда не покидает дом до полудня, на сей раз ощутила желание полакомиться и вышла в кондитерскую за пирожными. Естественно, я сидела там с дядей Альбином. Я думала, что бабищу хватит удар.

И собственно, даже не могу сказать, зачем мне нужно было видеться с дядей, если уже по телефону он сообщил, что ничего нового не нашел. Не повезло. Просто не повезло. Теперь-то уж тетушка Магдалена не даст замылить себе глаза рассказами о посреднике. Правда, она притворилась, будто нас не видит, но я-то заметила, как она разволновалась. Купила шесть пирожных. Три бисквитных и три с кремом. Это отвратительно – с утра наедаться сладким, особенно когда она прекрасно знает: ей грозит диабет.

За весь день тетушка не сказала мне ни слова, кроме всякой домашней ерунды. Она своего Яцека считает полубогом, и если что-то радует меня при мысли о грозящем скандале, то лишь перспектива обвала святынь, которые она возводит любимому племяннику. Как бы ей не отравиться вероналом[32]. Впрочем, падение Яцека произвело бы впечатление не только на нее. Представляю себе, скольким людям, полагающим его зерцалом достоинств, пришлось бы умолкнуть и лишь заламывать руки, размышляя над его притворством. Неплохой был бы это реванш за ту бессмысленную болтовню, что я не доросла до Яцека и что он достоин лучшей жены.

Интересно, какая жена была бы лучшей? У какой нашлось бы столько такта и достоинства, какая еще сумела бы создать ему такой милый и всеми ценимый дом, истинный семейный очаг? Люди дурны!

И я уж не говорю, что хотела бы увидеть жену, которая в моей ситуации сохранила бы максимум умеренности и такта. Другая бы уже давно полетела с жалобами либо к родным, либо к той рыжей выдре, чтобы устроить ей адский скандал. И я уж промолчу о том, что всякая, без исключений, устроила бы ему нечеловеческую сцену.

А они заявляют, что я до него не доросла. Что он достоин лучшей. Причем говорит такое моя лучшая подруга, эта мерзавка Гальшка.

Я узнала об этом от Мушки Здроевской. Были мы вместе с Зигмунтом Карским в «Кафе-Клуб». Мушка наверняка не врет. Во всем том, о чем она сообщила, ложью было лишь одно: что беседовали они обо мне при Карском. Зигмунт не дал бы обо мне и слова дурного сказать. Вообще, с этой точки зрения, мужчины стоят куда как выше женщин. Например, Роберт, вынесший из-за Гальшки массу неприятностей, никогда о ней и слова дурного не сказал. Слишком уж он снисходителен. Сегодня, увы, увидеться с ним я не смогла. Он постоянно занят.

Сдается мне, в тех мужских делах много преувеличений. Всякий из них свой труд полагает святыней. Всякому кажется, что если скажет нам «У меня много работы» или же «У меня важная встреча», то уже тем самым перечеркивает все иные возможности свободного времяпрепровождения. Конечно, не всегда это отговорки. Я даже склонна им верить. Просто они переоценивают важность своей работы. Мир не рухнет, если кто-то из них опоздает на конференцию или не пойдет в контору.

В прошлом году я лишь единожды всерьез поссорилась с Яцеком. Мы собирались на бал к Ленским. Мне было ужасно важно прибыть туда до одиннадцати. И вот Яцек телефонирует: мол, собрание какого-то там союза или общества затягивается, мол, какие-то там выборы правления, мол, что-то там еще – ерунда, словом. Не хотел меня понять, что мне нужно до одиннадцати, потому что пани Кавиньская пошила себе наряд, очень похожий на мой, и я не могла, ну вот просто не могла появиться после нее. В этих мелочах мужчины слепы, словно кроты.

Впрочем, может, и к лучшему, что у Роберта не нашлось нынче времени. Благодаря этому я осталась дома, а в семь мне позвонил Яцек из Парижа. Ужасно спешил, сказал лишь, что еще не знает даты своего возвращения и что придет адъютант полковника Корчинского забрать желтый запечатанный конверт, который лежит в среднем ящике бюро. Я напомнила Яцеку, чтобы он привез мне большой флакон «Voyage de noces». Подозреваю, те, что можно достать в Варшаве, куда слабее.

Конечно же, сразу после нашего разговора я отыскала в бюро тот конверт. Было мне ужасно интересно, что в нем лежит. Увы, огромная сургучная печать делала его вскрытие совершенно невозможным. Но я не думаю, будто внутри могло оказаться нечто интересное для меня. Полагаю, там находятся какие-то государственные бумаги, причем те, которым Яцек придает изрядное значение. На конверте красным карандашом написано: «L.K.Z. – 425». Что ж, они всегда довольно таинственны.

Около восьми появился обещанный адъютант, симпатичный молодой офицер. Я предложила ему чашку кофе, но он отказался. Был чрезвычайно вежлив, и я заметила, что понравилась ему. Но все же он заявил: очень спешит и пришел забрать запечатанный конверт, о котором мне должны были телефонировать из Парижа. Я не стала его задерживать, тем более он, казалось, нервничал. Поблагодарил меня и удалился.

Когда дверь за ним затворилась, я посмотрела на его визитную карточку: поручик Ежи Сохновский. Весьма корректный молодой человек. Можно его смело приглашать на наши чаепития. Если он из тех Сохновских, что с Подола, возможно, и дальний родственник Яцека. Надо будет расспросить об этом маму.

Не знаю, отчего я нынче такая уставшая. Мне даже не захотелось отправиться с Тото на ужин. Осталась я дома. Аппетита нет совсем. Я съела лишь три спаржи и выпила чашку чая с капелькой красного вина. Тетка Магдалена подозрительно поглядывала на меня за столом, усматривая, похоже, в моем отсутствии аппетита признаки запретной любви к мнимому посреднику. Пусть Господь ей помогает. На самом деле все куда серьезней: за последний месяц я набрала целый килограмм и четыреста граммов.

Четверг

Пишу в спешке эти несколько слов. Ранним утром пришла депеша из Холдова. Отец опасно болен. Я должна взять профессора Вольфрама и доктора Ярка и немедленно отправляться в Холдов. К счастью, оба могут позволить себе выехать. Я сильно беспокоюсь о здоровье и жизни отца. Увы, не могу сообщить дяде Альбину о своем отъезде. Тем временем тут могут случиться очень важные вещи. А машина уже у ворот.

Вторник

Что было, что было!

Я должна контролировать свои мысли, иначе не сумею систематично и ясно все рассказать. Ранение отца, скандал, операция, тот желтый конверт, та рыжая шантажистка, дядя Альбин, Яцек, поручик Сохновский, расследование – все крутится у меня в голове, словно в водовороте. К тому же эта сбрендившая тетка Магдалена. Бедный Роберт! Наверняка думает, что я о нем позабыла. Чувствовала я страшное искушение отослать к нему из Холдова письмо, но в последний момент удержалась. Вспомнилась мне старая мудрая пословица: ничто так не пятнает женщину, как чернила. Письмо всегда может попасть в чьи-то чужие руки, как я видела совсем недавно.

Не хватало еще, чтобы Роберт оказался на прицеле.

Но по порядку!

Прежде всего, рана отца вовсе не оказалась настолько опасной, как думали сначала.

Тот португалец (никак не запомню его фамилию) наверняка не собирался причинять отцу боль. Сам был в отчаянье и уперся, что покроет все расходы на лечение. Разумеется, отец не мог пойти на это. Поэтому португалец пожертвовал изрядно денег на какую-то благотворительность. У них там, в Португалии, нет охоты, и он, увидев кабана, стрелял по нему во все стороны, словно безумец. В результате пуля пробила отцу – к счастью – лишь мышцы над бедром. Но шесть дней пришлось мне сидеть в Холдове. Об отъезде и речи быть не могло. Мама от страха совсем голову потеряла. А тут ведь почти двадцать человек! Та еще история.

То, что я сама не свихнулась, – даже странно. До сих пор не могу прийти в себя. Тем более что, если не считать здоровья отца, все остальное только ухудшается.

На следующий день по своему приезду в Холдов я получила депешу от дяди. Он доносил мне – в осмотрительных и совершенно неясных для кого-то непосвященного словах: из Брюсселя пришла неожиданная новость. О той бабе никто там ничего не знает, кроме того, что несколько раз она останавливалась в нескольких отелях.

Точно было выяснено – она вовсе не жительница бельгийских городов. Агентство допускает, что она не является персоной, достойной доверия. Правда, они продолжат поиски, но дядя давал понять, что не ожидает оттуда никакой существенной информации.

Это меня не обрадовало. Если бы мы о той дамочке узнали нечто конкретное, можно было бы говорить с ней совершенно иначе. Вся надежда на дядю.

К тому же свалилась на меня и еще одна история. А именно: в субботу утром в Холдов прибыло двое господ. Когда я вышла к ним, то с удивлением поняла, что не знакома с ними. Они представились. Оказалось, старший из них – полковник Корчинский, а младший – ни много ни мало, его адъютант, поручик Сохновский. Поскольку я не хотела в это верить, ибо новый Сохновский совершенно не походил на предыдущего, они показали мне свои документы. И тогда-то все прояснилось.

Мучили они меня три часа. Мне пришлось подробно рассказывать, как оно было с визитом того первого (фальшивого) адъютанта, точно указать время его прихода и его внешний вид. Дело, видно, было серьезным, поскольку полковник слово в слово записывал мои показания, а поручик тщательно закрыл все двери, чтобы никто не мог нас слышать. Оказалось, в желтом конверте были ужасно важные документы. И некая соседняя держава очень хотела бы их получить.

Кстати сказать, со стыдом должна признаться, что понятия не имею, какую державу следует называть «соседней». В разговоре мужчин то и дело звучало это слово, а я стеснялась спросить. Я ведь, как жена Яцека, не могла такого не знать. Но я догадалась, что под словами «соседняя держава» следует понимать Россию.

По крайней мере в этом я почти уверена. Полковник очень интересовался, не было ли у того поручика Сохновского русского акцента. Я честно отвечала – говорил он на чистейшем польском. Оба пана упрекали меня, что я поступила легкомысленно, ведь отдала конверт, не проверив документов человека, который ко мне пришел.

Это было оскорбительно, что я и дала им понять. Как это? Сперва муж телефонирует из Парижа, говорит, явится поручик такой-то сякой-то, адъютант такого-то и сякого-то полковника за таким-то и сяким-то предметом. Потом приходит господин в мундире, даже с какими-то там орденами, к тому же вполне симпатичный и прекрасно сложённый, представляется и просит отдать тот предмет. Как же мне было поступать? Это ведь смешно – требовать какие-то бумаги или подтверждения. Ведь я не полицейский. Мне и в голову такое не могло прийти, что в этом кроется определенный обман. Да и откуда бы кому-то чужому знать, что Яцек телефонировал мне и отдавал поручения?

Полковник долго смеялся над моими доводами и пояснял, что в парижском отеле, из которого телефонировал мне Яцек, уже вчера обнаружили подслушивающую линию, благодаря которой шпионы знали о поручении и тут же приказали своим варшавским агентам раздобыть конверт.

Это ужасно. У меня даже мурашки пошли от одной мысли, что и мои разговоры с Тото или Робертом тоже могут быть кем-то подслушаны. Сразу по возвращении в Варшаву найму какого-нибудь электротехника по телефонам, чтобы раскрутил наш аппарат и проверил, нет ли там какой линии. Это ведь вполне возможно. Яцек, правда, никогда ни с кем по телефону о политических делах не говорит, но ведь шпионы могут полагать иначе.

Насколько же отвратительна эта профессия шпионов. Просто не могу понять, что они себе усмотрели в Польше? Отчего другие страны присылают к нам тех шпионов? Почему для них так интересно все, что у нас происходит? Отчего мы не занимаемся их делами и не посылаем никого, чтобы за ними подглядывать, а они нам покоя не дают? И я бы понимала еще, если бы те шпионы решали свои дела с мужчинами. Поскольку это ведь совершенно не по-джентльменски – впутывать в свои грязные аферы женщин из общества.

Полковник пообещал мне: меня вызовут, чтобы я опознала по многим фотографиям того фальшивого поручика. Этого еще не хватало, терять время на разные глупости.

Я спросила, как же стало понятно, что я отдала тот конверт. Полковник пояснил мне: в моем доме уже проведено следствие. Расспросили тетку Магдалену и слуг. Потом стал допытываться, кто таков тот старый достойный господин, который выдавал себя за посредника по продаже участков.

Тут уже меня охватила ярость. Я с трудом сдерживалась, чтобы не взорваться. Эта глупая тетка снова доставила мне проблемы. Они, похоже, готовы посадить дядю Альбина как пособника шпионов. Неслыханно, что эта баба творит! Командировка Яцека рано или поздно закончится, но после я ему поставлю условие: или он отошлет тетку в поместье, или я с ним расстаюсь. (Естественно, о настоящем расставанье я не думала ни минуты, но надо же будет его напугать.)

Я сказала тем господам, что это был настоящий посредник и что я видела его всего лишь пару раз в жизни. Тогда начали они расспрашивать, не разговаривал ли он со мной о Яцеке и его путешествии. Я уверила, что нет, но, кажется, не слишком-то их убедила и они постараются отыскать дядю Альбина. Чтобы немного уластить их, я пригласила полковника с адъютантом на обед, однако они сослались на дела и уехали.

Я долго не могла прийти в себя, а вечером пришла депеша из Варшавы – от Яцека.

Оказывается, в связи с тем глупым конвертом его отозвали и он прибыл аэропланом на несколько часов, но нынче же вечером должен улетать назад в Париж. Как видно, он был настолько поглощен делами шпионов, что даже забыл в депеше спросить о здоровье отца. Я видела, какую досаду это доставило папе.

Я была в ужасном положении, поскольку о выезде из Холдова не могло быть и речи, а тем временем у Яцека наверняка найдется достаточно свободного времени, чтобы встретиться со своей выдрой. Один Господь знает, что тут было можно предпринять.

Сразу после получения депеши я послала за ним машину и написала: состояние отца ужасно и Яцек просто обязан прибыть хотя бы на полчаса. Но к вечеру шофер вернулся ни с чем, а вернее, с письмом от Яцека, где тот писал, что никак не может вырваться из Варшавы.

Все те истории сильно вывели меня из равновесия, поэтому на ночь пришлось принять бром, хотя я знаю, как ужасно он вредит моей коже. К тому же под правым ухом у меня вылез прыщик. А эта раззява Валерия разлила лак для ногтей, и мои руки теперь выглядят ужасно. Я еще никогда не переживала настолько плохой полосы. Все против меня словно сговорились.

К счастью, сегодня утром приехала Данка и я сразу же смогла вернуться в Варшаву. С теткой я поздоровалась более чем красноречиво. Напряженная улыбка и холодно протянутая рука. Чтобы еще сильнее подчеркнуть, что я тут хозяйка, приказала открыть все окна в столовой, в зале, в буфете. Это совершенно лишило возможности ту ягу крутиться по дому. Другой вопрос, что сделалось ужасно холодно. Хорошо, что мне сразу же пришлось уйти, чтобы увидеться с дядей.

Как я и предвидела, дома его не оказалось. Не имея другого выбора, я села у окошка в отвратительной крохотной молочной лавке напротив его жилища и ждала, попивая чай. Кроме меня и гремящей за прилавком владелицы был здесь лишь какой-то невероятно скучный господинчик неинтересного вида. Я бы и вообще не обратила на него внимания, если бы то, как он ест и как ведет себя, чрезвычайно не раздражало меня. Сперва он проглотил огромную тарелку яичницы, а потом отвратительно ковырял в зубах, другой рукой прикрывая рот. При этом неотрывно таращился в окно с таким лицом, словно вот-вот готовился расплакаться. Не понимаю, зачем такие люди живут на свете.

Я увидела дядю уже в начале четвертого. Он приехал на такси и скрылся в воротах. Сразу же оплатив счет, я вышла. Дядю догнала, когда он отворял дверь.

Как всегда, поприветствовал он меня комплиментами. Был в прекрасном настроении, и уже одно это успокоило меня.

– Есть ли у дядюшки что-то новое? – спросила я, преисполненная надежд.

Он поправил монокль и подмигнул мне.

– А если у доброго дядюшки есть куда как много новостей, что он за это получит?

– Обниму дядюшку, особенно в том случае, коль новости будут настолько же хороши, как и он сам.

– Прекрасно, однако гонорар – вперед.

Сказав это, он обнял меня и поцеловал в губы. Хотя было это совершенно неожиданно, не могу сказать, что оказалось неприятным. Все же эти старые господа имеют свой класс в обращении с дамами и могут позволить себе даже весьма смелые жесты, чтобы выглядело это довольно естественно и привлекательно.

– Знаешь ли, откуда я возвращаюсь? – спросил он, придвигая мне кресло.

– Откуда же мне знать.

– А был я на прекрасной, чудеснейшей прогулке с одной очаровательной дамой. Редко кто из девиц имеет столько привлекательности. К тому же – ум! Изрядный, нисколько не преувеличу, когда скажу, что изрядный. Естественно, как для англичанки. Ибо должен с печалью признать: предыдущий опыт не позволял мне составить слишком уж хорошее мнение об уме англичанок.

Мое сердце застучало сильнее.

– Дядя, – прошептала я, – вы с ней познакомились?

Он скорчил удивленное лицо:

– С дамой, с которой я прогулялся?.. Ну конечно, малышка. Или ты полагаешь, я ищу общества дамы, что относится к категории женщин, которые прогуливаются с незнакомыми господами?

– Дядя, не мучайте меня, – простонала я жалобно. – Та дама – она?

– Не знаю, кого ты имеешь в виду, но не намереваюсь делать из этого никакой тайны. Та англичанка носит звучное имя Элизабет и пользуется фамилией Норманн.

– Ах, боже мой! И как же вы свели с ней знакомство? Какая она? Что говорила? Не вспоминала ли о Яцеке?

– Погоди, малышка, – усмехнулся он. – Сперва установим хронологию и иерархию твоих вопросов. Прежде всего, мы с ней еще (и надеюсь, тут самое место утешительному «еще»), мы с ней еще на стадии предельно официальной. Как вам нравится Варшава?.. Много ли вы путешествуете?.. И всякое такое. Потому воспоминания о Яцеке – дело явно преждевременное. Хотя к этому была прекрасная и совершенно неожиданная оказия. Ты знаешь, что Яцек в Варшаве?

– Как это? – всерьез обеспокоилась я.

– Да очень просто. Я видел его позавчера собственными глазами, когда он садился в «Бристоле» в лифт и потом, когда из того же лифта выходил с мисс Элизабет Норманн.

– Значит, он с ней виделся!

– И полагаю, весьма тесно, имею право допускать, что они не откажут себе в этом и в дальнейшем.

– Вы ошибаетесь, дядя, – сказала я немного раздраженно. – Яцек был в Варшаве всего несколько часов. Его вызвали из Парижа по делу о каких-то документах, и в тот же вечер он должен был возвращаться. Я полностью уверена, что он уехал.

– Ну и ладно, – согласился дядя Альбин. – В любом случае с ней он увиделся.

Я с большим трудом выдавила следующий вопрос:

– А… а долго ли он был у нее?..

Дядя неделикатно рассмеялся:

– Ах, ты об этом! Ну, как бы это сказать? Пребывал он в ее комнатах где-то час. Ты знаешь его лучше меня и потому легче можешь сделать какой-то вывод.

Я посмотрела на него почти со злостью. Он развлекался, и, похоже, его веселило мое беспокойство. Сдается мне, он воображал, что я ревную. Я вовсе не такая, но мало приятного в том, что муж на целый час запирается в номере отеля с какой-то рыжей приблудой!

– Вы снова ошибаетесь, дядя! – сказала я холодно. – Я прекрасно знаю: Яцека ничего не может связывать с ней…

– Я и в малейшей степени не намерен ставить под вопрос твою веру о нравах супруга, – перебил он меня с серьезностью, напоминающей насмешку.

– Потому что ничто не сумеет ее разрушить, – подчеркнула я, но на всякий случай осторожно, чтобы дядя не заметил этого, трижды стукнула пальцем по дереву.

– Тем лучше, – кивнул он. – Впрочем, в данном случае я и не питал никаких подозрений. Яцек, выходя с ней, был бледен, зол и явно с трудом владел собой. Мне показалось, разговор их был не из приятных.

– Вот только не ясно отчего, – заметила я, – они провели тот разговор в номере, а не в холле или же ресторане.

– Это совсем не удивительно, – пожал дядя плечами. – Мы догадываемся, что могло быть темой этого разговора, а такие вопросы, не можешь не признать, не выставляют на обозрение и возможность подслушать – хотя бы того же персонала или соседей по столику. Если речь обо мне, я бы не переживал всерьез относительно их встречи.

– Почему?

– Потому, милая моя, что при первом же удобном случае я расспрошу ее о Яцеке.

– Вы скажете, что знаете его?

– Боже сохрани! Скажу, что видел ее в компании молодого джентльмена, которого я порой встречаю. И постараюсь, чтобы она выразила свое мнение о нем. Таким-то образом можно будет перевести разговор на интересующую нас тему. А поскольку я дам очаровательной Бетти понять, что в основе моего интереса лежит ревность, в отдельных вопросах смогу продвинуться куда как далеко.

Мы тщательно обсудили это. Когда я уже уходила, дядя меня придержал:

– Ах, малышка. Позволь с благодарностями вернуть тебе ссуду. Вот тысяча злотых.

Я нисколько такого не ожидала и пыталась сопротивляться:

– Но, дядя, мне вовсе не нужны сейчас деньги. Это совсем не важно…

– Нет-нет, – упирался он. – Важнее некуда. Если бы не то, что в приемном пункте надо называть фамилию получателя, я бы отослал их тебе почтой в Холдов.

– Должно быть, вам, дядя, в последнее время везло, – заметила я, пряча деньги в сумочку.

– Да, милая. Как видно, одно твое присутствие в Варшаве приносит удачу в игре с Тото. Я его обставил на изрядную сумму. Тото и его друзей. А они люди состоятельные.

И только сейчас я вспомнила о Тото. Даже сама удивилась, что могла так надолго забыть о нем. Надо бы задуматься над этим. Собственно говоря, Тото скучный. О чем с ним можно говорить?.. Интересуется он делами, к которым я, скажем прямо, равнодушна. Забавным бывает, лишь когда я притворяюсь отстраненной, задумчивой или когда я занята кем-то другим. Тогда только он становится чуточку живее. Но одно достоинство у него несомненное: широта. Год назад, когда мы были с Яцеком в Таормине и я написала Тото, что тоскую по Блумсу (тогда еще любимый мой Блумс был живым), Тото за день взял паспорт, визы и привез мне Блумса самолетом. Он, который не терпит собаку даже в машине! Везти его из Варшавы аж на Сицилию. И не забыл о трубочках с кремом. Да, у него точно есть свои достоинства. Но нет нужды скрывать от самой себя, что он мне отчасти надоел. В тот момент, в Таормине, он понравился даже Яцеку, который уже привык к проявлениям обожествления по отношению ко мне со стороны многих мужчин. Помню, как он мне тогда сказал:

– Я полагал, он только заигрывает с тобой, но теперь думаю, тут более глубокое чувство. А я не ожидал, что он сподобится на глубокие чувства.

Я ответила коротко:

– В отличие от меня.

Это успокоило Яцека. Он с серьезным видом поцеловал мне руку, промолвив:

– Я всегда верил в твой инстинкт и в твой хороший вкус.

Поскольку Тото тогда в тот же вечер выехал в Варшаву, больше мы об этом не говорили. Но это был широкий жест. Правда, с Блумсом на обратном пути было множество хлопот. Он пропал в Неаполе, и Яцеку пришлось целый день искать его. В результате мы опоздали на поезд. В Венеции дурашка прыгнул в воду за какой-то чайкой, а поскольку как раз подплывал вапоретто[33] и я боялась, что тот его переедет, Яцек и один господин из тамошнего консульства прыгнули в канал, спасая собаку.

Это был рыцарский поступок с их стороны. Я жалела лишь о том, что на берегу собралась толпа и глупо смеялась над нами. Правда, оба они и в самом деле выглядели довольно забавно в своей мокрой одежде. Все закончилось хорошо, и все то путешествие, включая хлопоты, устроенные Блумсом, оставили бы лишь приятные воспоминания, если бы не дурное настроение Яцека. Правда, он ничего мне не сказал, но я догадывалась, что его снова начала одолевать ревность к Тото. По этой-то причине он даже к Блумсу стал относиться без симпатии, а когда Тото встретил его на варшавском вокзале, Яцек поздоровался с такой холодной вежливостью, что Тото даже удивился.

Я решила не сообщать ему о своем возвращении из Холдова. Увы, случилась досадная неожиданность: когда позвонила Роберту, ответила горничная и сказала мне: пан вот уже два дня не в Варшаве. Кажется, во Львове, но она точно не знает. Не знала также, и когда он вернется. Поскольку вечер у меня был свободен, мы отправились с Тото на ужин. А после в большой компании – к нему на бокал шампанского.

Уже среди ночи заявился Владек Бжеский и привел с собой двух танцовщиц, некогда выступавших в «Адрии», молодых и красивых венгерок, очень забавных. Те продемонстрировали нам несколько танцев, из тех, естественно, которые нельзя показывать в публичных местах. Было это достаточно неприлично, но весьма интересно. Туля нечеловечески напилась. Уперлась, что со старшей из этих девиц она станцует. Естественно, вышел из этого сущий кошмар. Мужчины от смеха чуть не лопались.

Призна́юсь, и мне хотелось рискнуть, но чересчур уж я трусила, а кроме того, после неудачных попыток Тули общество и так уже слишком развеселилось. Потом я много говорила с теми венгерками. Нужно сказать, их способ жизни достаточно яркий и разнообразный. Они уже почти весь мир изведали. Танцевали в Токио и Бомбее, в Мельбурне и Оттаве, в Лиме и бог весть где еще. Они знакомятся со столькими интересными мужчинами, постоянно новыми. Из-за одной из них застрелился один молодой фермер на Филиппинах. Младшую похитил в Шанхае какой-то корейский миллионер, влюбившийся в нее. Обе примерно моего возраста, а столько уже успели пережить. К тому же обе из достаточно известной венгерской фамилии. Называли мне, но я уже не помню. Их отец даже был министром. Правда, Тото высмеял, что я в это поверила, но отчего бы мне не верить? Они прекрасно сложены.

В кабаре их подтолкнуло банкротство и финансовая катастрофа. Было им тогда одной шестнадцать, второй восемнадцать лет. Я подумала, как бы пошла моя жизнь, если бы, например, мои родители умерли и потеряли все богатство. Конечно, присмотрела бы за мной семья, но могло бы случиться и что-то иное. Возможно, мне самой пришлось бы зарабатывать себе на хлеб. Естественно, я бы тысячекратно предпочла танцевать, чем сидеть в каком-то нудном кабинете и переписывать бумажки или, например, сделаться учительницей. От каких только незначительных обстоятельств зависит будущее человека!

Многовато я пила кофе нынче вечером, и непросто мне будет заснуть. На улице еще совершенно темно, хотя уже шесть утра. Я оставила в столовой листок, чтобы ни при каких обстоятельствах меня не будили до часу, но опасаюсь, что эта яга специально примется стучать дверьми. Решительно нужно потребовать у Яцека, чтобы он придумал какой-то предлог и отправил бабу в имение.

Я уж предпочту сама заниматься хозяйством, хотя это меня и мучает ужасно. Тетка, впрочем, считает, будто перетрудилась из-за того, что отдала пару поручений слугам и позвонила в несколько магазинов. Уж какая работа! Ядвига и сама бы сумела все сделать. В конце концов, можно взять какую-то домоправительницу. За пару десятков злотых у нас будет то же самое без перспективы сплетен и вмешательства в мою личную жизнь.

Нужно будет подумать об этом.

Среда

Роберт еще не вернулся. Уж такие они, мужчины. Считает, что может уехать, не сообщая мне, куда и надолго ли. Правда, меня не было в Варшаве, а он обещал, что не станет выведывать мой адрес. Может, он даже телефонировал, но, услышав чужой голос, положил трубку. Я сама его об этом просила. Но если бы он хотел – наверняка придумал бы какой-нибудь способ. А потом они ждут от нас верности!

Я устроила нынче тетке шуточку. Пригласила тех венгерок, Тото и Лешека Хоминского. Поскольку тетка не знает ни английского, ни немецкого, а разговаривали мы на тех двух языках, чувствовала она себя отвратительно. Уже раньше я договорилась с Лешеком и с Тото, что мы представим девушек как пани-дипломаток, с самого high life[34] Будапешта.

Она поверила! Корчила мины, словно на королевском приеме в Букингеме. Мы делали серьезные лица, но в душе лопались со смеху. Сперва я хотела попросить венгерок, чтобы они в конце этого скучного приема продемонстрировали нам свой вчерашний танец. Это была бы бомба. Тетку бы апоплексия хватила! Мне нечеловечески хотелось, но Лешек ни за что не соглашался, и, возможно, он был прав.

Назавтра я вызвана к полковнику Корчинскому. Снова станут меня мучить. В связи с этим была у меня и еще одна проблема. Встретила я Владека Морского, который приехал в отпуск из Рима. Не думая, что это важно, я рассказала ему о своих проблемах в связи с тем мерзким желтым конвертом, который отравил мне жизнь. Этот глупый болтун, естественно, разболтал о том в министерстве или где еще, поскольку уже через пару часов ко мне заявился поручик Сохновский (настоящий) и принялся делать выговор за то, что беседую об этом деле с людьми. Сказал, что невероятно важно, чтобы весь скандал оставался в тайне из-за каких-то там их комбинаций. Был почти невежлив. Потому я отвечала ему сухо:

– Мне до этого дела нет. И я не понимаю, отчего господа впутали меня в этот скверный скандал.

– Признаю́, что скандал и вправду мерзкий, и от имени пана полковника прошу, дабы вы никого о нем не информировали.

Забавно. Я кого-то информирую. Все дело достойно было лишь пожатия плечами. Значительно хуже, что отсутствие Роберта заставляет меня чаще видеться с Тото, Господи Боже! Хотя бы уже Яцек вернулся.

А Роберта так накажу, что и вообще к нему не стану обращаться. Когда он приедет и позвонит мне, то будет дня три ждать встречи.

От дяди – никаких новостей. Было бы смешно, если бы та рыжая англичанка закрутила вдруг с ним роман. А это ведь весьма правдоподобно. Я даже хотела бы чего-то такого, имея в виду Яцека. Пусть наглядно убедится, что она за женщина. Приехала вроде бы к нему, но пользуется первой же возможностью соблазнить – да не кого-нибудь, а дядю его жены. Естественно, это не было бы самым важным, но если бы удалось это как-то обставить, то поймать их на горячем – совершенно бы не помешало. Только я сомневаюсь, что дядя Альбин согласится на такое. Мужчины любят много говорить о своей жертвенности, но, когда предоставляется возможность ее доказать, прикрываются какими-то несущественными вещами. Тогда у них с языка не сходят такие слова, как «честь», «данное слово», «личная гордость» и все такое.

Я встретила на Краковском Гальшку. Шла она с Павелом и мужем. Сперва я хотела сделать вид, будто не вижу ее, но потом заметила, что у нее новая сумочка из кожи какой-то змеи. Такой я еще не видела, пришлось спрашивать ее, где она такую достала.

Будь она одна, естественно, не сказала бы мне правду. Она такая завистливая к своим вещам, и все оттого, что я ей не сказала, где сумела раздобыть свои туфельки. Но могу же я носить хоть что-то оригинальное! Непросто ходить в вещах, ношенных уже разными дамами. Однако сейчас, поскольку она не могла соврать мне при мужчинах, призналась, что купила ее в «Мадам Жозетт».

Странно, как я могла дружить с ней.

Четверг

Поскольку, когда я возвращалась от Лолов, дорога вела меня через Познаньскую, то зашла к Роберту. На самом-то деле я не надеялась его застать, но все равно заглянула. И оказалось, что сделала правильно. Хорошенькие же новости он узнает от меня об этой своей фавориточке. Пусть только вернется!

Уже на ступенях был слышен граммофон. Минут пять пришлось ждать, пока откроется дверь. Наконец она соблаговолила услышать звонок. Я сразу поняла, в чем там дело. Был у нее румянец и волосы в беспорядке. Хотя она загородила мне дорогу, чтобы я не могла войти, я приказала ей убраться и зашла.

Голову дала бы на отсечение, что кто-то сбежал из комнаты в глубь квартиры. Увы, я ведь не могла проверять здесь все сортиры. На столе стояли две чашки недопитого кофе и фрукты. Пользуясь тем, что хозяина нет дома, она принимала своих ухажеров, которые после его ограбят, а то и убьют. А о таком ведь постоянно пишут в газетах. Я сказала ей:

– Это что же у вас, гости?

Она глянула нахально мне в глаза и соврала:

– Никаких гостей у меня нету.

– А пан Тоннор позволяет вам пользоваться патефоном?

– Никогда не запрещал мне этого.

Я не могла дольше смотреть на ее вызывающую мордашку и поклялась, что наизнанку вывернусь, но добьюсь от Роберта, чтобы он выбросил ее за дверь. Он должен взять себе лакея. Как это, чтобы у молодого человека не было лакея. Это дурновкусие какое-то. А если и служанка, то пусть возьмет какую-то серьезную женщину постарше.

Но хуже всего было то, что этой курице я не могла объяснить, зачем пришла.

Удивительно, насколько важной вещью является повод.

Я не знаю, задумывался ли когда-либо кто над этим. А жаль. Стоило бы написать на данную тему целое исследование. Для человека первобытного повод – вещь совершенно лишняя. Свои поступки он совершает брутально, не ища никаких оправданий – настоящих или ложных. Мы, люди культурные, в тысячах случаев должны прибегать к притворным поводам. Например, до войны упускали платок, чтобы интересующий нас мужчина поднял его. Нынче этот способ, естественно, не используется и всякий раз нужно придумывать что-то новое. А это непросто.

Порой проблема сближения с кем-то ставится в зависимость от такой мелочи, как то, найдет ли данный господин повод, чтобы взять женщину за руку. И проблема именно в том первом шаге. Дальше все идет по инерции. Надо будет поговорить об этом с дядей. Роберт тоже очень умен, но мне кажется, для него проблема повода несущественна. Он – тип мужчины, насквозь современного. А как знать, не состоит ли современность именно в первобытности. По крайней мере так утверждает отец. Старики же порой бывают правы.

Даже дядя Альбин не увлекается современностью. Однажды он мне сказал: «Самая прекрасная вещь в любви – прелюдия. Добиться взгляда женщины, овладеть ее воображением, мастерски играть на ее нервах, пробуждать в ней первый трепет чувств. Если я и не виртуоз в этой игре, то вполне заслуживаю звания довольно талантливого дилетанта. И что мне с этого нынче?.. Современная женщина не дает мне возможности, не дает времени на то, чтобы я развернул весь веер своих знаний, умений и навыков. Современная женщина бросается на любовь, словно изголодавшееся животное на пищу. Весь точный механизм так называемого соблазнения идет побоку, невостребованный, изъятый из употребления, даже немного смешной. Я еще понимаю, почему от него могли отказаться мужчины. Однако женщины ведь должны ценить этот мнимый анахронизм больше всего. Так или иначе, какой бы дорогой ни пошла дальнейшая феминизация мира, одно останется неоспоримой чисто женской чертой: желание, чтобы ее завоевывали».

Безусловно, дядя во многом прав. Но он не принимает во внимание темп нынешней жизни. Нынче просто нет времени на все эти игры. Отец добивался мамы три года.

Ужасное и смешное слово: «добивался». Всегда, когда я слышу его, кажется мне, что вижу собаку на цепи, которая, запыхавшись и с высунутым языком, пытается натянуть цепь так, чтобы достать до кости, лежащей слишком далеко. Добивается. Эта ассоциация приходит в мою голову помимо воли, сколько бы я ни слышала, что та или иная девушка знает кого-то, ее добивающегося. Сразу представляю себе этого типа на цепи и с высунутым языком.

Это тоже анахронизм. Нынче никто никого не добивается. Люди просто женятся или нет. Любят друг друга либо заключают брак по расчету. Яцек меня тоже не добивался. Познакомился со мной, понял, что я соответствую ему происхождением, финансовым положением, возрастом, красотой, умом, – ну а тогда уж мог в меня и влюбиться. А влюбившись, просто сказал мне об этом. Был бы смешон, действуя иначе или иначе думая.

Все ухаживание продолжалось лишь две недели. Порой, правда, бывает, что жених девушке не нравится. Тогда, естественно, тот добивается, но вовсе не ее. Пытается убедить, что он лучше, милее и вернее, чем ей могло показаться. А всяческая борьба за внимание женщины не приносит чести ей и унижает мужчину.

Кроме того, на эти финтифлюшки просто не хватает времени. По крайней мере мужчине. Раньше все люди из общества жили в имениях. Город был лишь пространством их встреч. Все те карнавалы, гонки, променады и прочие пережитки. Нынче люди знакомятся на дансинге или в кафе, возможно, и на файфе у знакомых. Молодой человек вовсе не должен месяцами представляться семье девушки, поскольку семья и так все о нем знает из сплетен. Удивляет лишь, что в старые времена, когда сплетничали еще больше, не удовлетворялись этой информацией.

Я сегодня удивительно философически настроена. Все это подтверждает слова моего отца: через отрыв от повседневных дел человек открывает себе путь к тем уровням своих мыслей, о существовании которых так легко позабыть в шуме интенсивной жизни. Я порой люблю углубляться в такие размышления. Тогда вижу, насколько выше я интеллектом множества столь пустых женщин, как Гальшка или Мушка. Убеждена, что ни одна из них не способна к абстрактному мышлению. Я не пишу все это ради какой-то четкой цели. Не желаю внушить моим читателям, будто я – нечто необычное. Напротив. Уверяю всех, что я не зазнайка. Моим душевным качествам и интеллектуальному уровню я должна быть благодарна собственной природе.

В том нет никакой моей заслуги. С детства у меня был скорее созерцательный склад характера. Я всегда много читала. Я знаю все романы Ванды Милашевской[35] и все стихи Казимежа Вежинского[36]. Впрочем, последнего прочла назло отцу. Не понимаю, отчего он ему так не нравится. Стихи как стихи. Но сам автор – очарователен.

У него столько привлекательности, и он очень красив. И если уж мы о поэзии, то он значительно превосходит красотой бо́льшую часть известных мне поэтов.

Никогда не забуду его прекрасного стиха об осени:

Тишина пришла – добрая – осени:

Той седьмой – сладчайшей, златейшей

Всех златее и слаже? – спросим мы.

Но одна – но единая – гордая.

Тишина пришла – длинной тенью,

Нашей тенью ушедших осеней,

И вшепталась – взвенелась – аккордами…

Даже Тото, который совершенно равнодушен к любой красоте, восхищается этим стихотворением.


Поскольку я абсолютно разделяю восхищение автора дневника относительно процитированного произведения, хотел бы дать здесь маленькое опровержение. Дело в том, что это не целое стихотворение, а скорее начало «Седьмой осени» Юлиана Тувима. Пани Реновицкая ошиблась, приписывая его не тому человеку. (Примеч. Т. Д.-М.)


Я читаю множество стихов. Даже когда куда-то выезжаю, всегда беру с собой «Toi et moi» Жеральди[37].

Боже мой! Уже девять, а я еще не оделась. А в десять должна встретиться с Тото. Снова будет корчить кислое лицо.

Он вообще должен быть благодарен Господу, что я хочу с ним видеться.

Четверг

Наконец-то Яцек вернулся. Должно быть, в Париже он вдоволь поработал – а может, и погулял по кабакам, – поскольку спал с лица и сделался нервным. Приехал он очень рано, когда я еще не проснулась. Я узнала от Юзефа, что сразу после того, как он принял ванну, почти час говорил с кем-то по телефону. Несложно догадаться – говорил он с ней.

Первый завтрак мы ели вместе в спальне. Яцек сказал:

– Не хочу тебя пугать, но, кажется, я буду вынужден подать в отставку.

Я онемела. Яцек, который так любит свою работу, который на пути к прекрасной карьере, которому все предсказывали превосходное будущее, должен отказаться от своего положения. Я сразу догадалась, что это из-за той женщины. Как видно, она пригрозила ему подать заявление в полицию и он не нашел другого способа избежать скандала. Если эта баба исполнит свои угрозы, грянет скандал. Миновать этого нельзя, но, по крайней мере, Яцек, став частным лицом, не скомпрометирует свое правительство.

– Можешь ли сказать мне искренне, – спросила я, – насколько возможно искренно, что склоняет тебя к отставке?

Я придала своему голосу оттенок сердечнейшей приязни и думала, что наконец-то этот скрытный человек поговорит со мной откровенно. Однако он снова прибегнул к уверткам, сказав:

– Это же совершенно ясно. По моей вине чрезвычайно важные государственные документы оказались в руках шпионов.

Я взглянула на него почти с презрением:

– Как это? Ты хочешь убедить меня, что отставка грозит тебе из-за какого-то дурацкого конверта?!

– Во-первых, конверт вовсе не дурацкий. Во-вторых, я не имел права держать его дома – по крайней мере моим долгом было не забыть о нем перед выездом в Париж и передать полковнику Корчинскому. Документы, правда, зашифрованы, однако весьма вероятно, что те, кто их добыл, сумеют отыскать ключ. А поскольку добыли они его так легко и просто, в глазах моего начальства я теперь человек наивный и легкомысленный, которому нельзя доверять государственные секреты, потому что он не сумеет их уберечь. А если…

Я прервала его:

– Дорогой! Во-первых, ты тут совершенно не виноват. Ведь это я отдала конверт. И только полный идиот может возлагать на тебя ответственность за то, что сделала я. Во-вторых, если ты называешь это легким способом, интересно, что бы ты назвал способом сложным. Ежели у меня дома появляется офицер в мундире, вручает визитку и говорит, что он адъютант полковника Корчинского, а все это происходит сразу после твоего парижского звонка, то я не знаю, задумался ли бы на моем месте и самый умный из людей перед тем, как отдать те бумаги. Нет, мой дорогой. Я понимаю, возможно, существуют какие-то другие причины, которых ты не желаешь раскрывать, склоняющие тебя к тому, чтобы отказаться от дипломатической карьеры, но не уговаривай меня, что такая-то глупость, к тому же сделанная не тобой, а мной, могла бы тебя сместить. Большое дело – документы. Достаточно написать другие, и все будет в порядке. Пусть бы они были не знаю какими тайными, всегда можно что-то придумать. Например, объявить в прессе, что документы уже недействительны. Да и отчего ты так переживаешь? Я провинилась, пусть меня и привлекают к ответу. И будь спокоен, уж я-то им все объясню и смогу воззвать к их разуму.

Яцек погрустнел. Не мог же отрицать, что мои аргументы неопровержимы. Только буркнул:

– Ты, любимая, в этих вещах не разбираешься.

Смешно. Такие вещи не требуют никакого знания. Тут достаточно логики. А если имеешь при том еще и немного здравого смысла, то отличить поводы от истинных причин не составит никакого труда. И между тем я решила не соглашаться на отставку Яцека. Не с точки зрения причин финансовых. Мы всё же достаточно богаты для того, чтобы не считаться с такими мелочами, как его служебное содержание. Просто отказаться от положения и прекрасных перспектив было бы нонсенсом, особенно в том случае, если с этой Элизабет Норманн удастся решить все по-тихому. У Яцека маловато характера и упорства воли.

– Я и слышать не желаю о твоей отставке. И запомни: подобное поведение я бы посчитала неуважением по отношению ко мне. Да и что бы ты делал, чем бы занялся, кем стал бы, уйдя из министерства?.. Я никогда на такое не соглашусь. Кроме того, твои намерения полагаю преждевременными.

– Как это – «преждевременными»? – удивился он.

– Ну, пока-то тебе ничего не угрожает, – уклончиво заметила я.

Он нахмурился и произнес мрачно:

– Мне грозит, что они могут отправить меня в отставку.

– Могут, но неизвестно, отправят ли. В любом случае не вижу тут особой разницы: сам ли ты попросишь об увольнении либо же тебя уволят. Но из-за слишком большой поспешности ты можешь потерять должность совершенно зря. Сейчас же пообещай, что в любом случае ты ничего не предпримешь в этом направлении, не посоветовавшись со мной.

Он пожал плечами:

– Это я могу тебе пообещать.

Ничего большего мне и не нужно было. Я уже составила для себя план. Поговорю нынче с несколькими дамами, которые имеют выходы на министерство. Во-первых, узнаю, какие там царят настроения насчет Яцека и действительно ли говорят о том несчастном конверте, а во-вторых, мобилизую союзников на случай, если бы и правда разорвалась бомба насчет этой мерзкой англичанки. Несомненно, Яцек ценит меня и любит. Но он и понятия не имеет, какая у него жена. И эта кретинка станет потом рассказывать, что я не доросла до Яцека! Если сейчас спасу положение мужа и его самого от той шантажистки, он будет благодарен мне и только мне.

Как жаль, что я никому не могу довериться. Нужно быть очень осторожной.

На полдень мне была назначена аудиенция в кабинете полковника Корчинского. Тот принял меня чрезвычайно сердечно. Он нынче вовсе не был так мрачен, как в Холдове. Я решила начать с него и объяснить: вина за то, что конверт попал в руки шпионов, целиком на мне. Он был очень вежлив, поэтому не признал ее.

Сказал мне даже, что все случившееся просто несчастливое стечение обстоятельств. Это лишний раз доказывало: Яцек прибегнул к неудачной хитрости, с тем чтобы использовать конверт как повод для отставки.

Полковник угостил меня чаем и необычайно мило болтал со мной о разных событиях в обществе. Спрашивал, у кого я бываю, хорошо ли развлекаюсь. Оказывается, он знает множество персон из нашего мира и разделяет мои взгляды относительно их привлекательности. Мимоходом даже вспомнил о дяде Альбине, но, как видно, знал и о его несчастном прошлом, поскольку мое молчание уважил и больше о дяде не говорил.

Пока мы беседовали, в кабинет вошел высокий достойный пан, которого полковник представил как своего приятеля. Фамилию я не расслышала, но выглядел он весьма элегантно. Он тоже попросил чашечку чаю. Таким образом, в милой беседе, мы провели с полчаса. Так оно с мужчинами и случается. Яцек пытался напугать меня, что в конторе у полковника меня ожидают лишь неприятности. Мол, они всегда давят. Но я на своем примере убедилась: все государственные дела нисколько не трудны и не мучительны. В их разговорах слово «собеседование» обретает некий возвышенный пафос, а я как раз имела там собеседование и теперь знаю, что оно ничем не отличается от обычной салонной беседы.

Приятель полковника вышел, уверив меня на прощание, что он был бы счастлив, если бы мы как-нибудь встретились. Милый и культурный человек.

Когда мы снова остались одни, полковник сказал:

– Ах, я совершенно позабыл, что собирался попросить вас посмотреть на эти фотографии. Тут у меня множество фотоснимков моих старых и нынешних сотрудников…

– Как это? Значит, дело не в шпионах? – воскликнула я удивленно.

– Вовсе нет, – засмеялся полковник. – Сперва-то мы полагали, что это и правда шпионское дело, но пришли к мысли: поскольку документы в действительности касались определенных личных интересов… понимаете?.. Проблемы продвижения по службе, присвоения званий…

– Конечно, понимаю, – кивнула я.

– А значит, шпионам совершенно неинтересно. Скорее, мы имеем дело с чьим-то слишком далеко зашедшим любопытством. Вероятно, кто-то из людей, чьи надежды не оправдались, устроил фокус и переоделся в офицерский мундир с целью изобразить поручика Сохновского. Однако дело из-за этого не стало менее досадным и важным. Вы ведь понимаете: на подобные фокусы я не могу закрыть глаза и должен бы выследить виновного. За совершённое он получит порядочную взбучку, а может, и несколько недель карцера.

Меня это сразу же успокоило. И по причине такой-то ерунды Яцек делает свои далеко идущие выводы.

Я сказала полковнику:

– Вообразите же, мой супруг так близко к сердцу принял все дело и так его раздул, что хотел даже по этой причине подать в отставку. Конечно же, я была бы вам благодарна, если бы вы не стали упоминать при нем, что я говорила об этом.

Полковник, казалось, сделался серьезен, но всего лишь на миг, и тотчас улыбнулся.

– Боже сохрани. Будь это даже самое серьезное дело, вина пана Реновицкого не такова, что могла бы вызвать отставку. Вы можете сказать мужу, что я встречался с его руководством и оно того же мнения.

– Я с самого начала была в этом уверена, пан полковник. Мой муж щепетилен насчет ответственности даже в тех случаях, когда вся ответственность на мне.

– Нет, на немыслимом стечении обстоятельств, – поправил меня с поклоном полковник. – Пан Реновицкий с такой умной и элегантной женой, которой позавидует любой дипломат, мог бы и не принимать во внимание возможности столь хитрых коварств со стороны злонамеренных персон. Но именно о злонамеренных персонах у меня, кстати, к вам просьба. Мне говорили, что вы беседовали о деле того конверта с одним из коллег мужа. Видите ли, если новости об этом разойдутся по городу, я почувствую невыносимую досаду. В таком случае это затронет меня лично. Начнут говорить, что в моем подразделении, среди моих подчиненных есть те, кто способен на безответственные, а то и мерзкие шуточки… Может, я и слишком щепетилен относительно моего подразделения, однако прошу вас – молю буквально – об учтивости к моей персоне: больше абсолютно никому не говорите об этом.

Мне пришлось тут же уверить его, что я вовсе не сплетница, что личные дела его подразделения мне совершенно не интересны и что его самого я полагаю довольно очаровательным господином, которому я бы ни в чем не сумела отказать. Он трижды поцеловал мне руку, заявил, что рассчитывает на меня, словно на Завишу[38], и добавил:

– А теперь я покажу вам галерею моих подчиненных.

Вынул из стола множество фотокарточек различнейшего формата. От небольших любительских снимков до крупных портретов. Я просмотрела все очень внимательно, некоторые – по нескольку раз, однако не нашла среди них фальшивого поручика Сохновского. Зато одна фотография меня сильно развеселила. Был на ней запечатлен какой-то почтальон или же лесник (никогда не умела отличать друг от друга все те мундиры; а вот Данка в этом просто блестяща), молодой человек с усиками а-ля Адольф Менжу[39] и с испанской бородкой. Был ужасно – просто ужасно – похож на Роберта. Если бы не прическа, не мундир и не очки, выглядел бы словно его близнец. Я невольно придержала эту фотографию дольше остальных, и это обратило на себя внимание полковника.

– Вы знаете этого человека? – спросил он.

Я немного испугалась и весьма категорично покачала головой:

– Да откуда же, увольте! Откуда же мне знать какого-то почтальона?

– Может, он кого-то вам напоминает? Кого-нибудь из знакомых?

Тут я засмеялась уже совершенно искренне:

– Уверяю вас, что никого. Я стараюсь подбирать знакомых, не похожих на почтальонов.

Мы рассмеялись вдвоем, и хотя я и не нашла того фальшивого поручика, полковник, похоже, вовсе из-за этого не переживал. В глубине души я была даже рада этому. Не хотела бы стать причиной проблем, которые могла бы призвать на голову этого – фальшивого или нет – поручика, если бы узнала его среди фотографий.

Хотя он доставил немало проблем, я не привыкла долго обижаться. Мстительность не в моем характере. Коль этот милый юноша сумеет отвертеться от наказания – я буду и правда рада.

Теперь, когда вся история как-то да разрешилась, я могу полностью посвятить себя делу двоеженства Яцека.

Всякий раз, когда произношу это мерзкое слово, оно меня пугает. Думаю тогда, что Яцек был подлым человеком, женившись на мне. И проблема даже не в том, что не предупредил меня о своем статусе женатого человека: подлость его куда больше, поскольку он не желает довериться мне даже сейчас и оставляет меня в полной неопределенности, в постоянном страхе перед чем-то, что может пасть на меня, словно обух, искалечив если не всю мою жизнь, то, по крайней мере, мое положение в обществе, мое доброе имя и всякое такое.

Я вернулась домой разочарованная и куда как дурно настроенная по отношению к Яцеку. Пока решаю его проблемы, пока наношу визиты в военные кабинеты, пока веду «собеседование» и забочусь о его карьере, он считает меня чужим существом, той, которой не стоит говорить правду, с которой не хочется обсуждать вопросы, от решения коих зависит наше будущее. Это нечестно. Это даже невежливо. Вот правда: еще чуть-чуть, и я бы все это высказала ему в глаза. Но опыт научил меня контролировать сильнейшие порывы.

Я спокойно и по сути рассказала о своем посещении полковника. Он явно обрадовался, когда я повторила, что именно тот заявил о его отставке. От моего внимания не ускользнуло и то, что радость эта была искусственной. Ему ведь приходилось ломать комедию до конца. Мне интересно, какой новый предлог он теперь придумает, чтобы отойти от публичной жизни?.. Словно нехотя я спросила его, зачем он снял деньги из банка. Ах, как же он контролирует себя! Даже не моргнул. Как видно, был готов к такому вопросу.

– Меня попросил Станислав, – сказал спокойно, – чтобы я ему одолжил. У него возникли какие-то неожиданные финансовые сложности с инвестициями в его фабрику.

Это сразу показалось мне неправдоподобным. Жених Данки всегда имел кучу денег. Я даже знаю, что недавно он вместе с моим отцом финансировал некое изобретение. Впрочем, сказала я себе, не будет ничего более простого, как проверить у самого Станислава. Однако Яцек оказался ловчее, нежели я могла бы подумать, поскольку сразу же заявил:

– И, любимая, будь добра, не говори о том никому, поскольку Станислав очень меня просил, чтобы никто не узнал об этом долге. И особенно речь о твоем отце.

Я не могла удержаться от того, чтобы не обронить:

– Это очень ловко придумано.

– Что именно? – делано удивился он.

– Ну, вся эта история про Станислава. Ну да ладно.

Он взял меня за руку.

– Слушай, Ганка, – спросил с улыбкой, – а может, ты полагаешь, что я те деньги прогулял в Париже?

Я пожала плечами:

– У меня нет права вмешиваться в твои денежные дела. Даже если бы ты их прогулял, что, впрочем, полагаю, не так, ты имел бы на это право. Ты прекрасно знаешь: деньги меня не интересуют. Мне было лишь немного жаль, что ты не посчитал необходимым сказать мне об этом хоть слово. К тому же в последнее время ты сделался скрытным. Почти не разговариваешь со мной. Я не могу избавиться от впечатления, будто тебя угнетает что-то и ты нечто от меня скрываешь.

Яцек стал серьезным и некоторое время молчал. А потом заговорил:

– Ганечка, не хочу скрывать от тебя ничего из того, что в равной степени касалось бы нас двоих. И если ты увидела симптом моей якобы скрытности в том, что я не упоминал о деньгах, данных в долг Станиславу, то я постараюсь тебе объяснить. Те пятьдесят тысяч я снял и отдал Станиславу в день своего отъезда в Париж. В тот день у меня буквально не было свободной минутки, я был занят тысячью дел. Ты и сама об этом знаешь. Если же говорить о том, что меня грызет… – Тут он сделал паузу и добавил, не глядя мне в глаза: – Должен признаться, интуиция тебя не подводит. У меня и правда есть определенные проблемы. Даже весьма серьезные проблемы. Они не касаются ни нашей жизни, ни моего положения – ни вообще нашего «сейчас».

Яцек замолчал снова, а я затаила дыхание.

– Видишь ли, любимая, – сказал он, – некогда, будучи еще молодым и неопытным, я совершил легкомысленный поступок. Я имел все основания полагать, что последствия той легкомысленности уже давным-давно ликвидированы. Но теперь, весьма неожиданно, появились определенные отголоски моего необдуманного поступка, и они вызвали определенные трудности. Я бы предпочел обо всем этом не говорить тебе. Более того. Мне кажется, молчание тут разумно по целому ряду причин.

Я тряхнула головой:

– Не могу представить себе никаких обстоятельств, которые способны выстроить между мужем и женой стену тайн. Муж должен считать жену вернейшим своим другом – конечно, если он ее любит.

Яцек припал подле меня на колено и спросил, глядя мне в глаза:

– Как ты можешь сомневаться в том, что я тебя люблю? Что люблю тебя больше всего на свете?

Он был прямо-таки прекрасен с этими влажными глазами и с этой легкой дрожью в голосе. В один миг я поняла, что должна ему верить, поскольку не только он меня любит, но и для меня он – единственный и я люблю его сильнее всех прочих. Я была склонна уже отказаться от всех подозрений, отбросить свои вопросы, но некий дух противоречия заставил меня произнести:

– Я знаю, что ты меня любишь, только не понимаю, отчего ты не желаешь предоставить мне хотя бы какие-то доказательства?

– Ганка! – крикнул он. – И какие же доказательства от меня ты хочешь видеть?

– Не хочу никаких. Но я бы желала, чтобы ты оставался со мной откровенен.

Он схватил мои руки и, сжимая их, произнес:

– Ты должна мне верить, когда я говорю, что слишком тебя уважаю, чтобы сейчас же, пока я не решил этого дела до конца, запятнать твое воображение и твои чистые помыслы этими отвратительными вещами.

– Прямо-таки отвратительными?..

– Да. Когда все минует – а я имею право на это надеяться, – то абсолютно иначе сумею представить тебе все, а ты совершенно по-другому все воспримешь.

Он говорил еще долго и чрезвычайно убедительно, ссылался на свою честность по отношению ко мне, чего я и вправду не смогла бы отрицать, а потому мне пришлось-таки поверить в его добрые намерения.

Но, несмотря на все это, я ни на миг не задумывалась над тем, чтобы оставить все дело Яцеку, отказавшись от собственного расследования. После сегодняшнего своего посещения полковника Корчинского я еще больше уверилась в своей способности все решить куда лучше Яцека. Однако меня беспокоит отсутствие звонка от дяди Альбина. Эта рыжая выдра может так заморочить ему голову, что он позабудет о том, зачем с ней познакомился. Он, конечно, патентованный дамский угодник, но самый ловкий в таких делах мужчина перед лицом любой красотки становится безоружным ягненком. Нужно только уметь с ними управляться. А уж англичанка эта наверняка в семи водах выкупана.

Одного я не могу понять, отчего она оставила Яцека так быстро после свадьбы? Он же действительно чудесный и для любой женщины оказался бы прекрасной партией.

Вечером мы принимали на обеде с десяток гостей. Все удалось замечательно. Тото, этот заправский гурман, сказал, что такой корейки из серны он не ел никогда в жизни. Крем из каштанов тоже был превосходным. Только мадеру никто не отметил, хотя она-то была несравнимо лучше, чем на последнем обеде у министра. Не стоило клянчить ее у мамы.

Около двенадцати они наконец-то разошлись, и я могу теперь спокойно описать впечатления о прошедшем дне. В спальне у Яцека сидит тетка Магдалена и мучает его какими-то рассказами. Мне она не так уже сегодня и неприятна, потому что прием и вправду удался. Как я рада, что Яцек теперь в Варшаве. Я сказала Тото, что отныне смогу встречаться с ним куда реже. Он ужасно переживал. Вот и славно. Пусть не думает, будто все в этой жизни так легко.

Что случится завтра? Нынче всякий день приносит что-то фраппирующее[40]. Мало кто из женщин может похвастаться настолько же богатой, как моя, жизнью. Возможно, когда-нибудь напишу о себе роман, думала я. Когда нынче вечером рассказала об этом Виту Гомбровичу[41], он меня сильно уговаривал. Как это он сказал?.. Ага! Что исповедь Ренана рядом с моим романом побледнеет. (Я не уверена только: Ренана, Руссо или, возможно, Рембо[42]. В любом случае – какого-то французского писателя на «Р».) Очень красиво он сказал это. Нужно бы прочитать его книгу, хотя Мушка читала и утверждает, будто ничего из нее понять не может[43]. Я всегда знала – она не интеллектуалка. Как можно не понять книгу? Я понимаю все, даже те астрономические сочинения Джинса.

Надо бы завтра непременно приказать заузить мой каракуль и уменьшить клеш понизу.

Наконец тетка пошла к себе. Сказать честно, я соскучилась по Яцеку.

Пятница

Приехал Роберт. По-настоящему приятной неожиданностью стало, когда в телефонной трубке вместо голоса той выдры-горничной я услышала его теплый баритон. Это улучшило мне настроение на весь день, а ведь проснулась я в ужасном состоянии. Да и любая на моем месте была бы сердита. Так ли должен вести себя муж после долгого отсутствия? Когда я вчера вошла в его спальню, он даже не соизволил заметить, что на мне новый милый халатик. А мне его трижды переделывали, пока не дошили. Истинное чудо: белый матовый шелк, очень толстый, скроенный по образцу францисканской сутаны. С капюшоном и небывало широкими рукавами. В удивительную складочку и дает чудно эффектную оправу для головы. Когда б я могла показаться в нем Роберту – тот бы ошалел от восхищения. Нужно быть полностью лишенным эстетического вкуса, чтобы не заметить этого.

А Яцек в ответ на мой поцелуй спросил:

– Ты ничего не хочешь рассказать мне?

Тон его был ледяным, а во взгляде читался упрек.

– А в чем дело? – спросила я.

Уже в тот момент меня как ткнуло: наверняка тетка наговорила на меня. В поведении Яцека весь день было столько сердечности – и вдруг такой тон!

– А дело в том, – сказал он, – что я бы предпочел не узнавать от третьих лиц о том, что моя жена в отсутствие мужа принимает кого-то, кого я не знаю, встречается с каким-то господинчиком по каким-то кафешкам и всякое такое. Хочу, чтобы ты меня правильно поняла. Я ни в чем тебя не подозреваю. Но считаю, что, если ты флиртуешь с кем-то, простая учтивость велит сказать мне об этом.

Я была настолько возмущена, что с трудом сдержалась, чтобы не выпалить: «По какому праву ты – двоеженец – пытаешься давать мне уроки морали?»

Но взяла себя в руки и спросила:

– А ты хотел бы, чтобы и я верила всем сплетням, которые могут о тебе выдумать?

Яцек покраснел. (Может, у него и кроме той рыжей выдры есть что-то на совести?) Он нахмурился и тряхнул головой:

– Тут речь не о сплетнях, мы говорим о вещах конкретных.

– Знаю, знаю. Это все твоя разлюбезная тетушка. Внушила себе, что посредник по продаже земли – мой любовник. Невероятно, сколько мерзких вещей сидит в головах таких древних, прогорклых старух! Естественно! Теперь я, конечно, раскрыта, да уж, у меня любовник – посредник, еще один – каменщик, а третий – дворник. А тетушка, часом, не упоминала об эскадроне кавалерии?!

– Успокойся, любимая, – сказал Яцек. – Она вовсе не говорила, что у тебя есть любовник. Напрасно ты упрекаешь ее в эдаких неуместных подозрениях. Как ты вообще можешь использовать такие-то досадные слова? Она просто говорит, что дважды видела тебя с каким-то господином, которого описала как весьма симпатичного, джентльмен-лайк, который совершенно не выглядел посредником.

– Не знала, что тетка обладает какими-то специальными знаниями насчет внешнего вида посредников, – пожала я плечами. – Уж я-то на такое не могу повлиять.

– Однако тетя Магдалена утверждает, что позже явился настоящий посредник…

– Твоя тетка – кретинка. В ее голове не способен уместиться тот факт, что в Варшаве может существовать двое посредников по торговле землей.

– Да. Но я поручил продажу нашей земли тому толстяку, Ласкоту.

– Дорогой, ты почти такой же нудный, как твоя тетя. Что, не можешь себе представить, что этот твой Ласкот, или как там его, в свою очередь передоверил дело какому-то Драпачу?

– Драпачу?

– Ах, да все равно, как эти посредники зовутся. Разве что ты всерьез думаешь заставить меня вести геральдические книги варшавских посредников!

Яцек опомнился и проговорил:

– Ты права, любимая. Если я вообще обратил внимание на слова тети, то лишь потому, что ты совсем не говорила мне о своей встрече с кем-то из посредников. К тому же я не понимаю, почему нужно было встречаться с ним в каком-то кафе?..

– Как же, в кафе! Правдоподобно, нечего сказать! Естественно, тетушка Магдалена ходит по кафе. А ты совсем уж выжил из ума, если можешь такому поверить. Я просто выходила из дома за пирожными и встретила этого посредника в подворотне. Он сопровождал меня до кондитерской на углу – и только. А если тебе недостаточно моих объяснений и ты не прекратишь упираться насчет всего этого, то знай одно: еще раз услышав слово «посредник», я упакую свои вещи и уеду в Холдов.

Я была в ярости, просто в ярости!

– И еще одно, – добавила я. – Мне надоела тетка Магдалена. Здесь остаться может лишь одна из нас. И я не хочу, чтобы эта пани находилась в моем доме. Или она съедет, или я. И знай, своего решения я не изменю.

Сказав так, я пошла в свою комнату и демонстративно провернула ключ в замке. Яцек минут пять стоял под дверью, извиняясь и моля, чтобы я не обижалась. Я не промолвила ни словечка. Понятно, что полночи глаз не сомкнула. Утром не поздоровалась с теткой. Она наливала кофе в столовой, а я прошла, словно мимо простой вещи. Я видела, как она испугалась. Уж я научу эту идиотку уму-разуму! Яцеку я вместо приветствия тоном владелицы пансиона, которая обращается к новому постояльцу, сказала:

– Что предпочтешь на завтрак?

Он выглядел раздавленным и печальным, но разжалобить меня не сумел. Мне было интересно, перестал ли он верить глупостям тетки, однако, увы, ему позвонили из министерства. Собственно, тогда-то я и телефонировала Роберту.

И это улучшило мое настроение. Было интересно, как он встретит меня. Договорились повидаться в пять.

Было и еще одно приятное дело. Я вдруг вспомнила, что сегодня мы приглашены на завтрак к Гальшке. Я знала, как для нее важно это. Она специально устраивала завтрак, чтобы познакомиться с директором Гуцулом, который когда-то видел меня у моря, а сейчас специально приедет из Катовице для знакомства со мной. Ее мужу очень нужно встретиться с Гуцулом из-за каких-то их дел. Естественно, я обещала, что буду, и лишь около двух часов перезвонила и сказала: у меня ужасно болит голова и я не приду. Представляю себе, как рассердится этот Гуцул. Хорошо, если так.

Со всеми предосторожностями (Яцек, кажется, всерьез подозревает меня) я поехала в Желибож. Дядю я не застала. Что с ним происходит?! Он меня все больше беспокоит. Я вернулась домой огорченная и попала в руки Данки. Все уже вернулись из Холдова. Отец, слава богу, чувствовал себя лучше. Через несколько дней уже сможет ходить. Португалец прислал (странная форма искупления) четыре шкуры пумы, якобы добытых на охоте где-то в Южной Америке. Отец, собственно, хотел отдать их мне. Естественно. У меня просто склад никому не нужных вещей. Разве что положу эти шкуры в комнату тетки Магдалены, чтобы еще больше испортить ей жизнь.

Ровно в пять я была уже на Познаньской. Роберт воистину самый привлекательный мужчина, какого я когда-либо знавала. Мне было интересно, как он объяснит свой отъезд, однако он остался верен своему стилю. Не упомянул об этом ни слова.

Сказал только:

– Наконец-то!

Как много может содержать одно слово! Удивительно. Он был так привлекателен, что я даже решила не вспоминать о горничной. Пусть ей. У него в глазах какие-то золотые огоньки. Наверняка он мечтатель, только скрывает это. Какой он романтичный. Мы чудесно провели эти два часа. Если я и могла что-то поставить ему в упрек, так разве что его чрезмерную любовь к музыке. Он то и дело предлагал мне разные новые пластинки с Бахом, Бетховеном и прочими. Сказал мне:

– Стоит время от времени уезжать, зная, что кто-то ждет твоего возвращения.

Он так чудесно говорит. В нем нет ничего банального. Тото рядом с ним – просто манекен из папье-маше. Несомненно, если речь о манерах и финансовых возможностях, Тото превосходит Роберта. Но в нем нет сути. А в этом человеке я чувствую глубину. В нем нет ничего поверхностного. С ним рядом – словно идешь в неизвестность. Эдакая дрожь неясной опасности и – одновременно – доверительности. Любая женщина поймет меня. Мне никогда не ясно, о чем он думает. Никогда я не знаю, что он скажет и как себя поведет.

Я написала, что Роберт – мечтатель, но это вовсе не значит, будто он сентиментален. Скорее, напротив. И как раз этим он отличается от Яцека. Чувственность Яцека основывается на изрядной доле мягкости, что тоже не лишено очарования. Однако оба они похожи, причем с многих точек зрения. Полагаю, Роберт тоже мог бы стать хорошим дипломатом. Но я ощутила в нем – пусть он никак этого и не выдает – способность к поступкам резким, а может, даже жестоким. Странно, что такой человек занимается столь прозаичной вещью, как торговля. Не хотела бы видеть его торгующим или разговаривающим о делах, связанных с доставкой каких-то там товаров и прочего. Это испортило бы мне представление о пейзаже его души.

И он умеет слушать. Как живо реагируют его глаза и лицо, когда я рассказываю о себе. Рассказала ему о несчастном случае с отцом и про всю историю с конвертом. Уж кому-кому, а ему я могу смело рассказывать об этом. Я верю, что если существует мужчина, умеющий хранить тайны, то это именно он. И Роберт сильно сопереживал моим приключениям, искренне хохотал, когда я повторяла ему мой последний разговор с полковником Корчинским.

– Ну, и показал ли он тебе эти фотографии? – спросил меня.

Тут я вспомнила почтальона (либо лесника) и сказала:

– Конечно. И представь себе, какая забавная история: среди тех фотографий было одно изображение человека, неимоверно похожего на тебя.

– На меня? – удивился он.

– Да. Уж извини, но я могла бы подумать, что это ты, если бы не одежда. Какая-то униформа – только не сердись – почтальона или кого-то вроде того. Только не обижайся. Однажды в Париже у самого Уорта[44] я видела модель, удивительно похожую на меня. Ты всегда бреешься?

Он нетерпеливо дернул плечами:

– Всегда. Отчего ты спрашиваешь?

– Потому что у того господина были усы, да к тому же испанская бородка.

– Ну и славный же вид, – засмеялся Роберт. – И что там с этой фотографией?..

– В каком смысле?

– Ну, сказала ли ты тому полковнику, что знаешь кого-то похожего?

Это меня позабавило.

– Ах, наивный ты мальчишка. Естественно, я ничего не сказала.

Он спросил еще, во сколько я была у полковника. Я понятия не имела, отчего это его интересует. Сразу после этого он глянул на часы, извинился передо мной и вышел из кухни. Вернулся немного на нервах и сказал, что, увы, не может дольше меня задерживать, потому что к нему должен наведаться по делам один господин, о чем он насмерть позабыл. У него был какой-то сосредоточенный вид. Может, я и зря рассказала ему об этом сходстве. Никому не может понравиться походить на людей не из общества. Потому я постаралась затушевать впечатление, и, кажется, мне удалось это. Он попрощался со мной довольно нежно и попросил, чтобы я перезвонила завтра.

Я возвращалась домой в прекрасном настроении. Забавно, как порой запоминаются некоторые лица. Выходя от Роберта, на улице я встретила того господина, который сидел над яичницей в молочном магазине в Жолибоже. Полагаю, я так хорошо запомнила его черты, потому что у него самое бессмысленное лицо, которое мне доводилось видеть.

Дома я убедилась, что Яцек и правда близко к сердцу принял то, что я ему сказала. Уже в прихожей Юзеф сообщил мне, что тетка Магдалена завтра утром уезжает в село, в имение. Наконец-то я избавлюсь от этой отвратительной женщины. Я быстро выкупалась и поехала к парикмахеру. Сегодня у нас бал во французском посольстве.

Воскресенье

Это ужасно! До сих пор не могу прийти в себя. Какое счастье, что Яцек ни о чем не знает! Я ни за что не забуду полковнику его деликатности. Он действительно очень добр ко мне. Не представляю себе, что бы мог подумать обо мне Яцек, узнай он все. В морге я едва сознание не потеряла.

Обо всем узнала вчера утром. Когда позвонила Роберту после ухода Яцека, то услышала какой-то совершенно незнакомый голос. Я отложила трубку, что было абсолютно естественно. Однако стоило мне через несколько минут снова поднять ее, как поняла, что нас не рассоединили. Поскольку у меня было срочное дело с Тулей Вощевской, я рассердилась, ведь совсем не желала, чтобы аппарат мой оставался подключен к аппарату Роберта. Это продолжалось не меньше получаса, и только потом я сумела соединиться с Тулей. А еще минут через пять заявились некие два господинчика. Тут бедлам, тетка уезжает, а они показывают мне какие-то документы и начинают выпытывать, я ли телефонировала на номер пана Роберта Тоннора. Естественно, я категорически отрицала это. Я была напугана. Тогда они заявили, что все домашние должны быть немедленно допрошены, потому что кто-то с моего аппарата телефонировал пану Тоннору. У меня не было другого выхода, пришлось признаться, что это была я. В конце концов, телефон – вещь обычная. Телефонируют многим людям, с коими нас ничто не связывает, незнакомым и тем, с которыми нет никаких дел.

Тогда они попросили меня одеться и поехать с ними. Когда я сказала, что у меня нет времени, старший из них ухмыльнулся и спокойнейшим тоном произнес:

– В таком случае нам придется арестовать вас.

Я помертвела. Арестовать меня?!

– Вы с ума сошли?! Я жена советника Яцека Реновицкого.

– Даже если бы вы были женой самого пана министра, это ничем не помогло бы. Даю вам пять минут на то, чтобы одеться.

Я хотела позвонить Яцеку, просить о помощи, но они не позволили. Если бы не мои только что накрашенные глаза, я бы расплакалась.

– За что… за что вы меня арестовываете? Что я сделала плохого?!..

– Мы вас вовсе не арестовываем. Вы всего лишь должны дать показания. И прошу поспешить.

И что мне было делать? Я поехала с ними, чуть живая от ужаса. Немного успокоилась, лишь когда сообразила, что привезли меня в бюро полковника Корчинского. Тогда-то я уже поняла, что ничего плохого они мне не сделают. Но полковника не было. Меня ввели в другой кабинет, и там я была принята тем его другом, с которым недавно познакомилась. Он был в мундире майора. Поздоровался со мной чрезвычайно холодно. Спросил сурово:

– Как давно вы знаете Альфреда Валло?

Я сделала большие глаза:

– Валло? Я не знаю такого человека.

– Это не имеет значения. Как давно вы знаете Тоннора?

На всякий случай сказала:

– Его я тоже не знаю… Вернее, едва знаю.

Майор нахмурился:

– Предупреждаю, что вам следует говорить правду. Человек, о котором я вас спрашиваю, чрезвычайно опасный шпион. Меня мало касаются ваши интимные дела. Однако вы должны как можно точнее отвечать на вопросы, которые я вам задам. Итак: как долго вы знакомы с ним?

– Боже мой! Я познакомилась с ним в начале этого месяца.

– Где?

Я ведь не могла рассказать ему всей той истории с Гальшкой, потому ответила:

– Сейчас уже и не вспомню… Кажется, в каком-то ресторане или кафе. Я тогда познакомилась с несколькими людьми, а кроме прочих – с паном Тоннором.

– Кто вас с ним познакомил?

С каким удовольствием я втянула бы во все это Гальшку. Пусть бы и она развлеклась, как я. Потому что все это по ее вине. Кто бы мог подумать, что Роберт окажется шпионом? Страшные люди. Как же они умеют маскироваться.

– Совершенно не могу вспомнить, – уверила я майора. – Должно быть, это сделал кто-то при случае.

– Знал ли Тоннор вашего мужа?

– Ах, боже сохрани!

– Как часто вы его проведывали?

– Почти никогда. Сколько же? Может, раза два в жизни…

Майор взглянул на меня с явным недоверием:

– Прошу прощения. Вы должны говорить нам чистую правду. Если окажется, что вы действительно понятия не имели о том, кто такой Тоннор на самом деле, о ваших показаниях никто не узнает. Как часто вы бывали у него?

– Н-н-ну… Несколько раз.

– Бывал ли и он у вас?

– Боже сохрани!

– Пан Тоннор разговаривал с вами о делах вашего мужа? Знал ли вообще, какое положение занимает Реновицкий в министерстве?

– Он нисколько этим не интересовался.

– Вы это говорите с полной уверенностью?

– С абсолютной, – подтвердила я. – Мы никогда не беседовали о политике или чем-то подобном, о том, что могло бы стать занимательным для шпиона. Мне такие вещи не интересны. Конечно, я и понятия не имела, что он шпион. Он производил впечатление очень воспитанного и порядочного человека. Мне и сейчас непросто поверить, что он был шпионом. Я знала, что у него экспортное предприятие – а может, и импортное, размещалось на Электоральной.

Майор кивнул:

– Это предприятие было создано, чтобы замаскировать его роль. Когда в последний раз вы видели Тоннора?

– Кажется, вчера.

– В котором часу?

– Вечером, между пятью и семью.

Майор нажал на кнопку, и на пороге, к моему удивлению, появился тот отвратительный господинчик, которого я видела в молочной лавке в Жолибоже. Он не сказал ни слова, только посмотрел на меня и кивнул.

Майор движением руки приказал ему выйти и взглянул на меня как-то ласковей.

– Вижу, вы говорите правду. Лучше и дальше так делайте. Уверяю вас, мы знаем очень много. И если вы скажете нам что-то неправдивое, мы с легкостью раскроем это.

Я была очень напугана, поэтому мне и в голову не приходило прибегать к каким-то фортелям. Я тряслась от одной мысли, что они обо всем могут сказать Яцеку. Это очень опасные люди. Майор принялся выпытывать у меня, о чем я в последний раз говорила с Тоннором. Более всего майора интересовало, не вспоминал ли он о намерении уехать, не упоминал ли страну или город, не обещал ли написать мне.

Я сказала, что он вовсе не собирался уезжать и что он наверняка в Варшаве, так как только что вернулся из торговой поездки. Майор задумался и через некоторое время очень сурово произнес:

– Этот человек сбежал. Но он наверняка еще пребывает в Польше. Все пограничные пункты строго охраняются. И нет сомнения, что рано или поздно мы поймаем его. Однако я надеюсь, он постарается связаться с вами, если отношения, которые вас соединяли, имели какой-то более глубокий чувственный компонент…

– Но, пан майор… – прервала я его. – Меня с ним ничего не связывало. Даю вам в том слово чести.

По выражению его лица я поняла, что он мне не слишком-то верит, но он лишь нетерпеливо отмахнулся:

– До этого мне дела нет, извините. Между тем для меня важно, чтобы, если Тоннор пришлет вам депешу или письмо, вы тотчас сообщили мне. Знаете ли вы его почерк?

– Нет.

Майор положил передо мной несколько листков бумаги. На каждом был другой почерк.

– Вот образцы. Если вы получите письмо, подписанное одним из таких почерков, то должны сразу же, не открывая конверта, принести письмо сюда, в бюро. Коль Тоннор вам позвонит, вам следует постараться узнать от него, где он находится. И ни в коем случае не класть трубку на рычаг. Вы понимаете? Это даст нам возможность выяснить, с каким аппаратом вы были соединены. Полагаю, я могу доверять вам и верить, что вы точно выполните данные инструкции. В противном случае мне придется прибегнуть к контролю вашей корреспонденции и телефона, что, естественно, не является чем-то приятным.

Я заверила его: он может мне доверять. И тогда он спросил меня, видела ли я кого-нибудь у Тоннора. Я сказала, что совершенно никого, за исключением горничной.

– Сумели бы вы ее опознать?

– Конечно же.

Когда он принялся надевать пальто, я догадалась, что нам придется ехать в тюрьму. Но все оказалось куда хуже. Машина остановилась перед моргом. Господи, какое же это ужасное чувство! Меня привели в мрачный зал, где лежало много трупов, укрытых белыми простынями. В воздухе царила невыносимая духота. Я была близка к тому, чтобы потерять сознание. Никогда еще я не видела чего-то настолько ужасного.

Лицо открыли, я сразу узнала ее. Была она очень синей, а глаза ее были открыты.

– Да, это она, – сказала я. – Ее… ее убили?

Майор отрицательно покачал головой. А когда мы вышли из морга, пояснил:

– Она сама отравилась во время ареста на вокзале.

– Отравилась? Почему? Она что, тоже была шпионом?

– Да. Ее сообщник сумел сбежать только благодаря маскировке. А она предпочла смерть тюрьме.

Я была совершенно выбита из колеи. Вернулась домой и легла в постель. Боже мой, какие страшные вещи происходят в мире. Как же это все отвратительно и подло. Я не любила ее, но ведь она была молодой и симпатичной. Эти злодеи втягивают в свои глупые дела женщин. Это не по-людски. Будь я президентом, я бы категорически запретила впускать шпионов в Польшу. Да к тому же впутали еще и меня. Гальшке я этого до смерти не прощу. У меня мурашки по коже бегают, когда понимаю, что за чудовищный скандал мог возникнуть, если бы мои показания предали огласке. Для Яцека это был бы настоящий удар. А отец!.. Лучше даже не думать об этом!

Я дрожу от одной мысли, что Тоннор может мне позвонить. Боже мой, я не желаю ему зла, но хотела бы, чтобы его побыстрее схватили.

Правильней всего было бы уехать. Хотя бы в Холдов. Но я не могу. Во время моего отсутствия один Бог знает, что может произойти между Яцеком и той женщиной. Я должна за всем проследить сама. Завтра утром надо съездить к дядюшке Альбину. Не могу понять, отчего он не подает признаков жизни.

А теперь – спать, любой ценой.

Понедельник

Яцек, выходит, не соврал. Он и правда одолжил денег Станиславу. Сегодня я убедилась в этом лично. Яцек при мне вскрыл конверт, принесенный клерком с фабрики. В конверте были векселя на пятьдесят тысяч.

По этой причине я сказала дяде:

– Сомневаюсь, чтобы эта женщина была шантажисткой. Если бы она хотела от Яцека денег, он бы предпочел их на всякий случай сохранить – и никому не одалживать. И это меня беспокоит сильнее всего.

– И отчего же тебя беспокоит это? – удивился дядя.

– Ну, потому что если дело не в деньгах, то, скорее всего, – в нем самом.

Дядя задумался и покачал головой:

– Мне до сих пор не удалось разобраться в ее намерениях. Я видел ее пять или шесть раз, но мы еще на очень официальной ступеньке. Повода к более серьезному разговору у меня с ней не было. Когда я заметил, что мне знаком тот молодой человек, с которым она выходила из лифта, она оставила мое замечание без внимания. Эта женщина обучена вести себя в обществе. Прекрасно умеет говорить ни о чем.

Я была немного разочарована.

– Я, дядя, возлагала на ваши таланты куда большие надежды.

– Да и я возлагал немалые, – улыбнулся он. – И поверь, это очень интересная женщина, и я, по крайней мере, не жалею, что познакомился с ней.

– Но не может того быть, чтобы она ничем себя не выдала. Она ведь должна была что-то говорить о себе?

– Да, – признался дядя. – Однако я сомневаюсь, пригодится ли нам для чего-то подобного рода информация. Рассказала мне, что отец ее был женат на бельгийке и где-то под Антверпеном имел заводик. После смерти родителей она все ликвидировала и сперва получала образование в Академии изящных искусств в Париже, потому что хотела стать художницей, затем путешествовала, причем много. Из ее рассказов можно сделать вывод, что она знает почти весь мир. Хотя материальные условия позволяли ей пользоваться независимостью, она некоторое время даже была журналисткой и отсылала из разных стран корреспонденции в американские журналы. Больше всего времени она провела на французской Ривьере. Однако всегда и везде останавливается в отелях.

– Ну, она вам, дядя, рассказала достаточно много.

– На первый взгляд. Но из всего этого мы мало что можем для себя вытянуть. Естественно, я пересылаю всю эту информацию в детективное бюро в Брюсселе. Однако сомневаюсь, что это нам как-то пригодится.

– Тогда как мы поступим?

– Нужно набраться терпения. И рассчитывать на счастливый случай.

– А вы не пробовали просто подпоить ее?

Он засмеялся:

– Увы, все попытки ни к чему не привели. Мисс Элизабет Норманн утверждает, что ее организм обладает идиосинкразией к алкоголю. Некогда, будучи еще совсем ребенком, она выпила бокал шампанского и так отравилась, что чуть не умерла.

– И может ли быть это правдой?

Дядя Альбин пожал плечами:

– Возможно, между тем к делу это не имеет никакого отношения. Что же до твоего замечания, будто ей не нужны деньги, то мне оно кажется совершенно справедливым, поскольку женщина эта наверняка богата. У нее прекрасные украшения стоимостью в несколько сотен тысяч, очень дорогие шубы и наилучшие туалеты. Я в таком не особо понимаю толк. Должно быть, она распоряжается немалым богатством. И кажется нормальнейшей женщиной в мире. У нее живое воображение, разносторонние интересы, она разбирается в музыке, живописи, архитектуре, урбанистике. Любит узнавать новых людей.

– Дядя, вы ей кого-нибудь представляли?

– О да. Нескольких человек.

Я возмутилась:

– И как же вы позволили себе такую неосторожность?! Ведь они в разговоре с ней могут назвать – и наверняка называли – вашу фамилию. Она сразу сообразит, что господин, с которым она познакомилась, вряд ли случайно носит ту же фамилию, что и моя девичья.

– Об этом можешь не беспокоиться, – успокоил меня дядя. – Для этой женщины, которая не владеет ни одним из славянских языков, все наши фамилии невозможно не только запомнить, их немыслимо даже произнести. Я в этом неоднократно убеждался.

– И все же это она писала Яцеку – и писала по-польски.

Дядя кивнул:

– Что для меня совершенно необъяснимо. Я убежден, писала или она, или кто-то, знающий польский. Если она сама – то я, скорее, склонен допускать, что переписывала это с чужой рукописи, рабски копируя буквы и не понимая содержания. Уверен в одном: польского языка она не знает. Я проводил сотни экспериментов. Например, отправившись в ресторан, сделал вид, что плохо понял ее пожелания, и отдал кельнеру другие распоряжения. Либо неожиданно вставлял какое-нибудь польское слово, либо в разговоре, что вел рядом с ней, позволял себе какую-то реплику о ней. Мне следует доверять своей интуиции. Ни разу в ее глазах или чертах лица, в поведении либо выражении не промелькнуло ни малейшего намека на реакцию. Не может она знать польский. Это для меня аксиома.

Я задумалась и тряхнула головой.

– Но для меня в таком случае остается необъяснимым, отчего она писала Яцеку по-польски?.. Если ей пришлось так напрягаться, чтобы рабски копировать чье-то письмо, то почему она не использовала обычнейшего французского языка – или английского, которые знает?.. Ведь Яцек тоже владеет ими… Нет, дядя, все это дело представляется мне куда более таинственным и сложным, чем кажется. В мире вообще множество сложных и неожиданных вещей…

Мне ужасно хотелось рассказать дяде о моих переживаниях в связи с тем несчастным Тоннором. Но пришлось промолчать.

Дядя признал мою правоту, что все это выглядит куда как подозрительно. Я видела, что он сильно обеспокоился. Это крепко подорвало мою веру в него.

Я вернулась домой весьма подавленная. Ко всему прочему, еще и узнала от Яцека, что он нынче будет ужасно занят. В Польшу приезжает маршал Геринг. Намерен развлекаться в Варшаве несколько дней, а потом отправится на охоту в Беловежскую Пущу. Мы будем на рауте в министерстве и на приеме в немецком посольстве.

Интересно, узнает ли меня Геринг. Когда в прошлом году я с ним познакомилась в Берлине, он очень долго разговаривал со мной и был чрезвычайно галантен. Перед походом в посольство надо бы сделать гладкую прическу. Они там любят, чтобы женщины выглядели как можно скромнее. Яцеку, по-моему, придется отправиться в Беловежскую Пущу.

Яцек что-то недоговаривает, но я чувствую: этот визит Геринга ужасно важен. Вроде бы речь об Австрии, чтобы мы не мешали ей соединиться с Германией. Тогда и немцы не станут нам препятствовать в продвижении на Балтике. Я лично не понимаю, зачем бы нам мешать им. Я никогда не чувствовала к жителям Вены неприязни. Прекрасные веселые люди. Я нигде так не развлекалась, как в Вене.

В то же время делала попытки объяснить Яцеку, что не могу понять, отчего люди придают такое огромное значение Балтике. Понимаю: морская торговля, Гдыня – с точки зрения экономики это представляет немалую ценность. Но если говорить про общество, то оно же не получит от подобного никакой пользы. Редко случается такой год, чтобы над польским морем можно было бы высидеть пару месяцев. Вода нечеловечески холодная, часто дождит, о комфорте вне Юраты и мечтать нельзя, а в Юрате же – отвратительное общество. Одна плутократия наихудшего рода.

Я умело старалась убедить Яцека: следует, воспользовавшись присутствием Геринга, подбросить ему мысль, чтобы в обмен на наш нейтралитет относительно аншлюса нам дали доступ к Черному морю. Где-нибудь между Румынией и Россией наверняка же есть такое место, где мы можем получить подобный доступ. Яцек, правда, делал вид, что потешается над моими размышлениями, но мне кажется, ему эта идея пришлась по душе. Впрочем, на Яцеке я не остановлюсь. Сегодня на файфе у пани Собанской мы поговорим об этом.

Столько дел, а еще приходится заботиться о будущем Державы.

Вторник

Господи Боже, и что мне теперь делать?! Как я должна поступить? Знаю, что, если сделаю так, как велит мне совесть, – совершу преступление. А если так, как приказывает долг, – подлость, причем по отношению к человеку, который не только никогда не допустил ничего плохого, но который любит меня так искренне и глубоко.

Утром пришла посылка с почты. Я крайне удивилась по двум причинам. Во-первых, посылка была с продуктами, а во-вторых, отослана из Ковеля некоей совершенно незнакомой мне Зофьей Патрич. Это настолько меня заинтриговало, что я решила вскрыть ее. Удивление мое лишь усилилось, поскольку внутри я обнаружила двух ощипанных куриц. Уже хотела позвать Юзефа, чтобы забрал их на кухню, когда между этими гадостями заметила конверт. Сердце мое застучало сильнее. В тот же миг я поняла, что это Роберт. И не ошиблась.

Некоторое время я колебалась, что мне с ним делать (с тем конвертом). На нем не было адреса. Я еще раз осмотрела упаковку. Ее явно отсылал кто-то другой. Какая-то женщина с неуверенным почерком. К тому же надпись была сделана отвратительным химическим карандашом.

Куры, ко всему прочему, пахли сырым мясом, а может, просто-напросто были несвежими. Меня затошнило. Я оставила их в столовой и закрылась в спальне.

Я, несомненно, имела право вскрыть конверт. Ни майор, ни полковник не могут предъявлять мне какие-либо претензии. С какой же стати я могла допускать, что это от Роберта? Какой мужчина посылал бы письмо даме вместе с дохлыми курами?

Я разорвала конверт, и оттуда выпал ключик. Маленький точеный ключик. Кроме него внутри был какой-то документ и письмо. Поскольку еще не знаю, как поступлю и что со всем этим сделаю, а письмо оказалось одним из прекраснейших, какие только я получала в жизни, то переписываю его ниже:


Ганка!

Это страшно, когда мужчина, когда сильный мужчина должен протягивать руку за помощью к женщине, которую предпочел бы окружить броней защиты, закрыть от всего, что могло бы ранить ее чувствительное сердце, взволновать ее спокойствие, нарушить течение ее дней. Отчаяние охватывает меня из-за того, что приходится это делать, и ничего в мире не может меня оправдать, даже то, как сильно я люблю Тебя – до безумия. Скорее, это можно воспринять еще одним камнем, падающим на мою бедную голову и на мою разрушенную жизнь. Но я должен так поступить. Выслушай же меня. На меня пало несправедливое несчастье. Несчастье, размеры коего я и сам пока что не в силах осознать. Мне пришлось, ради спасения собственной жизни, бежать из Варшавы. Я не успел даже забрать свой чемодан. Лишь благодаря случайно встреченным людям я еще не умер с голода. Что случится со мной завтра или через час – даже не могу предположить. А тут еще и любовь, которая прожигает мое сердце, огромная и безнадежная тоска по Тебе. Та любовь, которую я должен подвергать столь грубой проверке. Знаю, что Ты мне не откажешь. Но знаю и что подставляю Тебя, единственную, величайшее мое сокровище, на возможные неприятности. Потому молю Тебя сохранять огромнейшую осторожность. Пусть никто не узнает, заклинаю Тебя, об этом письме.

А просьба моя такова: в Северо-Восточном банке у меня есть сейф. Я прислал Тебе ключик от него. Добавил также документ с паролем. Ступай туда и вынь все содержимое. Там два пакета. В одном находятся инженерные документы с планами одного завода, который я собирался строить, в другом – деньги. Возьми все себе и тщательно спрячь. По дороге в банк и в самом банке старайся не привлекать внимания. Получить назад эти пакеты чрезвычайно важно для меня – может, столь же важно, как сама моя жизнь.

Если услышишь обо мне что-то дурное, можешь верить всему. Можешь меня презирать и вычеркнуть из своей памяти. Я готов на все. Возможно, я даже всего этого заслуживаю, хотя я и знаю Тебя: Ты никого не осудишь, не выслушав перед тем, не узнав обо всех сплетениях, приведших к трагедии, которая подтолкнула того человека на иной путь, чем тот, куда звало его сердце. В жизни своей пережил я немало поражений, но наибольшее переживаю нынче, когда надо мной нависла возможность потерять Тебя, и, если до тебя дойдут слухи о моей смерти, знай об одном: коль я умру, то умру с Твоим именем на устах.

Роберт


У меня даже руки тряслись, когда я закончила читать это письмо. Значит, я не ошиблась в этом человеке. Знала, что в нем ценю. Это настоящий мужчина. Подумать только, что, когда ему было хорошо, он ни разу не сказал мне о своей любви. А ведь мог рассчитывать на многое. Из письма следует, что он связывал со мной серьезные надежды. Может, полагал, что ради него я разведусь. И он отважился признаться мне в любви, только когда все его надежды оказались перечеркнуты. Вот он, человек с характером.

Я чувствовала, что должна без размышлений сделать все, о чем он меня просил. Этого жаждал мой женский инстинкт. Одному Богу известно, какие чудовищные обстоятельства могли толкнуть его на дурной путь. Одному Богу известно, сколько добра могу я сделать Роберту, облегчив ему возвращение к честной жизни.

Вправе ли я даже раздумывать над подобным?..

Но с другой стороны, меня охватывает страх при одной мысли, что его бумаги и деньги окажутся у меня дома. Кто-то из слуг, а то и Яцек могут найти их. И почему он желает, чтобы я взяла их себе? Они ведь в банке в большей безопасности.

А еще тот майор. Столько угрозы было в его взгляде, когда он требовал от меня, чтобы я сразу сообщила, едва только Роберт даст о себе знать. И, как видно, там нешуточные дела, если уж бедная девушка совершила самоубийство. Мне кажется, я все еще вижу ее посиневшее лицо. Это ужасно, что люди заняты столь отвратительными делишками. И отчего я, именно я оказалась в них замешана?! Как поступить?..

Дяде Альбину я тоже не могу довериться с этим. Впрочем, веру в его разумность я утратила в тот момент, когда он не сумел решить загадку первого письма.

Если речь обо мне, то я уверена, просто не сомневаюсь, что эта ловкая обманщица водит его за нос как хочет и прекрасно маскируется. Может, она и вообще никакая не иностранка. Мужчины рядом с ловкой женщиной утрачивают весь свой критицизм и дают себя обмануть, словно малые дети. Кажется, все дело в том, что мотивы и побуждения наших поступков они воспринимают согласно с собственной логикой. А это весьма опрометчиво.

Не могу оставить мысли о Роберте, который где-то в далекой провинции должен покупать мертвых кур, чтобы дать мне знать о своей трагедии, чтобы признаться мне в своих чувствах и попросить меня о спасении.

Роберт! Если когда-либо – как знать – если когда-либо тебе придется читать эти слова, помни: всем сердцем я была рядом. Не знаю еще, как поступлю. Я не могу принять решение самостоятельно. Но чувствую, что, если бы хватило мне силы и решимости, я бы исполнила твое желание.

Боже мой, уже час, а в двенадцать у меня должна была состояться примерка. Из-за всего этого я не закончу платье на бал в посольстве.

Вторник, вечер

Наконец-то у меня камень с души упал. Но осталась после него глубокая рана. Потому что никогда не прощу себе того, что я сделала. Утешает меня лишь то, что часть вины ложится на Ромека Жеранского. И как я могла позабыть о его существовании: только случайность позволила мне воспользоваться его советом и помощью.

А ведь именно он является самым достойным доверия мужчиной в Варшаве. К тому же я никогда не сомневалась в его трезвом суждении и разуме. Уж не говоря о том, что Ромек предпочел бы застрелиться, чем нанести мне малейший вред. Потрясающая верность. Он до сих пор не женился, хотя прошло уже три года с того момента, как я стала женой Яцека. На протяжении этих трех лет я видела его всего-то раза два, да и то – издали. Он абсолютно отошел от общества, где мог бы встретить Яцека.

И это меня нисколько не удивляет. Яцек без злого умысла вызвал его тогда на дуэль и ранил в руку. Ни один из них в тот момент не имел моего слова, и каждый из них мог на равных правах претендовать на мою взаимность. Они рассорились, так и не помирившись. Двое ближайших друзей сделались последними врагами.

Мне его словно Господь послал. (К тому же важно, что Ромек, не встречаясь с людьми из нашего круга, ни за что не проговорится.) Я как раз выходила с примерки, когда наткнулась на него. Чуть не вскрикнула от радости. Он слегка побледнел (как же мило с его стороны), а поскольку мы встретились лицом к лицу, то не смог просто отделаться поклоном. Да и я уже протягивала ему руку.

Сказала, что он возмужал и сделался куда симпатичней. Это, собственно, было правдой. Раньше у него были чуть узковатые плечи, а в его взгляде на мир чувствовалась какая-то наивность. Теперь он сумел быстро овладеть чувствами и сразу согласился проводить меня. Я специально шла очень медленно, чтобы успеть рассказать ему все.

Я рассказала ему, как познакомилась с одним господином, который после был раскрыт в качестве шпиона. Поскольку его видели в моем обществе, военные допускали, что он, хоть и сбежал из Варшавы, постарается связаться со мной. Меня обязали, чтобы я сразу дала знать, если подобное произойдет. Потом я пересказала Ромеку – как можно подробнее – содержание письма Роберта и спросила, каким образом должна поступить. (Естественно, о курах я не вспоминала, поскольку это несущественно, но отбирает у дела ореол романтики.)

Внимательно выслушав меня, Ромек заявил:

– Как ты можешь хотя бы задумываться! Если бы ты даже хотела выполнить просьбу этого шпиона, не смогла бы этого сделать, а сама впуталась бы в серьезные проблемы.

– Почему?

– Все очень просто. После его бегства наверняка поставили того, кто следит за его ячейкой в банке. Мы были бы очень наивны, если бы не сделали этого. Всякий, кто попытался бы ячейку открыть, был бы сразу арестован.

Я вздрогнула:

– Ужасно!

– Я думаю. Тем более что тогда тебя посчитали бы – и совершенно справедливо – сообщницей шпиона.

Я взглянула на него с недоверием:

– Ты шутишь? При положении моего мужа?..

– Даже если бы твой муж был министром, он бы не спас тебя от тюрьмы и от обвинительного приговора.

– Тогда что мне делать?

– Как можно быстрее передать это письмо, как тебя и просили.

– Но это равносильно тому, что приговорить человека на смерть!

– Тем лучше. Он шпион и должен быть обезврежен.

– Ты воспринимаешь все слишком по-мужски, – ответила я через миг-другой. – Дело вовсе не простое. Ты не принимаешь во внимание, что, воспользовавшись твоим советом, я сдам человека, у которого нет на свете никого, кроме меня. Человека, который мне доверял. Ты бы иначе воспринимал это дело, окажись сам на его месте.

Ромек улыбнулся:

– Я не мог бы оказаться на его месте по двум причинам. Во-первых, даже представить себя не могу в ситуации, когда рискнул бы поставить тебя в опасное положение, а во-вторых, я не шпион. А тебе прежде всего следует считаться с тем, что ты полька, жена польского дипломата. Как же ты способна даже думать о том, чтобы сотрудничать с тем, кто является врагом государства?!

Я не могла не согласиться. Впрочем, скорее всего, и сама поступила бы точно так, как он мне советовал. Но это ведь не изменит факта, что я могу страдать по причине такого поступка.

Ромек был бы по-настоящему интересным юношей, действительно интересным, если бы не эта его серьезность, если бы не эта странная мания усматривать во всех жизненных делах предназначение. Убеждена, что, если бы поцеловала его, когда мы прощались в подворотне (а, кстати сказать, у меня было такое желание), он посчитал бы, что это равнозначно решению о разводе – и сразу же отправился бы к портному заказать себе свадебный фрак. Ромек не признаёт половинчатости. Не сомневаюсь, что он вообще не понимает, что такое флирт, а романтические отношения воспринял бы как чистую связь душ, причем обязательно на Капри. Естественно, связь до гроба. И чтобы нас похоронили в одной могиле. Подумать лишь: сколько приятного теряет этот юноша из того, что мог бы познать, если бы не его смертельная серьезность отношения к жизни.

Жаль.

Я взяла все. Так мне приказал по телефону майор. Кур, упаковку и письмо. Едва лишь я появилась в бюро майора, туда сразу же пришел полковник Корчинский и еще два господина в гражданском. Страшное дело, что они вытворяли. Осматривали все через увеличительное стекло, включая кур. Исследовали бумагу, веревки, клей, чернила. Что-то там забрали для просвечивания, несчастных кур изрезали перочинным ножиком, словно надеясь, что и в них можно отыскать нечто. В конце майор потер руки и сказал:

– Все складывается превосходно. Прошу вас взять этот ключик.

Я перепугалась:

– И зачем же он мне?

– Собственно, сейчас я вам все объясню. Сегодня уже поздно, однако завтра утром вы пойдете в банк. Откроете ячейку. Это последняя ячейка справа в третьем снизу ряду. Выньте ее содержимое, спрячьте в сумочку и возвращайтесь пешком домой.

– Но простите, – возмутилась я. – Отчего бы мне это делать?!

– Сейчас я объясню и это. Итак, Тоннор – или, вернее, Валло – еще надеется, что мы не успели выследить его сейф. Если он до сих пор в Варшаве, то, похоже, не хочет рисковать. Решил воспользоваться вами. Мог бы прибегнуть к помощи кого-то из своих сообщников, но при риске потерять сообщника или вас – выбрал вас.

– Не понимаю, о чем вы, пан майор… – я взглянула на него иронично. – Во-первых, могу вас уверить, что ни один любящий мужчина, имея такой выбор, не подставил бы женщину, которую он – пусть платонически – но любит. Во-вторых, каким же образом он может быть в Варшаве, если посылка пришла из Ковеля.

– Давайте не будем об этом, – сказал майор.

Мужчины все такие. Поймаешь их на неком нонсенсе, а они сразу – «давайте не будем об этом».

– Однако почему я должна заниматься этим?

– Для того, уж простите, чтобы не вспугнуть птичку. Перед банком, а может, и внутри наверняка стоит кто-то из его сообщников. Он, естественно, проинформирован Тоннором, что вы должны опорожнить ячейку. Ведь Тоннор именно затем и взвалил на ваши плечи это задание, чтобы суметь без проблем отобрать свои вещи у вас позже. Это может случиться вот как: либо кто-то придет за ними к вам домой, либо, не теряя времени, подойдут к вам на пути из банка к вашему дому. Я сомневаюсь, чтобы сделал это сам Тоннор. Даже в гриме он не рискнул бы появиться нынче на улицах Варшавы. Однако это не исключено полностью. Потому, если на улице кто-то подойдет к вам и захочет, чтобы вы отдали ему пакеты для Тоннора, – отдайте их.

– Отдать?

– Естественно. За вами будут идти наши агенты, а значит, вам нечего бояться. Но нужно быть готовой к любым вариантам. Разумнее всего с их стороны было бы обставить все как обычную уличную кражу. К вам неожиданно подбежит кто-то, сорвет сумочку и начнет убегать. Мы, конечно, сразу его схватим, но тогда у нас не будет против него никаких доказательств принадлежности к шпионской шайке. Понимаете, он мог бы притворяться обычным воришкой. А потому, отправляясь в банк, не берите с собой сумку. Я надеюсь, у вас в шубе есть карманы?

– Конечно, в моем каракуле.

– Вот и прекрасно. Пакеты небольшие. Они с легкостью уместятся у вас в кармане. Вот и все, о чем я вас прошу. Когда вернетесь домой с пакетами, я буду вас там ждать и дам дальнейшие инструкции.

Это было уже слишком. Я не просто должна была предать Роберта, отдав его письмо, но еще и сотрудничать во всей этой ужасной махинации!

– Нет, пан майор, – сказала я решительно. – Для подобного рода дел вы можете использовать кого пожелаете, только не меня. Я не привыкла к таким вещам. Вам, пан майор, следовало бы отдавать себе отчет, кто я такая.

Он совершенно не смутился:

– Я отдаю себе отчет, что вы единственная персона, которая, не вызывая у шпионов подозрения, может помочь нам их схватить.

– Да, но я на подобное не согласна. Это вовсе не мои обязанности. Я и так уже сделала много некрасивых вещей. Используйте для этого полицейских, жандармов или кого захотите. Я – категорически отказываюсь.

Майор смерил меня неприятным взглядом:

– И все же я крайне прошу вас не отказывать нам в этой помощи. Это займет у вас не более получаса времени.

– Дело не во времени, – возмутилась я. – Но в том, что вы хотите сделать из меня полицейского осведомителя.

– Ах, зачем вы используете такие слова? Я лишь полагаю, что вы, как добропорядочный гражданин Польши, не сможете отказать стране в помощи.

– Увы, но я именно что отказываю, – произнесла я решительно.

Майор развел руками.

– Что ж, – сказал, – как видно, я не умею быть слишком убедительным. И что?.. Мне не остается ничего, лишь обратиться с просьбой к вашему мужу. Быть может, он сумеет вас убедить…

Тут я испугалась по-настоящему.

– Вы ведь мне обещали, господа, что муж ни за что ни о чем не узнает. Мне нечего от него скрывать, но вы же понимаете, я не хочу, чтобы он расстраивался. Не хочу, чтобы он хотя бы на миг мог воспринять все в дурном свете…

– Я вас понимаю, – прервал он меня. – Однако, если вы ставите меня в безвыходное положение, мне придется прибегнуть к данному средству. Уж поверьте: я говорю это не для того, чтобы оказать на вас давление, но затем, что верю: ваш супруг признает мою правоту и склонит вас к тому, чтобы вы исполнили мою просьбу.

Я закусила губу. Что я могла ему ответить? Пришлось соглашаться. Я содрогаюсь от одной мысли, что может ожидать меня завтра. Боже милостивый! Лишь бы его побыстрее поймали – или только бы он сумел сбежать. Пусть просто все закончится!

Я нашла листок от дяди Альбина. Там было всего два слова: «Ничего нового».

Знаю одно: жить так дальше я не смогу.

Среда

Все прошло согласно тщательно разработанному плану. В одиннадцать часов я пошла в банк. В комнате сейфов и в ее прихожей было человек двадцать. Бледная от эмоций, я открыла ячейку. У меня даже руки тряслись. Внутри и правда лежало два небольших пакета. Я спрятала их в карман.

Как это отвратительно, когда за тобой следят. Правда, я не видела, чтобы кто-то из этих людей наблюдал за мной, но прямо-таки чувствовала спиной буравящие взгляды. Хотя они и уверяли, будто мне ничего не угрожает, меня охватил страх. Мне вдруг вспомнились все фильмы о гангстерах – и о шпионах. В любой момент сбоку или сзади могли послышаться револьверные выстрелы…

Но ничего подобного не случилось. Я вышла на улицу, перешла на другую сторону. Оглянулась. Позади были обычные прохожие, не отличавшиеся от тех, кого я видела ежедневно. Несмотря на это, я ускорила шаг.

Когда наконец оказалась дома, коленки мои подгибались. Меня уже ждал майор в гражданской одежде. Какое же счастье, что не было Яцека. Как бы я сумела объясниться с ним в присутствии майора?! Он взял из моих рук пакеты, внимательно осмотрел их и сказал:

– Мне придется забрать их с собой. Через пару часов вы снова их получите.

– Но зачем же они мне? Я этого не желаю! – крикнула я испуганно.

– Они должны оставаться с вами. Тоннор либо сам явится, либо пришлет кого-то. Ваши функции сводятся к тому, чтобы отдать ему эти пакеты. Если это произойдет днем, то сразу после ухода того человека приоткройте штору на этом окне таким вот образом. – Он показал, как я должна поступить. – Если же будет уже темно, тогда включите и погасите – трижды – свет. Мои люди поймут, что это значит.

Я прекрасно осознавала: просьбы и мольбы ни к чему не приведут. Пришлось согласиться. Я лишь почувствовала возмущение, поскольку из-за этого вынуждена постоянно сидеть дома. Ведь я не могла допустить, чтобы Роберт или его посланник заявились во время моего отсутствия и попали на Яцека – а это было весьма вероятно.

Я сказала обо всем майору, но он меня успокоил:

– Насчет этого можете совершенно не опасаться. Я вас уверяю: тот, кто придет, будет прекрасно информирован, есть ли вы дома – и даже одна ли вы. Такие вещи не делают вслепую.

Мы как раз сидели с Яцеком за обедом, пытаясь изображать непринужденных и веселых супругов, когда в прихожей раздался звонок. Я вскочила как ошпаренная. Я скоро взбеленюсь от этих звонков. Но все же побежала сама открыть дверь. Яцек поглядывает на меня со все большей подозрительностью. Пусть думает себе, что хочет.

На сей раз это оказалась какая-то девушка, которая спросила меня:

– Это вы пани Реновицкая?

Когда я сказала, что да, она кивнула и вручила мне небольшой пакет.

– Я пришла к вам от пана майора.

Прямо из прихожей я прошла в ванную комнату и спрятала пакет за ванну. Туда наверняка никто не заглядывает.

– Что там, любимая? – спросил Яцек, стоило мне вернуться за стол.

Я едва не расплакалась. Что же я могла ему ответить?

– У каждого свои проблемы… – прошептала я.

Он больше не расспрашивал. Он такой внимательный. И расспрашивать не стал, потому что не хотел высказывать мне свои опасения. Почти с радостью я узнала, что он будет занят весь день. А вечером – бал. Потом я приду уставшая и наверняка засну. Обычная женщина на моем месте с ума бы сошла.

Четверг

Я не была на балу. Пережила острый приступ мигрени, да такой, что не помогли никакие порошки. Нынче у меня запавшие глаза и выгляжу я словно старуха. Как обычно, после порошков я плохо спала. Но в этой усталости есть и хорошая сторона. Конечно, все случившееся, все грозящие мне опасности, весь внешний мир – все это кажется мне теперь менее важным, ко всему этому я отношусь спокойней. Я решила весь день провести дома, в халате. На пять пригласила несколько человек и Тото. Сидели мы до семи. Они показались мне скучными, а разговоры их были полны банальностей; после их ухода я почувствовала настоящее облегчение.

Собственно говоря, я не знаю, что меня удерживает при Тото. Это странно, что я до сих пор не оборвала с ним связь. Пожалуй, поступаю так для того, чтобы та гусыня, Мушка Здроевская, не думала себе, будто Тото бросил меня ради нее. А на самом деле мне это совершенно без разницы.

Яцек вернулся к ужину. Был какой-то веселый и дал понять, что его личные дела могут повернуться вовсе неплохо. Со мной он обходился чрезвычайно предупредительно. Он действительно единственный человек, которого я могу любить. Я даже сказала ему об этом. Он был так тронут – совершенно как в тот день, когда я согласилась стать его женой.

Пятница

Яцек уехал в Беловежье. Наша прощальная ночь была чудесной. И словно, чтобы подчеркнуть ту ночь, день, который настал после нее, оказался прекрасным. Утром выпал свежий снег. Выбелил все вокруг. Над белым светом – лазоревый купол неба без малейшей тучки. Солнце светит так ярко, что просто ослепляет.

Я проснулась радостная и уверенная, что встречу сегодня нечто необычайно милое.

И не ошиблась: едва успела съесть завтрак (очень вкусный), как позвонил дядя Альбин. Я даже вскрикнула от удивления, когда услышала новость: детективное агентство в Брюсселе вышло на след мисс Элизабет Норманн. Они без малого гениальны. Сумели подтвердить, что три года назад она жила в Биарицце на вилле «Флора» с господином Фолькстоном, подписываясь как м-с Фолькстон. Они провели там целый сезон и выдавали себя за любящих супругов. Доказательства и свидетелей найти будет нетрудно.

По крайней мере это было хотя бы что-то. Прекрасно же ведет себя эта дама. Сперва сбегает от мужа, а после кувыркается с каким-то мужчиной, выдавая себя за его жену.

Я договорилась с дядей встретиться в кондитерской, чтобы посоветоваться. У меня уже не было причин избегать кондитерской. Мне не грозила опасность в лице тетки Магдалены. Дядя тоже был в чудесном настроении. Новости из Брюсселя он получил вечером и уже успел их проверить. А именно: пригласил ту выдру на ужин и во время него заговорил о Биарицце. Поскольку бывал он там не единожды и прекрасно знал все биариццийское побережье, то ему удалось упомянуть, что некогда пережил он там любопытное приключение. С одной очень красивой испанкой, что жила на вилле «Флора».

– Я ей рассказывал об этом, – говорил дядя, – в таком трогательном приливе чувств, что она дала поймать себя на крючок. Сказала мне: «“Флора”?.. Это забавно. Представьте себе, и я некогда нанимала эту виллу. Она удачно расположена».

И дяде такой информации хватило. Мы решили тотчас же телеграфировать в Брюссель, чтобы они держались этого следа и постарались узнать как можно больше о господине Фолькстоне.

Одновременно дядюшке пришла в голову довольно удачная мысль связаться с дядей Яцека, который раньше был послом и под опекой коего Яцек находился за границей. От него-то наверняка можно будет узнать что-то.

Я так зажглась идеей, что сразу из кондитерской позвонила Тото с вопросом, не знает ли он, где находится пан Влодзимеж Довгирд. Тото не знал, но сказал, что наверняка знают в Охотничьем клубе и что через полчаса он будет располагать информацией для меня.

С той поры, как дядя Довгирд получил какой-то особенно неприятный ревматизм, он отказался от дипломатической службы и находился то ли где-то на юге – то ли у себя в имении под Ленчицей. Дядю Довгирда я знала не слишком хорошо. Два или три раза он посещал моих родителей – пока я была обручена, потом еще – на нашей свадьбе и когда мы год назад встречались с ним в Хулване. Говорил, что именно Египет лучше всего влияет на его ревматизм.

Но хотя мы знакомы очень слабо, он действительно меня любит. Да и я всегда питала к нему симпатию. Он привлекателен уже своей внешностью. Мало напоминает дипломата. По крайней мере вид у него не международный, а совершенно польский. Очень похож он на пана Эдварда Платера из Осухова и на Войцеха Коссака[45].

Я с нетерпением ждала звонка Тото и ужасно обрадовалась, когда он заявил мне, что дядя Довгирд у себя в Кочинцах под Ленчицей.

– Ах, это прекрасно! – воскликнула я, а поскольку и решения принимаю быстро, то сказала: – Знаешь, у меня безумное желание проведать его. Не поедешь со мной?

Тото не было нужды повторять предложение дважды. Он никогда не может долго усидеть на месте. Часом позже он заехал за мной на своей машине. Я уже была готова. Только быстренько заглянула в ванную. Пакет лежал на своем месте. Я успокоилась, закрыла ванную на ключ, а ключ спрятала между старыми журналами в холле.

Тото поглядывал на меня с удивлением.

– И что это за странные манипуляции? – спросил.

Я ответила смехом. На все подозрения Тото следует отвечать смехом. Он не умеет сосредотачиваться на одной мысли больше пары минут. Разве что речь о лошадях, охоте или машинах. Когда я садилась в автомобиль, внимательно осмотрелась, но не заметила тех агентов, что следят за моим окном. Наверняка им это уже надоело и они отказались от дальнейшего следствия.

Только когда в такой прекрасный морозный, снежный день выедешь за город, видишь, как много мы теряем в домашних стенах. Господи, как же здесь чудесно!

Тото рассказывал мне о какой-то, если верить ему, важной трансакции, которую он проводил в последние дни. Продал из своих конюшен двадцать арабских кобылиц в Америку. Во всем этом главным для него была не хорошая цена, которую он получил за лошадей, но сам факт, что американский конезаводчик признаёт его конюшни лучшими в Европе. Я слушала его вполуха, одновременно раздумывая о красоте природы и о том, отчего не пишу стихи.

С детства я была очень впечатлительна: любила красоту цветов, восходы и закаты солнца, заснеженные поля и всякие такие вещи. Уже в третьем классе пыталась написать стихи. Маменька говорила, очень хорошие. Было их у меня где-то три тетради. Увы, куда-то подевались. А в той суматохе, в которой я живу, так редко выпадает минутка свободного времени, чтобы сесть и сочинить стих.

Если на лето уеду в Холдов, обязательно займусь этим.

В Кочинцах я не была еще ни разу, хотя должна была бы заинтересоваться ими, поскольку однажды, когда невероятно долгая жизнь дядюшки Довгирда закончится, они достанутся нам в наследство.

В Кочинцы дорога вела по длинной аллее, а потом – сквозь густой парк. Само поместье не производило приятного впечатления. Был это двухэтажный тяжелый дом, напоминающий какой-нибудь прусский вокзал. Когда мы остановились перед дверьми, а на сигнал, казалось, никто не отреагировал, мы даже на миг подумали, что заблудились и попали куда-то не туда. Но тут от задней двери прибежал лакей и пояснил, что главный вход на зиму закрыт, поскольку не отапливается. И потому мы поехали к боковому въезду.

По широким ступеням мы поднялись наверх. Дядя Довгирд поприветствовал нас на пороге в довольно оригинальном наряде: на голове его была меховая шапка, на плечи наброшена бекеша из белой овчины, а на ногах – клетчатые немецкие теплые тапочки на меху. Как же он изменился! Я всегда помнила его как изысканного худощавого господина с моноклем в глазу, моноклем, который так прекрасно подходил к длинному худому иссушенному лицу с острыми чертами. Он пополнел, щеки его слегка свисали, на носу были толстые очки. Давно не стриженные усы казались большой седой щеткой.

Тото, титулуя дядю в каждой фразе, напомнил «уважаемому господину послу», что некогда он имел честь его знать. Какие же смешные бывают эти мужчины в своем ранжировании мира. Для Тото, который ведь не был ни от кого зависим, дядя Довгирд оставался персоной важной, а его присутствие так поглощало Тото, что он, казалось, позабыл и обо мне. Дядя Довгирд и правда некогда играл немалую роль в политической и общественной жизни. И доныне, говорят, к нему обращаются за советами. Но для меня совершенно ясно, что дядя Довгирд – просто старый человек милой внешности и с довольно оригинальным способом бытия.

Не пойми откуда высыпало еще пять-шесть человек. Какие-то далекие кузины, отставной генерал, какой-то юноша, сердечно приветствовавший Тото. Мы прошли в большую библиотеку, несколько запущенную, но все еще красивую. Гамбургский ампир в лучшем своем проявлении. Кресла выстелены флорентийской кожей, а стол накрыт толстым зеленым сукном.

Казалось, дядя рад нашему приезду. Он шаркал в своих теплых тапочках, долго объяснял лакею, что нужно подать на завтрак, спрашивая совета у генерала и Тото. Не перестал быть гурманом. Тото, восхищаясь клинками, развешанными на стенах, уже сворачивал разговор на лошадей, когда я дала ему понять: мне нужно обсудить с дядей некоторые важные вопросы.

Мы перешли в кабинет, и дядя, внимательно глянув на меня своими маленькими, несколько поблекшими глазками, спросил:

– Что там, дорогая? Как дела у моего племянника? Догадываюсь, что он как-то проштрафился.

– Отчего же, – возразила я. – Яцек – родной племянник своего дядюшки. Разве мог он сделать что-то дурное или бестактное?

Дядя галантно поклонился и с улыбкой произнес:

– Ты, моя дорогая, всегда была слишком добра ко мне, но в этом случае я склонен чувствовать, что случилось дурное. А коль ты решилась на такой мартиролог[46], как визит ко мне, старому скучному человеку, то наверняка произошло нечто экстраординарное.

Мне пришлось излагать дело с небывалым тактом. Естественно, я не могла открыто сказать дяде, в чем тут проблема, но при этом хотела все у него выспросить.

– Дело довольно обычное, – сказала я. – Вы знаете, насколько я ревнива.

– Не поверю, что Яцек дает повод для ревности! – крикнул он с притворным возмущением.

– Ах нет, дядюшка. Но я довольно ревнива к его прошлому.

– Это должно ему льстить.

– Возможно, он и был бы доволен, если бы об этом узнал, но я верю, что наш разговор останется между нами.

Дядя кивнул:

– Останется тайной за семью печатями.

– Так вот, дядя, все дело в его далеком прошлом. Не вспоминаете ли вы женщины по имени Элизабет Норманн?

– Элизабет Норманн? – Он нахмурился и задумался. – Столько фамилий слышал… Элизабет Норманн?.. Какого возраста эта дама?..

– Нынче ей примерно за тридцать.

– А как выглядит?

Я подробно описала ее, добавив, естественно, что в те времена она должна была выглядеть куда моложе.

Дядя тряхнул головой:

– Очень жаль, но ничего такого не припоминается.

– Но вы должны были ее знать. В свое время Яцек весьма интересовался ею…

Он вздернул брови:

– Ох… Кажется, я что-то вспоминаю… Очень пристойная панна… Была молоденькой и совершенно очаровательной… Да-да. Яцек привел ее на прием в посольство… Верно. Звалась она Бетти, Бетти Норманн. Шатенка с зелеными глазами. Ее отец, весьма comme il faut старик, был владельцем судоходного предприятия или чего-то наподобие. Принимали их в лучших домах. Верно. Помню, Бетти Норманн. Вроде бы она даже кузина леди Нортклифф… Кажется, Яцек тогда был очень увлечен ею… – Он с улыбкой взял меня за руку и добавил: – Но, полагаю, ты ведь не можешь иметь к нему за это претензий?.. Это было так давно…

– А кто говорит о претензиях? Я просто хотела бы о ней кое-что узнать.

Дядя задумался.

– Конечно, помню, Бетти Норманн. Красивая, ладная девушка. И такая милая. Кажется, она была всерьез заинтересована Яцеком. Да, естественно. Она даже учила польский, что не часто бывает с иностранками. Была очень способная. Потом как-то исчезла с горизонта. Впрочем, оно и понятно. Яцек на несколько месяцев уехал в Америку, а она возвратилась в Бельгию к родным. Да, она часто бывала в посольстве. Милая и непосредственная. Ею все восхищались. У нее даже была необычная черта: увлекалась политикой. Но это старые времена… Ты что же, встретила ее?

«Значит, она точно писала то письмо, – констатировала я мысленно. – Естественно, дядя Альбин дал себя обмануть». Все дело начинало становиться для меня понятным. Если ее не было, когда Яцек отбыл в Америку, значит, уезжала она вовсе не к родным в Бельгию, а вместе с ним. Теперь я понимаю, отчего он всегда обходит молчанием свою жизнь в Соединенных Штатах. Я даже какое-то время полагала, что он никогда там не был. И только когда однажды он повстречал в швейцарском посольстве одного господина, с которым познакомился в Чикаго, я поняла – Америку он знает прекрасно.

Выходит, дядя Альбин был прав, предлагая поговорить с дядей Довгирдом.

Общая ситуация стала проясняться. Похоже, Яцек тайно женился на ней, а выезд в Америку был, собственно, медовым месяцем. Но одна вещь была для меня совершенно непонятной: отчего эта женщина бросила его?..

Это такая же загадка, как и ее приезд в Польшу после стольких-то лет. Она ведь не питает иллюзий, что Яцек согласится вернуться к ней, пусть и под угрозой полицейского преследования. И как следует понимать то, что Яцек сказал, будто дела его складываются прекрасно?.. Должно ли это означать, что он сумел достичь с ней какого-то соглашения?.. В любом случае она не производит впечатления уступчивой женщины. Скорее, выглядит упрямой, может, даже слишком. Женщины подобного типа не привыкли отступать ни перед чем.

Больше информации дядя Довгирд не мог мне дать. Но и та, которую я от него получила, была чрезвычайно важной. Интересно будет взглянуть в лицо дяди Альбина, когда я сообщу ему, что его англичанка умеет писать по-польски.

Завтрак был превосходным и прошел весьма приятно.

Когда мы в сумерках возвращались в Варшаву, Тото, перед Ловичем уже, задел крылом какую-то подводу. Я очень перепугалась, однако, к счастью, ни с кем ничего не произошло. Это ужас, что на наших дорогах все еще полно подвод!

И чего эти селяне постоянно ездят? Понять не могу, что за дела могут быть у селян. Столько говорится о моторизации, а никто этим не займется.

Когда я вернулась домой, поняла, что у меня возникла проблема с ключом от ванной. Совершенно не могла вспомнить, куда я его спрятала. Вместе со слугами я перевернула дом вверх дном, и лишь когда послала за слесарем, Юзеф нашел ключ между газетами.

К счастью, пакет лежал на своем месте, никем не тронутый. Я уже немного успокоилась. Думаю, Роберт за ним так и не придет.

Нынче иду с мамой в оперу. Данка тоже присоединится. Могу себе представить, какая будет скукота!

Суббота

Дядя Альбин был очень удивлен новостями. Я не отказала себе в удовольствии иронически отозваться о его ловкости. Он принял это с покорностью и сказал:

– В таком случае она чертовски умная женщина. Поверь мне, малышка, я не принадлежу к наивным или простодушным людям. И если она сумела обмануть меня, то это доказывает – она ловкая бестия и у нее очень серьезные причины скрывать свое знание польского.

– Но какие?..

– Понятия не имею. Она ведь не скрывает, что владеет несколькими другими языками. Кроме английского знает французский, немецкий, итальянский. Отчего ей так важно утаить знание этого языка?.. Может, она просто-напросто хотела бы иметь надо мной преимущество, чтобы понимать, о чем я говорю, а может, притворяется перед слугами, дабы знать их мнение о ней.

Я обеспокоилась:

– А что, если вы как-то выдали себя?

– О, будь спокойна. Для подобных вещей я слишком осторожен. Значит, говоришь, пан Довгирд очень хорошего мнения о ней?

– По крайней мере он ничего дурного не говорил.

– Ха, на его мнение мы можем положиться. Когда-то он считался одним из лучших дипломатов.

Я иронически улыбнулась:

– Точно так же, как вы считаетесь одним из наилучших знатоков женщин.

– Малышка, – сказал он. – Твоя насмешка бьет в пустоту. Каждый знаток женщин знает о них лишь одно: что те скрывают в себе достаточное число неожиданностей. В этом, впрочем, состоит наибольшее очарование. Но будем говорить всерьез. Не знаю, возможно, стоит слегка приоткрыть карты. Сказать ей хотя бы, что маскарад с этим ее «я не знаю польского языка» – не удался.

– И зачем же нам говорить ей об этом?

– Хотя бы затем, чтобы сподобится спросить, зачем она поступила так.

– Полагаю, лучше подождать. А прежде всего нужно отослать в Брюссель новости, полученные мною от дяди Довгирда. Это сильно облегчит им дальнейшие поиски.

– Естественно, – кивнул дядя. – Я тотчас же им напишу. По крайней мере мы уже много чего знаем об этой даме. Вижу, тебе не терпится, но не торопись. Поспешность здесь не лучшая стратегия.

Я тряхнула головой:

– У меня противоположное мнение.

– Ты ошибаешься, малышка. Если бы Яцеку угрожала серьезная опасность с ее стороны, если бы она спешила, то давно бы использовала оружие, которое есть у нее на руках. Как видно, ей не слишком-то важно скомпрометировать Яцека. Вероятно, она ведет с ним переговоры.

– Но о чем?

Дядя пожал плечами:

– Этого я не знаю. Если не о деньгах, то можно предположить, что ей важно получить Яцека назад. Потому что – о чем еще могла бы идти речь? В любом случае странно, что она его не подгоняет. Что согласилась на его отъезд в Париж, а теперь в Беловежскую Пущу. Она даже вспоминала, что готовится несколько дней провести в Крынице, поскольку якобы интересуется ею со времен, когда там были наследники нидерландского престола и князь Бернард. Я спросил ее позавчера, как долго она собирается пробыть в Польше. Она сказала, что не задумывалась над этим. Отсюда следует – речь не идет о быстром отъезде. У нас есть время, и мы можем ждать без опаски.

– Но ждать – чего?

– Прежде всего вестей из Брюсселя. Я убежден, вскоре мы сумеем узнать нечто интересное, что-то, чем сумеем поставить мисс Норманн шах.

Я попрощалась с дядей не слишком-то вдохновленная. Ждать и ждать… Ожидание не самая сильная моя сторона, и я желала бы наконец знать хотя бы что-то. Случались такие моменты, когда мне хотелось просто прийти к той женщине и с глазу на глаз прояснить ситуацию. У меня ведь есть все права на это.

Заявить ей: «Чего вы хотите от моего мужа? Зачем вы его шантажируете?! Даже если вас когда-то и правда единили чувства, вы не сумеете уговорить меня, что они все еще живы».

Интересно, что бы она сказала мне в ответ.

В любом случае у меня есть превосходство над ней. Потому что первенством она обладает только с точки зрения закона.

Пополудни приехал Яцек. Много рассказывал мне об охоте и о своих разговорах с немцами. Естественно, он не вспоминал о Черном море. Из-за этого мы даже немного поссорились. Яцек старался убедить меня, что женщины не должны интересоваться политикой, поскольку они не разбираются в ней. Смешной аргумент! Тетушка Магдалена или мама наверняка не разбираются. Но вот возьмем хотя бы Данку.

Женщины ничего не понимают в политике, надо же! Я поставила слова Яцека под сомнение, сказав:

– А кто же был бо́льшим политиком, чем Екатерина Великая, чем Елизавета Английская, чем королева Виктория? Когда они правили, их страны достигли величайшего расцвета и силы. С той лишь разницей, что на голове их были короны. Когда бы я была польской королевой, а ты, например, моим министром или даже князем-консортом[47], ты без сопротивления должен был бы выполнять мои директивы. И уверяю, результаты были бы куда лучше, чем при мужской власти.

Яцек на это заявил:

– Собственно, при женском правлении мужчины начинают слишком сильно вмешиваться в политику и потому, бывает, часто совершают ошибки. Во времена Екатерины правили ее фавориты, во времена Елизаветы – тоже мужчины, которых она, правда, умела подбирать, а с Викторией принц Альберт делал что хотел.

– И что же из этого следует? – спросила я.

– Следует то, – натянуто улыбнулся он, изображая галантность, – что вы должны царствовать над нами, а не править.

Я пожала плечами.

– Мне жаль, что ты не знаешь истории. Все эти три монархини правили, и к плюсам их в политике следует записать уже то, что они умели подбирать себе фаворитов. Будь я королевой, я бы выбрала себе…


Тут, увы, я должен прервать течение рассказа Ганки Реновицкой. Поскольку автор в этом месте перечислила несколько фамилий, принадлежащих персонам, широко известным. Я почти не сомневаюсь, что каждый из этих господ был бы рад титулу фаворита такой очаровательной королевы даже в том случае, если бы королевой она не была, – однако большинство из них люди женатые.

Читатель с легкостью поймет, что, публикуя дневник пани Ганки, я не могу ставить этих уважаемых людей в неловкое положение в их семьях. Жёны, как правило, чрезвычайно не любят, чтобы мужья их становились фаворитами, пусть бы только и на страницах книг.

Другим мотивом, который приказывал мне сократить перечисленные пани Ганкой фамилии, было то, что я не хотел бы намекать польскому обществу на необходимость этих изменений в публичной жизни, ведь это стало бы прямым продолжением мнения пани Ганки. Перемены охватили бы столь широкий круг проблем и привели бы к столь рискованным подвижкам на таких высоких постах, что это грозило бы серьезными проблемами.

Достаточно сказать, что вопросы культуры и искусства разрешались бы замечательным ротмистром одного из лучших кавалерийских полков, национальные контролировал бы некий молодой граф, хорошо владеющий несколькими языками, оборона страны была бы отдана в руки одного из лучших варшавских актеров, который так прекрасно играл Юлия Цезаря. Однако я ни в коей мере не желаю обговаривать справедливость взглядов пани Ганки и прошу у нее прощения за это небольшое сокращение в ее дневнике. (Примеч. Т. Д.-М.)


– И можешь мне поверить, – добавила я, – что под моим руководством не было бы, например, безработицы. Вы, мужчины, полагаете сложными вещами проблемы, решение которых лежит на поверхности. Что может быть проще, чем ликвидировать безработицу? Достаточно объявить, что каждый, кто не желает работать, отправится в тюрьму. Или, например, эти споры с украинцами. Вот уж будь уверен: если бы я с ними пообщалась, то наверняка сумела бы их убедить, чтобы сидели спокойно. Я уж не говорю о дипломатии. Клянусь тебе, если бы вместо Бриана Соединенные Штаты Европы организовывала, например, Даниэль Дарьё[48], мы бы давно получили эти штаты, а все войны были бы отменены.

Как всегда, он не признал моей правоты и просто отшутился. С ним невозможно говорить всерьез. Он твердо убежден насчет собственного высшего статуса в области политики. Конечно, я могу оставить для него эту иллюзию. Как видно, подобные вещи необходимы ему для счастья.

Впрочем, если быть искренней, у меня не нашлось бы достаточно терпения, чтобы ежедневно и постоянно заниматься политикой. Уже не говоря о том, что мне непросто было бы найти на нее достаточно времени. Несколько раз я слушала дискуссии в сейме. Это ужасно скучно. На трибуну выходят разные господа и часами говорят о вещах абсолютно неинтересных.

Хорошо же, что мне вспомнилась Даниэль Дарьё. Пока что я не была на ее последнем фильме, а от Мушки знаю – Тото успел побывать дважды. Она и вправду очаровательна, однако нос у нее некрасивый. Но от такого безумца, как Тото, можно ожидать всего. Он способен поехать к ней хотя бы и в Голливуд. Ему бы это нисколько не помогло, потому что я прочла в «Кино», что она замужем и любит супруга. А деньги Тото ее не привлекут. Она и сама зарабатывает миллионы.

Мне уже не единожды приходило в голову, что я и сама могла бы играть в кино. Если говорить о красоте, то я наверняка не уступаю нашим звездам и могу сравняться со многими из зарубежных. При моем росте 160 сантиметров и весе в 53 килограмма я не выглядела бы менее стройной, чем лучшие из них. К тому же я фотогенична. Ясное дело, что актрисой становиться я не собираюсь, но сыграть разок, например, под псевдонимом, очень бы хотела. Полагаю, и Яцек не имел бы ничего против. Ведь когда-то я играла княжну Сапегу и прочих дам из высшего общества. В пансионе я тоже не раз принимала участие в аматорских представлениях, и наш полонист[49] (а он знал в этом толк) твердил, что я, несомненно, обладаю талантом.

Идея увлекла меня чрезвычайно, поэтому я решила позвонить Тото, чтобы среди своих знакомых он отыскал кого-то, кто мог бы ввести меня в фильм. К несчастью, Тото я дома не застала.

Мы на часок отправились с Яцеком в кафе «Европейское», где встретили много знакомых. Всех я подговорила пойти на фильм, и позже мы отправились в «Бристоль» на ужин.

Уже входя в зал, я увидела ее: она сидела с дядей Альбином, с адвокатом Непшицким и с таким себе господином, связанным со скачками. Я внимательно – хотя и краешком глаза – поглядывала на Яцека. Он делал вид, что не смотрит в ту сторону, но слегка побледнел и чувствовал себя зажато. Догадаться отчего – было легко.

Уже то, что он ее – неожиданно – увидел, должно было выбить его из равновесия. К тому же его наверняка испугало ее общество: дядя Альбин. Правда, Яцек сам почти не поддерживал с ним отношений и знал, что никто из нашей семьи с дядей не общается, однако это наверняка должно было напугать его. Это я поняла сразу.

Честно говоря, я не очень-то надеялась, что мы ее застанем тут, и мне была интересна реакция их обоих. Так вот: мисс Норманн вела себя совершенно невозмутимо. Когда несколько раз взглянула в нашу сторону, сделала это с притворным равнодушием, и можно было бы подумать, что и с Яцеком она абсолютно незнакома. Но один раз их глаза встретились. Я сосредоточила все внимание, чтобы не упустить этого момента. Во взгляде Яцека словно бы прорвался гнев, ее же глаза скользнули по нему безо всякого интереса.

Она очень опасная женщина.

Я специально принялась ласкаться к Яцеку. Делала это почти демонстративно, заставляя его так же отвечать на мои нежности. Правда, сперва он старался меня немного приструнить, но я не отступала. Наконец сказала ему, что хочу потанцевать. Когда же он начал колебаться, я, боясь, чтобы он не придумал какой-то отговорки, встала и протянула к нему руки.

Я видела, что он зол, потому что улыбался – неестественно. И когда мы оказались среди танцующих пар, я сказала ему тихо:

– Не понимаю, что с тобой произошло?

– Со мной? – спросил он, чтобы потянуть время.

– Раньше ты любил танцевать.

– Почему «раньше»? – изобразил он возмущение. – Я всегда рад танцевать с тобой.

– Отчего же тогда у тебя такое лицо, словно идешь на эшафот?

– Что ты выдумываешь?! – засмеялся он неискренне.

– Держишь меня неловко, и, кажется, на танец ты согласился только из вежливости.

Яцек скривился:

– У тебя какие-то странные претензии. Я немного устал. Вот и все.

Мы как раз проходили мимо столика той женщины. Я ласково погладила его ладонь. Она, похоже, не заметила этого, но Яцек покраснел, и я видела, как у него заиграли желваки. Должно быть, он боялся этой женщины.

Я проговорила иронично:

– Ты ведешь себя так, словно пытаешься продемонстрировать, что тебе неприятны мои ласки.

Яцек чуть нахмурился и проворчал, нагнав на лицо вежливое выражение:

– Ты сама знаешь, что это неправда.

– Может, и так. Но ты хочешь, чтобы все в зале подумали, будто это правда, – настаивала я.

– Уверяю тебя, Ганечка, тебе так лишь кажется.

– А я уверяю тебя, что никогда уже не стану танцевать с тобой.

– Я правда не понимаю тебя. Ты упрекаешь меня в том, чего на самом-то деле и нет. Кроме того, могла бы иметь в себе достаточно снисходительности, чтобы согласиться: порой у человека нет настроения к танцу.

– Конечно, я соглашусь. Но в таком случае отчего ты пригласил меня на танец?

Яцек закусил губу:

– Прости, но ты ведь сама хотела.

– И что с того?.. Ты ведь мог бы сказать, что не хочешь, что я тебе уже надоела, что… Не знаю… Что тебе стыдно танцевать со мной, что…

Он оборвал меня сильным пожатием моей руки. Был очень зол. Не знаю почему, но меня охватило такое раздражение, что я не сумела сдержать сердитых слов:

– Если хочешь, чтобы я закричала от боли, то можешь сжать руку еще сильнее.

– Слушай, Ганечка, – отозвался он сдавленно, – чем я перед тобой провинился?.. Призна́юсь, я не хотел танцевать, и когда бы ты не встала, попросил бы, чтобы нашла себе другого партнера. Но раз ты поднялась, я не мог сделать ничего другого, как тоже встать.

– Да, – согласилась я. – Может, и так. Но ты не думаешь, что, когда танцуешь с женой, не стоит по крайней мере делать вид, словно тебя истязают?

Оркестр закончил играть, и мы вернулись к столику, рассорившиеся и взвинченные спором. Из-за трусости Яцека (а возможно, также из-за моего раздражения) план мой не удался. Я хотела показать той выдре, что Яцек в меня влюблен. Однако все вышло наоборот. Даже за нашим столиком все обратили внимание, что мы рассорились, и кто-то не преминул отвесить насчет этого несколько глупых шуточек.

Во время следующего танца появился Тото. Естественно, он сразу же меня пригласил, но я отказала.

И тут Яцек продемонстрировал класс! Когда вновь заиграли вальс, он встал, улыбаясь, и поклонился мне. Как видно, переборол в себе опасение перед той женщиной или испугался, что я на него всерьез обиделась. В любом случае показал всем, как он меня любит. Ах, если бы я могла сказать ему, насколько большую благодарность испытывала к нему.

Он был несравненно галантен, а поскольку вальс Яцек танцует превосходно, мы обращали на себя всеобщее внимание. Когда на второй половине чуть замедлили темп, он склонился к моему уху и прошептал:

– Теперь лучше?

Врожденное упрямство заставило меня не уступать сразу.

– Так должно было это выглядеть уже в первый раз, – сказала я.

– Ты права, любимая. Только, видишь ли, тогда это было бы неискренне, а нынче – искренней и быть не может. – Он помолчал мгновение и добавил: – Я люблю тебя так, как больше никого уже не буду любить.

Я была совершенно счастлива. Испытывала удовлетворение и от того, что он мне говорил, и от тех взглядов, которыми меня провожали мужчины, и благодаря тому, что я так чудесно выгляжу и у меня превосходное платье, скромность которого еще сильнее подчеркивала мою молодость по сравнению с той рыжей выдрой. На ней, конечно, было шикарное вечернее платье с пучком орхидей, но выглядела она как минимум лет на тридцать. На хорошо законсервированные тридцать.

Должно быть, она почувствовала это, поскольку вскоре встала и они всей компанией перебрались в коктейль-бар. Вежливый Тото со всей своей наивностью спросил, обращаясь ко мне и к Яцеку:

– Не знаете, кто та дама в обществе пана Нементовского?

Яцек смешался, а я сказала:

– И откуда же нам знать? Для тебя ведь не тайна, что с паном Нементовским мы не поддерживаем никаких отношений.

Тото, смутившись, пробормотал:

– Прошу прощения…

Я удивляюсь все больше: что могла находить в нем?

Я всегда ценила в людях быстроту ума. Представляла себе, каким был бы Тото, если бы не его происхождение, если бы не имел он своего воспитания. И чем бы он тогда занимался? Сделался бы грумом или камердинером. Когда я вижу их обоих вместе, Тото не выдерживает никакого сравнения с Яцеком. Яцек внимателен, впечатлителен и горяч. Его контроль над собой и предупредительное поведение никого не обманут. Лучше всего описал Яцека Ярослав Ивашкевич[50]. Сказал мне когда-то: «Это романтик в шкуре классика».

Правда, я не слишком хорошо ориентируюсь в смысле этих слов, но, несомненно, звучат они превосходно. Сколько бы я кому их ни повторяла, все со мной соглашаются.

Мы вернулись домой в большом согласии.

Воскресенье

Ненавижу воскресенья. Они нудные, однообразные и бесцветные. И при этом исключительностью своей постоянно сбивают нормальный ритм жизни. Внезапно человек вспоминает, что не может пойти купить себе всяких вещей только потому, что люди отдыхают. Кроме того, все родные считают воскресенье лучшим днем для посещений и телефонных звонков. Это жуть, сколько у человека родных. Собственно говоря, родственники – невыносимая тягость. Я задумывалась над тем, как выглядел бы мир, если бы как-нибудь ограничить родственность. Например, оставить только отца и мать. Ну и, естественно, детей.

Сколько бы раз я ни думала о детях, мне всегда становится обидно. У Гальшки – чудная доченька, которую она, естественно, не умеет воспитывать. Наверняка вырастет из нее неведома зверушка. У Мушки – двое сыновей. Прекрасные пареньки. Все спрашивают меня, отчего до сих пор я не имею детей. Призна́юсь, меня это одновременно и радует, и заботит. Думаю, я не могла бы предаваться развлечениям и заниматься собой, будь у меня ребенок. Он ведь так прекрасен, что я бы сосредоточила на нем всю свою жизнь. Но, с другой стороны, я ведь слишком молода и так немного до сих пор взяла от жизни. Меня охватывает радость при мысли, что я до сих пор остаюсь свободной, что не угрожает мне необходимость соблюдать какую-то там диету, а также не встает передо мной перспектива надолго отказаться от развлечений и привычного стиля жизни. И все же я завидую и Гальшке, и Мушке. Кроме того, и Яцек уже несколько раз обмолвился, что детская пустует.

Иметь ребенка – это серьезные проблемы, но в том есть и свои плюсы. Мужчинам это очень нравится. Помню, видела в Римини такую себе датчанку или голландку, которая ходила на променад со своим пятилетним мальчиком. Просто кокетничала с его помощью со всеми. Одевала его в красивый бархатный темно-синий костюм или в белый атласный. Наверняка выдрессировала сына. Иначе он не задевал бы всех мужчин подряд. Но делал это с такой очаровательностью, что ни один из них не мог ему противостоять.

В результате она постоянно была ими окружена – почти как я.

Боже мой! Так вот думаю о ребенке, но и сама еще не решила, не стоит ли благодарить Бога за то, что мы до сих пор бездетны. Ведь неизвестно, как закончится дело с той бельгийской англичанкой. Дядя нынче не звонил. Как видно, нет у него никаких новых известий. Яцек весь день был дома, лишь около шести я уговорила его сходить к моим родителям. Те в последнее время были по-настоящему потрясены несколькими проявлениями его невнимательности.

Пока его не было, я вынула из-за ванны пакет Роберта и спрятала его в бельевой корзине. Яцек туда никогда не заглядывает. А что касается слуг, то я могу спрятать ключ от туалета.

Кстати сказать, я, возможно, поступила довольно легкомысленно, требуя от Яцека, чтобы тетка Магдалена уехала. Теперь у меня куча идиотской работы. Это же нонсенс: заниматься распоряжениями, следить за сроками стирки и всяким таким, особенно сейчас, когда обрушилось на меня столько несчастий. Домработница, которую я взяла, – верх нерасторопности. Постоянно пристает ко мне с вопросами о всяких глупостях. И речи не идет о том, чтобы она составила меню или знала, как рассадить гостей. Яцек сегодня в третий раз получил на первый завтрак чай, который он ненавидит. Он так огорчился, что даже сам сказал мне об этом.

Как знать, не стоит ли написать тетке Магдалене. Отъезд ее мы обставили очень пристойно, и все можем делать вид, что расставание наше не было результатом непонимания – лишь желанием, чтобы тетя отдохнула.

Нужно посоветоваться с Яцеком.

Понедельник

Действительно, дядя Альбин об этом вспоминал, но я оказалась совершенно не готова к подобному. Мисс Элизабет Норманн вчера вечером уехала в Крыницу. Вероятно, ненадолго, поскольку оставила за собой номер в отеле. Дядя дал мне понять, что он и сам очень бы хотел отправиться за ней следом, но всякие дела не позволяют ему сделать это. Я догадывалась, что дела эти – обычное отсутствие наличности.

Впрочем, какая мне выгода, чтобы в Крыницы ехал он? Возможно, наиболее разумно было бы поехать туда мне самой. В тех условиях[51], где заводят множество полезных знакомств, несложно было бы приблизиться к ней, не вызывая подозрений, что мне так много известно о ее персоне. Я убеждена: куда лучше дяди сумела бы склонить эту даму к откровениям. Дядя, например, не сумел прижать ее к стенке насчет знания польского. Утверждает, будто нет возможности направить беседу в это русло.

В результате все приходится делать мне. Мне нужно обо всем думать, все предусматривать. Неоткуда ждать помощи.

Яцек опять серьезно занят. В мире происходят важные вещи. Беспрестанно ездят дипломатические курьеры. Яцек говорит, вполне возможно, разгорится война. Только этого не хватало! Правда, я полагаю, что в рассказах стариков о прошлой войне много преувеличений, но неоспоримым фактом остается то, что приходилось есть какую-то гадость, поскольку продукты подорожали, да и о том, чтобы привезти что-нибудь из-за границы, – и речи быть не могло.

Если вспыхнет война, Яцеку придется идти на фронт, как и Тото. Я вместе с Тулей уже решила: мы вступим в Красный Крест как сестры милосердия. В корнете[52], который так замечательно выделяет овал моего лица, я бы выглядела превосходно. Кроме того, наряд сестры милосердия дает женщине un cachet de virginite[53].

Меня пугает лишь мысль о противогазах. Мало того что в них отвратительно выглядишь, так к тому же человек в них просто задыхается. И вдыхает отвратительный запах резины. Зачем люди воюют? Я понимаю еще, если бы воевали так красиво и живописно, как во времена Наполеона или Кмицица[54].

А недавно я прочитала в «The London News» описание войны будущего. Это ужасно. Мужчины будут сидеть в окопах и взаимно засыпать друг друга градом снарядов, а женщинам в городах придется прятаться в бомбоубежищах от бомб, газов, бактерий холеры и прочих ужасов. Вода в реках будет отравлена и заражена эпидемиями. Все машины реквизируют. Железная дорога тоже будет задействована в помощь армии. Подумать только, зачем все это?! Лишь затем, что одна страна желает отобрать у другой какой-нибудь кусок земли. Если бы это зависело от меня, я бы предпочла перенести Польшу куда-нибудь на край мира, например в Австралию. Там бы мы наконец получили покой.

Вацек Мяновский был консулом в Австралии и рассказывал, что там весьма приятно. Есть театры, кино, спортивные состязания, клубы и все как в Европе. Самое странное, что обитатели Австралии – это сплошь преступники. Англичане вывозили их туда тысячами и отпускали на свободу. Это куда лучшая система, чем наша. У нас их совершенно зря годами содержат в тюрьмах. Естественно, после того как они выходят из тюрем, то снова возвращаются к своим делишкам. И так по кругу. А в Австралии же они сразу делаются порядочными. Вацек был там, кажется, три года и уверял меня, что его даже ни разу не ограбили.

Кстати сказать, это должно быть неимоверно интересно, такое общество, что состоит из одних преступников. Я не удивляюсь тем английским девушкам, которые охотно соглашаются целыми партиями ехать туда и выходить за австралийцев замуж.

Нужно бы обо всем этом поговорить сегодня на балу в австрийском посольстве. У меня есть платье из белого тюля с настоящими кружевами. Выгляжу я в нем очень эффектно. Вот интересно, будет ли у госпожи де Рошандье платье красивее. Тото говорил мне, что он получил из Лондона последнюю модель воротников ко фраку с монструозно выгнутыми рожками. Я советовала ему, чтобы он такого не надевал. Мужчина хорошо одетый должен всегда чуть запаздывать в моде – по крайней мере на месяц. С этой точки зрения Яцек, конечно, прав.

Вторник

Итак, случилось худшее, чего можно было ожидать!

Постараюсь рассказать все спокойно и по порядку. Поскольку с бала я прибыла в начале седьмого, то спала почти до часу. Когда встала, Яцека дома уже не было. Я перепила шампанского, и потому у меня слегка болела голова. Решила до вечера не выходить, а в связи с этим – и не одеваться. Сделав несколько телефонных звонков, как раз собиралась заняться упорядочиванием своих заметок, как вдруг пришел Юзеф и доложил, что в прихожей ждет некий посыльный с письмом, которое ему велено передать мне в собственные руки.

Сперва я решила, что Тото придумал для меня какой-то новый подарочек. Он любит такие несвоевременные неожиданности. Ничего дурного я не предвидела.

В прихожей стоял обычнейший посыльный: старый сгорбленный человек с седой бородкой и с красной шапкой в руках. Я бы на него и не глянула, когда бы он не сказал:

– Может, уважаемая пани соблаговолит закрыть двери.

Я оглянулась. И правда оставила дверь в кабинет отворенной. Я несколько обеспокоилась:

– И отчего же мне ее закрывать?

– А сейчас я уважаемой пани объясню.

Я взглянула на него с недоверием, но решила, что такой-то старичок не может иметь никаких дурных намерений. Когда закрывала двери, он протянул ко мне руку и прошептал:

– Ганечка!..

Я чуть не вскрикнула от испуга. Отскочила назад. Насколько помню, показалось мне, что говорит со мной безумец. Вообразите только: сгорбленный старикашка неряшливого вида, со всклокоченными седыми волосами протягивает руки и шепчет мне так, словно мы были в самых доверительных отношениях. К тому же у него еще и глаза обведены красным. Ужасно!

– Ты что же, меня не узнаешь? – сказал он.

И вот теперь я его узнала. Это был Роберт. Но как же он ужасно изменился! Какие страсти, должно быть, пережил, если выглядел таким старым, независимо от грима! И этот грим! Я могла бы часами смотреть – и не понимать, что это он.

– Ты меня не узнаешь? – повторил он.

Со страха и испуга я не могла даже словечка вымолвить. Руки у меня тряслись.

– Узнаю, – выдавила из себя.

– У меня немного времени, любимая. Я пришел затем лишь, чтобы взять то, что ты вынула из сейфа. Потом, через пару-тройку дней, я позвоню. Пакет еще у тебя?

Я кивнула.

– Конечно у меня.

Сердце мое стучало словно молот.

– Это хорошо, – сказал Роберт. – Это просто прекрасно. Я тебе несказанно благодарен. А теперь, Ганечка, прошу, поспеши. И постарайся принести мне тот пакет так, чтобы никто из домашних не увидел. Это очень важно. Где он у тебя?

– В спальне, в комоде.

– Тогда поспеши.

У меня и ноги подгибались, и голова кружилась. Как назло, не могла найти ключик от комода. Добрых пять минут прошло, пока я вытащила пакет и вернулась в прихожую.

Роберт встретил меня чуть ли не с гневом:

– И что ты так долго делала?! Говори, чем занималась! Где у тебя телефон?

Он вдруг сжал мою руку. Я была настолько ошеломлена, что не знала, как отреагировать.

– Прошу отпустить меня, – прошептала. – Я искала этот пакет. Куда-то делся ключ от ящика с бельем.

– Где у тебя телефон? – прошипел он, лишь сильнее сжимая мою руку.

– Здесь, рядом, в кабинете.

Роберт смотрел мне в глаза с угрозой и ненавистью. Выглядел ужасно. Сколько же в этом человеке жестокости! Крайне грубо отодвинул меня и вошел в кабинет. Только проверив, что телефон и правда находится там, он чуть успокоился и принялся рвать пакет.

Вдруг с губ его сорвалось мерзкое проклятие, и он с яростью отбросил пакет на пол. На ковер посыпались резаные газеты. Он же посмотрел на меня с чувством и произнес сквозь стиснутые зубы:

– Это все из-за тебя! Почему ты не пошла в банк в тот же день, когда получила письмо от меня? Они успели все найти и подменить. Отчего ты не пошла сразу?

Он приблизил свое лицо к моему, и я от страха соврала:

– Но я же пошла. Сразу…

– Врешь! – почти крикнул он. – Ты пошла на следующий день в одиннадцать часов. Я был идиотом, что доверил тебе это задание! – Он пнул разбросанные газеты и добавил: – Впрочем, теперь-то все равно. А теперь слушай: ты должна молчать, как в могиле. Если выдашь, что я здесь был, убью тебя и не поморщусь. Помни: я умею сдерживать свои обещания, поняла?

– Поняла.

– Никому не скажешь?

– Никому.

Он погрозил мне кулаком и добавил:

– Помни!

Сказав же, развернулся и не простившись вышел. Как же непросто найти слова, чтобы описать то, что во мне происходило тогда. Знаю только, что я полностью подчинилась первому всепобеждающему чувству: этот человек был кем-то совершенно другим. Вместе с внешним видом он сменил и свою суть. Он, который мог дарить мне прекраснейшие слова, нынче говорил со мной, словно с наибольшим врагом. Смотрел на меня как на мертвый и ненавистный предмет. Только тогда я это и поняла. Охватил меня в тот миг настолько безбрежный и глубокий стыд, стыд растоптанных амбиций, стыд собственной легковерности, стыд, что я могла верить этому человеку.

Он отнесся ко мне словно к служанке. Или и того хуже. Стук закрывающихся входных дверей вернул меня в реальность. Не знаю, зачем я побежала в зал, не знаю, проснулась ли во мне тогда жажда мести или я просто сделала это рефлекторно. Знаю, что я совершенно четко помнила инструкции майора. Надлежало подойти к окну и дать знак, раздвинув шторы. Правда, я говорила себе, что они давным-давно перестали следить за моим окном. Не видела я на улице никого, кто бы на шторы глядел. В своем желании покарать Роберта я почти обвиняла майора. Отчего они не следили? Теперь бы его запросто поймали.

Никогда раньше я не переживала такого возбуждения. Чувствовала себя почти изуродованной, раненной в самое чувствительное место, униженной. Значит, он врал, что любит меня, значит, нагло обманывал меня! Значит, хотел использовать исключительно как инструмент для своих подлых махинаций. И как же я радовалась, что махинация эта не удалась ему. Он все это заслужил. Заслужил, чтобы его поймали. «Что делать?» – думала я лихорадочно. Уже хотела отойти от окна и помчаться в кабинет, чтобы позвонить майору, но понимала, что не успею.

Именно в тот миг я и заметила внизу Роберта. Он переходил через дорогу. Вдруг среди прохожих вынырнул какой-то низенький господин и направился в его сторону.

И тогда произошло что-то ужасное. Роберт молниеносным движением выхватил из кармана револьвер. Раздался один выстрел, потом второй и третий.

Прохожие в панике бросились во все стороны. Теперь я увидела, что из стоящей поодаль машины тоже стреляет какой-то господин в коричневой шляпе. Роберт бросился в сторону и принялся бежать к перекрестку. За ним помчались два или три человека. Стреляли в него, он то и дело оглядывался и стрелял в ответ.

В воздухе разносилась канонада, а откуда-то издали – полицейские свистки. Я открыла окно и выглянула.

На углу Роберт, похоже, заметил бегущих наперерез полицейских, поскольку остановился. И этого мгновения хватило. Должно быть, в него попало несколько пуль сразу, поскольку он рухнул, словно срезанный косой.

Вокруг него на снегу быстро начало расти красное пятно.

Я содрогнулась и отошла от окна. Чувствовала тошноту. Перед глазами моими летали черные мушки. Вся комната вдруг закружилась.

Я сумела добраться до софы и упала на нее без чувств.

Только часом позже нашли меня там слуги. Юзеф, накрывая на стол в столовой, заметил, что из-под двери зала дует. Догадался, что в зале, должно быть, открыто окно, и потому вошел. Настолько потерял голову, что побежал за доктором. Но, пока тот пришел, экономка успела привести меня в чувство. Хуже всего во всей ситуации то, что я пролежала почти час в выстуженной комнате, а на мне был лишь халат. Насморк я уже наверняка подхватила, и только бы не поймать грипп. Так не люблю болеть. Когда у меня насморк, не могу никому показываться, потому что кончик носа у меня становится красным.

К счастью, я настолько успела прийти в себя до прихода Яцека, что убрала в кабинете клочки газет, рассыпанные Робертом. И сразу легла в постель.

Весь дом взбудоражен уличной стрельбой. Каждый из слуг рассказывает о случившемся по-своему. Слава богу, никто не связал происшествия с посыльным, который приходил ко мне, – впрочем, его видел только Юзеф. Поскольку Юзеф выбежал на улицу, когда все уже закончилось, я могла не опасаться, что он кому-то скажет лишнее. Говорил, на улице подстрелили человека, хотевшего ограбить ювелирный магазин. Горничная уверяла, что в городе случилась какая-то сердечная драма, поскольку некий господин стрелял в женщину, что шла в обществе другого мужчины. Экономка же от непосредственных свидетелей знала: это было нападение на полицейского. А кухарка утверждала – случился скандал между пьяными.

Значит, с этой стороны можно было не волноваться. Впрочем, Яцек, придя на обед, не слишком-то заинтересовался случившимся. Переживал исключительно из-за того, что я потеряла сознание, и упрекал меня, что выглядывала в окно во время стрельбы.

– Твое любопытство могло закончиться серьезными травмами, – сказал он.

Все чудесно устроилось, поскольку у него была какая-то конференция в городе. Мне пришлось остаться одной. Нужно было взять себя в руки и подумать над всеми этими ужасными событиями. В голову пришло, что совершенно зря я сперва осудила Роберта слишком сурово. По сути, его поведение вполне объяснимо. Можно очень сильно любить кого-то, но в тот момент, когда нам угрожает смерть, невозможно проконтролировать нервы и не сказать что-то неприятное. В миг, когда Роберт пришел, я не понимала еще всей ситуации, в которой он находится. Подумать только: в грязной одежде посыльного, с приклеенной бородой и в парике красться улицами, не зная, не покусится ли первый попавшийся прохожий на твою жизнь.

К тому же такая у него профессия. Он думал отыскать свои вещи, потому рисковал головой, и когда открыл пакет, внутри нашел обрезки газет. Нужно быть ангелом, чтобы в таких условиях владеть собой.

Нет, я решительно несправедливо осудила его. И теперь-то вспомнила, что поздоровался он со мной необычайно сердечно. Он вспыхнул гневом, только когда столкнулся с профессиональными проблемами. А не стал прощаться лишь потому, что ощущал висящую в воздухе опасность. Естественно. Если он заявил, что поменяли содержимое пакета, то мог легко догадаться: следили и за тем, кто забрал пакет из сейфа, – то есть за мной. А если за мной следили – что он должен был понять, – значит, следили и за домом, в котором я жила.

Бедолага. Наверняка чувствовал себя загнанным зверем, за которым идут охотники.

И что же с ним случилось? Был ли он убит или только ранен? Экономка говорила, его забрали в «скорую помощь». Из этого можно сделать вывод, что он все еще жив. Но на снегу было столько крови. И что же ему останется? Все равно приговорят его к смерти или к пожизненному сроку, если уж он настолько опасный шпион. Да и для меня было бы, пожалуй, значительно лучше, чтобы он умер. Как знать, не вызвали бы меня в качестве свидетеля в суд. Я предпочла бы отравиться, нежели скомпрометировать себя на таком процессе.

Наверняка узнаю обо всем завтра из газет. Я еще подумала над своими муками совести. Настолько ли виновата в случившемся с Робертом? У меня, пожалуй, есть право полагать, что я стала лишь невольной причиной его несчастья. Потому что, не расскажи я обо всем полковнику, дела все равно пошли бы тем же путем. Если бы я, как Роберт просил в письме, пошла к банковской ячейке, все равно бы следили за мной и за домом. Единственным результатом оказалось бы то, что посчитали бы меня пособницей шпиона. Тут-то бы и пришел мне конец.

Нет. Упрекнуть себя мне было не в чем. И как же я радуюсь, что Роберт ушел от меня, не подозревая о моих контактах с полковником. Насколько бы тяжелей было ему умирать, знай он, что женщина, которую любит, в сговоре с его преследователями.

Мне даже пришла в голову мысль, что Роберт пошел на смерть не только потому, что у него отобрали пакет. И что же там было? Какие-то планы фабрики и деньги. И кто же из-за таких мелочей рискует собственной жизнью?

Он мне этого не сказал, но теперь-то я уверена: основной причиной его возвращения в Варшаву была встреча со мной. Он говорил, что пришел на минутку, но скоро сумеет встретиться со мной на дольше. И его нервность после всего происшедшего совершенно объяснима. И нужно принимать во внимание также то, как вела себя я. Я была настолько удивлена, что не выдавила из себя ни единого теплого слова.

Он имел право полагать, что я напугана его визитом, что я им недовольна. И это раздразнило его еще больше. Нужно уметь войти в душу мужчины, чтобы верно оценить причины его поступков. Большинство женщин не умеют этого. Если бы я была обычным существом с поверхностным способом мышления, наверняка бы осталась при своих первых впечатлениях и осудила бы Роберта – его, который прорывался сквозь величайшие опасности, лишь желая увидеть меня.

Теперь я понимаю, отчего нужно быть настолько осторожной в суждениях о других.

В шесть я померила температуру. Мои опасения подтвердились. У меня тридцать семь и пять. А поскольку я все еще чувствую озноб, то температура, несомненно, растет. Хорошенькая история. Придется мне провести несколько дней – а то и неделю – в постели. Только бы из всего этого не случилась серьезная болезнь. Правда, легкие у меня совершенно здоровы, но никогда ничего не знаешь наперед. Мама сильно испугалась и приехала ко мне, привезя с собой доктора Ярецкого. Она лишь ему и верит. Впрочем, я тоже достаточно ему доверяю, а кроме того, он невероятно милый.

Он тщательно обследовал меня и резюмировал: пока что трудно сказать, что со мной может произойти. Но он думает, что будет обычный грипп, который быстро пройдет. Разумеется, он запретил мне вставать с постели и выписал лекарства. Позволил есть, что захочу, и принимать гостей. Я лежу теперь в симпатичной кремовой шелковой пижаме и выгляжу очень красиво. По городу среди знакомых разошлось известие о моей болезни. С десяток человек уже звонили и спрашивали, как я себя чувствую. Интерес к этому возрос еще и потому, что все связывают мою болезнь со стрельбой, о которой они тоже успели узнать.

Если бы они только догадывались, если бы только могли знать правду! Я бы сразу сделалась героиней дня. Это приятно – ощущать себя кем-то более важным, чем думают окружающие. Тогда человек обладает преимуществом над людьми, преимуществом внутренним.

Я с нетерпением жду завтрашнего утра и газет. Конечно, я могла бы уже сегодня позвонить майору или полковнику и выяснить, что случилось с Робертом. Но опасаюсь, что, если дам о себе знать, они снова возложат на меня какую-то миссию. А кроме того, еще подумают, что я о нем волнуюсь. Лучше вооружиться терпением и ждать.

Тото, естественно, принесет мимозу. Порой я подозреваю, что у него есть календарик с предписаниями, что и когда следует дарить женщине. Такой себе учебник savoir vivre[55] для не умеющих мыслить самостоятельно.

Вот ведь воистину странно, что меня может единить с ним. Вероятно, все дело в том, о чем я недавно читала в «Трех сердцах» Мостовича. А именно: совершенство не ищет совершенства. Только женщина обычная пытается найти дополнение в высоких качествах мужчины. Но я, кстати, соскучилась по нему. Что он так долго делает в имении? И когда он наконец вернется? Я так люблю его острые шутки. Если бы он даже не был известным романистом[56], думаю, все равно я питала бы к нему неизменную симпатию и сердечность. Я даже люблю, когда он подшучивает над моим умом, потому что знаю: на самом деле он высоко его ценит. Просто не любит показывать это. Между нами остались те исполненные шарма отношения свободной приязни. Сегодня же напишу ему. Собственно, это прекрасная мысль. Напишу ему длинное письмо с просьбой, чтобы он приехал.

Заканчиваю, потому что в прихожей звенит звонок.

Среда

Неудобно писать, лежа в постели. У меня сегодня тридцать восемь и два. Но чувствую себя прекрасно. Яцек шутил, что я за время болезни потолстею. И правда, когда температурю – аппетит у меня улучшается. Доктор сказал, это доказательство здоровья организма, который при интенсивном обмене веществ желает и получать больше.

Я приказала купить все газеты. Увы, нашла в них лишь короткую и одинаковую во всех заметку, которую вклеиваю здесь.


СТРЕЛЬБА НА УЛИЦЕ МОНЮШКО


Вчера около полудня следователи криминальной службы пытались задержать на улице Монюшко подозрительного субъекта, который в ответ на просьбу предъявить документы достал револьвер и произвел по функционерам полиции несколько выстрелов.

В результате стрельбы субъект был трижды ранен и в безнадежном состоянии перевезен в тюремную больницу в Мокотове.

Из найденных при нем документов оказалось, что это давно разыскиваемый бандит Ян Гонсёр, который подозревается в серии преступлений, таких как грабежи, нападения и убийства. Во время операции, выполненной с целью извлечения пуль, Гонсёр скончался.


Это очень некрасиво с моей стороны, но я прочитала известие о его смерти с чувством облегчения. Все же я эгоистка. Полагаю, достаточным искуплением с моей стороны будет то, что, когда я выздоровею, узнаю, где он похоронен, и привезу на его могилу цветы. Думаю, правильней всего отдать предпочтение красным розам. (Кстати, о розах – Тото, естественно, принес мне вчера огромный букет мимоз. Я сказала ему несколько колкостей.)

Не знаю, зачем из Роберта сделали бандита. Непросто мне поверить, чтобы они его не распознали, если уж на него они устраивали засаду. Скорее всего, такую информацию предоставили прессе, поскольку не желали открывать, что убитый – шпион соседнего государства. Впрочем, я не уверена, что Роберт был шпионом именно соседнего государства.

Это действительно трагично, ведь я никогда не узнаю, что толкнуло его на подобный путь. Тайну эту он забрал в могилу. Однако чувства эти наверняка были поразительными и тяжелыми. Бедолага. Так мало могла я ему дать, а он столько от меня ожидал. Но это не может быть случайностью, на своем пути я всегда встречаю людей необычных (поскольку ведь и Тото – в своем смысле – человек необычный).

Утром позвонил дядя Альбин и сказал, что получил от мисс Норманн открытку из Крыницы. Та не содержала ничего интересного, кроме шаблонных вежливостей. Но для меня абсолютно ясно: сам факт, что она прислала ему открытку, является достаточным доводом ее изворотливости. Она, несомненно, знает мою девичью фамилию и не может не задумываться о том факте, что старший господин с такой же фамилией так сильно ею интересуется. Если она даже после отъезда старается не потерять с ним контакта, это свидетельствует о ее намерении поддерживать с ним отношения. И какие отсюда можно сделать выводы?.. В любом случае это – странная женщина. Мне непросто понять, что ее склоняет к затягиванию дела с Яцеком. Я же сегодня убедилась, что он в курсе о пребывании мисс Норманн в Крынице. Я сказала ему, что, когда вылечусь, намереваюсь на несколько дней поехать в Крыницы, и он тут же принялся активно отговаривать меня. Рекомендовал Закопане, хотя знает, что я его не люблю. Мне интересно, переписывается ли он с ней. Перед обедом я даже на минутку встала и очень методично обыскала ящики его письменного стола. Но он слишком осторожен. Не нашла я совершенно ничего. В календаре только была пометка:

«“Патрия” – 6–8».

Можно было догадаться – это имеет отношение к мисс Норманн. Не исключено, это означает, что она поселилась в «Патрии» и звонить ей можно между шестью и восьмью часами. Я приняла однозначное решение: сразу же после выздоровления еду в Крыницу и тоже остановлюсь в «Патрии». Сегодня читала в газетах, что туда должен прибыть Кепура[57] с женой. С ним я познакомилась пару лет назад в Париже. Но жена мне очень интересна. Голос у нее просто чудесный. Пару человек даже говорили, что мы несколько похожи, однако я с этим совершенно не согласна.

Вчера я послала письмо Мостовичу. Знаю, что он терпеть не может писать письма, но, по крайней мере, депешей ответит мне наверняка. Ему я смогу доверить некоторые свои переживания и спросить, что он думает на сей счет.

Сегодня будет непросто: отец обещал прийти вечером. Чтобы хоть как-то облегчить атмосферу, я пригласила еще нескольких гостей.

Утром была Данка. Занимается организацией какого-то нового общества в поддержку падших девиц. Это забавно, что падшие девицы не собираются и не создают обществ, которые бы занимались дамами из общества.

Не понимаю, зачем люди вообще вмешиваются в жизни других. Всякий организует себе жизнь, как сам того хочет, и принимает последствия этого. Естественно, я сохраняю за собой право высказывать мнение, но никоим образом не оправдываю надоедливости.

Четверг

Сама не понимаю, как дошло до этого разговора. Запомнила я из него каждое слово. Не могу уяснить одного: что склонило Яцека к началу беседы. Кажется, спровоцировал это отец, слишком сурово отчитывая Тоню Потоцкую за ее отношение к мужу.

Когда вечером все вышли, Яцек уселся у моей постели и сказал:

– Я раздумываю над тем, отчего люди так редко понимают других. Мне кажется, в мире стало бы куда меньше несправедливости, если бы одни стремились раскрывать мотивы своих поступков, а другие – понимать их и оценивать по совести.

Он говорил будто сам с собой. Был задумчив и печален. Я отозвалась непринужденно:

– Люди слишком заняты собой…

– Наоборот, – тряхнул он головой. – Они заняты своими ближними, но достаточно поверхностно. Отсюда столько фальшивых мнений и столько яда. Я более всего убежден, что на небо уходит куда больше душ, чем нам думается.

Вспомнив о Роберте, я кивнула:

– Конечно. Полностью поддерживаю твое мнение. Ведь никогда не известно, насколько страшные или попросту неблагосклонные обстоятельства кроются за чьим-то дурным поступком.

Он внимательно глянул на меня:

– Ты серьезно так считаешь?

– Абсолютно. Всякий может совершить ошибку.

Яцек поцеловал мою руку.

– Я рад, что ты так думаешь. И тем более рад, Ганечка, поскольку понимание – черта очень редкая, особенно у женщин. Знаешь, я порой думаю о тебе всякое. Нет, я никогда нисколько не сомневался в твоей верности. Но задумывался над тем, что я сделал бы и как поступил бы, если бы узнал, что ты мне изменяешь.

Я рассмеялась:

– Ты никогда об этом не узнаешь. Если я изменю тебе, то сделаю это настолько ловко, что ты не догадаешься.

Он улыбнулся и поглядел на меня: искоса и с сомнением.

– Знаю, ты шутишь, любимая. Однако хочу обсудить это всерьез. Так вот, случись нечто подобное – и я бы с тобой прежде всего поговорил. Чтобы понять, не лежит ли вина на мне. А так происходит слишком часто. Муж забывает о жене, посвящает ей чересчур мало времени либо становится равнодушен к ее делам. Не интересуется ее внутренней жизнью… Ах, ведь существует масса мотивов… Например, мужья часто отзываются о своих женах легкомысленно, позволяют себе флиртовать в их присутствии с другими женщинами. Я отдаю себе отчет в том, что любой из этих поводов в значительной мере оправдал бы измену жены.

Я посмотрела на него с удивлением:

– Отчего ты говоришь об этом?

– Ах, абсолютно просто так. В общем, в этом случае я бы начал искать вину в самом себе. Не сумел бы тебя осудить, не осудив прежде собственных поступков. – Задумавшись, он добавил: – То же самое касается и прошлого.

– В каком смысле?

– В том, в коем случилось, например, в семействе Яворских. Ты их не знаешь и наверняка не слышала об этом. Ждысь женился по любви. Лили, как ни взгляни, была превосходной женщиной. Очень его любила. Они могли служить образцом добропорядочного семейства. И через год после женитьбы Ждысь случайно узнал, что Лили раньше, еще в свои пансионские времена, имела роман… то есть нечто вроде романа… словом, бывала на квартире у одного господина.

– Странная история… И что же он сделал?

– Как по мне, он поступил грубо и несправедливо. Сперва несколько месяцев мучил ее скандалами и устраивал ежедневные сцены, хотя она сразу призналась во всем. В ту пору она была почти ребенком. Ничего не ведала о жизни. Думала, что полюбила того господина. Ей не к кому было обратиться за советом. Мать ее интересовала лишь собственная жизнь… Что же удивительного?.. В подобных обстоятельствах такое может произойти с каждой или почти с каждой девушкой. Когда она несколько лет спустя выходила за Ждыся, даже и не помнила об этой старой интрижке.

Я прервала его:

– Ну, в такое поверить непросто.

– Я бы не рискнул настаивать. Может, и помнила. Вероятно, даже и придавала ошибке своей молодости немалое значение…

– Отчего тогда она не призналась во всем мужу до брака?

Яцек тряхнул головой:

– Вот именно! Видишь? Но тут я с тобой не согласен. Она ведь могла верить, что ее старые чувства никогда не станут известны. Зачем ей тогда вкладывать любимому человеку в голову дурные мысли, зачем подрывать его веру в ее чистоту и честность, если, будучи его женой, она ощущала себя чистой перед ним. Наверняка с точки зрения формальной логики ты совершенно права. Но жизнь невозможно воспринимать с точки зрения буквализма. Нельзя превращать людей в статьи кодексов. Когда бы перед бракосочетанием она открыла Ждысю все, то наверняка сорвала бы и саму свадьбу.

– Неизвестно, дорогой. Если он и правда ее настолько сильно любил…

Яцек пожал плечами:

– Ну, любит-то он ее до сих пор. И все же оставил. Испортил и ее, и свое счастье, поскольку не мог достигнуть понимания, уступил экзальтированности, хотел видеть в ней ангела, а не человека, у которого есть право на ошибку. Подумай, любимая, сколько несчастья он причинил себе и ей…

– Но ведь, полагаю, и тебе было бы неприятно узнать нечто подобное.

– Наверняка, – кивнул он. – Между тем я точно не стал бы раздувать из этого трагедию. Сумел бы понять и простить. Простить по-настоящему. И будь уверена, во мне не осталось бы и наименьшей горечи.

Повисло молчание, которое я прервала только после долгой паузы:

– Яцек, зачем ты мне это рассказываешь?

Он ответил не сразу. Я видела, каких внутренних усилий требует желание искренне мне сознаться. Наконец он произнес:

– Поскольку, видишь ли, я задумывался и над обратной ситуацией.

– Как это – «над обратной»?

– Ну, например, если бы ты узнала что-то дурное о моем прошлом…

Сердце мое забилось сильнее. Значит, он сам решил затронуть эту тему. Я решила не упускать шанс:

– Ах, дорогой. Я никогда не думала даже, будто до нашей свадьбы ты был святошей. Убеждена, что, как и большинство мужчин, ты имел немало интрижек и, как мне кажется, пару серьезных романов. Но я не злюсь на тебя за это.

Яцек закусил губу:

– Ох, в этом-то смысле конечно. Но я о кое-чем другом. Думал, как бы ты приняла новость о том, что однажды я совершил неэтичный поступок.

– Это зависит от того, в чем он заключался, – заметила я без нажима.

– Не о том речь.

– Но для меня это важно. Скажем, то, что ты убил кого-то в гневе, я восприняла бы одним образом, но совсем по-другому, если бы ты что-то украл или, например, оказался альфонсом у старой бабы. Одно дело ограбить банк и совсем другое – соблазнить девушку и бросить ее с ребенком. Я говорю не о масштабе преступления, а о его сути. Хочу, чтобы ты меня хорошо понял. Есть поступки, которые навсегда изменили бы тебя в моих глазах. А есть такие, которые я сумела бы понять и простить.

Яцек, не глядя на меня, спросил:

– И как же ты разделяешь их на эти две категории?

Я задумалась и после долгой паузы промолвила:

– Полагаю, сумела бы принять неэтичный поступок, совершённый под влиянием чувств. Любви, ненависти, внезапного гнева, ревности. И, мне кажется, я не нашла бы оправдания проступку обдуманному, расчетливости, коварству и, возможно, обиде, нанесенной более слабому.

Яцек снова умолк. Его красивые брови выгнулись дугой в несколько болезненном выражении. Он чуть шевелил губами, словно запечатывая рвущиеся слова.

Опасаясь, что слова мои могут удержать его от признаний, я добавила:

– Впрочем, это непросто объяснить, пока не имеешь дела с конкретным фактом. Как знать. Может, то, что решительно оттолкнуло бы меня в одном человеке, в тебе, например, заставило бы примириться с некими чертами характера и твои действия я не восприняла бы как оскорбление.

Казалось, он не слышал того, что я говорю. Глядя в одну точку в стене, произнес:

– Бывают такие неэтичные поступки, которые невозможно заключить в рамки подобной классификации.

Наклонившись к нему, я ласково взяла его за руку. Он вздрогнул и на миг, на кратчайший миг поднял на меня глаза. Я знала, что ему легче сказать обо всем, чувствуя эту ласку. Он еще ниже наклонил голову и начал. Наконец-то начал!

– Видишь ли, Ганечка, я хотел бы тебе кое в чем признаться. В том, что торчит в моей совести словно заноза…

– Яцек, я слушаю тебя, – отозвалась я, затаив дыхание.

– Некогда, будучи совсем молодым и неопытным, я влюбился в одну девушку. Влюбился в нее так сильно, что, пожелай она, чтоб я совершил страшнейший из проступков, я совершил бы его без колебаний. Ты говорила, что подозреваешь, будто в те времена, когда мы еще не были вместе, у меня случались романы – и множество. Но твои подозрения напрасны. Я пережил лишь один, который и романом-то не был. Когда мысленно пытаюсь отыскать для него соответствующее название, мне на ум приходят слова «фарс», «драма», «трагедия», «комедия ошибок», назови как хочешь, но только не «роман». Я упоминал недавно, что некие дурные происшествия повлекли за собой последствия. Я использовал слишком мягкое определение. Эти происшествия не дурные, а убийственные. Теперь, когда предо мною отчетливо встают две альтернативы, когда я сумел упорядочить свои ощущения, то могу говорить с тобой совершенно искренне. Я знаю, ты сумеешь меня выслушать и постараешься не судить слишком строго.

– Можешь не сомневаться в этом.

– Спасибо.

– Знай, Яцек: у тебя нет друга лучше, чем я.

– А лучшего мне и не надо. И как к другу я, Ганечка, к тебе и обращаюсь с горячей просьбой. Ты и понятия не имеешь, насколько сложно мне говорить. Оттого-то я прошу тебя, очень прошу, чтобы ты приняла сказанное мной словно объективную и нерушимую правду. Чтобы ты поняла: я говорю все, что могу сказать. И чтобы ты не задавала мне вопросов. Сумеешь ли обещать это?

– Обещаю, – серьезно произнесла я. – Ты ведь помнишь, что я никогда не надоедаю тебе вопросами о делах, о которых ты не можешь или не желаешь говорить.

Он сделал движение, будто собирался схватить меня за руку и поцеловать ее, но не решился. Как видно, уколола его мысль, что поступать так прежде, чем он откроет мне правду, несколько излишне, учитывая мою неосведомленность о сути проблемы.

Бедный Яцек! Если бы я могла дать ему понять, что откровения его не станут для меня столь уж большой неожиданностью. Если бы могла сказать, что заранее готова простить ему все!.. Но мне следовало молчать. Следовало вооружиться терпением и облачиться в броню суровости. И дать ему мгновенное прощение было бы недопустимо, как и сделать вид, будто его необузданный и скандально-смелый проступок, ставящий под угрозу мое счастье и доброе мнение обо мне, – не заслуживает сурового осуждения. Поэтому снова со всей отчетливостью предо мной предстало понимание безграничности проблем, что свалились бы на меня и моих родных в том случае, коль открылось бы, что мой Яцек – двоеженец.

Я знала, как мне следует вести себя. Надо облегчить его признание, вытянуть из него как можно больше, дав отдаленную перспективу возможного прощения, но сохраняя образ оскорбленного достоинства и проявления пережитой обиды.

Яцек же начал свой рассказ:

– Было это восемь лет назад. Хотя мне уже на тот момент исполнилось двадцать четыре, а одногодки мои обладали немалым опытом и серьезным багажом знаний об окружающем мире, я, как видится мне сейчас, принадлежал к тем, кто опытностью такой не грешил, слишком легко уступая порывам и чересчур легкомысленно беря от судьбы то, что она предлагала. Говоря попросту, я был наивен. Заканчивал учебу в университете и оставался под опекой дядюшки Довгирда, которого ты наверняка помнишь: он был на нашей свадьбе.

– Помню, – кивнула я. – Очень милый человек.

– Я всегда высоко ценил его. И если бы в то время больше доверял его опыту, наверняка многие события пошли бы иначе и сегодня я не страдал бы от последствий ошибок прошлого. Впрочем, дядя, занимая высокое положение посла, не имел избытка времени, был невероятно занят и мог уделять мне мало внимания. Да и сам я не хотел посвящать его в свои дела, поскольку, во-первых, считал себя вполне зрелым, а во-вторых, по той причине, что, заканчивая университетскую учебу, я обладал амбициями абсолютно свободного человека. И тогда-то познакомился с той девушкой. Познакомился при обстоятельствах довольно необычных и, как мне в тот момент казалось, являвшихся знаком судьбы. А именно, когда я отъезжал на машине от посольства, молоденькая и весьма привлекательная девушка едва не угодила мне под колеса. Была она настолько напугана, что чуть не потеряла сознание, и мне пришлось отвезти ее домой – вернее, в отель, где она жила вместе с отцом. Завязавшееся таким вот образом знакомство быстро переродилось в серьезные взаимные чувства. Отец этой девушки был иностранцем, который прибыл решить свои торговые дела. Дочь взял с собой, чтобы та познакомилась со столицей и ее обществом. Поскольку я был знаком со многими дипломатами, то упросил одну из дам нашего посольства, чтобы та ввела мою девушку во все салоны, в которых бывал и я. Всюду она произвела прекраснейшее впечатление, и нас начали считать парой. – Яцек замолчал на миг, а затем быстро добавил: – Мы стали любовниками.

– И что же дальше? – спросила я ласково.

– Дальше события развивались таким образом, что над ними не властны были уже ни мое сознание, ни воля. Одно тянуло за собой другое. Посольство готовилось выслать дипломатического курьера в Вашингтон с какими-то важными документами. Поскольку меня интересовало путешествие в Америку, да и девушка, о которой я уже вспоминал, горела желанием уехать, я сумел уговорить дядю, чтобы миссию поручили мне. Отец Бетти – а звали ее именно так – разумеется, не знал, что мы едем вместе. Я забыл добавить, что у Бетти на родине был жених. Свадьба их оставалась делом решенным и не могла сорваться – по причинам как семейным, так и финансовым. Хочу, Ганечка, быть с тобой искренним и призна́юсь, что чувства мои к той девушке казались мне тогда большой любовью – а может, и вправду таковыми были, – однако глубоко внутри я радовался, что не стану ее мужем. Но случались минуты, когда ревность к ее жениху почти подталкивала меня на крайний шаг.

– А ты его знал? – спросила я.

Он отрицательно качнул головой:

– Нет. Видел только его фотографии. Был это представительный мужчина. Но я о другом. Мы отплыли большим лайнером в Америку в начале апреля. В Соединенных Штатах пребывали несколько месяцев, путешествуя и наслаждаясь жизнью. Эскапада эта, будучи первой такого рода в моей жизни, казалась – возможно, именно поэтому – чем-то превосходным. Я был совершенно очарован романтичностью Бетти, а мои чувства к ней лишь росли и углублялись под воздействием замечаний, что все мужчины вокруг завидуют мне и засыпают ее комплиментами.

– Она что же, и вправду была так красива?

– Несомненно. Ей исполнилось восемнадцать, и она была очаровательна. В Америке, где девушки в целом ведут себя куда свободней, наша приязнь и совместное путешествие никому не казались необычными. И без моих знакомых в дипломатических кругах у меня там было множество коллег, а также университетских приятелей из достаточно высоких сфер. Мы превосходно развлекались. Я невольно подстроился под тамошние обычаи. Ночи мы проводили на вечеринках. Тогда-то я и научился пить. Чуть ли не ежедневно мы возвращались домой нетрезвыми и под утро. В один прекрасный день я получил запрос из Вашингтона, не собираюсь ли возвращаться в Европу, поскольку, ежели планирую скорое возвращение, вашингтонское посольство воспользовалось бы случаем, чтобы передать через меня чрезвычайно важную дипломатическую почту. А так как и Бетти пора было уже возвращаться, я согласился. Тогда-то и наступило наше первое расставание. Она не желала ехать со мной за бумагами в Вашингтон, предпочитала остаться в Нью-Йорке и ждать меня здесь. Расставание наше растянулось на три дня, но оно убедило меня, что я чрезвычайно привязан к ней… – Яцек, прервав свой рассказ, обратился ко мне раскаивающимся тоном: – Прости, что открываю тебе это. Знаю, это весьма неделикатно. Но я должен рассказать тебе о своем тогдашнем психологическом состоянии, поскольку в нем и кроется объяснение моим последующим поступкам.

– Я слушаю тебя, Яцек, продолжай.

– Так вот, после возвращения в Нью-Йорк как гром среди ясного неба на меня пала новость: Бетти получила депешу, что к ней приезжает жених. Это совершенно выбило меня из равновесия. Мне казалось, она тоже в отчаянье. В кругу общих знакомых мы пили всю ночь, а утром Бетти сказала мне: «Другого выхода нет. Или нам придется расстаться навсегда, или мы должны поставить моего жениха и всю мою семью перед свершившимся фактом». – Яцек потер лоб и добавил: – Понимаешь, таким свершившимся фактом мог быть лишь брак.

Я не сказала ни слова. Яцек же нервно сжимал в пальцах давно погасший окурок.

– Знаешь, – продолжил он, – как легко и без проблем решаются такого рода дела в Америке. И мне кажется, мы были просто пьяны. На машине одного из дальних родственников Бетти, встреченного в Америке, поехали в ближайшую контору. Когда проснулись на следующий день, я не мог вспомнить толком, сделали мы это или все было лишь сном.

Я ждала такого признания, знала, что оно случится, однако слова Яцека произвели на меня сокрушительное впечатление. Значит, все это было правдой! Значит, тень надежды, которую я питала – будто со стороны Элизабет Норманн это какая-то мистификация, – оказалась иллюзией.

Что ж, впервые дело Яцека предстало предо мной чрезвычайно ясным и не оставляющим никаких сомнений. Он совершил преступление, когда женился на мне. Содеял подлость, утаив правду.

Я давно уже привыкла к этой мысли, но лишь сейчас с ужасающей четкостью увидела реальность в ее нагих, резких контурах, лишенную вуали тайны и красок, придававших ей чувства. И вдруг мое отношение к Яцеку радикально изменилось. Если до сих пор оно диктовалось скорее сочувствием и горячим желанием удержать его при себе, теперь я смотрела на него как на кого-то совершенно чужого, кто к тому же причинил мне серьезную обиду.

В данный момент это был не Яцек, самый близкий мне человек, с которым я провела три счастливых года, но просто мой муж. Персона, что исполняет мужнины обязанности, занимает официальное место в моей жизни, но вся эмоциональная составляющая отношений исчезла. Естественно, я по-прежнему была заинтересована в тихом завершении дела, конечно, до сих пор хотела избежать скандала, но уже по совершенно эгоистическим мотивам.

Если даже, несмотря на все усилия, шумихи избежать не удалось бы, мне теперь было бы все равно, осудят ли Яцека за двоеженство или нет. Останется ли он со мной или вернется к той, которую, как признался, некогда безумно любил и любить наверняка не перестал бы, если бы она не оставила его. И то, и другое казалось мне одинаково отвратительным.

Он же был настолько занят рассказом, что, похоже, не отдавал себе отчета в той огромной перемене, что случилась со мной за несколько последних минут. Не знал, что обращается уже к совершенно иному существу, той, что слушает его исключительно как человека, толкующего о какой-то абстрактной неудаче. Как того, кто полностью в этом фиаско виновен.

Яцек же говорил:

– Увы, это не был сон. Постепенно я вспомнил все. Брак был заключен официально, и ловушка захлопнулась. Можешь поверить мне, Ганечка, я с первого мгновения знал, что совершил ошибку.

Я пожала плечами:

– Отчего же ошибку?.. Она была ошеломительно прекрасна, ты сам сказал об этом, ты безумно любил ее, она происходила из семьи, соответствующей твоему месту в обществе, а к тому же еще и состоятельной… Не вижу тут ошибки.

Он взглянул на меня с чувством, которое я посчитала обидой, и промолвил:

– Спасибо, что ты выказываешь такое понимание.

– Это никакое не понимание, дорогой, просто недоверие к тому, что ты оказался недоволен.

– Как это?.. Ты мне не веришь?..

Я рассмеялась:

– Жаль, что ты не можешь слышать собственного тона. В твоем вопросе звучит такое возмущение, словно ты являешься человеком, максимально заслуживающим доверия – если не во всем мире, то, по крайней мере, в Центральной Европе.

– Ах, – закусил он губу. – Значит, вот как ты это воспринимаешь.

– Именно так. А как же ты посоветуешь воспринимать это женщине, которая после трех лет брака вдруг узнаёт не просто нечто компрометирующее о прошлом мужа – а то, что, несмотря на брак, который, оказывается, лишь фикция, она не более чем любовница… а то и просто содержанка…

Яцек покраснел и понурил голову:

– Ты имеешь полное право самым суровым образом обвинять меня, но я не думал, что ты проявишь такую жестокость.

– Ах, ну конечно. Однако я никогда не была так далека, как нынче, от любых намерений проявить жестокость. Я готова совершенно спокойно выслушать тебя до конца. И я не угрожаю тебе репрессиями. Разве что считаю своим правом призвать тебя к порядку, когда ты требуешь от меня безграничной веры в те подслаживания и украшательства, коими сдабриваешь свое признание.

Он нахмурился:

– Ладно. Я не буду никак комментировать это.

– Что ж, довольно рассудительно с твоей стороны. Итак, я слушаю тебя. Продолжай.

Теперь он говорил быстро и голосом сдавленным, то и дело ломающимся:

– В тот же день мы уехали в Европу как супруги. Прости, но мне придется еще на минутку вернуться к тому моменту, который возбудил твое недоверие – оправданное или неоправданное. Итак, не стану говорить о своих тогдашних чувствах, но я знал, что совершил ошибку, хотя бы по отношению к дяде. Как уже говорил, дяде Довгирду не нравилась Бетти. Когда она стала почти ежедневно бывать в посольстве, где мы с ним жили, дядя не мог не заметить, что я интересуюсь ею, и добился от меня обещания, что у меня не будет с ней ничего общего.

– Ах, теперь еще и нарушенное обещание, – заметила я довольно легкомысленно.

– Я дал его, только чтобы он отстал. Думал, у дяди просто странные капризы. Я пытался добиться от него, в чем он упрекает Бетти, но он отделался общими фразами. Через некоторое время я догадался: причиной была личная неудача. Дядя, что скрывать, всегда слыл как дамский угодник. Но в любом случае, когда мы с Бетти сблизились, я старательно скрывал это от него, не желая раздражать. О нашем общем отъезде в Соединенные Штаты он, естественно, тоже ничего не знал.

– Отчего же ты так сильно с ним считался?

– Это абсолютно ясно: я был полностью зависим от него. Материально – прежде всего. Ты ведь знаешь, что мой отец, помня о своей несчастливой жизни с покойницей-матерью, составил странное завещание. Отписал все дяде Довгирду, с тем чтобы я мог получить наследство лишь в день моего брака.

– Не понимаю, – прервала я его, – если ты уже заключил брак, значит, имел право вступить в наследство. Собственно, благодаря тому, что называешь ошибкой, ты получил независимость.

– Отнюдь нет, поскольку женитьба моя предполагала дядино согласие.

– Ах, значит, дело было в деньгах!

– Не только в них, – гневно взглянул он на меня. – Я считался с дядей также потому, что питал к нему немалую благодарность. Ведь он с детства воспитал меня. Кроме того, я должен был посвятить себя дипломатической карьере, а здесь тоже все зависело от него. Словом, как видишь, на следующий день после легкомысленной эскапады с женитьбой я мог полагать, что совершил ошибку.

Я смерила его холодным взглядом:

– А на следующий день после нашей свадьбы тебя беспокоило то же самое?

– Ганечка! – простонал он. – Как ты можешь говорить такое! Ты ведь знаешь, что с тобой я был счастливейшим человеком в мире!

– Неправда. Ведь именно тогда ты должен был понять, что совершаешь уже не просто ошибку, но преступление. Я лишь теперь осознала это. Когда женитьба угрожала тебе потерей денег и крахом карьеры, ты пришел в отчаянье. А когда она могла скомпрометировать меня и выставить на посмешище – ты был счастлив.

Сила моих аргументов была необорима. Яцек повесил голову и сидел совершенно потерянный. Еще час назад это умилило бы меня, но теперь я равнодушно произнесла:

– Значит, ты скрыл от дяди факт своей женитьбы?

– Да. От него и от всех, кто мог ему рассказать об этом.

– Это наверняка было непросто?

– Конечно. Мы поселились в небольшом селе неподалеку от Кадиса, где не могли повстречать никого знакомого…

– С милым рай и в шалаше, – перебила его я.

– Для нас двоих это был эрзац счастья, поскольку Бетти тоже грызла себя. Ведь ради меня и ей пришлось порвать с семьей. Мы об этом никогда не говорили, но, несмотря на притворство, понимали, что совершили безумный поступок. Оправдать нас могло лишь то, что мы были очень молоды, а брак заключили, что тут скрывать, по пьяному делу.

– Но вы ведь любили друг друга, – не могла я не воткнуть в него шпильку.

Он не стал возражать. Некоторое время сидел молча, а потом произнес:

– Однажды я вернулся домой и не застал ее там. Она уехала. Не оставила мне и наименьшего следа. Не стану описывать тебе тех противоречивых чувств, которые я тогда пережил. К делу это не относится и никак на него не влияет. Если я даже искал ее везде, то поступал так из чувства долга. Однако никакие поиски результата не дали, хотя я не жалел денег и сил. Так прошли годы, и будь уверена, я не прекращал поиски до дня нашей свадьбы. Ты наверняка помнишь свое неудовольствие из-за того, что мы несколько раз переносили ее дату. Мне приходилось делать это из опасения, что Бетти неожиданно найдется. Но, когда прошло пять лет, я поверил, что она либо умерла, либо никогда уже не подаст признака жизни. Сознайся, я ведь имел право думать так.

– Допустим, но ты же все равно не имел права скрывать это от меня!

– Это мой наибольший грех, однако, Ганечка, войди в мое положение. Я безумно тебя любил и боялся, что, если признаюсь в подобном, ты не захочешь стать моей женой.

Я пожала плечами:

– Сейчас я тоже не знаю, как поступила бы в подобном случае, но твоей вины это не уменьшает. Ты совершил обман по отношению ко мне и моим родителям. Полагаю, тебе пришлось подделать документы, чтобы сойти за холостяка?

– Нет, в документах у меня не было никакой отметки. И не думай, будто я не предпринимал усилий, чтобы добиться формального развода. Но и тут все завершилось ничем.

– Отчего же?.. Если она тебя бросила, если за столько лет не давала о себе знать, любой суд, а в особенности американский, дал бы тебе развод.

– Это правда, – признал Яцек. – Но, чтобы развестись, сперва нужно предоставить суду свидетельство о браке. А у меня его не было. Бетти забрала его.

– Однако ты ведь мог отыскать выписку в той конторе, где вам заключали брак.

Яцек лишь печально улыбнулся:

– Увы, я не знал, в какой это было конторе. В таком городе, как Нью-Йорк, их множество. Люди, нанятые моим адвокатом, пересмотрели книги записей во всех – как он меня убеждал. Клялся, что сделали они это тщательно. И ничего не нашли. И что же мне было делать?.. Я попал в такую ситуацию, когда весь мой брак расплывался как мираж. У меня не было ни жены, ни какого-то доказательства, что я когда-либо был женат. И разве при таких обстоятельствах, особенно принимая в расчет, что миновало изрядно времени, я не мог поверить, что уже ничего не вернется и не даст о себе знать?..

Я тряхнула головой:

– Готова признать насчет этого твою правоту, но твоей обязанностью было уведомить меня о том.

– Я тысячу раз думал об этом. Выпадали минуты, когда я приходил к мысли, что вопреки всему ты бы за меня вышла. Но потом появлялись сомнения: зачем бы мне нарушать твой покой? Зачем возводить между нами стену этих неприятных подробностей? К чему грозить тебе столь опасными сложностями, в реальность которых я перестал уже верить давным-давно?..

– И все же они проявились теперь, когда ты этого менее всего ожидал?!..

– Верно. Я их и вовсе не ожидал. Прошло восемь лет. Восемь лет! Кто мог предположить, что эта женщина напомнит о себе, что снова появится у меня на пути?..

– И где она?

– Ах, это не имеет никакого значения, – сказал он решительно. – Важно лишь одно – то, что она вообще существует.

– И чего же она от тебя хочет?

– Хочет, чтобы я к ней вернулся.

– Да она с ума сошла! Как это? Восемь лет она шлялась где-то по свету, вела себя, как я вправе предположить, отнюдь не подобно весталке, а теперь, по первому ее мановению, ты должен вернуться к ней?

– Она утверждает, что любит меня.

Я засмеялась:

– А ты, очевидно, в своей наивности ей веришь?

– Как бы то ни было, это никоим образом не меняет моего положения. Она знает, что я женат и что был бы осужден за двоеженство, и потому я у нее в руках.

– Так вернись к ней! – воскликнула я, не в силах совладать с собой.

Он мрачно взглянул на меня:

– Я бы предпочел пустить себе пулю в лоб.

Сказал он это настолько искренне, что я снова почувствовала к нему легкий прилив симпатии.

– Но я не понимаю этой женщины. Она ведь не может не знать, что, даже формально вернувшись к ней, ты не будешь чувствовать в отношении нее ничего, кроме ненависти.

– Она это понимает.

– Тогда чего хочет? Денег?

– Да боже упаси, – возразил Яцек с таким жаром, словно защищая ее.

– Как мило с твоей стороны, – сказала я, – что ты настолько горячо обеспокоен ею. Но это не изменит того факта, что она ведет себя словно шантажистка.

– Ты ошибаешься. Любой шантаж состоит в угрозах раскрытия неких сведений и обещании молчать, если взамен будет получена некоторая выгода. Но мне трудно представить себе, что требуемое ею могло бы оказаться для нее хоть в чем-то полезным. Вернись я к ней, ей не было бы с того пользы ни моральной, поскольку я ее не люблю, ни материальной, так как она, насколько я могу судить, куда богаче меня. Кроме того, в том, как она ставит условия, я не вижу элементов шантажа. Шантажист обычно указывает некий крайний срок и подробно перечисляет проблемы, которые он обеспечит, если срок этот не будет соблюден. Тут же такого нет. Я даже подчеркнул бы немалую склонность этой женщины решать дело без угроз и поспешности. Она верит, что сумеет меня убедить, поэтому оставляет мне немало времени для раздумий и для ликвидации моей нынешней жизни.

– И что же? – пожала я плечами. – Значит, приступай к ликвидации. С моей стороны не будет никаких препятствий. Не заставляй эту благородную, умную и влюбленную даму ждать слишком долго.

Я видела: каждое мое слово болезненно ранит Яцека. Но он это заслужил. Он должен страдать, должен искупить свою беспримерную легкомысленность.

– Нет, Ганечка. Хоть я и достоин твоего сурового осуждения, не верю, чтобы ты так думала на самом деле. Надеюсь, все еще удастся исправить. Убежденность как раз дает мне отсутствие злой воли со стороны Бетти.

Я не смогла сдержать вспышки гнева:

– Отсутствие злой воли! Мне и правда кажется, будто ты порой теряешь способность судить здраво! Отсутствие злой воли! Она бросает тебя бог весть на сколько лет и вдруг требует, чтобы ты вернулся к ней, словно ничего не случилось, при этом угрожая тебе тюрьмой. Это мерзкая, злая, фальшивая и отвратительная женщина. И хотя ты такой наивный, что вбил себе в голову, будто она сохранила к тебе чувства, уверяю: за всем этим скрывается некий подвох!

– У меня нет ни малейших причин так думать.

– А у меня есть! У меня есть моя интуиция, которая меня никогда не подводит. Что же из того, что она богата. Есть весьма жадные до чужого добра богачи. Предложи ей деньги – и увидишь, она их примет. Если она дает тебе столько времени, то лишь затем, чтобы ты поверил, что так просто не выкрутишься. Ты мне достаточно рассказал о ней, дабы я видела ее насквозь. Это мерзкая, ухватистая бабища! Предложи ей деньги. На самом деле не давай ей ни гроша, пока она не даст тебе письменное свидетельство, что соглашается на развод, принимая вину за все на себя. И пока не отдаст тебе свидетельство о браке, которое похитила у тебя.

Убежденность, с которой я говорила, должно быть, подействовала на Яцека.

– У нас нет, – сказал он, – настолько большой суммы денег, какую она потребовала бы, будь все дело в этом.

– Что ж. Продай мои камешки, одолжим что-то там у родителей. Нельзя допускать скандала. В крайнем случае скажем обо всем отцу, и я убеждена, он, ни секунды не раздумывая, даст сколько сумеет, только бы замести следы этого отвратительного дела.

Яцек несколько минут сидел в молчании.

– Возможно, ты и права, – отозвался он наконец. – Я над этим подумаю. К счастью, время нас не торопит.

Я возмутилась:

– Как это – «не торопит»?! Ты что же, полагаешь, я рада жить в такой атмосфере? В постоянном ожидании скандала?

Яцек слабо улыбнулся:

– Это и мне не в радость. Если бы ты только могла знать, насколько угнетающими были для меня эти недели… Я не говорил тебе, поскольку надеялся, что мне удастся решить все. Но теперь посчитал необходимым признаться во всем. Я так устал… Хотел твоего совета и благодарю тебя за него. Ты очень добра ко мне, хоть и полагаешь, что я этого не заслуживаю. – Он встал и добавил: – Поступай, как сочтешь необходимым. Помни лишь одно: открыть эту тайну кому бы то ни было – все равно что рассказать о ней всему городу.

– Не бойся. Это я и сама понимаю.

– Будь это возможно, за помощью следовало бы обратиться к твоему отцу. Он, как известный адвокат, вероятно, сумел бы найти какой-то выход.

– Да, – признала я. – Но это уничтожило бы тебя в его глазах навсегда.

– Я знаю. И потому ты единственная, кому могу довериться.

– Жаль, что не три года назад, – ответила я так холодно, как только сумела.

От его обычной непринужденности не осталось и следа. Я чувствовала, что он не уходит, поскольку не знает, как же со мной попрощаться. Он спросил еще, не нужно ли мне чего-нибудь на ночь, а потом быстро поцеловал мне руку и вышел.

Был уже почти час. Естественно, о сне я и мечтать не могла. Вероятно, это и к лучшему. Во всяком случае, мне удалось по горячим следам записать весь разговор.

Сейчас семь утра. Сквозь шторы в мою спальню вползает свет. В очередной раз измерю температуру и лягу спать. Только потом, полагаю, уясню все для себя и подумаю над выводами, которые из этого следует сделать. А в данный момент знаю две вещи: возможно, Яцек заслуживает презрения меньше, нежели я считала, – и к тому же он менее достоин моей любви, чем мне казалось. Как он мог так сильно любить эту выдру?!

Суббота

Вчера у меня была настолько высокая температура, что и писать не хотелось. Доктор приходил дважды. Яцек весьма тактично не навязывал мне своего общества. Хотя доктор полагает жар нормальным явлением при болезни и утверждает, что тут нет ничего общего с нервами, я убеждена: это результат ночной беседы с Яцеком. Я так ему и сказала.

Мама все время сидела со мной рядом, изрядно встревоженная. Напугана она была настолько, что подала мне вместо лекарства ложку перекиси водорода. К счастью, я вовремя заметила это и не выпила. Кстати сказать, дядя Альбин, возможно, отчасти и прав в своих суждениях об интеллекте мамы. Вечером я, говорят, бредила. И по исключительно благоприятному стечению обстоятельств в комнате на тот момент никого, кроме мамы, не было. С ее слов я знаю, что говорила что-то о Роберте, о стрельбе и мертвых курах. Вроде бы произнесла я и множество других имен. Но маму расспрашивать было без толку. Она ничего не могла сказать связно. Тем лучше. Порой не слишком острый интеллект может даже пригодиться.

Нынче я чувствую слабость, зато на душе у меня куда спокойней. На переживания свои в последние недели гляжу словно с перспективы дел минувших и не касающихся меня непосредственно.

Сейчас заканчиваю писать. Приехал Доленга-Мостович и собирается через час проведать меня. Как же чудесно! Наконец я найду кого-то, кому могу доверять и у кого можно попросить совета. Наперед обещаю себе сделать, как он скажет. Нужно приказать поменять постель, а самой – переодеться. К счастью, у меня еще есть полбутылочки «L’Aimant». Он очень любит эти духи. (Хотя они, кстати, совершенно немодные.)

Представляю себе, как он удивится моим ужасным переживаниям. У меня есть право полагать, что он никогда не считал меня гусыней, но и помыслить не мог, чтобы со мной произошли такие необычайные происшествия.

Суббота, вечер

Итак, он был у меня. Собственно, уже в прихожей повстречался с Яцеком, который как раз уходил. Я слышала, как они обменялись несколькими общими фразами. Мне кажется, Тадеуш не любит Яцека, хотя никогда не говорил об этом и даже не давал этого понять. Отношения между ними с самого начала, со знакомства, не выходили за рамки товарищеских.


Тут автор дневника ошибается. У меня нет и никогда не было ни малейшей причины чувствовать какую-либо неприязнь к пану Реновицкому. Я всегда полагал его человеком с любой точки зрения достойным, одаренным немалыми способностями и незаурядным вкусом, о чем может свидетельствовать хотя бы сделанный им выбор жены. Если мы за несколько лет нашего знакомства и не сблизились, то это было результатом двух причин: во-первых, плоскости наших интересов несколько различались, во-вторых же, именно пан Реновицкий давал мне почувствовать определенный холод и дистанцию. Впрочем, я не ставлю ему это в упрек, отдавая себе отчет о причинах его прохладного ко мне отношения – быть может, и не имеющих под собой почвы, но для него довольно важных. (Примеч. Т. Д.-М.)


Яцек провел его в мою комнату. Не знаю, догадывался ли он, что вводит ко мне человека, чье мнение повлияет на мое дальнейшее поведение, однако в любом случае он позволил себе замечание, не лишенное глубокого смысла – приправленное легкой улыбкой:

– Вот еще один доктор: специалист по проблемам душевным. Доктор! Отдаю пациентку под вашу опеку.

Мостович, как видно, отметил в тех словах легкий сарказм, поскольку ответил:

– Вы были бы куда более правы, называя меня знахарем[58].

В свою очередь Яцек выдал несколько банальных комплиментов по поводу романа «Знахарь», я же добавила, что знахарям доверяю куда больше дипломированных докторов, после чего Яцек попрощался и вышел.

– Из вашего письма, пани Ганечка, – начал Доленга-Мостович, – я сделал вывод, что тут необходим не просто знахарь, а целый consilium facultatis[59]. С вами и правда случилось нечто неприятное?

– Это дело весьма серьезное. И ни доктора́, ни знахари мне не нужны. Помочь мне могут два человека: друг и незаурядный ум. Поскольку же в вас, пан Тадеуш, соединено и одно, и другое, я и решила обратиться к вам.

Он рассмеялся:

– На всякий случай стоит поискать кого-то более умного. Но ваша болезнь не имеет общего с проблемами, о которых вы упоминали?

– И да, и нет. У меня обычный грипп. Однако простудилась я, собственно, из-за тех проблем. Только представьте себе, я потеряла сознание при открытом окне и целый час замерзала, прежде чем меня нашли. Впрочем, происшествие это вовсе не имеет отношения к тому кошмару, что нависает надо мной с начала текущего года, а говоря точнее – с Рождества.

Тут со всеми подробностями, не скрывая ни малейшей детали, я рассказала ему все с самого начала. По выражению его лица видела, сколь большое впечатление на него это произвело. Слушал он сосредоточенно, и нередко во взгляде его я замечала удивление.


Для меня является крайне важным опровергнуть здесь некоторую неточность в словах пани Ганки Реновицкой. Видимо, ее подводит память, когда она утверждает, что раскрыла мне все обстоятельства в мельчайших подробностях. На самом деле, из-за поспешности ли, по причине ли болезни, многие из них она опустила, что в значительной мере привело к несколько иному изложению ее драмы, нежели подробности, которые стали мне известны только через год после событий, из этого дневника. Когда бы я в то время настолько же ориентировался в деталях, насколько ориентируюсь я в них нынче, то и восприятие мое всего дела – как и последовавшие советы – наверняка оказались бы иными. Этим замечанием я желал бы немного оправдать себя. Но, по крайней мере, я не намерен возлагать вину за последствия на мою очаровательную информантку. (Примеч. Т. Д.-М.)


Когда я все ему рассказала, пан Тадеуш задал еще несколько вопросов в связи с делом Роберта, позволил себе пару замечаний насчет моей легкомысленности и, переходя к Элизабет Норманн, сказал:

– Если говорить напрямую, то у вас нет другого выхода: пан Реновицкий должен развестись с той дамой и, не афишируя этого, повторно сочетаться браком с вами. Тогда все будет урегулировано с точки зрения закона.

– Повторно? – испугалась я. – Но зачем же?

– Видите ли, дорогая пани Ганечка, ваш брак церковный, если я не ошибаюсь, остается действительным, таковым он и пребудет. Но по закону в нем нет ни малейшего значения, поскольку ваш муж, как человек женатый, сочетаться с вами браком не мог. Потому-то он должен получить развод, а затем вам следует заключить гражданский брак. И тогда все будет в порядке.

– Это ведь масса проблем, – сказала я. – Но самое важное: эта ужасная женщина не пожелает разорвать с ним брак. Скажите, как мне заставить ее сделать это?

Он развел руками:

– Ха, я отнюдь не адвокат.

– Но вы ведь писатель-романист. Представьте себе, что в романе столкнулись с такой же ситуацией. И как вы с ней справитесь?

Мостовича это явно позабавило, поскольку он довольно долгое время смеялся. Потом задумался и произнес:

– Сюжетное решение такой ситуации, возможно, было бы проще, чем в жизни, но оно тоже требовало бы довольно серьезных шагов и определенных действий.

– Я вся внимание…

– Итак, у нас в драме три персонажа: вы, она и муж. Каждая из женщин хотела бы, чтобы он остался с ней. Он явно предпочел бы вас, но та, третья, обладает оружием, при помощи которого может либо заставить его капитулировать – либо погубить. И как в такой ситуации должна поступить первая женщина – то есть вы?.. Ей следует попытаться выбить у противницы ее оружие.

– То есть?..

– То есть завладеть документами, утверждающими, что мужчина, за которого вы боретесь, был женат. Однако дело не закончится этим «завладеть». Лишенная документов, третья сторона, если только она помнит название и адрес институции, выдавшей бумагу, сумеет получить копию. Тогда вся польза – в затягивании дела, разве что мы представим себе, будто эта персона окажется настолько наивной, чтобы не заглядывать время от времени в свидетельство о браке. На беспамятство с ее стороны, полагаю, автор рассчитывать не может. Но есть и другая польза. А именно: муж, имея на руках свидетельство, способен сразу же предпринять шаги к разводу. В романе это удалось бы разрешить с молниеносной скоростью. Просто позвонить своему адвокату в Нью-Йорк и отдать поручение. Но на практике, похоже, пришлось бы отправиться в Америку. Однако давайте от романа далеко не отходить. Итак, информации, накопленной первой дамой – то есть вами – о бурной жизни второй, как и факта, что она покинула мужа, вполне хватит для развода без какого-либо возмещения. Даже больше. Процесс наверняка откроет бурную жизнь оной дамы, а та, скорее всего, содержит такие подробности, раскрыть которые оной особе не хотелось бы. Вы меня понимаете?..

– Говорите, говорите… Боже, что за счастье, что я к вам обратилась, дорогой вы мой пан Тадеуш!

– Так-то разворачивая действие, какую бы ситуацию я получил в романе? Предельно изменившуюся. Вторая дама продолжает обладать довольно грозным оружием, но ей придется лишний раз подумать, прежде чем его использовать, поскольку на тот момент и противники уже не будут безоружны.

– То есть мы с Яцеком? – спросила я.

– Именно. Если для первой женщины и для мужчины важен факт сокрытия мужем двоеженства, то для второй важно скрыть свои скандальные похождения. В таких условиях уже куда проще вести переговоры – пусть даже обе стороны в довольно зыбком положении, – но тем больше обе они предпочли бы компромисс. Я уже вижу свою героиню (ту третью), как она с ненавистью во взгляде соглашается скрыть двоеженство, поскольку, несомненно, является дамой из общества, для которой важно хорошее мнение о ней. Мужчина же бросается в объятия той первой – и наступает хеппи-энд.

– О, не все так просто! – воскликнула я. – Немало воды утечет, прежде чем я прощу Яцека.

– И дурно поступите, дорогая пани Ганечка. Испортите мне весь эффектный финал.

– Если такой финал вообще окажется возможным.

– Ха!.. В романе следовало бы еще создать немало трудностей, чтобы раздразнить воображение читателя и удержать в напряжении его внимание. Но я скажу вам по секрету: жизнь в своих решениях бывает куда проще.

– Однако мне кажется совершенно невыполнимым вот что: как же добыть у нее документ?

Я с беспокойством поглядывала на пана Тадеуша. Между тем не теряла надежды. Ведь он в своих произведениях должен был не единожды проворачивать такие вот вещи. И не единожды один персонаж добывал важные бумаги у другого. Наверняка и в этом случае можно найти действенный способ.

Он не обманул моих ожиданий, поскольку сказал:

– Обычно авторы используют один из трех методов: или нанятый бандит терроризирует обладателя документов и отбирает то, что нужно автору, или же автор спаивает обладателя документов до положения риз, и тогда задача героя значительно облегчается, поскольку он просто крадет документ; либо же используется третий способ, к которому прибегают авторы, не любящие легких путей, – это выманивание бумаг коварным и сложным методом.

– Ага, это как шпионы, – воскликнула я, – добыли у меня тот желтый конверт!

– Именно. Это свидетельствует об их творческом подходе. Я, правда, в своем романе, столкнись с подобной ситуацией, никогда бы не стал использовать такой способ. Он выглядит слишком уж нарочито залихватским. Читатель же больше доверяет простым вещам, они кажутся ему более достоверными.

– Так каким же образом надлежит поступить мне? Замечу, что та женщина совершенно не пьет.

Мостович тряхнул головой:

– Ничего страшного. Обойдемся без алкоголя. Не хотелось бы замешивать столь благородный напиток в настолько мутные делишки. Вы ведь сказали, что та госпожа Норманн нынче пребывает в Крынице?

– Да. Наверняка живет в «Патрии».

– Вот и чудно. Тогда она точно не сидит там в комнате, но ездит на санках и лыжах. Нормальная женщина, когда отправляется ходить на лыжах, не берет с собой ни документов, ни даже денег. Так вот, в романе я бы обставил все следующим образом: во время ее отсутствия войти под каким-то предлогом в ее комнаты и осмотреть вещи. В девяносто девяти романах из ста такой осмотр приводит к прекрасному результату.

– Ха! Вот только как же попасть в такую комнату?

– Это уже зависит от ловкости исполнительницы. Беллетристика обладает в данной области неисчислимой коллекцией трюков, начиная с отмычек и поддельных ключей и заканчивая подкупом слуг. Все зависит от конкретных условий и от того, кто должен совершить изъятие.

– А есть ли люди, которых можно нанять с подобной целью? – спросила я.

Мостович рассмеялся:

– Естественно. Хотя они не пребывают в каком-нибудь цехе или профессиональном союзе. Но если бы я приготавливал такой ход для романа, я бы передал это дело своей первой героине.

– Мне?!

– Конечно. Следует избегать ненужных сложностей в композиции. Зачем вводить лишние действующие лица? Я всегда был сторонником суровой экономии средств.

– Но я же не сумею!

– Побольше веры в собственные возможности, дорогая моя пани Ганка.

– Но я бы умерла со страху от одной мысли, что могу быть поймана. Еще бы за воровку меня приняли!

– Не бойтесь. В худшем случае вы сойдете за клептоманку. Достаточно принадлежать к обществу и владеть солидным капиталом, чтобы красть сколько душа пожелает. Всякий скажет: «Бедняжка! Страдает клептоманией…» Это страшная болезнь, и не болеют ею лишь бедные люди.

– Дорогой пан Тадеуш! Скажите же мне, как такое сделать.

– Хм, – задумался он, – вы умеете быть настолько очаровательно рассеянной. Ведь с вами может случиться ошибка, и, беря ключ у портье, вместо своего вы можете взять ключ от ее комнаты.

– А если портье заметит?

– Сомневаюсь. В больших отелях царит изрядная суматоха. И они доверяют своим постояльцам. Впрочем, ежели вы сделаете это в первые дни пребывания в городе, вас еще будут помнить не слишком хорошо.

– Допустим, мне удастся. И что дальше?

– Героиня, сжимая в дрожащей ладошке добытый ключ, осматривается в коридоре и, подгадав момент, когда ее никто не видит, быстро открывает дверь комнаты грозной вампирши. Там проводит осмотр, находит бесценные документы, затирает за собой следы, запирает дверь, а ключ относит вниз, попросив поменять его на свой собственный. Не откладывая пакует вещи, оплачивает счет и выезжает первым же поездом.

Я покачала головой:

– В вашем пересказе все это выглядит очень легко. Но, например, как вы себе представляете обыск?! У нее ведь наверняка множество вещей, чемоданов, коробок. Чтобы провести тщательный досмотр, нужна не пара минут, а несколько часов.

– А потому не следует осматривать все. Нужно искать лишь там, где документы можно найти.

– То есть – где?

– Вот этого я уже не знаю. Но полагаю, что, когда героиня номер один окажется в комнате героини номер два, инстинкт ей подскажет.

– Как это – «инстинкт»?

– Говоря попросту, вы, пани Ганка, задумаетесь над вопросом: «Где на ее месте спрятала бы эти бумаги я?»

– Вы полагаете, – немного обиделась я, – будто я настолько схожа с другими женщинами, что не сподобилась бы ни на что оригинальное?

– Ох, наоборот. Думаю, вы бы отыскали неимоверно оригинальный тайник, но вы должны принять во внимание, что героиня номер два, желая спрятать настолько важный для нее документ, наверняка максимально напряжет свой интеллект и сообразительность.

– Тогда хорошо. А если его не будет в комоде?

– Значит, поищите его в ванной.

– Ах, верно. Можно же еще за ванной!

– Вот видите. И вам наверняка придет на ум также несколько других мест, которые настолько же хорошо могли бы служить для этой цели.

– А что вы имеете в виду под фразой «затереть за собой следы»?

– Ну, по завершении поисков нужно привести в комнате все в тот вид, в каком она пребывала прежде. Не следует забывать там свои перчатки, сумочки, туфельки, шляпку или же любую другую часть гардероба – все то, что авторы детективов зовут визитками преступника.

– Я ужасно боюсь, что у меня ничего не выйдет. Но я вам страшно, просто безмерно благодарна за ваши слова. Как же хорошо иметь такого друга…


Тут я пропускаю несколько абзацев из дневника. Они несущественны для описания событий или для характеристики автора. Содержат перечисление проявлений ее благодарности, снабженных столь незаслуженными комплиментами в мой адрес, что оставлять их в публикации показалось мне довольно нескромным. Если же речь о воспроизведении нашего разговора в тот момент, то я должен признать за пани Реновицкой исключительную память и почти идеальную точность. Но поскольку magis amica veritas[60], я должен заметить, что пани Ганка опустила те несколько горьких слов, которые слетели с моих уст по поводу ее легкомысленности относительно знакомства с такими персонами, как Тоннор. Я не ревнитель закосневших условностей, но по собственному опыту знаю, что случайные знакомства необходимо разрывать сразу же. Собственно, это я и сказал пани Ганке. (Примеч. Т. Д.-М.)


Итак, решено. Я отправляюсь в Крыницу. Еду, как только доктор мне позволит. Тадеуш верно присоветовал мне, чтобы не обращалась к дяде Альбину. Это могло бы лишь усложнить мою ситуацию. Как хорошо быть писателем-романистом! Они устраивают свою жизнь согласно правилам композиции романа, и ничего дурного не может с ними случиться. А если же столкнутся с какой-то неожиданностью, то всегда найдется выход, чтобы ловко закончить дело.

Я пыталась это объяснить той бестолочи. Тото пришел сразу после Мостовича, и лишь теперь я отчетливо поняла, что он не заслуживает и капли моего интереса.

Сказала ему, что сразу после выздоровления отправляюсь в Крыницу, а он даже не удивился, даже не спросил, что случилось. Он до невозможности толстокожий. Принял все это как нечто совершенно естественное.


Тут я снова должен вычеркнуть изрядный фрагмент дневника. На этот раз из-за некоторого – и немалого – числа читателей. Ибо в этом фрагменте пани Реновицкая высказывает множество неблагосклонных замечаний о землячествах и аристократии.

По своему опыту знаю, какой это произвело бы эффект[61]. Говорю здесь о кастовой раздражительности. Впрочем, не только о кастовой, но и о профессиональной.

Сколько бы раз я не выводил в своих романах какого-то отрицательного персонажа, всегда находилась группа возмущенных людей. Из разных концов страны приходили письма, полные недовольства, иронии и саркастических замечаний по поводу того, что я так дурно сужу об окружении лишь в связи с тем, что толком не знаю его. Тем же образом за несколько лет до меня дошла информация, что я не знаю шляхту, селян, дантистов, рабочих, адвокатов, промышленников, парикмахеров, шоферов, инженеров, писателей, железнодорожников, литераторов, владельцев паровых прачечных, мясников, акушерок, журналистов, радиоаматоров, евреев, банкиров, сантехников, актеров, трубочистов, женщин, мужчин и детей. Если до настоящего момента никто не поставил под сомнение мои знания насчет жизни младенцев, то лишь потому, что младенцы не умеют писать писем.

Один знакомый редактор рассказывал, что однажды к нему заявилась целая делегация союза акушерок с пламенным протестом против выведения мною в одном из романов фигуры акушерки, занятой запрещенными операциями. И только тогда я понял, что в Польше отрицательным персонажем может быть лишь неграмотный либо младенец.

Мне трудно избежать убежденности, что эта чувствительность – кастовая или профессиональная – является проявлением немалого комплекса неполноценности, и меня охватывает страх, когда получаю доказательства того, насколько распространенным явлением в Польше остается такого рода комплекс. Уже дошло до того идиотизма, что следует изменять названия определенных профессий. Из многих тысяч домовых охранителей за пару лет не остался и один. Сохранились только смотрители, хотя я никаким разумным доводом не в силах себе объяснить, чем смотритель лучше охранителя. Кажется, единственным охранителем остался нынче лишь Ангел-Хранитель. Но надолго ли?..

Дальше, чтобы успокоить комплекс неполноценности домовых слуг, решили не использовать понятие «служанка» и заменить его названием «помощница по дому». Также вышел из обращения и «лакей». Лакей предпочитает стать «служащим». Что за кадриль кретинизмов!

В этом понуром пейзаже всего печальнее то, что он правдив и с ним приходится считаться. Именно потому я предпочитаю поберечь пани Реновицкую от последствий ее слов, сказанных в адрес шляхты и аристократии. Не хотел бы я, чтобы она получила в прессе и в письмах такое же количество жалоб и протестов, сарказма и проклятий, сколько я после выхода своих «Высоких порогов»[62]. (Примеч. Т. Д.-М.)

Понедельник

Нынче я проснулась в превосходном настроении. От жара ни следа. Я немного похудела, но выглядела при этом привлекательно. Синеватые тени под глазами заметно добавляли моей коже нежности. Не собираюсь хвастаться, но настолько нежной кожи я не видела ни у кого. Мне даже Норблин[63] однажды сказал об этом. А уж он-то в подобных вещах, полагаю, понимает. Придется позировать для него раз-другой, поскольку Тото непременно желает мой портрет. Я уже знаю, во что оденусь. Белая туника ампир и гладкая золотая диадема на голову. Туника, естественно, с разрезом до бедра. Так, чтобы вся нога была видна. Это будет чудесно.

Сегодня я уже поднялась, а послезавтра могу и выйти. В четверг еду в Крыницу. Специально не сказала об этом Яцеку. Не хотела, чтобы он отговаривал или (кто его знает?!) чтобы дал знать ей, что я еду. Мог бы тем самым перечеркнуть все мои планы, столь тщательно обдуманные.

Я еще подумывала, не посвятить ли в них дядю Альбина. Но решила, что лучше не буду. Меня беспокоит лишь одно: то, что дядя так долго не звонил.

Очень интересно складываются мои отношения с Яцеком. Мы ведем себя, будто ничего не произошло. Разговариваем о повседневных делах, видимся за столом, но к его истории не возвращаемся ни словом. Совершенно как если бы между нами на этот счет был некий неписаный уговор.

Насколько я знаю Яцека, он наверняка чувствует себя подавленно. Понятия не имеет, что я о нем думаю и как намереваюсь поступить с ним. Я всегда буду для него загадкой. Впрочем, так и должно быть. Мужчина интересуется женщиной до тех пор, пока не знает ее и пока не уверен, чего может от нее ждать. Правда, и мы, женщины, могли бы сказать о себе то же самое. И тут нет ничего странного. Что может быть скучнее, чем мужчина, о котором знаешь все. Глядя на Тото, я ощущаю желание зевать. Никогда не ошибусь, предполагая, что он скажет либо сделает. С данной точки зрения самые забавные – это всякого рода творцы. Поэты, актеры, музыканты, писатели. Но у них непредсказуемость доходит до чрезмерности.

Говоря о Яцеке, не могу отрицать, что разговор о той скандальной ситуации доставил мне изрядно боли и огорчения, однако сам он – чего уж скрывать – в моих глазах вырос. Естественно, не с точки зрения этики, но в рамках того, что я и назвать-то не в силах.

А что касается этики, то мне кажется, люди и вовсе придают ей слишком много внимания. Естественно, воры, мошенники и прочие преступники заслуживают осуждения. Между тем это не меняет того факта, что среди этих отверженных мы часто встречаем персон интересных, а то и очаровательных. Возьмем хотя бы Роберта, Яцека или дядю Альбина. Или даже того шпиона, который изображал адъютанта полковника Корчинского. Вот бы Тото, зерцалу всех достоинств, иметь хотя бы частичку этого шарма! Тогда он мог бы оказаться по-настоящему интересным другом.

Хорошо, что я еду. Так давно не выезжала я из Варшавы. Мне уже надоели одни и те же лица. Нужно передохнуть. Мушка, которая жалуется на расшатанные нервы, сказала бы, что душа ее вянет в городе. Комедиантка. Моя душа не вянет. Ей просто скучно, когда я слишком долго сижу на одном месте.

Заканчиваю. У нас нынче вечером на обеде будет двадцать две персоны, и нужно заняться этим несчастным хозяйством. Сказала сегодня Яцеку, чтобы написал тетке Магдалене. Пусть уж она приедет.

Вторник

Чудесная погода! Я была на прогулке с Тото. Возле Бельведера мы вышли из машины и прошлись пешком до самой Кредитовой, где он хотел показать мне какие-то особенные сережки в ювелирной мастерской. Мне они отнюдь не понравились. Если не ошибаюсь, это собственность Жучки Ольшиновской. Неужели у них все так плохо, что приходится распродавать украшения?!

Вчера обед не удался. Я была в ярости. Хорошо, что решила вернуть тетку Магдалену.

У меня нынче голова кругом. Конечно же, оказалось, что, за чем бы я ни кинулась, – ничего нет. Даже лыжи рассохлись, потому что их положили на антресоли неподалеку от трубы или чего-то такого. А еще нужно пополнить себе гардероб. Я ведь не могу показаться в Крынице в своих прошлогодних вещах с Давоса. Из-за всех этих проблем с валютой многие из общества проводят зиму на родине.

Мне повезло. Когда ехала к дяде Альбину, встретила его на Медовой. Он сказал, что смотрит на всю историю оптимистически. С его точки зрения, эта женщина не имеет дурных намерений, поскольку в ином случае уже дала бы ход делу, постаравшись оказать серьезное давление на Яцека.

Мы сидели в «Лурсе», он же раздражал меня тем, что строил глазки какой-то экзотической брюнетке – но не еврейке. На самом же деле у нее красивыми были только глаза. Эти мужчины совершенно неприхотливы. Даже такие опытные, как дядя Альбин. Если бы я ответила ему хотя бы малейшей взаимностью, он бы наверняка ошалел от счастья. Странно, что иной раз я думаю о таком. Всю вину за подобное перекладываю на Тото. Как же хорошо, что некоторое время я его не увижу.

Среда

Завтра я уезжаю. Сказала об этом Яцеку нынче на обеде, добавив, что поездку рекомендуют доктора. Я ожидала каких-то протестов или сопротивления, но он повел себя абсолютно нормально. Я всегда ценила в нем это умение владеть собой. При слове «Крыница» у него даже веко не дрогнуло. Впрочем, это не могло его удивить, поскольку в Крыницу едут все. Встречу там множество знакомых.

От Тото я узнала, что там нынче Ромек Жераньский. Это просто прекрасно. Вероятно, в здравнице он отчасти утратит свою отреченность. Возможно, поумнеет. Я полчаса искала в библиотеке «Сезонную любовь» Запольской[64]. Дам ему почитать. Насколько помню, роман может помочь Ромеку понять, что мужчина должен воспринимать любовное приключение как временное явление. Расскажу ему и то, что слышала некогда от Доленги. Тот говорил, что знает лишь три незыблемые вещи: вечное перо, вечную любовь и вечную волну. И, как ему кажется, вечное перо из них – существует дольше всего.

Не могу понять, отчего два этих человека дружат. Ромек бывает на всех приемах по четвергам у Мостовича, и, кажется, они встречаются также в другое время. Кстати, об этих четвергах. Я не в силах отказать Тадеушу. Завтра вынуждена буду появиться у него. Если оставаться искренней, это меня нисколько не радует, ведь там окажется множество знакомых. Таким вот образом я дам понять Яцеку, что совершенно не считаюсь с его предубеждениями, и это единственный мотив, склоняющий меня отправиться на тот прием.

Я еще не знаю, как поступлю. Как бы то ни было, Тадеуш всегда проявляет ко мне достаточно доброжелательности и он неизменно любезен.

Четверг

Сижу в поезде. Кто никогда не писал в нем, не знает, как это сложно. Буквы получаются неясные, некоторые – совершенно кривые. Интересно, когда-нибудь, если решусь упорядочить мои заметки, чтобы издать в форме дневника, сумею ли сама их прочесть? Хотя идея издать свой дневник – несколько фраппирует.

Смотрю на лица пассажиров. Те поглядывают на меня как на обычную милую женщину. Может ли кто из них догадаться, сколько идей кроется в моей душе?! Я тоже смотрю на них как на людей обычных, рядовых. Тот брюнет с залысинами наверняка торговец или фабрикант. Толстяк выглядит как банкир. Дама в летах с обесцвеченными волосами наверняка жена чиновника от железной дороги. Она не кажется пассажиркой, которая может позволить себе первый класс. Скорее всего, у нее бесплатный билет. У молодого человека с фигурой спортсмена целое созвездие прыщей на лице. Он отвратителен. Вероятно, работает в каком-то журнале и тоже имеет льготный проезд.

Так я их описываю. Но могу ли знать, кто они на самом деле? Я посмотрела на толстяка. Возможно, он едет, чтобы застрелить свою неверную жену, и уже через пару дней угодит в тюрьму? А та женщина может оказаться герцогиней, а неинтересный юноша – знаменитым иностранцем. Ведь и герцога Виндзорского я однажды приняла за коммивояжера. Ничего нельзя знать наверняка. Всякий человек скрывает в себе какие-то загадки. Брюнет с залысинами, что кажется мне совершенно простым господином, в душе своей способен иметь ад или рай. Только несчастья, что обрушиваются на людей, раскрывают перед нами их богатства и нищету.

Мне и правда стоит переделать это в дневник. Я все больше убеждаюсь, что множество ценных мыслей, которые приходят в мою голову, заслуживают публикации. Какое же количество женщин – да что там, и мужчин тоже! – может воспользоваться ими. Самой большой сложностью, как мне кажется, при написании такого дневника остаются фамилии. Естественно, я не могла бы выразить свое мнение о родных и Яцеке. А выдумывать фамилии – дело невыносимо сложное. Впрочем, как говорит Гомбрович, наиболее невероятная фамилия, изобретенная автором, всегда может найти своего настоящего носителя.


Автор дневника, а точнее Витольд Гомбрович, совершенно прав. Я сам отмечал множество подобных случаев. Истинный носитель какой-нибудь фамилии ничего не имеет против, коль фамилия эта украшает героя романа. Тогда он читает книгу с блаженным удовольствием. И только если герой совершает какое-то свинство, настоящий носитель резко протестует.

Например, был у меня такой случай: в одном из романов я одарил фамилией Икс (не хочу тут ее упоминать, чтобы не вызвать новых проблем) двух дам, которых – поскольку этого требовал сюжет – причислил к аристократии. К тому же фамилия звучала по-польски красиво и хорошо. Роман, как и все мои другие, перед книжным изданием публиковался с продолжением в одном из варшавских еженедельников. И вот пока о тех дамах говорилось лишь то, что они симпатичны, хорошо сложены и вращаются в высших кругах общества, никто не протестовал. Но с одной из них произошел досадный несчастный случай. А именно, она рассталась при довольно забавных обстоятельствах с тем, что наша традиция вопреки всему считает неотделимым атрибутом принадлежности к девицам. И каков же был результат?.. Долго ждать не пришлось. Через два дня я получил от некоего адвоката Фенстергласса суровый протест. Его клиентка носила именно эту фамилию.

Адвокат от лица клиентки угрожал мне какими-то статьями криминального кодекса в том случае, если на протяжении… – и т. д. – я не изменю фамилию Икс на некую другую, поскольку обстоятельства романа оскорбляют родовую честь Иксов – ведь там одна из Иксов творит странные вещи.

Пани Ганка Реновицкая права также в том, что подобрать фамилию для героев автору непросто. Тут речь не только о злодеях, но и о персонажах, скажем так, героических. Назови, например, кого-нибудь из благородных адонисов фамилией, казалось бы, настолько неправдоподобной, как Цыньян, и что в результате? Месяца не проходит, как вся пресса захлебывается от новости, что некий Цыньян продал селянину колонну Зигмунта, трамвай и главный вокзал за несколько сотен злотых[65]. Фамилия Цыньяна-мошенника становится синонимом воровской ловкости. И как же тогда выглядит мой Скшетуский[66], отягощенный таким-то именем?!

То же самое относится и к названиям мест. Однажды я получил самое настоящее опровержение от бургомистра одного из небольших городков. В его Пикуткове никогда не жил никакой такой пан Александр Поварицкий, а потому не мог он и внезапно перебегать по улицам того города или поджигать конюшни пожарных.

Тут я должен признать, что мы с пани Ганкой изрядно посушили себе головы, прежде чем придумали для нее фамилию «Реновицкая» – как и несколько других, используемых в этом дневнике. Если речь о пане Тото, то мы и вовсе решили фамилии ему не давать. Но чтобы избегнуть любых недоразумений, я со всей определенностью хотел бы подчеркнуть, что Тото из «Дневника пани Ганки» не имеет ничего общего с князем Тото Радзивиллом[67], хотя, вероятно, он и не меньше последнего известен в Варшаве и в некоторых районах Польши. (Примеч. Т. Д.-М.)


Я решила остановиться на день в Кракове. Там как раз находится тетя Баворовская, и мне стоит ее посетить. Я не видела ее со времен детства.

Забавно, что называю ее тетей, хотя она на два года младше меня. К счастью, я сама тетей никому не прихожусь. Это страшно старит. Но ведь подобного не избежать. Данка уже сегодня обещает, что у нее будет шестеро детей. Ужасно! Впрочем, от ее пана Станислава вполне можно ожидать такого. Представляю себе его отцом семейства, невыносимо серьезно и патриархально поглаживающего по головкам своих шестерых красотулек. Я убеждена, что и во время ласк они двое станут думать о необходимости естественного прироста в нашей державе, нежели о чем-то ином. Жизнь, по сути, невероятно смешна.

Однако на «четверг» я не попала. Мне чуточку хотелось, но по причине задержки в Кракове у тетки Баворовской имела прекрасное оправдание для себя и Тадеуша. Я выехала дневным поездом, а завтра вечером уже буду в Крынице.

Немею при одной мысли о заданиях, которые мне придется там выполнить. Утрачиваю всю уверенность в себе, когда понимаю, что буду вынуждена встать там лицом к лицу с этой опасной женщиной. Смогу ли оказаться умнее ее? Сумею ли добыть это несчастное свидетельство о браке?

Я не слишком религиозна, и с обрядами у меня не всегда складывается, но в Кракове пожертвую определенную сумму в костеле, чтобы мне все удалось. Всегда лучше – на всякий случай – подстраховаться.

Я часто задумываюсь над проблемой веры. Собственно говоря, не имела бы ничего против, если бы являлась доброй католичкой. Но у меня просто нет на это времени. Молитвы и посещение костела, исповеди и все такое, все то – коль это делать как следует (а я не люблю какой-либо небрежности) – требует ежедневно массу времени. Думаю, Господь Бог в своем безграничном милосердии простит мне это.

Суббота

Я в Крынице. «Патрия» переполнена. Это счастье, что Тото заказал для меня комнату. Увы, апартаменты побольше – заняты. Масса знакомых. Все уверяют, что прекрасно проводят время.

Первым человеком, которого я встретила в холле «Патрии», была… мисс Элизабет Норманн. Она как раз спускалась в ресторан к ужину. Уже успела загореть. Не без досады приходится признать, что выглядит она интересно. Но я убедилась, что ее рыжие волосы – крашеные. У рыжих женщин плохо с загаром, и они часто покрываются веснушками, которых я желала бы ей от всего сердца.

Либо она не помнит меня по Варшаве (а мы виделись в «Бристоле» всего несколько раз), либо прекрасно умеет притворяться. Ее зеленые глаза скользнули по мне с полным равнодушием. Я уже успела разузнать, что живет она на втором этаже и, естественно, в апартаментах. Это несколько испортило мне настроение. Директор обещал, что едва только освободятся апартаменты на третьем этаже, которые нынче снимает какой-то богатый немец из Верхней Силезии, он переселит меня туда.

Я немного утомлена путешествием и краковскими визитами. Человек даже представить себе не может, как много у него дальних родственников.

Но Тото умеет произвести впечатление. Я бы сказала, что даже удивилась: в моей комнате меня ждал огромный букет роз. Должно быть, он устроил это по телеграфу.

Ужин я съела в номере. Теперь записываю эти несколько слов, чтобы как можно скорее принять ванну и лечь в постель. Снизу доносятся звуки оркестра. Интересно, успела ли эта Бетти со всеми здесь перезнакомиться. Представляю себе, какие у нее наряды! Но не думаю, что дам ей меня перещеголять.

Суббота

Я встретила Ромека. Это приятно, когда некто при каждой встрече с тобой краснеет подобно пансионерке. Данный факт укрепляет веру в собственную значимость. Я остановила сани и окликнула его. Он стоял перед каким-то магазином. Споткнулся о сугроб у тротуара. Вел себя очень неловко, что при его внешности – весьма очаровательно. Одет он был как обычно – первоклассно. Это огромное его преимущество. Терпеть не могу плохо одетых мужчин. Такой из себя, к примеру, Лешек Понимирский – одевается ужасно. Подозреваю даже, что и купается он редко.

Ромек поцеловал меня в перчатку и произнес:

– Ох, я не предполагал, что ты в Крынице. Если бы…

Он не закончил, поэтому я спросила:

– Если бы ты об этом знал?..

Я чуть подвинулась, чтобы он мог сесть рядом. Едва кони тронулись, он произнес с чувством:

– Если бы я об этом знал, не проклинал бы своего доктора за то, что тот послал меня сюда. Ты… одна?

– Да. Яцек сидит в Варшаве. А ты?..

– Я?.. – удивился он. – А с кем же мне быть?!

Я засмеялась:

– Ну, мой дорогой Ромек. Ведь не станешь же ты убеждать меня, что живешь в целибате.

Он отвернулся. Все эти вопросы ужасно его смущают. Порой мне хочется смеяться при одной мысли, что этот юноша до сих пор не познал женщину. Правда, это может оказаться необычным. Я представляю себе его поведение в таких-то условиях. Все дамы оглядывались на наши сани. И неудивительно. Ромек, полагаю, нравится всем. Забавно. Не сомневаюсь, что многие с ним заигрывают. А этот дурашка защищается, аки лев.

– Я не сторонюсь людей, – сказал он после долгого размышления.

– Всего лишь противоположного пола?..

Он глянул на меня сурово и объявил тоном судебного пристава:

– Ты сильно изменилась.

– В худшую сторону?

Он отвернулся и почти гневно произнес:

– Да.

Все это начинало меня смешить.

– Я подурнела?

– Я не об этом говорю.

– Потолстела?

– Ах нет. Делаешь вид, что меня не понимаешь. С твоим образом жизни… Ты по-другому смотришь на мир, чем раньше, чем когда…

– Когда что?

– Когда нас так много связывало.

Ужасно, если юноша настолько пафосен. Коль меня не привлекала бы его невинность, я бы уже чувствовала скуку. Мне интересно, что бы сделал такой человек, попади он в руки, например, Бетти Норманн. Было бы это чрезвычайно комично. Естественно, она бы подстроилась под его тон. Я же слишком большая сибаритка, чтобы тратить на это силы. Если его шокирует мое поведение, пусть мучается. Или утратит ко мне чувства, или сумеет приспособиться к моему facon detre[68]. По сути, он не слишком-то важен для меня и я могу пойти на подобный риск. Я сказала ему:

– Мой дорогой Ромек. Я не гусыня. А ты, кажется, до конца жизни намерен парить в облаках, искать цветы полевые, играть на флейте. Это занимательно ровно до того момента, пока тебе восемнадцать. Но подумай, что однажды – как министр, а то и президент, с брюшком – ты с такими-то манерами станешь выглядеть довольно забавно.

Я чувствовала, как он весь сжимается от этих моих слов. Причина его способа жизни, полагаю, в робости. Хотела бы я знать о его мечтах. Наверняка они противоположны тому, чем он живет. В мечтах, должно быть, немало любовных побед. А может, там даже хватает и цинизма.

– Я стараюсь не держаться манер вообще, – сказал он возмущенно.

– Возможно, я неверно выразилась. Просто твой подход к жизни адски неудобен.

– И как это понимать?

– Ты ходишь на котурнах. Это требует немалого искусства, но сдерживает свободу.

– Искусства?

– Ну да, – решилась я на откровенность. – Своей кротостью и отсутствием агрессии ты создаешь вокруг себя ажиотаж. Призываешь покорять себя.

Он нетерпеливо дернул плечом:

– Я вовсе не хочу быть покоренным.

– Тем хуже.

– Мне до этого нет дела.

– Но именно такое впечатление ты и производишь, – сказала я напрямую. – Вот человек не от мира сего, ревностно хранящий сокровища своего сердца, зачарованная принцесса, неприступный замок – зови как пожелаешь, – который только и ждет победителя и захватчика.

Он неискренно рассмеялся:

– Уверяю, что я вовсе не жду такого. Подобные дела вообще занимают мало места в моей жизни, чтобы посвящать им столько внимания.

– Ага, и таким-то образом ты хочешь дать мне понять, что я слишком много о них думаю.

– Я не имел подобного намерения, но если уж мы говорим об этом… не стану возражать. Мне и правда кажется… По-моему, ты посвящаешь данным вопросам слишком много времени.

– А можно ли слишком много времени посвящать любви?!

Он снова зарумянился и ответил каким-то совершенно иным тоном:

– Любви можно посвящать хоть и всю жизнь.

Странно, что Ромек, при всей его красоте, настолько серьезен. Я бы понаслаждалась его профилем. Есть в нем что-то от Савонаролы[69]. Некое ярое выражение и классические линии лба, носа, подбородка. Он сумел бы проявлять жестокость. Когда бы ни любил меня, я бы наверняка побаивалась его. Это чрезвычайно странно, сколь большую власть может дать чувство. Я сидела рядом с ним, говорила ему обидные и раздражающие вещи, зная, что мне-то ничего не угрожает и одна моя улыбка, одно прикосновение к его руке способно сделать его счастливым.

– Жизнь была бы невыносимо скучна, – сказала я, – если смотреть на нее твоими глазами.

– Скучна? – удивился он. – Я абсолютно не скучаю.

– Ты воспринимаешь ее слишком серьезно.

– Ровно настолько, насколько она того заслуживает.

– Совершенно она того не заслуживает. И в том-то и дело, что не заслуживает. Знаешь ли ты, например, что такое приключение?

Он пожал плечами:

– У меня было немало приключений.

– Сомневаюсь. По крайней мере ты наверняка не делал ничего, чтобы попасть в них. У тебя все должно оставаться запланированным и подготовленным. Во всяком случае, то, что ты можешь осознать. Какая-то убийственная предсказуемость.

– Я тебя не понимаю.

– Это чрезвычайно просто. Ты всегда знаешь, как поступишь. Знаешь и зачем.

– Полагаю, каждый человек знает, зачем он поступает так или иначе.

– Вот именно. Тот же, кому известно чудо жизни, любит чувствовать себя лодкой без руля, несомой волнами.

– О-о-о… Несомой в любом направлении?!

– Нет. Общее направление придаем ей мы. Но определенная непредсказуемость – вот та необходимость, что хранит нас от скуки.

Ромек закусил нижнюю губу. Это еще больше подчеркнуло в чертах его лица выражение упорства.

– Прости, Ганечка, что не могу быть веселым товарищем, – сказал он. – И прости, что навеваю на тебя скуку. Если позволишь, я сойду. Собственно, вон там, у фотографа, имею одно дело.

Я засмеялась:

– Неправда. У тебя нет там дела, и ты вовсе не навеваешь на меня скуку. Или, скорее, я бы сказала, твоя разновидность скуки достаточно забавна.

Он глянул на меня почти с ненавистью:

– У тебя довольно оригинальный словарь.

– Спасибо за комплимент.

– Это не был комплимент. Наоборот. Что за странный способ разделять людей на две категории: скучных и забавных?

– А какие же есть другие категории?

– Да боже мой. Дельный, пустой, достойный, этичный… Тысячи слов.

Я почувствовала себя слегка задетой этим замечанием.

– Не хочешь ли ты сказать, что категории моего понимания мира слишком поверхностны?

– Хочу сказать, что ты не даешь себе труда искать более глубокие проблемы.

Я смерила его ироничным взглядом:

– Проблемы?.. И вправду полагаешь, будто ты для меня проблема?

Он, сильно покраснев, буркнул:

– Я не говорил о себе.

– Но я говорила. Я очень тебя люблю, мой дорогой, и совсем не скрываю этого, однако ты для меня вовсе не проблема. Я вижу тебя насквозь. Прекрасно знаю тебя…

– По-моему, ты слишком самоуверенна в своих суждениях.

– Вовсе не слишком. Ты ведь сделан совершенно из единого материала. Будь в тебе какие-то примеси, постарался бы от них избавиться.

Он задумался и ничего не сказал. Ответил лишь после паузы:

– Не знаю. Возможно, ты и права. В таком случае я действительно должен казаться тебе скучным.

– Вовсе нет, – запротестовала я. – Мне бы лишь хотелось, чтобы ты немного изменился.

Он посмотрел на меня испуганно:

– Чтобы я изменился?

– Ох, ты невыносимо серьезен. Неужели никогда не делал никаких глупостей?

Он, задумавшись, ответил:

– Делал. Однажды.

– Ты меня удивил.

– Однажды, когда, познакомившись с тобой, я не сбежал на другой конец света…

Красиво он сказал это. Что уже заслуживало награды. Я сняла перчатку и легонько погладила его по щеке. Он и правда очень забавный. Отдернулся так резко, словно я коснулась его раскаленным железом. Это шокировало меня.

– Прости, – сказала я. – Не хотела тебя обидеть…

У него играли желваки, зубы были сцеплены. Я знаю немногих столь же красивых мужчин с этой опасной, воистину мужской красотой. Он прекрасно умеет владеть собой, но его любовь должна быть бурей, ураганом. Сколько страсти скрывается под таким притворным спокойствием!

Правильно же я поступила, не став его женой. Он хорош именно как интрижка. Но постоянно, изо дня в день – это оказалось бы слишком монотонно. А к тому же еще и опасно. Я отчетливо почувствовала, что боялась бы его. Он не давал бы мне ни минуты времени, не заполненной собой. Такая-то жадность должна притягивать к нему – и наверняка притягивает – многих, но а la longe[70] это стало бы пыткой.

Как ему все объяснить? Мужчины с психикой подобного рода неспособны понять то, что не является вечным, окончательным, неотвратимым. Он безапелляционен. И у него так красиво очерчены ноздри, когда они чуть заметно подрагивают. Меня внезапно охватило неодолимое желание поцеловать его. Сильно, в губы.

Сани миновали последние дома. Дорога была пустынной. Это ужасно, иметь дело с мужчиной настолько высоким и не имеющим ни малейшего намерения наклоняться, чтобы облегчить мне задачу. А ведь сложно было бы тянуться к нему. А хотелось нечеловечески. Я просто должна была его поцеловать.

Для того-то и существует изобретательность. Я уронила перчатку со своей стороны, где-то между меховой накидкой и сиденьем. Ему пришлось перегнуться через меня, чтобы дотянуть руку до нее. И тогда уж щека его оказалась подле моего лица. Малейшего движения головы хватило, чтобы дотронуться губами до уголка его глаза. Я сделала это очень осторожно и сразу же отклонилась в испуге, что он снова дернется и повредит мне зубы. Моя осторожность оказалась награждена. Я и правда вовремя избежала опасности. Потому что Ромек выпустил от удивления перчатку из рук, которую до того как раз успел выловить. Это небольшое приключение освободило меня от любых объяснений. Пришлось остановить лошадей, возница побежал за перчаткой.

Ромек сидел, окаменев.

– Какая чудесная нынче погода, – произнесла я беззаботно. – Люблю мороз, когда под полозьями поет снег, а на небе сияет солнышко.

Я искоса глянула на него и немного перепугалась. Быть может, поступила слишком легкомысленно. Кажется, он был готов тут же потребовать от меня, чтобы я оставила Яцека и убежала с ним как минимум в Южную Америку. А возможно, и сам он вот-вот уложит вещи и уедет, оставив для меня патетическое письмо.

– Зачем ты это сделала? – спросил он глухо после добрых пяти минут молчания.

Я изобразила удивление:

– Что я сделала?.. Поцеловала тебя?.. Боже мой, да откуда я знаю?.. Вдруг пришла мне охота. Ты красивый и всегда мне нравился.

– Это… лишь каприз?

– Может, и так. Это настолько нудно – задумываться над каждым своим поступком. Анализировать все мелочи…

– Я так и знал, что для тебя это мелочи, – выдавил он таким тоном, словно заявлял мне: «Я знал, что ты отравила всю семью и убила шестерых младенцев».

Это меня несколько рассердило:

– А чем же оно должно для меня быть? Что такое – простой, если уж честно, поцелуй?

– А… а с другими мужчинами… ты ведешь себя точно так же?

Тут я разозлилась всерьез:

– Да. Со всеми без исключения. Но уверяю тебя, ни один из них до сей поры не устраивал мне из-за этого скандала.

– Потому что никто из них не любит тебя, – взорвался он.

– Воистину у тебя странное представление о любви. Я всегда полагала, что атрибутом этого чувства будет скорее поцелуй, нежели выговоры и злые слова.

Он изо всех сил ухватил меня за руку и заглянул глубоко в глаза. В своем гневе, беспокойстве и надежде Ромек был прекрасен. Господи милосердный! Отчего же он такой глупый?!

Спросил меня прерывистым голосом:

– Как мне это понимать… Ганечка, как мне это понимать?.. Ты… могла бы меня… полюбить?

Я тряхнула головой:

– Не могла бы. Не могла бы именно потому, что ты так серьезно воспринимаешь это. Я не терплю, когда чувствам придают чрезмерное значение, большее, чем те заслуживают. Я боюсь всех этих стихийных катастроф. Пугает меня землетрясение. Я его страшусь. Предпочту тишину и покой. Вот именно поэтому, говоря честно, я тебя и не полюблю.

Он снова отодвинулся от меня и застыл в молчании. К счастью, как раз случился резкий поворот и он помимо воли прижался ко мне. Чтобы сгладить свои слова, я сказала:

– Впрочем, Ромек, я говорила тебе, что не люблю углубляться в анализ своих поступков и чувств. Разве это не предельно просто?.. Ты нравишься мне, мы питаем друг к другу достаточно приязни. Отчего бы мне тебя и не поцеловать?

– Потому что для тебя это лишь секундный каприз, а я, возможно, растравлю старые раны.

– И снова ты преувеличиваешь. Нет, Ромек. Мы должны окончательно поговорить об этом. Вероятно, во время такого разговора и я сумею понять свое внутреннее состояние. Если хочешь сделать мне настоящую услугу, приходи сегодня ко мне после пяти. Я живу в «Патрии».

Он ничего не ответил. Сани как раз остановились перед парикмахерской, в которой я договорилась. Я вышла и, прощаясь с Ромеком, добавила:

– Буду ждать.

При этом специально состроила как можно более соблазнительную рожицу. Не люблю отложенных дел. Хотела отчетливо дать ему понять, что если он придет, то явится к пещере льва. Если же полагает, что я оскверняю его чувства, растравляю раны и наношу массу прочих, настолько же неэстетических вещей, – то пусть себе уезжает.

Первой, кого я увидела у парикмахера, была Бетти Норманн. Она пыталась объяснить мастеру, какую прическу хотела бы. При этом использовала английский, французский и немецкий, но он все равно ее не понимал. Не слишком помогало и услужливое вмешательство двух дам, которые, похоже, не слишком хорошо владели этими языками. Сердце мое забилось сильнее. Вот удобный случай завязать знакомство.

– Если позволите, – обратилась я к ней по-английски, – я могла бы послужить вам в качестве переводчика.

Она сразу должна была догадаться по моему акценту, что я прекрасно знаю английский, поскольку с приязнью улыбнулась мне и сказала:

– Я вам очень благодарна. Это и правда исключительно любезно с вашей стороны. Я вам завидую, что вы изучили польский.

– Не было нужды для этого. Я полька.

– Невероятно! Вы говорите как чистокровная англичанка. Я в Польше недавно, а ваш язык такой трудный.

Она объяснила, чего именно хотела, а я, в свою очередь, повторила это парикмахеру. Свое место я заняла, почти теряя сознание от наплыва впечатлений. Пусть неформально, но я сумела познакомиться с ней. И какие же будут последствия?..

Разумеется, при каждой встрече мы станем кланяться друг другу, а возможно, она и при какой другой оказии прибегнет к моей помощи. Нужно держать с ней ухо востро. Может, все же оттелеграфировать дяде Альбину?

Однако пока что я этого не сделала. Посмотрю, как станут складываться отношения. Она не производит дурного впечатления. Возможно (я даже не мечтаю об этом, конечно), она меня полюбит и сама поймет, насколько отвратительные вещи хочет сделать. У нее ведь тоже есть сердце. А женщины меня в основном любят. Даже Мушка Здроевская, которая аж лопается от ревности к Тото.

Когда я вошла в столовую залу, та была уже почти заполненной. Много знакомых. Хотя некоторые из них делали мне знаки, чтобы я села подле их столика, я притворилась, будто не замечаю этого. Из опыта знаю, как неудобно бывает в санаториях, ежели человека с самого начала связать с какой-то компанией. Потом непросто от этого отцепиться, хотя тебе уже хочется быть с кем-то другим. Поэтому я не стану ни с кем сближаться, пока не осмотрюсь. К тому же мне стоит выяснить, с кем тут сошлась Бетти Норманн.

Она явилась через несколько минут после меня и тоже села за отдельный столик. А когда заметила меня, снова улыбнулась. Ведет себя совершенно естественно. Ради оправдания Яцека, должна сказать, что она весьма комильфо. Только не могу понять, отчего так упорно делает вид, будто не знает польского.

Я с радостью констатировала, что сама наверняка одета не хуже остальных дам. Посмотрим, как оно будет вечером. Хотя, если речь обо мне, то я не уделяю слишком много внимания вечерним туалетам. Полагаю, по-настоящему элегантная женщина должна проявлять вкус также в нарядах утренних и обеденных. Меня возмущает, например, Гальшка, которая одевается посредственно, а вечерние туалеты заказывает из Парижа. Это лучшее доказательство нувориша.

Когда я вернулась в номер, то застала там забавную неожиданность: Ромек прислал мне охапку мимозы и карточку с извинениями, что не сумеет прийти, поскольку его задерживают дела.

Отчего же он такой серьезный! А еще и эта мимоза! Так похоже на него – прислать именно ее. Наверняка на языке цветов это что-то означает. Жаль, что у меня нет бабули. Отослала бы ей телеграмму с просьбой все объяснить. Во времена наших бабушек люди боялись при решении интимных дел прибегать к нормальному языку. Использовали для этого цветы. Какое же счастье, что я не живу в ту эпоху. Я, конечно, лопалась бы от смеха, но померла бы от скуки.

Мимоза! Наверняка это означает, что он не посмеет дотронуться до меня. Какой забавный парень. Цвет, скорее всего, тоже имеет какое-то значение. Ромек был бы совершенно уместен в fin de siecle[71]. Кстати сказать, уже и то достижение, что он не уехал. И теперь может долго скрываться от меня, поскольку я не спросила его, где он живет.

Интересно, эта Бетти знает, что я – жена Яцека? Делает вид, будто понятия не имеет, но полагаю, сегодня сумею все разведать. И что себе думает Яцек… Он ведь знает, что мы живем в одном отеле, наверняка же боится, что между нами может произойти недопонимание. И если это так, то он либо приедет сюда под каким-то предлогом, либо станет телефонировать, чтобы узнать. В любом случае я даже и думать не могу, что сумею провести время беззаботно. Ну и пусть. Пусть он знает, что всякий грех требует искупления.

Заканчиваю писать. Нужно переодеться для ужина.

Понедельник

Вчера я не писала, поскольку не было времени. Впрочем, ничего и не произошло. Бетти Норманн так и не ищет сближения со мной. Мы с улыбками раскланиваемся. Но и все. Нынче я заметила, что она закидывала сети в сторону генерала Кочирского. Странный вкус. Кочирскому, конечно, еще и пятидесяти нет, но он абсолютно некрасив. И без блеска. Неужели ее интересует то, что он занимает высокое положение? Были они вместе в Жегестове[72] и вернулись под вечер.

Мой лыжный костюм произвел фурор. Похожий, но куда худшего качества (это бросается в глаза) есть у некой пани Ретц или Рентц из Лодзи. А больше во всей Крынице нет ничего интересного. Никогда не прощу себе, что я так и не научилась толком ездить на коньках. Эти две соплячки Холдыновы в центре внимания. Ездят они и правда очень умело. Конькобежный костюм им удивительно к лицу. Как только идут на каток, валит туда половина Крыницы.

Я повстречала очень интересного человека. Это господин Джо Ларсен Кнайдл, американский дипломат из Москвы. Приехал сюда, чтобы отдохнуть. Провожу с ним много времени. Была горда, что на лыжах езжу получше, чем он. Это произвело впечатление и на него. Оказалось, Яцека он знает еще по Лиге Наций, а с Тото охотился некогда в Конго. Очень милый светский человек. Не жует жвачку и не начинает то и дело рассказывать о чудесах Америки. Этими похвалами своей стране американцы удивительно утомляют. Все, что американское, для них превосходно. Когда такой хочет сделать комплимент, говорит:

– Вас можно принять за американку.

Ужасно! За американку! Не спорю, они преимущественно симпатичны, спортивны и умеют поддерживать форму. Но этот их стиль жизни с курением за супом, эти их походы по ночным клубам с едва знакомыми людьми, их, скажем прямо, отсутствие культуры и общественного лоска… Бр-р… Это не по мне, точно так же, как жить в эпоху наших бабок. Яцек утверждает, будто Европа постепенно американизируется. Во Франции американцы достигли уже немалого прогресса. К счастью, до нас они еще не добрались.

Но, как оказывается, американцы могут и европеизироваться. Лучшим доказательством того является Ларсен.

Ромек не подает признаков жизни. Говорил мне кто-то, что видел его на прогулке с пани Жултовской. С ее-то стороны его целомудрию ничего не грозит. Пани Жултовской шестьдесят лет. Таковы они, нынешние мужчины.

Вторник

Мы встретились на лестнице лицом к лицу. Когда я ее увидела, то сразу почувствовала, что знакомство неизбежно. Она остановилась и протянула мне руку.

– Позвольте представиться, – сказала по-английски. – Я Элизабет Норманн.

Я вежливо назвалась.

– Слышала от генерала Кочирского, – сказала она, – исключительно приятные вещи о вас.

– Генерал весьма любезен. А как вам Крыница?

– Удивительно. Для любого, кто избалован комфортом различных заграничных санаториев, Крыница обладает очарованием милого примитивизма.

Похоже, она желала продолжить разговор. Теперь я уже не сомневалась в том, что она знает, кто я такая. Начинается опасная игра. Ну хорошо. Я не отступлю. Спросила ее с интересом:

– Вы наверняка много путешествуете?

– О да, – ответила она. – Путешествия – моя страсть.

– А постоянно живете в Лондоне?

Я задала этот вопрос, чтобы она поверила, будто мне о ней ничего не известно. Яцек – уж насколько я его знаю – наверняка не говорил с ней обо мне. А если и говорил, то лишь в том смысле, что предпочтет избавить меня от треволнений по поводу всего происходящего.

Мисс Норманн отрицательно качнула головой:

– О нет. Собственно говоря, я нигде не живу постоянно. Однако чаще всего обитаю в Париже. Провожу там ежегодно два или три месяца.

– Завидую вам, – сказала я. – Но вы ведь скорее англичанка, а не американка. Судя по акценту и способу жизни.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Я действительно англичанка. Родилась в Бирмингеме и провела в Англии юность. Но позже как-то так сложилось, что на родине начала бывать слишком редко. Родители мои по каким-то причинам приняли бельгийское гражданство.

– А в Польше вы впервые?

– О да. Некогда была здесь проездом, буквально несколько часов. Это не в счет. Не так ли? Но и вы, кажется, немало путешествуете? По крайней мере генерал вспоминал, что ваш муж – дипломат, а дипломатическая служба связана с частой сменой места жительства. Ведь так?

– Верно, – согласилась я. – Однако я не путешествовала столько, сколько вы. А теперь – и уже долгое время – сижу в Варшаве.

Мы обменялись еще несколькими общими вежливыми фразами, и мисс Норманн пошла к себе. Она производила вполне милое впечатление. Интересно, отчего она ни словом не упомянула о дяде Альбине. Дядя наверняка не признался, что семья не поддерживает с ним отношений. Загадочная женщина. Не могу избавиться от какого-то подсознательного чувства, что она скрывает в себе некую тайну – куда более опасную, чем известна мне. Я еще не строю никаких планов. Но радуюсь, что теперь могу без подозрений как-нибудь зайти к ней и осмотреться в апартаментах. Мне просто необходимо получить такие же этажом выше. В случае если она меня поймает, я смогу пояснить, что ошиблась этажом.

Поговорила с директором, и он пообещал мне – апартаменты через пару дней освободятся. Господин Ларсен нынче явится на трапезу в «Патрию», обедаем вместе. Он удивительно интересный собеседник.

Среда

Это должно что-то означать. Поскольку мне известно, что в Биаррице она уже использовала чужую фамилию (собственно, своей девичьей пользуется тоже незаконно, так как должна бы носить фамилию Яцека), я склонна скорее верить памяти Ларсена, чем поведению этой женщины.

Было так.

Мы как раз обедали с господином Ларсеном, когда в столовую залу вошла мисс Норманн. Проходя рядом с нашим столиком, она поздоровалась со мной вроде бы с большей сердечностью, нежели это позволяло наше недолгое знакомство. Я ответила ей тем же. Ларсен встал и поклонился. Она едва заметно наклонила голову в ответ. А когда уже заняла место по ту сторону залы, Ларсен сказал:

– Не могу избавиться от впечатления, будто знаю эту даму. Кто это?

– Ее имя мисс Элизабет Норманн.

– Странно, – пробормотал он. – Я бы поклялся, что раньше она звалась иначе. И что мы довольно часто встречались. – Он взглянул в ее сторону и добавил: – Вероятно, тогда волосы ее были другого цвета и… Я чуть не сказал нечто неуместное.

– Ну, можете сказать, – настаивала я, весьма заинтригованная.

– По правде говоря, это ерунда.

– И все же!

– Я не могу избавиться от впечатления, будто видел ее танцующей в весьма эксцентричном костюме.

– На каком-то маскараде?

– Нисколько. В каком-то кабаре.

– Не понимаю…

– Я, конечно, не могу доверять своей памяти. Но мне кажется, некая удивительно похожая на эту даму особа выступала танцовщицей в кабаре… Где это было, я уже и не вспомню. Не припомню, и когда оно происходило. Прошу прощения за то, что бросаю тень на вашу знакомую.

Я пожала плечами:

– Мы познакомились с ней совсем недавно. Но мне не кажется правдоподобным факт того, что она могла выступать танцовщицей в кабаре. Она, несомненно, богата, и не похоже, чтобы делала такие вещи ради каприза. Производит впечатление женщины уравновешенной и пристойной. Но вы меня заинтриговали. Не можете ли вспомнить, как звали ту танцовщицу?

Он нахмурился и через некоторое время произнес:

– Если не ошибаюсь, звалась она Салли Ней… Да. Салли Ней. Один из моих приятелей интересовался ею поближе. Потому я и запомнил фамилию… Верно. Теперь вспомнил. Было это четыре года назад в Буэнос-Айресе. Мой коллега оделял ее немалым вниманием. Естественно, я говорю о танцовщице, а не о той даме, которая похожа на нее. Та точно была брюнеткой. Скорее, южного типа.

– И чем же все закончилось?

– Увы, быстрым расставанием. Мы тогда были в Буэнос-Айресе ради заключения торгового соглашения. Довольно быстро закончили переговоры, и пришлось возвращаться в Соединенные Штаты.

– Хотела кое о чем спросить вас, – улыбнулась я ему. – Не могли бы вы дать мне фамилию и адрес этого своего коллеги?

– После того что я о нем уже сказал, это было бы довольно сложно.

– Но вы ведь не сказали о нем ничего дурного.

– Но он человек женатый… – защищался Ларсен.

– Ах, боже мой. Я напишу ему деликатно. И даже если письмо попадет в руки его жены, у нее не окажется причин подозревать его в неверности. И я действительно была бы вам за это обязана.

– Значит, вы полагаете, что эта дама и в самом деле могла быть танцовщицей кабаре?

– Отнюдь нет. Но, видите ли, это могло касаться ее сестры. Та довольно ветрена. Впрочем, не могу раскрыть вам большего, ведь и сама знаю немного. Не отказывайте мне.

Он еще миг колебался, однако затем согласился:

– Хорошо. Но я настаиваю на тактичности.

– Можете быть уверены в этом.

Он вырвал листок из блокнота и написал на нем: «Charles B. Baxter Burgos Hotel “Continental”, Espana». Я прочла это с удивлением.

– Но ведь Соединенные Штаты не поддерживают дипломатических отношений с генералом Франко.

– Официально – нет. Бакстер присутствует там в качестве дипломатического наблюдателя.

– Видите, – заметила я, – вы совершенно зря волновались. Он наверняка находится там без жены.

– Наоборот. Они там вместе.

– Как это? Он не боится подставлять ее под опасности войны?

– В Бургосе довольно безопасно. Правительственные самолеты редко долетают туда. Впрочем, война, вероятно, скоро закончится. Советы помогают властям все меньше, и преимущество повстанцев становится все явственней[73].

– Мой муж утверждает, – сказала я, – что своей жестокостью испанская война превосходит Первую мировую.

– Наверняка, – признал Ларсен. – Так всегда случается, когда важными оказываются идеологические мотивы. Кроме того, стоит принимать во внимание и национальный темперамент испанцев. Не станем забывать и о том, что Испания – родина кровавейшей инквизиции, корриды и прочих подобных гадостей.

Он довольно много разглагольствовал на эту тему, что было мне на руку: до того, как написать письмо тому Бакстеру, я хотела вытянуть из Ларсена толику информации о той танцовщице, поскольку была почти уверена – речь идет именно о Бетти Норманн.

Но в ее поведении относительно Ларсена я не заметила ничего указывающего на то, что она его когда-либо видела. Впрочем, это вполне нормально. Она могла когда-то танцевать в кабаре, повинуясь капризу. Я и сама, окажись в далеком городе, где меня никто не знает, могла бы пойти на такое. Просто, чтобы проверить, какое впечатление производят мои красота и очарование. Когда танцуешь в кабаре, узнаёшь сотни мужчин. И совершенно естественно, что большинства из них ты потом не помнишь.

Закончив обед, она снова прошла мимо нашего столика и вновь очень вежливо улыбнулась мне, не обратив, однако, ни малейшего внимания на моего спутника. Когда вышла, Ларсен произнес:

– Нет. Та была несколько ниже…

– А поведение ее напоминало манеры остальных танцовщиц?

– Скорее, нет. Естественно, насколько я могу судить об этом. Тут я не много знаю. Но, как мне помнится, Бакстер считал это большим плюсом.

Соответственно, ничего существенного я из него вытянуть не смогла. Потому, вернувшись в свой номер, села за письмо. Написала так:


Уважаемый г-н Бакстер! Наш общий приятель, г-н Джо Ларсен Кнайдл, вспоминал о некой девушке, которая интересует меня по исключительно личным причинам. Много лет назад я потеряла ее из виду и была бы Вам безмерно благодарна, если бы Вы предоставили мне определенную информацию. Мне это очень нужно.

Имя той дамы – Элизабет Норманн. Однако, выступая в кабаре, она использовала имя Салли Ней. Сведения, которыми я обладаю, говорят о том, что четыре года назад она пребывала в Буэнос-Айресе.

Не знаете ли Вы, где она находится нынче? И где была раньше? Какие у нее были намерения? Не вышла ли она замуж? Не намеревалась ли сменить профессию? Все, что Вы сумеете о ней написать, очень мне пригодится. А если у Вас случайно окажется ее фотография – молю прислать и ее. Горячо обещаю, что верну фото.

Естественно, никто, кроме г-на Ларсена, не будет знать о том, что я Вам пишу, как не будет знать и обо всем деле. Заранее благодарю Вас за доброту и приношу глубочайшие извинения, что отбираю у Вас драгоценное время.

Г. Реновицкая


Я сама отнесла письмо на почту и отослала его заказной экспресс-доставкой. На обратном пути мне пришло в голову, что, даже если американец не захотел бы писать ответ или предоставить мне информацию, у меня имеется еще одна возможность: обнаружив этот новый след, я могу сообщить о нем в то брюссельское детективное агентство. Для них не составит труда проверить этот Буэнос-Айрес.

Ах, если бы я могла переслать им ее фото!

И тут меня вдруг осенило. Ведь в Крынице на каждом шагу фотографируют прохожих. Фотографов тут пруд пруди. Не может быть, чтобы ее ни разу не сфотографировали. Нужно просто осмотреть большие фотоателье – и я наверняка найду то, что ищу.

Я потратила на это четыре битых часа и, естественно, с успехом. Обнаружила два снимка. Совершенно отчетливых, с хорошо различимым лицом. Поскольку я опасалась, что мне не захотят их отдать, я поступила немного некрасиво, но другого выхода не было. Когда тамошняя дамочка отвернулась, я украла оба снимка, сунув их в сумочку. Чтобы хоть как-то им это компенсировать, попросила девушку увеличить свое фото, которое тоже нашла тут. Теперь задание тем, из Брюсселя, очень облегчится. Может, они сумеют обнаружить и другие ее следы.

Подожди же. Я докажу, что не так просто отобрать мужа у женщины, которая умеет за себя постоять и у которой достаточно стойкости, чтобы вести эту битву со всей решимостью.

Среда

Итак, Ромек нашелся. Было это довольно забавно. Между тем, прежде чем я опишу все, мне следует записать вещи более важные. А именно: вчера я отослала письмо в Брюссель вместе с фотографией. Вторую оставила себе. Спрятала ее между платками в шкафу. Детективам же сообщила, чтобы не экономили на средствах, сделали с фото достаточное количество отпечатков и разослали в подобные агентства по разным странам.

Теперь-то дело пойдет быстрее. Если от Бакстера я получу подтверждение моих подозрений, у меня будет достаточное количество компрометирующих ее материалов. Тогда я смогу смело заявить, что она международная авантюристка с весьма скандальным прошлым. И как знать, не двоеженка ли. Может ведь оказаться и так, что тот господин, с которым она жила в Биарицце, был ее настоящим мужем.

Я встретила ее нынче утром в холле. Был у меня превосходный повод начать разговор, поскольку, собственно, переносили мои вещи в апартаменты на третьем этаже, номер, что находился над ее.

– Теперь мы соседи, – сказала я. – Но не опасайтесь. Я не стану устраивать у себя танцев или бега наперегонки.

– Даже если бы и так, – ответила она вежливо, – вы настолько легкая, что это не произвело бы никакого шума.

Поскольку у обеих нас оказались дела, мы вышли вместе. Многие из встреченных мною кланялись, и Бетти заметила:

– У вас тут множество знакомых.

– О да. В связи с валютными ограничениями немало людей не может выехать за границу и по необходимости приезжает на отдых сюда. А вы, кажется, до сих пор проводите время одна?

– Да. И не стремлюсь к большому обществу. Познакомилась лишь с несколькими господами и парой дам. Ах, хорошо, что вы мне напомнили. Надо заглянуть в одну квартирку, чтобы извиниться перед моим партнером по лыжам за то, что не пришла нынче утром на тренировку. Не войдете ли на минутку со мной? Это достаточно милый парень.

Естественно, я немедленно согласилась. Во-первых, мне было интересно, какой вкус у этой женщины, во-вторых, юноша мог быть ее любовником. Не стоило отказываться ни от одной возможности узнать побольше о ее интимных делах.

И вдруг такая комическая неожиданность! Мы входим, и тут при виде Бетти от столика вскакивает – Ромек! Я едва не рассмеялась.

– Ну, мы прекрасно знакомы! – воскликнула я.

Ромек покраснел, как полевой мак, смешался, чуть не упал, споткнувшись о стул. Выглядел будто школяр, пойманный в кладовке за поеданием повидла. Охотно прыгнул бы и в окно. Я его положению не позавидовала бы. Потому что, с одной стороны, его прятки ни к чему не привели, а с другой – могло оказаться, что у него с Бетти роман, а он притворяется влюбленным в меня.

Естественно, я понимала, что это неправда. Я его слишком хорошо знаю. О романе между ними и речи быть не могло. Они действительно лишь партнеры по спорту. Но, если говорить начистоту, сам факт того, что они знакомы, не слишком приятен мне. С моей стороны это нисколько не зависть, Боже сохрани. Я не намерена бороться за внимание ни одного мужчины, а тем более – Ромека. Полагаю, пока могу себе позволить это. Но отчего он сошелся именно с ней?!

Поскольку я знала, что ему хотелось, чтобы мы как можно быстрее оставили его одного, я максимально спокойно присела за столик и приказала дать мне чаю. Разговор пошел таким образом, что Ромеку следовало впасть в неистовство. По крайней мере я обращалась к ним двоим. «Что панство об этом думает?», «Что панство нынче поделывает?», «Какие у вас планы на ближайшие дни?»

Бетти не замечала в моем поведении никакой иронии, поскольку знать не знала, что единит меня с Ромеком. Он аж поджимался внутренне. Я делала все это не только от злости. Прекрасно понимала, что Ромек предпочел бы отдать все, только бы разубедить меня, что он – любовник этой женщины. К тому же теперь мне нет нужды искать его. Он согласился лично объясниться со мной. Чтобы его добить, я сказала:

– Ну, не буду панству дольше мешать. Приятной сиесты. Уже так поздно, а у меня еще есть несколько дел.

Ромек пытался уверять, что он тоже спешит, но я, не дав ему и слова молвить, вышла. Через полчаса после обеда он позвонил мне и спросил, может ли видеть меня. Я сказала:

– Несомненно, Ромек. Жду с нетерпением. Госпожа Норманн обычно отдыхает после обеда у себя. Потому, полагаю, у тебя будет немного времени в ту пору дня.

В голосе его почти звучала ярость:

– Мне нет дела до отдыха госпожи Норманн. И мое время никоим образом с ней не связано.

– Не понимаю, отчего ты так отчаянно отпираешься от близкого знакомства с персоной настолько очаровательной, как госпожа Норманн. Я безо всякого сомнения принимаю твой выбор.

Я уже подумала, что переборщила. Он молчал, не кладя трубку, добрых полминуты. Как видно, раздумывал, не завершить ли ему разговор. Но желание убедить меня возобладало. Он спросил сухо:

– Можешь ли ты принять меня сейчас?

– Прошу. Буду ждать тебя через четверть часа. Мне нужно немного прихорошиться, потому что не хочу выглядеть слишком поразительным контрастом…

Он оборвал меня:

– Хорошо, буду через четверть часа.

Что за смешной парнишка! Но не стану, однако, утверждать, будто он мне нисколько не импонирует. Его несгибаемый характер очень мужской. Тем лучше. Слишком просто покорить того, кто летит на малейшее мановение пальца любой идиотки. Мне никогда не нравились чересчур легкие победы. А на сей раз я уперлась еще и потому, что в игру входила эта женщина. Я бы поклялась, что их ничего не единит, но должна же она ему хоть немного нравиться. А то, что ей нравится он – несомненно. Он должен импонировать любой женщине, сколь угодно пресыщенной. Я же видела, как она на него смотрит. Я некоторое время даже подумывала, не воспользоваться ли противоположной стратегией. Займись она им всерьез, возможно, я отступила бы от Яцека. Но решила, что такая женщина не станет заниматься им всерьез. А отступив, я лишь признаю ее превосходство.

Ромек пришел со своей убийственной пунктуальностью. Уже успел взять себя в руки и поздоровался со мной совершенно спокойно. Поскольку приближались сумерки, я задернула окна, так как при искусственном свете всегда легче создавать интимную атмосферу. Я приказала принести кофе, а любимый коньяк Ромека был заготовлен мною уже давно.

Он уселся на самый неудобный стул, кашлянул и сказал:

– Прежде всего я хотел бы объясниться, отчего не пришел тогда…

Я прервала его:

– Да не важно, Ромек. Я не имею права требовать никаких объяснений. Признаюсь, мне было несколько жаль, потому что… Видишь, у меня даже твой коньяк есть… Но странно от кого-то требовать, дабы он предпочел мое общество вместо кого-то более милого.

Он попытался улыбнуться:

– Клинок твоего сарказма, Ганечка, не может меня ранить, поскольку я прекрасно знаю: ты ни на миг не можешь серьезно относиться к тому, о чем говоришь.

– Правда? – удивилась я. – Но я вовсе не утверждаю, что твоя приязнь с мисс Норманн была чем-то слишком уж серьезным.

– Там нет речи ни о какой приязни.

– Да все равно, как ты назовешь это. Скажем так: liaison[74].

– Тем более нет.

Я улыбнулась примирительно:

– Давай оставим эту тему. Она тебя раздражает, а с моей стороны совершенно неправильно вмешиваться в подобные вещи. Меня просто заинтересовало это дело, потому…

– Боже милостивый! Тут нет никакого дела. Я познакомился с этой дамой, и время от времени мы ходим на лыжные прогулки.

– Охотно верю, Ромек. Хотя она говорила о тебе несколько иначе.

– За то, что кто-то обо мне говорит, невозможно нести ответственность.

– Ох, что за крепкое слово, – рассмеялась я, – «ответственность»! Полагаю, мисс Норманн не обрадовало бы, что ты так резко и отчаянно отпираешься от нее, словно от злого духа. Лично мне кажется, она действительно очаровательная и очень красивая дама. Также я знаю еще одно: она очень богата. И не было бы странно, если бы молодой человек в твоем возрасте заинтересовался бы такой женщиной.

– И правда. Ничего бы странного в том не было. Но я ею не интересуюсь. Я не создан для флирта. И ты сама прекрасно знаешь, почему так.

– Я?.. Понятия не имею.

Он, опустив глаза, сказал:

– Даже если бы я тебе никогда этого не говорил, ты должна была бы знать.

Как раз принесли кофе, и мы вынужденно прервали разговор. Когда горничная вышла, я промолвила:

– Мне известно, о чем ты хочешь сказать. Утверждаешь, будто любишь меня. Я долго об этом думала. И знаешь, к какой мысли пришла?.. Что те чувства, которые ты ко мне питаешь, ни в коей мере нельзя назвать любовью.

На губах его появилась ироническая улыбка:

– Нельзя?..

Я убежденно ответила:

– Решительно нет.

– Тогда как ты назовешь это? Как назовешь то, что меня не тянет ни к одной из женщин, что думаю я только о тебе, что каждый час моей жизни наполнен тобой? Как ты такое назовешь?

Я пожала плечами:

– Не знаю. В любом случае я не назову любовью то, что совершенно абстрактно, то, что невозможно реализовать. Ты меня избегаешь. Избегаешь постоянно.

– Я избегаю тебя с того времени, как убедился, что ты выбрала другого.

– Но, мой дорогой! Ты ведь не думаешь, что между мужчиной и женщиной неизбежно возникает связь исключительно на всю жизнь и что в финале они лягут в общую могилу?! Отчего, например, мы не могли бы оставаться друзьями? Отчего не могли бы видеться, иметь возможность обмениваться мыслями, улыбками, печалями и радостями?.. Ведь существуют тысячи форм и оттенков чувства, тысячи родов симпатии. Отчего, например, ты считаешь приятным и возможным общаться с мисс Норманн и невозможным – со мной?

– Это очень просто. Она для меня персона совершенно чужая.

– Ах, значит, так? Значит, так. То есть людей, к которым мы испытываем самые теплые чувства, мы всячески должны избегать?..

– Да, – кивнул он. – Если мы не можем получить их, лучше избегать этих людей и не ранить себе…

– …себе сердца, – закончила я не без издевки.

Он закусил губу:

– Это и правда настолько смешно?

– О нет, – возразила я. – Это абсолютно не смешно. Это возмутительно. Я возмущена самой мыслью, что ты лишаешь меня своего общества ради каких-то иллюзий разума. Ты и правда не замечаешь отсутствия логики в своих размышлениях? Значит, если тебе кто-то предлагает телячью отбивную, ты вскакиваешь и убегаешь, поскольку можешь принять только целого теленка? С копытами и хвостом? И никак не меньше?

– Это сравнение неуместно. – Он нахмурился.

– Отнюдь нет. Я вижу тут определенную аналогию. Мне хочется одаривать тебя приязнью, сердечностью. Я тебя даже поцеловала, что, должна признать, не доставило мне дурных ощущений. А ты согласен пожертвовать мне немного времени исключительно на условиях «вместе до гроба» – а то и до Последнего суда. Подумай, не раздражает ли это. Конечно, я верю тебе, что мисс Норманн не представляет для тебя никакой особенной ценности. И охотно в это верю. Но протестую против того, что ты меня бойкотируешь.

Он тряхнул головой:

– Ты не желаешь меня понять, Ганечка.

– Тогда объясни, – взяла я его за руку.

– Не сумею. Как видно, мы никогда не сможем понять друг друга.

– И снова – «никогда»! Объясни мне. Ведь раньше мы разговаривали часами и ты не жаловался на отсутствие интеллекта с моей стороны. Может, и сейчас нам удастся найти общий язык.

Он поднял на меня глаза, полные печали, – и промолчал. Я стояла рядом с ним и начала кончиками пальцев водить по его волосам. Думала, он отдернется, но он лишь сказал:

– Прошу. Не делай так.

– У тебя такие мягкие волосы, – отозвалась я тихо. – Это, я слышала, означает доброту. Так отчего же ты недобр ко мне?.. Я так много обещала себе после нашей случайной встречи в Крынице. – Я провела ладонью по его щеке и добавила: – Может, ты и испытываешь ко мне чувства, но наверняка не любишь меня… Скажи, отчего ты меня не любишь? И теперь, когда я дотрагиваюсь до твоих губ, то думаю, что мне в большей степени угрожает опасность, чем поцелуй.

Голос его сквозь стиснутые зубы звучал глухо:

– Ганка… Ты играешь с огнем.

Я едва не рассмеялась. Прозвучало это словно цитата из довоенного романа. И было тем забавней, что говорил он, несомненно, искренне.


Тут я желал бы дополнить дневник пани Реновицкой определенными пояснениями. Слова пана Романа Жераньского, несомненно, звучат в нашем нынешнем языке как анахронизм. Новейшая литература, фильм и театр избегают, по мере возможности, подобного рода формулировок. Но – советую это вам в качестве эксперимента – подслушай мы разговоры влюбленных, настоящих влюбленных, наверняка нашли бы там все, начиная от удивления, что цветы не растут под ногами, и заканчивая вздохами: «Ты – май! Ты – рай! Весна моя!»[75] С этой точки зрения искусство опережает жизнь. Впрочем, это нисколько не странно. Ведь влюбленные люди в эмоциональные моменты не имеют времени раздумывать над современным способом выражения своих чувств. Потому я хотел бы, чтобы Читатель не утратил симпатии к пану Жераньскому лишь на основании одной его фразы. (Примеч. Т. Д.-М.)


– Увы, – сказала я. – Сколько раз мы ни встречаемся, мне все кажется, я имею дело со льдом. Отчего ты настолько холоден ко мне?

– Ганка, ты не знаешь, к чему можешь привести меня, – проговорил он уже почти неразборчиво. Голос его ломался и дрожал.

Это было довольно забавно. Я, значит, не знаю! Боже, какие же наивные эти мужчины! (Правда – не все.)

Я легонько прижалась к нему. И тогда наконец произошло. Он бросился на мою руку, словно оголодавший волк. Еще никто никогда в жизни так мою руку не целовал. Это было совершенно фраппирующе и, казалось, могло привести к неожиданным вещам. Он вскочил и с такой же горячностью схватил меня в объятия.


Это примечание предназначено исключительно для автора дневника. Хочу тут подчеркнуть, что пани Ганка, которая миг назад смеялась от слов пана Романа, сама использует устаревшее выражение «схватил меня в объятия». Как видим, критика не всегда уместна.

Ради оправдания пани Реновицкой я должен добавить, что именно в выражении словами определенных чувств или человеческих действий я и сам, как писатель, не раз сталкиваюсь с немалыми трудностями.

Чеканщик стиля, каким был Флобер, часами страдал над чисткой своей превосходной прозы от всех несовершенств, слабых мест и банальностей. Нынешняя скорость жизни делает невозможной такую скрупулезную работу.

Не единожды с румянцем стыда я и сам в собственной прозе отыскивал образцы таких несообразностей, как, например, невольные повторы. Скажем, такое вот предложение: «Трудности и препятствия не могли ослабить амбиций его молодости, ведь Ансельм был молод!» Единственное, что меня утешает, это то, что вылавливание такого рода «жемчужин» из моих произведений наполняет неподдельной радостью многих из моих коллег по перу, не говоря уже о господах критиках и рецензентах.

Возвращаясь теперь к проблеме шаблонных выражений, я хотел бы отметить, что словотворчество в этой сфере сводится к минимуму и очень редко когда удачно. Улучшение писательской техники часто приводит к странностям и стилистическим искривлениям, которые становятся исключительно отрицанием простоты. А именно простоту я полагаю изначальной и главной целью в любом творчестве. После того как вышли мои первые книги, критики в похвале либо хуле со многих страниц похлопывали меня по плечу именно за простоту.

В Польше после Пшибышевского и Жеромского и во времена Каден-Бандоровского считается, будто простота предполагает закрытую дверь к артистизму[76]. Верят в это так свято, что не замечают существования Пруса, Сенкевича и «Пана Тадеуша», этих величайших образчиков простоты. А потом удивляются, отчего очень старательно изданные на Западе произведения Жеромского абсолютно не имеют успеха. Английский или французский читатель просто не в силах переварить их. Для тех читателей эти романы оказались чем-то слишком экзотическим, как по форме, так и по тематике. С точки зрения некоторого успеха моих произведений, критика снисходительно связывала их популярность с простотой языка, предпочитая именовать меня «окормителем широких масс». Возможно, критика тут права. Но я скажу так: по крайней мере меня это нисколько не беспокоит. Мечтой Мицкевича было, чтобы книги его попали в крестьянские хаты. Если великому пророку можно было мечтать об этом, то пусть и мне, скромному романописателю, милостиво позволят подобное же.

Я прошу прощения у Читателя за то, что занимаю его внимание личными проблемами. И если не испытываю из-за этого серьезных угрызений совести, то потому лишь, что большинство из читающих наверняка уже пролистали мой комментарий, чтобы добраться до дальнейших событий «Дневника». В связи с чем как можно скорее передаю слово автору. (Примеч. Т. Д.-М.)


– Ты доводишь меня до безумия… До безумия, – шептал Ромек, задыхаясь.

Сжимал меня все сильнее, и, честно говоря, это вовсе не было неприятно. Удивительно! Когда, например, таким вот образом сжимает меня Тото, это не производит на меня ни малейшего впечатления. В те моменты я думаю о помятом платье и о том, что могут остаться синяки. В этом же случае видела лишь полуприкрытые горящие глаза с длинными дрожащими ресницами.

– Значит, ты все же любишь меня, – прошептала я.

– Как безумец! Как безумец!..

Он говорил что-то еще, тише, но слов этих я уже совершенно не могла разобрать. А жаль. Возможно, нашла бы в них такие же перлы, как «играть с огнем». Потом же он говорить перестал, лишь целовал меня.

Мне приятно было уступить такому-то урагану. Подобные события всегда имеют привкус некой опасной безопасности. Он буквально омывал меня горячим дыханием.

– Ромек, опомнись, – неосмотрительно шепнула я тоном, который подталкивал к чему-то совершенно противоположному.

Однако этот безумец абсолютно не обратил внимания на мой тон, зато смысл моих слов осознал мгновенно!

Внезапно, в миг, когда я менее всего могла ожидать подобного, он отскочил от меня словно ошпаренный, взлохматил бессознательным движением свои волосы, второй рукой поправил галстук и простонал:

– Боже мой, боже…

И, прежде чем я успела сориентироваться и что-то предпринять, подхватил шляпу, пальто и выскочил в коридор. И что мне было делать? Ведь не могла я за ним гнаться. Мною овладел ужас при одной мысли, что он кого-нибудь встретит в коридоре – тогда сплетням и домыслам не будет конца. А ведь репутацию женщины портит то, что из ее комнаты выскакивает не сознающий себя мужчина и панически сбегает.

Кстати сказать, это странно, что мужчина, хоть бы и не осознавая себя, забывая необычайные переживания о мире Божьем, о поведении в обществе, необходимости придерживаться этикета, – никогда не забывает свои шляпу и пальто.

Собственно говоря, вся эта история меня скорее рассмешила, чем огорчила. Я наперед была уверена, что именно так он себя и станет вести. Глупыш. Чтобы больше об этом не думать, я принялась читать журналы, которые уже несколько дней как купила в «Рухе». И все же Ромек испортил мне настроение. Не могла я сосредоточиться. Этому юноше родиться бы во времена трубадуров и носить на шлеме перчатку дамы своего сердца. В нынешнюю эпоху такой типаж совершенно лишний. Я так была на него зла, что хотела даже дать в дневнике его настоящую фамилию. И только Доленга-Мостович отговорил меня. Твердил, что это было бы несправедливо. Возможно, он и прав.

Я написала письма матери и Яцеку. Естественно, и словом не упоминала в них о мисс Норманн.

Мне не хотелось спускаться на ужин, тем более что г-на Ларсена нынче нет, вместо этого приехали Скочневские. А следовательно, пришлось бы сесть с ними и проскучать целый вечер. Я приказала принести себе еды наверх. Теперь сижу и пишу. Интересно, когда же я получу ответ из Бургоса.

Четверг

У меня сегодня чрезвычайно насыщенный день. Утром позвонил Яцек. Телефонировал из Кракова, где он развлекает какого-то шведского министра, наведавшегося в Польшу. Разговор вышел у нас совершенно банальный, просто образец вежливости и супружеской заботы. Мне правда хотелось сказать ему нечто более теплое, но нужно было держать стиль. Может, он и ожидал, что я расскажу ему что-нибудь о его рыжей, потому что уж очень подробно расспрашивал, кто отдыхает в Крынице. Я специально долго рассказывала ему о Ромеке. Пусть знает. К Ромеку он всегда ревнует. Пришел бы в неистовство, если бы я поведала ему о письме, которое получила нынче утром. Однако я пожалела Яцека.

Итак, письмо. Мне принесли его вместе с завтраком. Ромек писал:


Начинаю без обращения, поскольку не имею права использовать те слова, которые рвутся из-под моего пера. А слов формальных употреблять не желаю и не могу. Уже идя к Тебе вчера, хотел я с Тобой серьезно и окончательно поговорить. Но убедился, что это выше моих сил. В Твоем присутствии я теряю контроль над нервами и над собой, и это приводит к совершенно неприемлемому поведению, такому, как мое вчерашнее. Самым настойчивым и сердечнейшим образом приношу Тебе за это извинения. Когда Ты призвала меня к порядку, я понял, что единственным спасением для Твоей чести и моего достоинства – наших святынь, которые мы более всего ценим на земле, – будет немедленный уход из Твоей комнаты.

Однако это не решило ничего и оставило мою драму, мою трагедию незавершенной. Я жажду, я должен ее завершить тем или иным способом. Увы, наши взгляды на жизнь диаметрально противоположны. Не думай, будто я настолько наивен. Отдаю себе отчет, что не так уж Тебе и безразличен. Мне досадно писать о подобных вещах, но я чувствую себя к тому принуждаемым. Итак, я узнал, что Ты сама желала сближения между нами, сближения такого рода, которое нанесло бы урон как Твоему достоинству, так и моей к Тебе любви.

Желала Ты – а скорее, казалось Тебе, что Ты желаешь. Я знаю Тебя слишком хорошо, чтобы не понимать этого. В Твоей светлой душе, в Твоем девичьем мире воображения нечто недостойное может явить себя лишь как мимолетный и случайный гость, каприз, появляющийся из упрямства, поднятый против правил моральности бунт – тех правил, в которых Ты выросла и которые сделались Тобой.

Я мужчина, и обязанность моя – все это знать, поскольку я и только я за все это понесу ответственность. Тем суровей виню я себя за то, что на миг позволил животным инстинктам овладеть мной. Было это непростительной слабостью с моей стороны.

Но я благословляю тот миг, когда – быть может, писать о таком и слишком смело – Ты даровала мне искорку надежды. Прости, что говорю откровенно. Я убедился, что Ты не только питаешь ко мне приязнь и симпатию, как и говорила, но, кроме того, имеешь – и еще раз прошу прощения за это слово – имеешь ко мне также влечение. Я до смерти не позабуду тот чудесный миг, когда Ты дрожала в моих объятиях. Не забуду Твоих сомкнутых век и приоткрытых губ. Но это не могло быть лишь влечение. Правда, у меня в подобных делах нет особого опыта, но клянусь Тебе, что это неправильно – вот так переживать миг безумия, как переживали его мы, не понимая, что для нас двоих это означает нечто значительно большее, чем обычное притяжение чувств, чем то, что в нас важно наименее. Говорю: для нас двоих. И я в этом уверен.

Единственная моя! Заклинаю Тебя всем, что правильно и прекрасно, заклинаю Тебя Тобой самой! Загляни в свою душу и спроси себя, не является ли чувство, в Тебе рождающееся, более глубоким, более важным и существенным, чем все, что Ты переживаешь.

И если Ты ответишь мне, что не знаешь, что еще не знаешь, то я оставлю Тебе столько времени, сколько Ты сама захочешь. Я Тебя не подгоняю. Если сумеешь Ты ответить мне утвердительно, значит, тотчас же выедешь в имение, к своим родителям, а я займусь формальностями, связанными с Твоим замужеством. Надеюсь, в Риме сумею решить это довольно быстро. Есть там у меня, благодаря родственникам моей матери-покойницы, значительные связи. Я не спал всю ночь, сжигая себя в тех мечтаниях. Но нынче уже при памяти и молю Тебя, чтобы Ты существенно и всерьез подумала над своим решением, которое окажется для меня приговором.

До завтра, до двенадцати часов я стану ждать Твоего ответа. Если не получу никакого, то пойму это как ответ отрицательный. Тогда я уеду и не увижу Тебя уже никогда в жизни.

Насколько же сложно выбрать слова для завершения этого письма, поскольку я с одинаковым успехом могу написать как смертельное и короткое «Прощай», так и исполненное радостного ожидания «До завтра».

Целую Твои руки. Целую с глубочайшим желанием и любовью.

Неизменно и навсегда Твой

Роман


У меня слезы на глазах стояли, пока я читала это письмо.

Так красиво меня еще никто не любил. Это воистину несчастье, что у него есть такие его принципы. Я уверена, мы бы чувствовали себя совершенно счастливыми.

Не понимаю, как можно так сильно усложнять себе жизнь. Ведь человек живет не для принципов – наоборот, это принципы должны служить жизни. Бедный Ромек! Естественно, я не напишу ему ни слова. Так будет лучше всего. Развод с Яцеком абсолютно немыслим. На самом-то деле я только его и люблю.

Не представляю себе жизни без Яцека. И даже если бы я его потеряла, ни за что бы не вышла за Ромека. В основе моей природы, как в любой незаурядной личности, лежит голод свободы. Ромек же, со своей ревностью, с принципами и со всем подобным багажом, делал бы для меня невозможным использование той свободы, которой я всегда пользовалась с тех пор, как стала замужней дамой. Нет. Ничего не напишу ему. Лишь пошлю цветы. Это будет красиво.

Однажды, когда мы с Яцеком уже постареем, я покажу ему письмо от Ромека. И другие письма. Ему ведь следует узнать, насколько он должен быть мне благодарен за то, что я не пожелала его покинуть.

В Крынице становится несколько скучновато. Ни с кем даже не поговоришь толком. Сидят обложенные кипами газет, с мрачными лицами. Я совершенно напрасно пытаюсь их убеждать, что войны не будет. Когда бы она готовилась, Яцек бы первым об этом знал и приехал бы ко мне. Гитлер займется Австрией, и на том все закончится.

Единственное, из-за чего я переживаю, это point de reveries[77] для Отто Габсбурга[78]. А он такой симпатичный. В прошлом году меня познакомили с ним в Ментоне. Представляю себе, как бы превосходно он выглядел в коронационном наряде. Я ему об этом даже говорила.

Вообще-то это нехорошо, что везде понаделали республик. Вот пусть кто мне скажет, после какого президента остались Версаль, Сан-Суси, Виндзор или хотя бы Вилянув и Лазеньки. А еще ведь все те красочные дворцовые церемонии, мундиры, титулы. Все это слишком красиво. В результате, хотя и нет монархии, в республиках тоже вводят при президентах придворные церемониалы. Мой отец говорит, что это идиотизм. И очень раздражается, сколько бы раз его не высмеивали на сей счет в обществе. Утверждает, что это печально, а смех означает некую форму снисходительности.


Тут автор дневника приводит несколько примеров, которые я решил убрать, поскольку они могли бы коснуться некоторых глав держав в контексте их жен и привести к международным конфликтам. Впрочем, давать такие вещи в печать совершенно излишне, поскольку и так о подобных делах ходит достаточно слухов. (Примеч. Т. Д.-М.)


Моя мечта – побывать при английском дворе. Мне это обещала графиня Эдвард. Еще когда поговаривали о переводе Яцека на постоянную работу в Голландию. Придворный бал – это, должно быть, нечто изумительное. Я ужасно радуюсь, что госпожа Симпсон никогда на таком балу не окажется[79]. Терпеть ее не могу.


Поскольку пани Реновицкая, как она сама признаётся, лично не знает г-жу Симпсон, вернее сказать – герцогиню Виндзорскую, то полагаю, будет правильным, если ее личное мнение в дальнейшем останется исключительно при ней. (Примеч. Т. Д.-М.)


Сегодня произошла странная неожиданность. Куда-то исчезла фотография Бетти. Я обыскала все, перевернула апартаменты вверх дном. Словно камень в воду. Совершенно не понимаю, каким образом это случилось. При переезде она исчезнуть не могла, поскольку я специально сама переносила платки и удостоверилась, что фотография между ними остается. А если по ошибке взяла именно тот, в который спрятала ее? Но это кажется мне решительно невозможным. Завтра поищу снова. К счастью, в свое время я получила два отпечатка.

Подговорила г-на Ларсена, чтобы тот поехал в Краков посетить Вавель и всякое такое. При случае привезет мне чулки лучшего качества, чем те, которые можно достать здесь. Это неимоверно, как быстро расходуются чулки.

Пятница

Сегодня я впервые была у мисс Норманн. Мне удалось спровоцировать ее, чтобы она меня пригласила. Встретились мы в тот миг, когда она входила к себе. Я сказала:

– У вас уже убрали? Потому что у меня как раз прибирают и нужно пересидеть полчаса в холле.

Ей не оставалось ничего другого, как предложить:

– Буду рада, если вы пожелаете провести это время у меня.

– О, я не хотела бы беспокоить вас!..

– Но я совершенно свободна. И мне действительно будет приятно.

Апартаменты ее несколько отличаются от моих. К тому же я убедилась, что у нее множество симпатичных вещей для путешествий и что царит здесь образцовый порядок. Она, угостив меня шоколадными конфетами, сказала:

– Нигде в мире я не ела такого хорошего шоколада, как в Польше. Если говорить о горьком, то лучше вашего, вероятно, только голландский. Но и ваш превосходный.

– Да, – согласилась я. – Много раз слышала от иностранцев похвалу нашего шоколада и пирожных. Когда польское посольство в Лондоне доставляет из Варшавы пирожные, англичане их уплетают вовсю.

– О да, все английские пирожные отвратительны. Вы это заметили?

Так вот мы разговаривали ни о чем. Я при этом имела возможность внимательно осмотреть там все уголки. Я поняла, что если свидетельство о браке где-то и спрятано, то наверняка этим местом окажется комод или несессер, стоящий за креслом в спальне. Но вполне может быть и то, что находится он в ящике бюро. Когда она открывала его, чтобы показать мне что-то, я заметила там множество бумаг.

Завтра мне решительно стоит попытаться найти возможность попасть в апартаменты мисс Норманн, когда ее там не будет.

Суббота

Сегодня все мои попытки оказались тщетными. В качестве портье все это время выступал один и тот же усатый старичок, раз за разом безошибочно подававший мне мой ключ, хотя я указывала на ключ г-жи Норманн.

– Ах, верно. Я ошиблась, – говорила я в свое оправдание.

А этот дурень заверял меня с исполненной галантностью улыбкой:

– Нашим уважаемым гостям можно ошибаться. Но мне – нельзя.

Наступила оттепель. На улицах появилась грязь. Я понемногу начинаю скучать.

Воскресенье

Господи, какие жуткие эмоции я пережила! Бр-р-р… Я точно не сумела бы стать профессиональным преступником. Но расскажу все по порядку.

Казалось, все складывается как нельзя лучше. Когда я утром спускалась вниз, то увидела Бетти, садившуюся в сани с каким-то господином. Должно быть, она уезжала куда-то далеко, поскольку взяла свой плед. В этот миг я решительно сказала себе: теперь или никогда. Старик-портье, наверное, пошел на мессу в костел, поскольку заменял его помощник, высокий детина с довольно тупым выражением лица. Эта замена оказалась для меня чрезвычайно полезной.

Четверть часа я просматривала «Vogue», а потом, стараясь сохранять хладнокровие, подошла к верзиле и приказала подать мне мой ключ. Указала при этом на ключ к апартаментам мисс Норманн. Он отдал его без малейшего колебания.

Коридор на втором этаже был совершенно пуст. Мне в этом повезло. Я быстро открыла ее дверь и вошла внутрь. Сердце у меня колотилось, словно обезумевшее. Сложное это дело, быть преступником.

Сперва я удостоверилась, что в комоде, как и в ящике бюро, торчат ключи. Это меня успокоило. В комоде царил полный порядок. Какое у нее прекрасное белье! Хотя каждую минуту мне угрожала серьезная опасность, я не могла отказать себе в удовольствии осмотреть ее комбинации. Ах, если бы имела время, чтобы скопировать некоторые из них! Особенно прекрасны были две с настоящими кружевами. Превосходные ночные комплекты. Наверняка американские. Чудеса эти стоили, похоже, целое состояние.

Я тщательно обыскала полку за полкой. И ничего не нашла. Заглянула даже в полную обуви тумбочку. Сколько же у нее туфель! А поскольку одна пара была без распорок, то я обратила на нее внимание. Сунула пальцы внутрь и чуть не вскрикнула от удивления. Внутри был какой-то предмет, обернутый в бумагу. Я судорожно развернула его и тут же испытала разочарование. Им оказался миниатюрных размеров револьвер, украшенный золотом и эмалью.

Я положила его назад на его место и взялась за несессер. Тут нашла только почтовую бумагу, ту самую, на которой она писала Яцеку. Если держит ее в несессере, то, видимо, сейчас с Яцеком не переписывается.

Я приступила к ревизии бюро. Там лежала толстая пачка разных бумаг, документов, проспектов и счетов. Я просмотрела все их очень внимательно, но не нашла ни тех, которые искала, ни чего-то, что могло бы дать мне какой-то след. Я была почти огорчена. Проверила еще раз все уголки, заглянула под ковер и матрас, в гардероб и за радиатор – безрезультатно.

Эта ловкая дама наверняка все носит с собой или же хранит бумаги на депозите в Варшаве, в сейфе отеля.

В тот миг, когда я уже отказалась от поисков и хотела выйти, в дверь вдруг постучали. Сердце мое замерло. О бегстве не могло быть и речи. Апартаменты имеют лишь один выход. Вначале в голову мне пришло спрятаться в ванной. Но это нисколько не помогло бы мне. Входя, я закрыла дверь на ключ изнутри. Если стучала горничная, то у нее есть свой ключ и она с легкостью поймет, что внутри кто-то есть.

Стук раздался снова.

– Кто там? – спросила я по-английски, пытаясь подражать голосу мисс Норманн.

Вздохнула с облегчением, когда ответил мне мужской голос, тоже по-английски:

– Тут ли обитает мисс Элизабет Норманн?

Следовательно, я имела дело с чужаком. Что должна была ответить? Мне было важно лишь одно: чтобы он отошел от двери на миг, достаточный для моего побега. Надлежало отослать его к портье. Поэтому я сказала:

– Нет. Вы ошиблись.

Но человек не отошел от двери, ужасно напугав меня этим. Наконец произнес вполголоса:

– Завтра.

Потом я услышала его удаляющиеся шаги. Что бы это могло означать? Я очень отчетливо услышала это «завтра». Хотел ли он мне тем самым сказать, что придет на следующий день – или это должно было знаменовать нечто иное? У меня не было времени толком раздумывать над этим. Я быстро открыла дверь. Через пару минут была уже внизу, отдала ключ и вернулась к себе. От переживаний разболелась голова. Нужно написать Тадеушу, что его план не удался. Сегодня мне уже нечего делать. Могла бы возвращаться в Варшаву. Останавливает меня только возможное письмо Бакстера.

В любом случае он должен написать. Джентльмен не может оставить даму без ответа. Мне следует вооружиться терпением.

Моя эскапада очень меня огорчила. Я приняла немного брома и легла в постель. К тому же не уверена, не оставила ли в комнате Бетти каких-то следов своего присутствия, а еще меня беспокоит тот господин со своим неуместным «завтра». Мир кажется мне печальным и неинтересным. Это все погода виновата. Хоть бы уж наступил мороз.

Понедельник

Тото просто сумасшедший. Что за идея! Но очень мило с его стороны. Приехали шестью машинами. Где-то двадцать пар человек. На машинах вывесили таблички: «Зимний рейд к пани Ганке». Вся Крыница говорила лишь об этом. Я сразу стала самой популярной персоной. Представляю себе, как все бабы от зависти скручиваются в штопор.

Приехали они в десять утра, а поскольку все были голодны, первый завтрак превратился в какой-то дикий банкет. В столовой зале расставили столы, и в час, когда начали подавать нормальный обед, директору пришлось умолять Тото, чтобы мы перешли в бар внизу. Тото приказал привести сюда оркестр, и мы роскошно развлекались до шести вечера, когда измученные и уставшие они наконец-то отправились спать.

Но Тото оказался неутомимым. Даже слышать не желал о сне, хотя от Варшавы до самой Крыницы машину вел именно он. Немало мужчин могли бы позавидовать его здоровью. Мы отправились на каток, где как раз шел хоккейный матч с латышами.

Тото, естественно, привез целый фургон шоколада и отборного порто[80], которое я так люблю. Все же у него есть свои плюсы.

Ужинали мы вместе, внизу. Весь зал глядел на нас, словно сорока на блестяшку. И ничего удивительного. Тото вел себя словно влюбленный паж. Не обращал ни малейшего внимания на то, что остальные нас видят. И только после десерта он заметил мисс Норманн и сказал:

– Гляди-ка, Ганечка, мне кажется, мы видели эту даму в Варшаве. Не знаешь ли, кто она такая?

– Знаю. Это англичанка. Зовется мисс Норманн.

– Ты с ней знакома?

– Познакомились здесь. Она тебе так понравилась?

Он неискренно рассмеялся:

– Разве рядом с тобой может понравиться любая другая женщина?

Я смерила его холодным взглядом:

– Тому, кто неприхотлив, нравится всякая.

– Но меня-то ты таким не считаешь?

– Порой и вправду нет.

– Только порой?

– Естественно. Ты ведь увиваешься за той глупой Мушкой Здроевской. Все думаю, о чем же вы говорите наедине. И что это за симпозиум интеллекта, знания и интересов.

Он почувствовал себя уязвленным. Я знала: ничто так не болезненно, как ирония на тему его умственных способностей. Однако Тото раздразнил меня теми взглядами в сторону мисс Норманн.

– Если ты полагаешь меня глупцом, – сказал, – то я не понимаю, отчего позволяешь видеться с собой.

Я пожала плечами:

– Вовсе не считаю тебя глупцом. Но тебе ведь и самому известно, пороха ты не изобретешь.

Тото покраснел:

– Теперь я вижу, что и вправду не нужно было приезжать. Одни расстройства.

– Я отблагодарю тебя за них с большим удовольствием, – сказала я и встала, чтобы поздороваться с мисс Норманн, как раз выходившей.

Сделала я это под воздействием некоего необъяснимого импульса, но отступить уже не могла. Мисс Норманн остановилась. Я представила ей Тото и попросила, чтобы она минутку посидела с нами. При этом наблюдала за выражением его лица. Он выказывал сразу столько разных чувств и делал это столь неумело, что я видела его насквозь. Проявлял возмущение моим поступком, равнодушие к красоте мисс Норманн (а она ведь и вправду не дурнушка), изображал холодный интерес и безразличие. Но потом решил продемонстрировать это еще непосредственнее. Через минут пять беседы сослался на усталость, распрощался и отправился спать.

Наверняка думал, что я позвоню в его комнаты или приду. Долго же ему придется ждать.

Я сама, собственно, не знаю, отчего он так меня рассердил. Но в том, как он смотрел на Бетти, было что-то отвратительное.

Я долго не сумею заснуть от злости. Специально отключила телефон и не отвечаю на стук в дверь. Умнее всего было бы уехать завтра спозаранку. Был бы хороший урок для Тото. В этот момент, когда я пишу, в дверь мою снова стучат. Это уже в третий раз. Но ему ничто не поможет. Пусть идет себе к той рыжей выдре. Завтра будет сокрушенным и покорным. На нее и не взглянет. Естественно, только в моем присутствии. Я совершенно зря познакомила их. Уже двенадцать. Пойду спать.

Вторник

Между мной и Тото все кончено. И я целиком и полностью удовлетворена этим. Стоило так поступить давным-давно. А случилось вот что.

Я проснулась очень рано и включила телефон. В восемь пришел парикмахер, через четверть часа раздался звонок аппарата. Я сняла трубку, но оказалось, что звонит Мирский. Ему ничего не было известно о том, что вчера мы с Тото поссорились, поскольку спросил, какие у нас (то есть у меня и Тото) планы на сегодня. Я сказала, что еще не знаю, так как Тото спит.

– Как это «спит»? – удивился Мирский. – Он же был у меня час назад.

Я онемела. Получается, он встал, но мне не позвонил. «Ну ладно, – подумала я. – Обиделся, значит, сам же извинится». Я предложила Мирскому проехаться на санях. Он с радостью согласился. В десять я была уже внизу.

Когда мы проезжали мимо кинотеатра, нас обогнали другие сани. Я собственным глазам не поверила. В них сидел Тото рядом с мисс Норманн. Тото слегка смутился, но довольно прохладно отвесил мне поклон. Поскольку та выдра не смотрела в нашу сторону, я тоже могла позволить себе демонстративность: даже не шелохнулась. Мирский заметил, что я не поклонилась в ответ, однако ни о чем не спросил. Очень тактично с его стороны.

Такого поведения я спустить Тото не могла. Здесь он перегнул палку. Я просто не в силах описать свою ярость. Дело, естественно, не в нем, но в моих амбициях. Так меня скомпрометировать! И еще афишировать это публично! В первый момент я решила немедленно уехать, но когда немного успокоилась, то пришла к выводу, что это было бы некстати. Дало бы Тото понять, что для меня это важно. Я должна остаться тут как минимум на пару дней. Пожалуй, была даже не права, что не вернула ему поклон. Но уж что случилось – то произошло.

После возвращения в отель я написала длинное и очень сердечное письмо Яцеку. Он лучший человек, которого я знаю. Даже готова простить ему двоеженство. По крайней мере с его стороны меня не ожидают такие сюрпризы, как от Тото.

Я обедала с Ларсеном. Просто счастье, что он пришел. Это страшно облегчило мне ситуацию. Та выдра была одна, а вся моя компания громко пировала в конце залы. Я изображала веселость, чем мой спутник, кажется, был несколько напуган, поскольку именно в тот момент рассказывал мне скучные вещи о России и тамошних нравах.

Тото, похоже, специально сел спиной к зале. Мне интересно, каким образом он им объясняет, что мы не вместе. Наверняка придумал какую-то глупую ложь. Впрочем, и пусть ему. Я вернулась к себе. Чуть не плакала. Что-то с нервами у меня не в порядке. Правда, чему же здесь удивляться? Любая дама на моем месте после стольких переживаний получила бы душевное расстройство. А тут еще Тото.

Наконец, в пять он соизволил мне позвонить.

– Чем могу служить? – спросила я совершенно спокойно.

– Могу я зайти к тебе на минутку? Я бы хотел поговорить с тобой.

– О чем? – сказала я таким тоном, из которого он мог понять: говорить нам абсолютно не о чем.

Он замолчал на миг, а потом неуверенно отозвался:

– Ну, мы ведь должны каким-то образом договориться. Хотя бы для того, чтобы оно не выглядело дико. Для людей.

– Хорошо, – согласилась я. – Но при единственном условии…

– А именно?

– Обещай мне, что мы не станем обсуждать ничто иное, кроме завершения нашей дружбы.

– Обещаю.

Через пять минут он пришел. Впервые я смотрела на него абсолютно объективно. Теперь вовсе не понимала, как могла иметь с ним что-то общее. Он же просто вульгарен. Естественно, на определенном уровне. Но вульгарен. Средоточие банальности. Мог бы служить шаблоном для создания именно таких, как он, людей, лишенных любого внутреннего смысла, сложенных по лекалу, благородных по рождению и влачащих пустую жизнь.

Он поклонился и не стал протягивать руку, как видно опасаясь, что я ему своей не подам. Очень предусмотрительно. Я указала ему на кресло и села сама.

– Собственно, – начал он, – после того, как ты не поклонилась мне в ответ, я уже не имел права разговаривать с тобой. Но ты ведь признаёшь…

– Я нахожу, – перебила его, – что ты не имел на это права уже и раньше.

– И как это понимать?

– А так, что ты мог предупредить о том спектакле, который устроил перед всеми, разгуливая с той лахудрой. Ты поставил меня в ситуацию, когда и Мирский воспринял все неверно. В его глазах я выглядела как несчастная и брошенная тобой, как жалкое существо. Так не поступают. Конечно, я не имею ничего против, чтобы ты перед всей Крыницей хвастался своими успехами у любых международных авантюристок, какие только бывают на свете. Это твое дело. Но ты мог, по крайней мере, предупредить меня об этом. Так я понимаю приличия.

– Увы, ты отобрала у меня возможность такого предупреждения, – сказал он. – Вчера я звонил тебе раз пятьдесят. Ты даже не соблаговолила поднять трубку. Я несколько раз стучал в дверь. Ты не соизволила ответить. И что мне было делать?

– Ты мог позвонить утром…

– Да? Утром… И зачем?.. Чтобы убедиться, развеялось ли твое дурное настроение? И какая же у меня была гарантия, что ты окажешься настолько добра и захочешь поговорить со мной? Я приехал сюда ради тебя – и только ради тебя. Мучаюсь, не сплю, а ты меня так вот принимаешь. Нет, моя дорогая. Ты ни в чем не можешь обвинять меня.

– Давай не об этом. Тем более я другого мнения. Но это уже не важно.

– Именно, – кивнул он нагло.

– То есть?..

– Какие бы обиды мы не ощущали друг к другу… – начал он.

Я прервала его:

– Я не ощущаю никакой обиды к тебе.

– А значит, все равно, как мы это назовем.

– Вовсе не все равно. После всего можешь рассказать своим друзьям, в каком я отчаянье.

– Ганка, – посмотрел он на меня с упреком, – ты ведь прекрасно знаешь, что я бы никогда ничего подобного не сказал тебе. Что никогда ни с кем не говорил о тебе иначе, нежели с симпатией.

– Вовсе не уверена в этом.

– Я даю тебе слово. Не знаю, отчего ты внезапно возненавидела меня, но сохраняю к тебе те самые чувства, которые питал всегда.

Я приподняла брови:

– Ах, что за откровение? Ты питал ко мне какие-то чувства? Никогда бы не подумала.

Тото нервно шевельнулся в кресле и отозвался тоном совершенно оскорбленным:

– Мы не должны были говорить о прошлом.

– Это ты начал.

– Ну, пусть так. Но я и закончу. И хочу предложить тебе, чтобы отношения наши складывались таким образом, дабы это не бросалось людям в глаза. Мы ведь довольно часто встречаемся. Я даже не говорю о Крынице, где живем в одном отеле. Речь о Варшаве. Зачем нам давать пищу для сплетников? Полагаю, это не доставит тебе особых неудобств. Ты ведь и так здороваешься со множеством людей, к которым равнодушна – а то и недолюбливаешь их. Давай избегнем сплетен. Я говорю исключительно о сохранении приличий.

– Замечу, что ты взялся за это не слишком-то умело. Хорошо же соблюдаешь приличия, так резко и публично флиртуя с той рыжей англичанкой. При этом не потрудившись даже поздороваться со мной на обеде.

Он резко запротестовал:

– Чтобы ты снова не ответила на мой поклон? Будь справедлива. А если тебе неприятно, что я посвящаю немного времени той даме, то могу прекратить это.

– Мне? Неприятно!.. Ты смешон. Какое мне до этого дело? Хоть и дюжину детишек с ней заведи. Твое высокомерие переходит все границы. Я должна переживать из-за того, что ты с кем-то заигрываешь или за кем-то ухлестываешь?

Он был ужасно зол, но не отвечал. Я же продолжила:

– Ну ладно. Я согласна на твое предложение. При встречах станем вести себя так же, как и раньше. Естественно, только в присутствии людей. Я лишь хотела бы подчеркнуть, что мы никого не обманем, если ты одновременно будешь ухлестывать за той дамой. И такая жертва тебе немногого бы стоила. Я тут проведу самое большее день-два.

– Это для меня не было бы проблемой в любом случае, хотя бы потому, что я уезжаю уже сегодня.

– Уезжаешь? – удивилась я. – Отчего же?

– Что за странный вопрос? Я ведь приехал сюда к тебе.

Я взглянула на него подозрительно:

– А она? Она тоже уезжает?

Он явно смешался:

– Понятия не имею. Откуда бы мне знать?

– Было бы это весьма забавным совпадением, – рассмеялась я.

– Как это? – воскликнул он возмущенно. – Ты подозреваешь, что я сговорился с мисс Норманн и мы уезжаем вместе?!

– Мне это неинтересно, – пожала я плечами.

– У тебя сердца нет.

– Неправда, мой дорогой. Есть – и чувствительное. Если чего мне и не хватает, сейчас или в прошлом, то разве что разума, когда я это сердце отдавала. Ты и раньше не мог меня верно понимать.

Он вскочил, возмущенный:

– Я не мог? Я? Будь же справедлива, Ганка. Никого и ничего в жизни я не ценил так, как тебя. И ты прекрасно об этом знаешь.

Он был прав. И даже слишком сильно бахвалился своей любовью ко мне. И конечно, не заслуживал такого жесткого отношения с моей стороны. Но, нужно понимать, я ни на миг не думала о том, чтобы простить его. Я испытала пренебрежение с его стороны и не умею забывать подобные вещи, пусть даже и не мстительна.

– Допустим, так оно и было, – сказала я. – Но нынче мы должны были говорить исключительно о том, чтобы сохранять внешние приличия. Итак?.. Не полагаешь ли, что верным было бы появиться с тобой и всей компанией на ужине?

– Как на ужине? Я ведь уезжаю до него.

– Ну да. У тебя было подобное намерение. Однако тебя ничто не заставляет так внезапно возвращаться.

Он колебался:

– Естественно, ничто… Хотя, с другой стороны… собственно… определенные дела требуют моего присутствия в Варшаве. Должен прибыть пан Голембиовский с отчетом. Я сам назначил ему на завтра… Не следовало бы…

– Пан Голембиовский бывает в Варшаве каждые пару недель, – заметила я холодно. – И сидит там по нескольку дней. Может и подождать.

– Есть ведь и другие дела. Я бы предпочел уехать сегодня.

– Тогда – уезжай. Пусть тебе не кажется, что я тебя задерживаю. Прекрасно можешь это сделать и после ужина.

Он вертелся в кресле, словно я его вилкой пригвоздила. Теперь у меня уже не было никаких сомнений – все дело в мисс Норманн. Вероятно, он обещал ей, что заберет ее на своей машине. Чего я ни за что не должна была допустить. Это бы оказалось слишком большим триумфом для нее.

– Я уже приказал упаковать свои вещи, – вздохнул Тото.

– Ну, значит, прикажешь распаковать их.

– Я освободил комнату. При такой-то толпе сомневаюсь, не ожидает ли ее уже кто-то. Мне не было бы где ночевать.

– А зачем тебе ночевать? Выедешь в ночь.

Я решила не уступать. Пусть эта выдра знает: я еще могу на что-то влиять. Тото был серьезно обеспокоен. Неуверенно поглядывал в мою сторону и наверняка внутренне проклинал идею разговора со мной. Я знала, ему не хватит смелости оставить дело незаконченным. Ненавижу этого мямлю. Настоящий мужчина на его месте просто заявил бы мне: «Я никогда не изменяю своих планов. Если хочешь сохранить видимость отношений, сделаем это. Сойдем сейчас на полдник и покажемся всем».

Тото же крутил пуговицу на пиджаке и молчал. Я сказала ему:

– Это, пожалуй, все, что мы хотели обсудить. Верно?

– Да. Но… С этим моим отъездом…

Я изобразила возмущение:

– Что? Для тебя проблема эти несколько часов? Требуешь, чтобы для сохранения приличий я заставляла себя с тобой общаться, чтобы блестела у всех на виду глазами после того афронта[81], который ты мне устроил, а сам не можешь решиться даже на такую малую жертву, как отложить свой отъезд до вечера?! Прости, но это поразительно! – Поднявшись, я с решимостью добавила: – Впрочем, хватит об этом. Полагаю разговор законченным. Если сойду на ужин и не застану тебя в зале, пойму, что ты не заинтересован в оговоренном антураже. И тогда, естественно, я оставляю за собой право рассказывать всем знакомым по своему собственному разумению – как в Варшаве, так и здесь – о причинах нашего разрыва.

Я кивнула ему, развернулась и вышла в спальню.

Если быть откровенной, я совершенно не знала, как поступит Тото. Спускаясь на ужин, даже чувствовала прилив волнения, не понимая, что меня там ожидает.

На ступенях второго этажа увидела то, что наполнило меня истинной радостью. Я чуть не рассмеялась вслух: в комнату мисс Норманн слуги вносили ее чемоданы.

Я спросила у коридорного:

– Кто-то вселяется к госпоже Норманн?

– Нет, – ответил он. – Просто она хотела уехать, а теперь передумала и остается. Отбывает ночным поездом.

Вот авантюристка! Думала, ей достаточно будет пальчиком поманить, чтобы увести Тото у меня из-под носа. Не все так просто! Интересно, что он придумает для оправдания своего вранья перед ней. Ох уж эта его дипломатичность! Она же точно дока во всяких таких отговорках, но даже если и не поняла сразу, то, увидев меня за одним столом с Тото, – поймет все. А вечером может себе спокойно отчаливать, поскольку я решила задержать Тото в Крыницах на весь завтрашний день.

За длинным столом в конце залы он сидел смущенный, мрачный и приутихнувший. Должно быть, ждал довольно долго. Мирский и остальные были уже на своих местах. Когда я приблизилась к их столу, они встали и, пожалуй, слишком решительно продемонстрировали свою радость «от завершения конфликта». Я обратилась к Тото, словно между нами ничего и не произошло:

– Я ужасно голодна. И выпила бы рюмочку рябиновки или чего-то такого, что сам выберешь.

Он был пойман врасплох моим непринужденным поведением и улыбками, поэтому сумел выдавить лишь пару невнятных звуков. В себя пришел только под конец ужина.

Мисс Норманн вниз не сошла. Наверняка ела у себя или не захотела – из-за злости – ужинать. Я ей показала, что не какая-то там курица. И если даже в этом мелком дельце не удалось ей ничего выцарапать, то стоит считаться со мной как с серьезной противницей и в делах куда более важных.

Мы сидели внизу до трех ночи. Что за наивный дурень Тото! Совершенно раздухарился, позабыл об отъезде и только за мной и следил – как в лучшие времена. Я бы голову дала на отсечение, что он решил, будто добьется очень многого. Хотела бы видеть его лицо, когда он узнал, что я пошла спать. На минутку я вышла из бара, пообещав, что вот-вот вернусь. Ну и, естественно, не вернулась.

Довольно долго прислушивалась, не постучит ли он в мою дверь, но он, похоже, все понял и пытаться не стал.

Завтра вечером уедем вместе.

Среда

Наконец-то пришло письмо из Бургоса. Я с нетерпением открыла длинный узкий конверт американского образца. И сразу испытала разочарование. Внутри было только письмо и никакой фотографии.

Бакстер писал:


Уважаемая госпожа!

Увы, не смогу послужить Вам ни обширными, ни подробными сведениями относительно интересующей Вас персоны. Знакомство мое с госпожой Салли Ней было знакомством решительно случайным и кратковременным. В самом деле четыре года назад я пребывал по служебной надобности в Буэнос-Айресе и повстречал там девушку с такой фамилией. Если не подводит меня память, это не был ее псевдоним, поскольку она использовала его не только на афишах, как танцовщица, но и в частной жизни. В этой убежденности меня утверждает еще больше и то, что мы говорили о ее семье, столетиями жившей в Северной Ирландии.

Со времени моего посещения Буэнос-Айреса я больше не видел этой дамы и не переписывался с ней. Однако сохранил по отношению к ней достаточно дружеские чувства, вспоминая ее как особу милую, хорошо воспитанную, умную и культурную. В своей непростой профессии танцовщицы, вращаясь в среде, по природе своей скорее не способствующей культивированию хороших обычаев, она сохранила свежесть и добродетельность девушки из славной семьи.

Насколько знаю, танцем ей пришлось заняться в результате материального обнищания родных. Судьбу свою она принимала с достоинством, хотя и мечтала о замужестве. Со всей уверенностью заявляю – тогда она не была замужем. Поскольку же спрашивала она моего совета насчет визы, у меня на руках были ее документы, выданные английскими властями на имя Салли Ней.

Она вспоминала о том, что ей предлагают выступать в казино в Каннах, чему она рада, поскольку ее брат работает в Ницце на одном из британских промышленных предприятий. Я не уверен, но, кажется, имя его было Джеймс.

В Буэнос-Айресе госпожа Ней жила вместе с теткой, госпожой Колларс, уважаемой дамой в летах с безукоризненными манерами и живым характером. Обе они друг друга весьма любили.

Все, что я знаю о госпоже Ней, свидетельствует, полагаю, что тут случилась некая ошибка и Вы имеете в виду не ее. Все могла бы прояснить фотография. Увы, ни одного снимка госпожи Ней у меня нет.

При оказии прошу передать заверения в моей дружбе Ларсену.

С уважением,

Ч. Б. Бакстер


Письмо я прочитала чрезвычайно внимательно. Оно только на первый взгляд являлось опровержением моих подозрений. Поскольку то, что Бетти Норманн могла пользоваться фальшивым паспортом, совершенно правдоподобно. Происходя из хорошей семьи, она наверняка не желала, чтобы кто-либо знал, что она выступает в кабаре. Если в Биаррице могла пользоваться чужой фамилией и коль до сих пор использует свою девичью вместо той, которую должна носить по закону, я наверняка могу предполагать, что ее взгляды на законные документы не слишком последовательны.

Теперь проблема тетки и брата. Тетка, естественно, могла быть настоящей. Тем более что повсеместно принято называть «тетками» даже дальних родственников. А вот брата она наверняка придумала. Яцек, да и дядя Довгирд, четко говорили о ней как о единственном ребенке в семье. И сама она вспоминала, что у родителей одна.

Предчувствие говорило мне: я не ошибаюсь. Впрочем, бельгийские детективы все проверят. Надеюсь, они скоро ответят. Как жаль, что исчезла моя фотография мисс Норманн. Я бы послала ее Бакстеру и через пару дней уже обо всем знала бы. Я еще раз очень старательно все обыскала. Но фотографии не нашла. Решила снова предпринять вылазку в фотоателье, где была прежде. Теперь, когда мисс Норманн нет в Крынице, могу смело говорить, что делаю это по ее поручению, – и заберу все невыкупленные снимки.

Тото покорно позвонил с самого утра. Сказал, что у него болит голова, поскольку вчера он перепил и сам не знает, когда его положили в постель. Я сообразила, что он специально говорит об отстраненных вещах, избегая более интимного тона, ведь не знает, как я отреагирую. Вот и прекрасно. Пусть не знает. Собственно, лучше всего и будет удерживать его в неизвестности.

Я решила не допустить его сближения с этой рыжей международной авантюристкой. А мне хорошо известно, что даже при незначительных усилиях я запросто удержу его рядом. Не из-за него – только из-за нее. Хватит и того, что при охлаждении наших отношений даю ему небольшие авансы. Кроме того, Тото боится, что я высмею его перед знакомыми. Нечего скрывать, я бы сделала это с истинным наслаждением и всерьез.

Сразу после завтрака я забрала Тото и отправилась на поиски фотографии. Во-первых, потому, что лучшее общество, чем он, трудно себе представить, а во-вторых, мне необходимо было с ним показаться, чтобы заткнуть рты сплетникам. Вчера все знали, что Тото уезжает, знали и то, что уезжает он с этой бабой. Несомненно, они эти два отъезда соединили в один факт. Пусть же убедятся, что он остался – и остался из-за меня.

Несмотря на тщательнейшие поиски и просмотр пары тысяч снимков, я не нашла ни одного фото мисс Норманн. Оказалось, перед своим отъездом она выкупила все свои фотографии. Меня это всерьез удивило, ибо сколько раз мы бывали вместе на улицах, я видела, что она всегда старается избежать фотографов. Утверждала, будто это у нее такой предрассудок. В апартаментах у нее я тоже не обнаружила ни одной фотографии. Тогда зачем же ей было так тщательно выкупать все?..

Тото нашу прогулку сносил словно пытку, поскольку я ему сказала (должна же была как-то объясниться), что ищу фотографию для него. На обеде он немного расслабился. Мы решили уехать в шесть. Остановимся в Кракове на день или два. Я подговорила Мирского, чтобы тот поехал с нами. В его присутствии Тото не сможет позволить себе никаких попыток близости. Пусть думает, что я хочу сохранить приличия перед Мирским. Заканчиваю в спешке. Мои вещи уже в машине. Оба кофра портье отослал вчера вечером поездом.

Я покидаю Крыницы, не добившись того, зачем сюда приехала, однако с немалым запасом новых данных.

Четверг

Я очень собой недовольна. Слишком много выпила у Гучи на обеде. До сих пор шумит в голове. Если бы не это отвратительное шампанское, наверняка не сделала бы той глупости. Шампанское и скука в Кракове. Тут мне и правда нечего делать. Я все испортила. Всю мою стратегию.

Тото снова готов бог весть что себе воображать. Нужно будет завтра продумать новую тактику. Сегодня нет для этого никаких сил. Такая тишина вокруг. Первый час ночи. Краков уже давно спит. Прошлой ночью я и правда дремала в машине, но теперь ужасно устала и глаза у меня закрываются.

Я должна была еще что-то записать. Не могу вспомнить. Ага, точно: Тото давал мне понять, что мог бы рассчитывать на серьезные авансы со стороны той рыжей. Это ведь его высокомерность, верно?..

Пятница

Сегодня состоится большой бал у Потоцких. Будет всё малопольское high life[82], а также молодой Эстерхази, который, кажется, просит руки Люси. Мне очень интересно, как он выглядит. На любительских фото производит весьма недурственное впечатление. Меня очень просили, чтобы я осталась. Просил и Тото. Рассчитывал, что Эстерхази, который был с ним на охоте на волков, вспомнит и пригласит к себе на муфлонов.

Собственно, оттого, что Тото настаивал, я и не согласилась. Мы уезжаем вечером до бала. Мне предстоит еще несколько визитов. Я поговорила по телефону с Яцеком. Он искренне обрадовался моему предстоящему приезду. Я все больше убеждаюсь, что только его и люблю.

Воскресенье

Доктор сказал, что от шрама на лбу не останется и следа. Я дрожу от одной мысли, что он может слабо разбираться в этом, хотя, говорят, он один из лучших специалистов в Европе по косметическим операциям. К тому же правый бок у меня так болит, что могу лежать только на левом.

У Мирского расквашен нос. Представляю себе, как он будет выглядеть, когда выздоровеет. Хуже всего – с Тото. Минуту назад мне позвонили: диагностирован сложный перелом левой руки. И Тото полностью заслужил это. Шоссе было скользким. Я дважды просила его, чтобы ехал медленнее. А он от злости все прибавлял газу. Это должно было закончиться аварией. Нам еще повезло, что дерево, упав, не придавило автомобиль. Не то мы все были бы трупами. Естественно, от «мерседеса» осталась лишь куча железа.

Люди из низших слоев завидуют нам, что мы ездим на автомобилях. Если бы они знали, какие опасности нам грозят, благодарили бы Господа, что судьба велела им пользоваться трамваями, поездами и прочими повозками.

Яцек демонстрирует столько доказательств собственных чувств, он так внимателен, так за мной присматривает. Сегодня утром, когда я переживала, не останется ли отвратительный шрам, Яцек сказал мне:

– Я стыжусь своего эгоизма, но готов признаться, что, возможно, я бы даже и хотел, чтобы ты сделалась слегка некрасива и не нравилась никому, кроме меня.

– Боюсь, я тогда перестану нравиться и тебе.

Он так искренне засмеялся, что у меня не могло возникнуть никаких сомнений.

– О нет! – воскликнул он. – Я недавно читал весьма разумную книгу какой-то там английской писательницы. Кажется, название ее было «Техники замужества»[83]. В ней я нашел не лишенное смысла наблюдение, что через несколько лет совместной жизни муж и жена уже не обращают внимания на внешность друг друга. Привыкают к ней, словно ребенок к самым красивым своим игрушкам. И тогда значение начинает иметь содержание, и только оно.

– Если это содержание есть, – заметила я.

Он взглянул на меня с чувством:

– А разве нет его в самом уже браке?

Я хотела согласиться с ним, но, памятуя о его до сих пор не прощенной мной вине, сказала:

– Что смысл этот был – я знаю. Но мне не известно, вернется ли…

Он с радостью воспринял приход моей мамы, так как появилась возможность прервать этот разговор. Она была ужасно возбуждена и, едва поцеловав меня, воскликнула:

– Вы уже слышали?

– О чем? – спокойно спросил Яцек.

– Что европейская война – дело решенное. Немцы разозлились на чехов, поскольку Ротшильд, ну тот, знаете, у которого гостил герцог Виндзорский, сбежал в Прагу, сказали, что или им выдадут Ротшильда, или они возьмут Карлсбад. Ну, в Париже и решили устроить войну.

Яцек засмеялся:

– Что вы такое рассказываете! Это какие-то неимоверные сплетни, придуманные кем-то, кто абсолютно ничего не смыслит в международной политике. Во-первых, Ротшильд не сбежал, а во-вторых, если бы даже сто Ротшильдов сбежало в Прагу и Чехословакия дала бы им приют, это не развязало бы войну.

Мама обрадовалась:

– Слава богу! Вот только уверен ли ты в этом?

– Несомненно.

– Потому что пани Сарницкая утверждала, будто из самого достоверного источника знает, что Гитлер якобы хотел захватить Чехословакию. Якобы должен отдать часть ее Италии, часть нам, но самую бо́льшую, вместе с Карлсбадом, забрать себе. Хорошо бы она после этого выглядела! У них там, в Германии, и масла нету. А я себе просто жизни не представляю без свежего масла. Как полагаешь, позволили бы мы им поставлять масло из Польши?

– А отчего мы должны бы им запрещать? – спросила я.

Яцека охватило нетерпение:

– Мама, все, что вы говорите, не имеет под собой никакого основания. Во-первых, немцы не отважились бы заграбастать Чехословакию. Да и не захотели бы. Гитлер стремится объединить немцев и за все сокровища мира не захочет получить в границах Германского рейха чужой народ. Но даже если бы проснулся у него аппетит на Чехословакию – он не получил бы ее.

– Отчего же? – возразила мама. – Пани Сарницкая говорит, они могли бы завоевать чехов за несколько недель.

– Могли бы, когда бы другие страны позволили это. Но Чехословакия связана военными союзами с Россией и Францией. А за Францией стоят Англия и Америка. И это еще не все. Чехословакия, как член Малой Антанты[84], всегда может рассчитывать на помощь Румынии с Югославией. Потому глупости, рассказываемые пани Сарницкой, смехотворны.

– И ты так уверен в этом?

– Мамочка, – сказала я возмущенно, – а кто ж может быть информирован больше Яцека?.. Ведь они там, в дипломатии, всё знают наперед.

– Вы можете спать спокойно, – добавил Яцек. – Карлсбад и ваше масло никуда не денутся. Лучшее доказательство, что ваша информаторка неумна, – то, что она утверждает, будто Италия тоже собирается оттяпать часть Чехословакии. Ведь итальянцы с этим государством не имеют общей границы. Кроме того, они никогда не согласятся, чтобы немцы захватили чехов.

– Почему же не согласятся? Ведь Гитлер и Муссолини – друзья…

– Видите ли, мама, в международной политике все обстоит так, что ни один друг не желает, чтобы другой слишком сильно усилился. Чрезмерное усиление Германии было бы весьма опасным для Италии.

Я всегда удивляюсь, как логично и по сути у Яцека получается обосновать все. Как спокойно умеет он объяснять сложнейшие вопросы международной политики.

– Видите ли, мама, – говорил он дальше, – немцы, особенно сейчас, после завладения Австрией, должны по экономическим причинам стремиться к бассейну Средиземного моря. Уже нынче немецкое влияние в Югославии чрезвычайно сильное, а итальянцы начинают потихоньку противиться ему. Появление немцев над Адриатикой было бы для Италии поражением. Правда, есть возможности, о деталях которых я не могу сейчас говорить, предусматривающие некоторые изменения в устройстве Чехословакии, но даже они будут реализованы без войны, лишь с помощью переговоров. Речь идет об определенных послаблениях немцам на территории Судет. А война? Война в следующие два года просто невозможна, поскольку ни Германия, ни западные державы к ней толком не готовы. К тому же всеми странами нынче управляет поколение, которое уже пережило Великую войну. И это поколение совершенно не тоскует по войне новой.

Мама дала себя убедить и сказала, что Яцек буквально снял у нее с сердца камень.

Сразу после обеда начали приходить знакомые и родственники. Как видно, источником слухов была не одна пани Сарницкая, поскольку о Чехословакии говорили все. Я была очень довольна, что могла авторитетно возражать на эти глупости. В связи с чем даже заслужила (потому что он пришел вместе с Данкой) похвалу Станислава. Он сказал:

– Ты весьма рассудительна, и вижу, что эти дела тебе не чужды. У нас странным образом преувеличивают силу немцев и преуменьшают значение Франции. Правда, нынче в той стране царят отношения, которые совсем не радуют, но долго это не продлится. Этот народ уже не один раз за свою историю давал понять, что может избавиться от временной слабости. И теперь в случае опасности он куда легче, чем мы, восстанет из-под ярма евреев, социалистов и масонов.

Станислав – специалист по масонам. С отцом может разговаривать о них часами. Я много раз слушала эти их разговоры. Было бы ужасно, если бы масоны и в самом деле правили миром. Станислав полагает, что почти все значимые персоны в Польше и за границей являются ими. Я лишь не понимаю, почему, если они настолько сильны и пользуются такими средствами, как тайные убийства, до сих пор не сумели избавиться от всех своих врагов, и не только мелких, как, например, сам Станислав, но и таких, как Гитлер и Муссолини.

Кстати, Польша действительно оказалась в невыгодном положении, меж трех огней – большевиков, гитлеровцев или масонов. С кем же тут дружить? Я бы облегченно вздохнула, если бы Яцек стал министром иностранных дел. Имея такую голову, он наверняка справится с проблемами. Хотя, с другой-то стороны, все его дела с мисс Норманн я бы, например, сумела решить куда лучше, чем это выходит у него.

Наверное, завтра утром стоит позвонить Мостовичу, чтобы провести новый военный совет. С этой повязкой на голове я выгляжу совершенно очаровательно. Она немного напоминает серебряную шапочку.

Вторник

Сегодня я впервые встала. Собственно, меня ничего не беспокоит, но как же приятно оставаться на правах больной. Тетка Магдалена ведет себя со мной словно со святочным яйцом. У нее и правда доброе сердце. Поскольку Яцек был нынче целый день занят, мы с ней провели много часов за разговорами. Она впервые рассказала мне, отчего осталась старой девой. Я никогда не допускала, что она могла пережить нечто подобное и что подобное могла пережить именно она. Но в мире бывают великие чувства. Тетка Магдалена уверяет, будто любит его и теперь – настолько же горячо, как любила тогда.

Ей было всего восемнадцать. Когда закончила пансион, поскольку родители ее умерли, поехала к старшей сестре, пани Сулихве. Сулихвы обитали в своем имении в западном Полесье. Было у них двое сыновей. (Я знаю обоих. Один служит в военном флоте, второй занимает какое-то высокое положение на заводах Силезии.) Тогда им было лет по 10–12. Сулихва, который был старше жены, воспитанием детей особо не интересовался, полностью поглощенный хозяйством. Для мальчишек наняли гувернера и учителя в одном лице, господина Анзельма. Кроме них и немногочисленных слуг в огромном мрачном имении не было никого.

Тетка Магдалена уже вскоре после приезда уяснила себе ситуацию: отношения между ее сестрой Анелей и учителем не соответствуют тем, которые мог бы принять хозяин дома. Но, казалось, тот ничего не замечал.

Соседей там почти не было. А знакомые, что обитали в радиусе пятнадцати-двадцати километров, дома Сулихв избегали. Царила тягостная молчаливая атмосфера. Хозяин, будучи не занятым, запирался в библиотеке. Мальчишки, если не считать уроков, проводили время в своих тихих развлечениях, в которые никого не посвящали. Анеля бродила по дому словно тень. Тогда еще она не была некрасивой. (На момент нашего знакомства она была уже парализованной старушкой.) Действительно ли между ней и учителем случился роман, тетка Магдалена не знает до сих пор. Думает, что, возможно, его и не было. Чувство это казалось несколько нездоровым, ненормальным, таким, что в этой глуши появилось словно по неизбежности.

– Может, теперь, – говорила тетка Магдалена, – теперь, когда я знаю мир и сотни людей, я бы иначе смотрела на пана Анзельма. Но в одном я полностью уверена: все равно обратила бы на него внимание, поскольку это был необычный человек. Ему тогда было меньше тридцати, но он обладал огромными знаниями. Окончил два факультета, посетил множество стран. Широта его интересов указывала на незаурядный ум и на серьезный интеллект. И при том оставался совершенно неприспособленным к жизни. Человек в таком возрасте и с такой квалификацией пропадал в глуши, в бедном имении, занимая должность низко оплачиваемого гувернера, кое-как выполнял свои обязанности, собирал разные растения, зная названия каждого, – но собирал их небрежно и в конце концов выбрасывал на помойку. И так было со всем. Единственным развлечением его – если это можно так назвать – оставалась пара ежедневных партий шахмат с Сулихвой. Впрочем, Анзельм всегда выигрывал. Вечерами, когда все уже собирались спать, пан Анзельм оставался в малом зале с Анелей. Тогда читал ей или играл на старом фортепиано, которое сам и настроил. О чем они говорили и происходило ли это вообще – не знаю. Анеля возвращалась в свои комнаты довольно поздно. Я ежедневно слышала, как она приходит, поскольку доски в коридоре громко скрипели.

– А вы не спрашивали у тети Анели, что их связывало?

Тетка Магдалена тряхнула головой:

– Нет. Сперва мне до этого не было дела. Меня интересовала лишь моя свобода – впервые в жизни. Я делала что хотела. Никто не обращал на меня внимания. Впрочем, между мной и Анелей никогда не было близких отношений. Разница в возрасте, жизни, условиях, в которых мы воспитывались, – все это разделяло нас. Однажды я встретила пана Анзельма на дальней аллее запущенного парка. Мы провели пару часов за разговорами. С того все и началось. Было это осенью…

– Вы влюбились в него с первого взгляда.

– Нет. Не сразу. Но пришла зима. Нужно пояснить тебе, что я была довольно слабого здоровья, а наш дядя хотел, чтоб я хотя бы год отдохнула в селе, прежде чем приеду к нему. Обреченная на заточение в четырех стенах их мрачного дома, я все больше притягивалась к тому мужчине. Казалось, никто этого не замечал, за исключением Анели. Она стала испытывать ко мне ревность, порой весьма немалую. Тогда я сказала пану Анзельму, что мы не должны проводить столько времени вместе, поскольку это расстраивает Анелю. Он ничего не ответил, но своего поведения не изменил. Продолжал искать моего общества. Вернее, не так: это я искала общества пана Анзельма. А он меня не избегал. Был пассивен. Я полюбила его до безумия. Анелю просто возненавидела. Я начала за ними шпионить. Но ничего не раскрыла. Однажды вошла в его комнату. Был это… был это наш первый и последний поцелуй. В дверь вдруг постучали. Анзельм машинально повернул ключ в замке. Тогда Анеля принялась колотить в нее кулаками. Раскричалась на весь дом. Внизу, в библиотеке, сидел ее муж. Рядом, в соседней комнате, были мальчишки. В столовой слуги прибирали после обеда. Но никто не пришел, никто не подал и признака жизни. И тогда она ринулась от двери. Я, предчувствуя несчастье, побежала следом. Когда ворвалась в ее спальню, в ее руке был револьвер. Я поспела вовремя, чтобы не дать ей совершить безумие. Пока мы боролись, раздался выстрел. Пуля попала в пана Анзельма: тот стоял в дверях… Он упал… Был только ранен… Но она об этом не знала. Через несколько минут служанка нашла ее вешающейся на чердаке. Веревку вовремя перерезали. Сестру спасли. Ночью я вышла из дома и через сугробы пробралась в ближайшее село. Тут наняла лошадь… Никогда больше я его не видела.

– И не знаете, тетя, что с ним случилось?

Она молча покачала головой. Я с ужасом глядела на эту маленькую, иссушенную годами женщину. Могла ли я когда-либо допускать, что столь озлобленная особа, этот живой катехизис условностей, некогда вытерпела эдакие жуткие переживания. Бр-р-р. Как должна я быть благодарна Богу, что судьба не дала мне оказаться в подобных обстоятельствах.

Рассказ тетки Магдалены потряс меня до глубины души. Как сильно может одна минута искренней беседы изменить наше представление о человеке! До того времени я считала ее скучной и совершенно неинтересной женщиной, лишенной даже тени личной жизни. Такая себе старая дева, которую никто не хотел, которая поседела, не найдя мужчину, что занялся б ею хотя бы из милосердия.

По этой причине мне казалось довольно странным, что фотографии тетки Магдалены недвусмысленно свидетельствовали о ее красоте – по крайней мере о ее необычности. Я объясняла отсутствие у нее манер и несколько старосветское поведение характером тети, который раз за разом становился все более мучителен для окружающих. Поклонники сбегали от нее, как я думала, лишь только познакомившись ближе.

Могла ли я допустить, что это она от них отстранялась? Что это она избегала мужчин, лелея в себе больную и неуместную любовь к какому-то пропащему человеку. Любовь нереализованную, странную и мрачную. Не скажу, чтобы после признаний тетки я стала относиться к ней с большей симпатией. Скорее, наоборот. Потому что в сравнении с ней почувствовала саму себя женщиной неглубокой и менее достойной. Знаю, что чувство это ничем не подтверждено и со временем пройдет. Однако это не меняет сути вещей: глядя на нее, мне приходится сдерживаться, чтобы не произнести слова слишком безапелляционные, чересчур наглые.

Интересно, неужели у всех этих пожилых и абсолютно не интересных мне людей, мимо которых я каждый день прохожу, словно мимо повседневных вещей, в душе есть, как и у тетки Магдалены, до сих пор не прогоревшие уголья старых чувств? Наверняка не у всех. Но у таких, например, как Ромек… Что мне о нем известно? Откуда я могу знать, не останусь ли в его памяти вечной и незаживающей раной? Я поступила с ним и правда легкомысленно. Ах, если бы человек мог разделяться, если бы я могла каким-то заклинанием распасться на несколько существ! Наверняка нашла бы тогда и ту себя, которая пошла бы с Ромеком, и ту, что осталась бы с Яцеком, и ту, что рыдала бы над могилой несчастного Роберта… Множество их.

Когда я заглядываю в себя, то вижу, насколько я сложная. Из скольких хороших и плохих, пустых и разумных персон состоит моя личность.

Увы, я не умею разделять ни своего тела, ни своей души. А мир любую попытку такого разделения зовет предательством. Заставляет скрывать ее под тысячью видимостей, под вуалями обмана, выворачивать свой характер ложью и притворствами. Отчего в душе человека, отчего в моей собственной душе находится эта проклятая жажда исключительности?..

Яцек, с которым я некогда разговаривала об этом, объясняет все прозаически: врожденным инстинктом обладания, чувством собственности, имеющимся у каждого живого существа. Почему любовь не может быть как воздух, которым дышат все и из-за которого никто ни к кому не ревнует, не отбирает, не запрещает? А ведь любовь – она именно как воздух. Наполняет весь мир, начиная от растений и заканчивая людьми.

Несомненно, разновидностью любви было и то, что я слышала от Тото. Любовь имеет столько форм и столько катализаторов. Столько разновидностей и значений. Как же ее воспринимать и как классифицировать, как оценить хотя бы любовь тетки Магдалены к тому человеку со странным именем Анзельм, словно позаимствованным из какой-то фредеровской комедии, будто для контраста к своему образу, живьем взятым из русской литературы.

Я знаю, что долго не сумею отряхнуться от впечатления, долго еще не позабуду эту ужасную историю. Мостович, которому я ее поведала, высказал предположение, что мне не помешает время от времени заглядывать «жизни за пазуху».

– Это заставляет нас задумываться, – сказал он, – и углубляет наши знания о самих себе. Ведь не важно, что нас потрясает, – важно лишь то, какие реакции это в нас пробуждает и к каким последствиям приводит.

Я из-за этого даже немного обиделась на Тадеуша. Неужели он, знающий меня столь хорошо, подозревает, что я поверхностна и неспособна к глубоким переживаниям?

Но хватит об этом. Я подробно отчиталась Тадеушу о моей поездке в Крыницы. Показала письмо Бакстера и сообщила, что ожидаю из Брюсселя ответа детективного агентства. Он ничего мне не посоветовал. Спросил только, не видится ли мисс Норманн с Яцеком. Я сказала, что, наверное, нет, поскольку Яцек стал спокойнее. И тогда он дал мне совет ждать. Подтвердил и мои предположения: похоже, вполне может оказаться, что мисс Норманн и танцовщица Салли Ней являются одним и тем же человеком.

– Люди такого типа часто оказываются в полярных ситуациях. Эта дама могла стать танцовщицей кабаре не только из-за собственного каприза, но и по необходимости. Те, кто не знает ограничений в тратах, не слишком-то щепетилен и в выборе источника дохода.

– Это весьма правдоподобно, – заметила я. – Эта Бетти в Крынице сразу разнюхала, что Тото неимоверно богат. И уже забросила в его сторону свои сети.

Тадеуш взглянул на меня с улыбкой:

– Но вы ведь свели на нет ее намерения?

– Я? – возмутилась я. – А какое мне дело до Тото? Я бы и пальцем не пошевелила, если бы не хотела щелкнуть ее по носу.

– Дорогая пани Ганка, – сказал Тадеуш, целуя мне руку. – Я бы и в аду вас узнал…

Уж не знаю, что он имел в виду. В любом случае после беседы с ним я чувствую себя спокойней и уверенней. Как хорошо все же иметь друга, перед которым у тебя нет никаких тайн.


Тут я должен немного скорректировать слова пани Реновицкой. И у меня, скажу честно, нет желания утверждать, что она не испытывала ко мне таковой приязни, о которой говорит и за которую я ей безмерно благодарен. Речь тут о том, что в целом и в частности я считаю ненормальным существование подобной приязни, в которой обе стороны выказывают друг по отношению к другу одинаковую и абсолютную откровенность. Потому что всегда остается определенная недоговоренность, всегда даже самые близкие друзья скрывают друг перед другом свои определенные тайны. Так и пани Ганка не рассказала мне всего. И мне кажется, в ином случае я бы сумел в тот день дать ей совет, настолько же полезный, насколько и точный. А может, мне так лишь кажется, поскольку я уже до конца прочел ее дневник и знаю, чем все закончилось. (Примеч. Т. Д.-М.)

Пятница

Сегодня я впервые смогла выйти из дому. Повязку мне сняли еще вчера. На лбу остался заметный, очень розовый шрам. Но теперь уже и я верю, что он исчезнет, как уверяют доктора. Пришлось дать слово отцу, что я уже никогда не сяду в машину с «этим недееспособным юношей среднего возраста».

Тото ржал как конь, когда я ему это повторила. Он, похоже, абсолютно довольный собой человек в нашем мире – или, по крайней мере, в этой клинике. Когда я приехала к нему, не могла протиснуться к кровати. Со всех сторон Тото был обставлен подносами с бесчисленными закусками и едой: он как раз обедал. Его Антоний время от времени вытаскивал из кармана бутылочку коньяка и наполнял стаканчик.

– Как видишь, – смеялся Тото, – все предосторожности соблюдены. Вчера доктор Гурбович выбросил почти полную бутылку старого «Boulestin» в окно, в больничный сад.

– Ты дурень, – сказала я сдержанно. – Будешь из-за этого месяцами лечиться. Алкоголь страшно этому мешает.

– Еще страшнее мешает отсутствие аппетита, – заявил Тото. – А без чего-то покрепче есть мне совершенно не хочется.

Впрочем, это было неправдой. Тото всегда нечеловечески прожорлив. Даже на завтрак умудряется съесть столько, сколько хватит трем англичанам его комплекции. Похоже, он просто хочет довести до белого каления врачей. Он еще более ребенок, чем остальные мужчины. Возможно, именно в этом и состоит его очарование.

Естественно, он сильно извинялся за аварию, вертясь как уж на сковородке. Когда наконец Антоний исчез вместе с подносами, он сказал:

– Это все твоя вина. Я был зол на тебя. Еще никто никогда так со мной себя не вел. Что-то придумала ты себе с этой мисс Норманн, а мне от нее ни холодно ни жарко.

Я иронично улыбнулась:

– А от кого ты получил вот эти цветы? – спросила, указывая на букет роз в приятной глазу вазе Галле[85].

– От Мушки Здроевской, – ответил он без раздумий.

– О-о-о, – заметила я. – Это очень мило с ее стороны. Я не подозревала ее в такой щедрости.

– А зря, – поджал он губы. – Как видно, есть те, для кого я кое-что стою.

Это была шпилька за то, что я-то ему цветов не прислала. А не прислала я ему специально, хотя он прислал мне две большие корзины. У меня не было ни малейшей причины выражать ему сочувствие. Но мне показалось весьма неправдоподобным, чтобы именно Мушка сподобилась на такой дорогостоящий знак внимания.

– Полагаю, это она так признаётся тебе в любви?

Он захохотал:

– Если бы признавалась в любви, то прислала бы мне целый ботанический сад.

– Ну, по крайней мере, она наверняка написала тебе весьма чувственное письмо.

Должно быть, он был готов к такому моему замечанию, поскольку потянулся и вынул из-под портсигара визитную карточку, corpus delicti[86]. Это и правда была карточка от Мушки, а на обратной стороне – несколько ничего не значащих слов с пожеланиями здоровья. Однако я воистину создана быть детективом. Другая бы на моем месте наверняка не обратила внимания: я же взглянула на дату и сразу все поняла.

Дата указывала на четыре дня назад!

Я окинула взглядом розы. Выглядели они абсолютно свежими. Было совершенно невероятно, чтобы срезали их раньше чем сегодня утром. Мысль моя работала вполне логично. Мушка прислала цветы, несомненно, но они уже завяли, их выбросили, а эти, вместе с вазой естественно, принесены от мисс Норманн. Я хорошо контролирую нервы, поэтому не дала выплеснуться раздражению, охватившему меня.

Молча вернула ему карточку, а он спросил:

– Ну, теперь-то ты мне веришь?

В голосе его зазвучала нотка триумфа. Я смерила его презрительным взглядом и ответила:

– О да. Верю тебе безгранично.

Как видно, его охватили какие-то сомнения:

– Но ты ведь знаешь ее почерк?

– Естественно.

– Ну, видишь! – вздохнул он с облегчением.

Внутри я вся тряслась от ярости. Напор этой женщины выведет из равновесия кого угодно. А уж тем более – меня! Какая-то странная тяга к моим мужчинам. Охотится на каждого, с которым меня хоть что-то единит. Пытается отобрать у меня Яцека, флиртовала с Ромеком, а теперь взялась за Тото. Отвратительная баба. Я с удовольствием прибила бы ее.

Не знаю, как много бы дала, чтобы суметь выложить ему за раз все, что я о нем думаю и что знаю о ней. Увы, нужно быть терпеливой и вести себя мудро. И откуда эта выдра узнала, что Тото попал в аварию и лежит в больнице? Ведь в газетах, по моей просьбе, про аварию не было ни слова. Яцек постарался через свои связи. Утверждал, что чувствовал бы себя не в своей тарелке, если бы все вокруг узнали, что я ехала ночью одна с двумя чужими мужчинами. У Яцека довольно устаревшие взгляды на эти дела, и он никак не может отвыкнуть от лицемерия. Если уж соглашается на то, чтобы я бывала в подобных ситуациях, то нечего стыдиться и перед людьми.

Естественно, Тото приказал Антонию позвонить ей в «Бристоль». Или, еще вероятнее, по его просьбе позвонил Мирский. А это уже был скандал! Посвятить Доминика в то, что меня компрометирует, было со стороны Тото именно тем отсутствием деликатности, которое и можно ожидать от человека, лишенного любых проявлений такта и мягкости. Может, Яцек и прав, считая его толстокожим.

И все-таки я не была бы собой, если бы хоть на миг решила отступить. Я и виду не подала. Сказала:

– Представь себе, нынче мне нечем заняться и я не слишком-то хочу показываться перед людьми с этим шрамом на лбу. Может, проведаю тебя еще раз днем.

Если бы я до сих пор ни в чем его не подозревала, теперь у меня не было бы никаких сомнений. Он покраснел, состроил несколько глуповатых мин и пробормотал:

– О, мне было бы очень приятно… Но не хочу тебя отягощать.

– Это нисколько не в тягость. И даже, говорят, в небесных книгах засчитывают проведывание больных в качестве заслуги.

– Ты слишком добра ко мне, – скривился он. – Но, видишь ли… У меня всю ночь страшно болела рука, я почти не спал. Наверняка теперь усну…

– О, ничего страшного. Я посижу и почитаю книжку.

Он кашлянул в отчаянье и, как ему показалось, придумал кое-что стоящее:

– Знаешь, может так случиться, что ко мне наведается целая толпа моих клубных приятелей, которые захотят рассказать мне новости. Звонил даже Зулек Тышкевич…

– Да? Очень хотелось бы его увидеть.

Я хорошо все рассчитала и попала в цель. Если с утра она прислала ему цветы, то наверняка пообещала прийти днем. Но я вела себя так, чтобы Тото ни о чем не догадался.

– Ты исключительно добра ко мне, – сопел он. – Это правда очаровательно с твоей стороны… Ты и сама знаешь, что я ни с кем себя так хорошо не чувствую, как с тобой…

Он судорожно искал какой-то новой причины, тем самым утверждая меня в мысли, что уже условился с мисс Норманн – это уж как дважды два четыре. Мне не оставалось ничего другого, лишь убедить его, что я не приду.

– Ах, верно! – воскликнула я. – Совершенно забыла, что сегодня мне нужно зайти к родителям. Я им обещала. Отец по каким-то делам уезжает за границу, и я должна с ним попрощаться. Ты ведь на меня не обидишься?

Тото состроил совсем уж печальную рожу:

– Правда? Тебе так необходимо быть у родителей?

– Увы.

– Ты меня этим серьезно огорчила. Вот неудача, что в палате нет телефона. Могли бы хоть через него поговорить. Но, может, ты вечером, часов в восемь, найдешь часок?

Я решительно покачала головой:

– Нет-нет. В это время не получится.

– Очень жаль.

– Увидимся завтра.

Он посмотрел на меня сладко:

– Но завтра-то ты придешь пораньше?

– Да, милый. Постараюсь.

Когда я вышла, он облегченно вздохнул. «Покажу ему это “придешь пораньше”», – подумала я. План составился сам собой. Единственной помехой было то, что вблизи больницы находились только жилые дома. Ни одной кондитерской или кафе, где можно бы подождать. Но я не сомневалась: эта женщина раньше пяти к нему не придет. Скорее – даже к половине шестого. Во время обеда Яцек заметил, что я несколько возбуждена. Даже спросил, не случилось ли со мной чего-то неприятного. Я сказала ему:

– Ах, напротив. Сегодня меня ждет кое-что приятное.

Он взглянул на меня с опаской в глазах, то и дело мелькающей у него с того времени, как решился на признание. Но ничего не сказал. В пятнадцать минут шестого я взяла такси на площади Наполеона. Несколькими минутами позже оказалась на месте. Приказала водителю остановиться в паре домов от клиники. Вид открывался превосходный – не только на улицу, но и на вход в больницу. И мои предчувствия меня не подвели.

Прошло едва ли двадцать или двадцать пять минут, и она приехала. Сколько у этой женщины пальто! Нынче была в темно-синем, очень эффектно отороченном серебристой лисой. Кстати сказать, фигура у нее прекрасная, а в движениях достаточно гармонии. Это просто счастье, что Яцеку она не нравится.

Главная проблема, возникшая передо мной: как долго оставлять их наедине? Позволить ли им дойти до интимной части беседы или же помешать сразу же?.. Первая возможность дала бы мне, полагаю, больше удовлетворения. Это было бы словно схватить их in flagranti[87]. Я могла бы тогда насладиться ее лицом и смущением Тото. Но, с другой стороны, ради мелкого удовольствия не имею права проигнорировать более важные дела. Ведь важнее было не допустить, чтобы эта международная авантюристка одержала надо мной верх.

Да. Ради приличия я подождала пять минут с часами в руках и вошла в клинику. Даже не думала над тем, что именно я им скажу и как поведу себя. Слава богу, у меня достаточно сообразительности, чтобы понять, как стоит вести себя в любой ситуации. Терпеть не могу esprit de lescalier[88], что случается, например, с Тото, который, если застать его врасплох, никогда не может найти нужных слов. Только на следующий день, после долгой и тяжелой задумчивости, он отыскивает остроумный и точный ответ. (Естественно, «остроумный» и «точный» по его мнению.)

Я встала перед дверью. Та была слишком тонкой. Я хорошо слышала их смех.

«Вот я вам сейчас посмеюсь!» – сжала я зубы.

Стоило подождать еще минутку, поскольку меня вдруг охватила такая злость, что, войди я в подобном настроении, наверняка наговорила бы им нечеловеческих гадостей и лишь скомпрометировала бы себя. Они могли бы тогда думать, что я устроила на мисс Норманн засаду и будто я ревную.

Я легко, но решительно постучала в дверь. Долгая пауза – и наконец голос Тото:

– Прошу.

Нажав на ручку, я ворвалась в палату с такой свободой, словно меня там давным-давно ожидали.

– Ах, что за встреча! – воскликнула я. – Как же я рада вас видеть! Что скажете, мисс Норманн, этому легкомысленному убийце и самоубийце, который едва не лишил себя и меня жизни?! Как прекрасно, что вы решили проведать его!

На лице мисс Норманн не читалось никакого чувства, кроме обычной учтивости. Зато лицо Тото замерло в какой-то комичной и отвратительной гримасе. Выглядел он так, словно проглотил сваренное вкрутую яйцо и оно застряло у него в горле.

Я же с первого взгляда увидела две вещи: эта баба сидела на кресле на приличном расстоянии от постели, зато самым нахальным образом сняла не только пальто, но и шляпку. Подобное амикошонство[89] было возмутительным. Если она полагала остаться тут бог весть на сколько времени, то я быстренько с этим разберусь.

Сделав вид, будто не замечаю его замешательства, я обратилась к Тото:

– Представь себе, как мне повезло! Отец отложил свой отъезд, и у меня есть для тебя время. Я принесла грильяжные конфеты, которые ты так любишь.

Тото скорчился под моим взглядом, словно червяк.

– Как ты себя чувствуешь? – болтала я беззаботно и демонстрируя внимание. – Рука не слишком болит?.. Может, тебе приподнять подушку?.. Вы даже представить себе не можете, насколько беспомощны и безоружны все мужчины во время болезни. Я, правда, всего три года замужем, но в этом смысле опыта у меня все равно больше, чем у вас, мисс Норманн. Тото, любовь моя, тут не слишком жарко? Давай открою тебе окно?

С губ Тото сорвался какой-то неясный хрип, который должен был означать, что ему и вправду жарковато. Между нами говоря, я этому нисколько не удивилась. А будет ему еще жарче!..

Я старательно укутала его и открыла окно. Во дворе было почти так же тепло, как и в комнате. Я все еще чувствовала на себе взгляд мисс Норманн. Та смотрела изучающе, пока я наводила порядок на прикроватном столике. Интересно, не послужит ли мое поведение в отношении Тото аргументом в ее попытках убедить Яцека вернуться к ней.

Яцек, естественно, не примет это во внимание. Во-первых, он безгранично мне верит, а во-вторых, я никогда не скрываю от него (по крайней мере, в последнее время) того, что думаю о достоинствах Тото. Он не раз смеялся до слез, слушая разные истории о Тото. Не сомневаюсь, что будет просто хохотать над чьим-либо утверждением, будто между мной и Тото существует нечто большее, чем обычная дружба. Тем более не поверил бы он мисс Норманн. Но она не может этого знать, а потому, вероятно, попытается плести интриги.

Тем свободней, тем демонстративней я придавала своему поведению видимость наибольшей фамильярности. Перебарывая совершенно противоположное желание, даже погладила Тото по лицу. При этом поняла, что он недавно приказал себя побрить. Все для мисс Норманн. И одновременно я продолжала говорить с ней.

– Какая симпатичная ваза, – промолвила я. – Где вы такую достали?

Тото дернулся на постели и сглотнул горлом так, словно подавился. Она же, не в силах этого увидеть, к его ужасу, ответила:

– Я слишком плохо знаю Варшаву. Не могу сказать точно. На какой-то длинной улице, в очень большом магазине.

– Прекрасно подобрано к цвету роз, – кивнула я. – Ты должен следить, Тото, чтобы в вазе были именно такие розы. И как… как вы себя чувствуете, вернувшись из Крыницы?

– О, спасибо. Все прекрасно.

– А не встречались ли вы в Варшаве с паном Жераньским?

– С кем? – спросила она с искренним удивлением.

– С паном Жераньским, который был вашим партнером по лыжным прогулкам. О, мисс Норманн, у вас, как вижу, истинно девичья память, если речь идет о ваших ухажерах.

– Ах, этот, – проговорила она быстро. – Просто я плохо запоминаю польские фамилии. Они все кажутся мне похожими. Если речь о пане Романе, то я прекрасно его помню. Но в Варшаве не видела. Кажется, он собирался уехать в Швейцарию.

– Он очаровательный юноша. И по-настоящему симпатичный. Не находите?

Мисс Норманн подтвердила это, даже не задумываясь. Высокий класс. Сказала спокойно:

– Он, несомненно, один из самых красивых мужчин, каких мне приходилось видеть.

Мне в тот миг ужасно хотелось сказать, что Роман как безумный любит меня – уже много лет и что, шевельни я пальцем, он примчится не то что из Швейцарии, а с другого конца света. Однако пришлось отказать себе в таком удовольствии. Сейчас важно поиграть с Тото. Зная его простодушие, я не сомневалась: у него теперь нет ни малейшего сомнения, что у мисс Норманн и Ромека был роман.

Для Тото совершенно непонятно, как мужчина может показываться вместе с женщиной по каким-то иным причинам. Впрочем, он ведь знал Ромека и не один раз завидовал его успехам. Естественно, Тото и в голову бы не пришло, что Ромек эти успехи никогда не реализует.

В тот момент я почти ненавидела этого дурня. Он зря растратил лучшие годы моей жизни! За это время я могла б заняться кем-то более достойным, человеком с видным интеллектом, обмениваться с ним мыслями и обогащать не только собственный, но и его разум. А Тото, не сомневаюсь, из столь длительного со мной знакомства извлек маловато пользы. Наверняка он немного поумнел, но, увы, лишь чуть-чуть.

Я бы охотно поговорила бы об этом с мисс Норманн откровенно. Она в самом деле не производит впечатления слишком умной, но довольно сообразительна, и у нее достаточно жизненного опыта, чтобы понять, что из себя представляет Тото. И что же она в нем видит?.. Если бы дело было в деньгах, я бы еще поняла, но ей ведь деньги не нужны. Как объект для флирта Тото совсем не привлекателен. Насколько я помню, его репертуар обольстителя состоит из трех расхожих фраз:

1) Вы сегодня ошеломительны.

2) Если бы я имел право вас полюбить, был бы счастливейшим из людей.

3) Если не придешь в пять, я сойду с ума.

Таких мужчин, как он, – сотни. Ее мог бы привлекать его родовой титул и положение в обществе. Но, думаю, она не настолько наивна, чтобы решить, будто Тото женится на ней. К счастью, в этом смысле у него достаточно здравого ума. Рассудка и гордости. Даже получи он в жены герцогиню царствующего рода, не считал бы, что ему оказана милость. К тому же дамы типа мисс Норманн, да еще и в ее возрасте, познав несколько лет полной свободы, не слишком стремятся к семье. И если она нынче желает заполучить Яцека, вернуть его, то это либо исключение из правил, либо каприз – или же настоящее чувство, которое вдруг в ней проснулось. Эта последняя вероятность кажется мне возможной, хотя и выглядит неправдоподобно.

– Вы, по-моему, собирались поехать в Швейцарию? – спросила я и, не дожидаясь ответа, который, естественно, был бы отрицательным, принялась пространно и красочно говорить о Швейцарии и красотах этой страны.

Должно быть, она разобралась в причинах, которыми я руководствовалась, поскольку улыбнулась уголком губ. Я же принялась описывать интеллект Ромека и его широкие интересы. Каждое мое слово в этой проповеди было словно шпилькой, воткнутой в Тото. Я специально перегибала палку, чтобы доставить ему неудобство.

Мисс Норманн слушала вежливо, в то время как он то и дело утирал пот со лба, не в силах выдавить из себя хотя бы одно возражение, при том что Ромека он не любил и называл его сухарем.

Затем я завела с мисс Норманн разговор о новейшей французской беллетристике. Тото, к мнению которого я специально обращалась, понятия об этом не имел и оттого лишь неопределенно мычал. Наконец мисс Норманн заявила, что визит ее несколько затянулся, и поднялась. Когда же она начала прощаться, я сделала то же самое. Несчастный Тото, который, должно быть, дрожал при одной мысли, что останется со мной наедине и что ему придется униженно каяться, от счастья немного пришел в себя и выдавил несколько дежурных фраз.

Мы вышли вместе. Я играла ту же роль и продолжала вести себя с ней словно наивная ветреница. Я не имела намерения обмануть ее, но делала невозможным начало серьезного разговора. Мы попрощались у стоянки такси. Я вернулась домой, гордая собой. Решить дело таким вот образом сумеет не всякая женщина.

Суббота

Хотя у меня не было ни малейшего намерения проведывать Тото, с утра я позвонила в больницу и передала Антонию, чтобы тот сообщил своему хозяину, что я сегодня загляну. С помощью этой уловки я засадила туда Тото на весь день.

Воскресенье

К полудню я послала Яцека в больницу и приказала сообщить, что наведаюсь после обеда. Пусть ждет. У меня сегодня файф у жены министра, Горицкой, а вечером я еду на большой званый обед к Неборову. Надену чудесное платье от Шанель. Стоило адски дорого, зато я выгляжу в нем очаровательно.

Понедельник

Утром Яцек постучал ко мне в спальню и сказал тоном несколько удивленным:

– Тебе звонит какой-то иностранец, который не желает называть свою фамилию. Хочешь ли с ним поговорить?

В первую секунду я подумала о Роберте, и мне сделалось ужасно жаль. Только через миг я поняла, что ведь бедный Роберт мертв. Но тогда отчего этот человек не желает открыть своей фамилии? Ни с одним иностранцем, которых я знаю, у меня нет такого рода отношений, чтобы делать из них тайну.

– Может, это какой коммивояжер? – пожала я плечами. – Они часто пользуются подобными наглыми фокусами. Спроси у него, по какому делу.

Но, словно предчувствуя, что это может оказаться чем-то важным, я выскочила из постели и накинула халат. Яцек вернулся с известием:

– Этот господин – а говорит он на слабом французском с голландским, кажется, акцентом – утверждает, будто должен переговорить с тобой по делу, которое для тебя очень важно. Я сказал, что я твой муж, однако он настаивает на разговоре с тобой.

Подходя к аппарату, я и понятия не имела, в чем дело, но едва лишь отозвалась, как услышала вопрос:

– Это вы писали письма в наше агентство в Брюсселе по поводу некоей дамы?

– Да-да. Это я.

– По поручению начальства я приехал в Варшаву, чтобы представить вам результаты наших поисков.

– Слушаю. Слушаю вас.

– Это не телефонный разговор. Я просил бы назначить мне время и место встречи.

Я заколебалась. Показаться публично с каким-то детективом было бы неуместно. Я уже и так наделала проблем встречами с дядей Альбином. Пригласить его к себе не могла из-за Яцека. Другого выхода не было. Следовало решиться пойти к нему.

Я спросила:

– А где вы остановились?

– Отель «Полония». Номер 136. Могу вас ждать у себя?

– Да. Буду в двенадцать.

Я положила трубку и некоторое время не отходила от телефона. Яцек в соседней комнате слышал весь разговор. Что он мог понять? Только то, что я договорилась с неким иностранцем встретиться у того в отеле. Можно не сомневаться: Яцеку это не понравится. Нужно осторожней разговаривать по телефону, но теперь, не имея возможности предоставить мужу объяснения, приходилось отказать ему в них.

Я прошла в столовую и приказала подавать завтрак. Яцек сел напротив, делая вид, будто просматривает газету. Через минуту не выдержал:

– Кто телефонировал?

Я посмотрела на него с укоризной:

– Мой дорогой, а спрашиваю ли я тебя, когда тебе звонят какие-нибудь дамы?

– Нет. Прости, я не думал, что это тайна.

– Именно тайна. У каждого могут быть свои секреты. Представь себе, например, что это тот господин… мой первый муж, за которого я тайно вышла замуж.

Удар был болезненным. Яцек побледнел, поднялся и вышел из комнаты. Мне стало его немного жаль. Бедолага и так бродит по дому как изгнанник, которого в любой день могут выставить за дверь. С момента своих откровений он ни разу не отважился меня приласкать. Всегда был слишком чувствителен. Естественно, я не могла пока возвратить атмосферу доверительности, хотя, признаюсь, мне этого порой очень не хватало.

Не прошло и пары минут после полудня, как я уже была в отеле. Честно говоря, почувствовала приятное разочарование. Не пойму почему, но детектива я представляла себе толстяком среднего возраста, с маленькими проницательными глазками и с плохо выбритой щетиной. Тем временем меня встретил высокий, очень приятный юноша скандинавского типа: худощавый блондин с симпатичными голубыми глазами и выразительными, четко очерченными губами. Одет он был со вкусом, а фигура его смотрелась превосходно. Окинул меня заинтересованным взглядом и спросил:

– Госпожа Реновицкая, как полагаю? Позвольте представиться: ван Хоббен.

– Мне уже доводилось где-то слышать эту фамилию, – сказала я, поскольку она и правда отпечаталась в моей памяти.

– Это очень возможно, если вы бываете во Фландрии.

– Ах, верно, – осенило меня. – Естественно. Замок Хоббен. Чудесный средневековый замок.

Юноша наклонил голову:

– Когда-то он был имением моих предков.

Наверняка не врал. Каждая деталь его внешности, каждое движение и даже манера разговора выдавали породу. Он придвинул мне стул. Садясь, я спросила:

– А теперь у вас детективное агентство?.. Или это для развлечения?..

Он непринужденно рассмеялся:

– Ах, если бы. Я всего лишь один из работников этого агентства. А коль речь об оправдании моих занятий… наверняка с определенной точки зрения решающей в этом оказалась азартная жилка.

– Вы такой молодой, – заметила я.

Он и правда выглядел самое большее на двадцать два – двадцать три года. Если бы не губы, на которых мелькала порой печальная саркастическая улыбка, я бы подумала, что передо мной неоперившийся студентик.

– Это не всегда означает отсутствие опыта, – сказал он со значением.

Однако, похоже, замечание мое воспринял болезненно, поскольку прочистил горло и потянулся за папкой, из которой извлек стопку бумаг.

– Перейдем к делу, – начал он. – Итак, прежде всего я должен сообщить вам, что мисс Элизабет Норманн и танцовщица кабаре Салли Ней – одна и та же персона. Несколько человек опознали ее в Буэнос-Айресе. В том не может быть ни малейшего сомнения.

– Неужели? – воскликнула я торжествуя.

– Да. Вы не ошиблись. Впрочем, эта особа, как нам удалось установить, в разных странах использует разные имена. До настоящего момента мы насчитали их двенадцать.

– А кстати, не использовала ли она моей фамилии? – спросила я с беспокойством.

Он взглянул на меня очень внимательно:

– А у нее были бы к тому какие-то основания?

Я пожала плечами:

– Если кто-то использует множество фамилий, можно быть уверенным, что делает он это безо всяких законных оснований.

Он отрицательно качнул головой:

– Как мадам Реновицкая она не выступала нигде. Лишь однажды, в прошлом году в Риме, а потом во время путешествия в Ливию использовала польское имя… – Он наклонился над бумагами: – Галины Ящолт. Ужасно трудная фамилия. – Улыбнулся мне доверительно. – У поляков такие же трудности с иностранными фамилиями?

– О нет, – возразила я. – Разве что с фламандскими. Никогда не могла совладать с ними.

– Я бы охотно дал вам урок, если вы наведаетесь к нам в страну, – поклонился он не без оттенка легкого флирта.

– Из этого следует, что в Варшаве вы пробудете недолго?

– Мне необходимо уехать отсюда как можно скорее. Есть пара очень важных дел. Одно в Гданьске, второе в Копенгагене. В Варшаве же я впервые. Охотно остался бы здесь на более продолжительное время. Как город, так и его обитатели очень мне нравятся.

Его поведение и манера говорить свидетельствовали о немалом опыте и, казалось, противоречили его молодости. Признаюсь, я не люблю таких юношей. Настоящий мужчина начинается после тридцати. Например, я не понимаю Тулю, которая без ума от молокососов. Такой юноша либо смешно изображает из себя скучающего или даже циника, что выражается в отвратительном отсутствии такта, либо жаждет «настоящей большой любви», исключительности, пишет длиннющие признания, подстерегает тебя в подворотнях, вздыхает по телефону и совершает тому подобные глупости.

Помню, как вскоре после свадьбы я познакомилась с младшим де Годаном. Он пару раз потанцевал со мной на балу в «Маяке», а на следующее утро пришел в жакете к Яцеку, чтобы сделать признание, что страшно меня любит и станет сражаться с ним за мои чувства. Потом разрыдался и где-то с месяц ежедневно присылал мне цветы. Эта идиллия закончилась, лишь когда его зачислили в офицерскую школу.

Однако господин ван Хоббен не производил впечатления молокососа. Молодость его была полна какого-то таинственного и сложного смысла. Уже сам факт, что он выбрал себе настолько странную профессию, как детектив, был интересен.

– Жаль, что уезжаете, – сказала я, добавив голосу теплоты. – Независимо от наших дел, хотелось бы мне, чтобы вы рассказали о своих приключениях. Это, должно быть, неимоверно увлекательно. Вы любите свое занятие?

– Слово «любить» здесь не слишком точное. Я привык к нему, как алкоголик к спиртным напиткам. Это нечто вроде зависимости. И не знаю, сумею ли с ней справиться.

– И часто вы оказываетесь в опасности?

Он кивнул:

– О да. Но именно это и притягивает. Это – и ожидания. Едва лишь получив какое-то дело, я, взяв за образец Шерлока Холмса, прежде всего создаю для себя несколько гипотез. Из них вырастает концепция следствия. И только тогда принимаюсь за работу. Когда шеф поручил мне заняться вашим делом, я, признаюсь, им сильно заинтересовался. Это необычное дело. По-моему, под именем «мисс Элизабет Норманн» скрывается очень опасная личность.

– Вы так думаете? Но опасная в каком смысле?

– Пока что у меня нет никаких данных. Однако мне кажется, это может быть торговля наркотиками, контрабанда или нечто подобное. Персоны, которые так часто меняют место жительства и фамилии, обычно не делают это ради честных целей.

– Нечто подобное приходило и мне в голову, – кивнула я. – А вы знаете, что означенная дама нынче в Варшаве?

– Естественно, – ответил он с усмешкой. – Я приехал вчера вечером и прежде всего занялся поисками этой госпожи. Она живет в отеле «Бристоль», верно? Сегодня постараюсь взглянуть на нее. Было бы неплохо тайно обыскать ее вещи. Но полагаю, она слишком умна, чтобы позволить нечто подобное.

– А вот представьте себе, что она не так уж и умна. В Крынице – это наш город с санаторием, откуда я прислала вам ее фотографию, – у меня была возможность проверить ее комнату. Я не нашла ничего, что могло бы направить на какой-то след. Никакой корреспонденции, никаких документов. Ничего.

Он взглянул на меня, искренне удивленный:

– Как это? И вы сами обыскивали ее вещи?

– Сама.

Он неопределенно взмахнул рукой:

– Ну да. Но вы не могли сделать это профессионально. Такого рода ревизия дает какой-то результат в одном-единственном случае: если делает ее некто, разбирающийся в подобного рода заданиях. Кроме того, попадаются детали, которые для непрофессионала ничего не значат, зато профессионалам дают массу пищи для ума. Но вернемся к моему отчету. Итак, мы сумели установить, что женщина, которую вы знаете под именем Элизабет Норманн, полгода назад выполняла обязанности стюардессы на немецком трансатлантическом лайнере «Бремен», под именем Каролины Бунше. Еще пару месяцев ранее мы обнаружили ее в Барселоне. Она библиотекарь в архиве каталонской управы. Выступает там как вдова славного американского летчика Говарда Питса, при этом использует нынешнее свое имя Элизабет. Потом на три месяца мы теряем ее из виду. После находим в Ницце в отеле «Негреско» со своим якобы мужем, итальянским эмигрантом Паулино Даниэли…

Я слушала и не верила собственным ушам. Столько информации! Какая же опасная вещь – такое детективное агентство. По мне просто мурашки поползли при мысли, что кто-то мог таким же образом следить за мной. Перед этими людьми ничего не скроешь. Я и правда всегда вела себя несколько легкомысленно, нужно быть более осторожной.

Ван Хоббен сыпал подробностями как из рукава. Называл даты, местности, имена. Я узнала, например, что эта ангелица имела как минимум семь романов, которые можно доказать. Этого хватит любому суду для развода.

С точки зрения злодеяний она наверняка тоже нечиста. Господин Хоббен прав, подозревая ее в торговле наркотиками, поскольку ее видели в Шанхае в обществе известного продавца опиума, а значит, у нее, несомненно, были с ним профессиональные делишки. На опиуме же наверняка она и заработала свое огромное богатство, а потом ей надоели вечные переезды и она вспомнила о Яцеке.

Я слушала доклад этого очаровательного ван Хоббена и тряслась от мысли, что они могли знать также и о факте замужества этой выдры с Яцеком. Правда, господин ван Хоббен никоим образом не казался шантажистом, скорее, напоминал тот необычайно притягательный тип джентльмена-преступника – но более джентльмена, чем злодея. Между тем не стоит сбрасывать со счетов, что обычным шантажистом может оказаться его шеф, а неизвестно, скроет ли ван Хоббен от того факт об американской женитьбе моего мужа. Но коль он дал бы мне обещание конфиденциальности, я бы и сама ему в этом призналась. Возможно, это облегчило бы ему дальнейшие поиски.

В этот миг я с предельной ясностью осознала, что могла бы рассчитывать на конфиденциальность Хоббена только в том случае, если бы он имел по отношению ко мне моральные обязательства, и лучше всего – личной природы, если бы единила нас приязнь, любовь или хотя бы флирт. Мне просто необходимо над этим хорошенько поразмыслить. Ведь я уже стольким пожертвовала ради блага Яцека, ради спасения его чести и репутации… Яцек никогда не догадается, на какие огромные жертвы я ради него способна.

Не стану перечислять здесь все те новые сведения о мисс Норманн, которые мне передал господин ван Хоббен. В том нет смысла, поскольку подробности эти сами по себе ничего существенного не дают. Важным может оказаться лишь то, что этой женщине в ее рискованной карьере удивительно везло: ее ни разу не поймали ни на одном из преступлений и не удалось установить, что она сидела в тюрьме. Лишь раз арестовывали ее два года назад в Сингапуре, однако после допроса сейчас же отпустили.

Удивительным было и то, что год она обитала в чешской Праге, в необычайно скромных условиях. Снимала комнату у семьи какого-то сержанта, ела в убогой столовой, работала в одном из отелей телефонисткой. Мне сложно поверить, чтобы женщина из общества (а я не могу ей в этом отказать), женщина, привыкшая к роскоши и к тому, чтобы не считаться с тратами, могла пойти на столь долгое и страшное отречение от всего на свете. Ван Хоббен все же полагает, что тут стоит допустить противоположную возможность. Ему думается, что мисс Норманн таким вот образом должна была скрываться в Праге после своих преступных махинаций.

Было уже больше двух, когда он закончил свой доклад. Я сказала:

– Нет, господин ван Хоббен. Ни за какие сокровища мира я не соглашусь, чтобы вы сейчас оставили меня одну. Вы можете мне сильно помочь. Задержи́тесь хотя бы на две недели… На неделю!..

В его красивых глазах на миг блеснул огонек, заметив который я почти поверила, что он согласится. Хотела уж сказать что-то доверительное, но он кашлянул и потом развел руками:

– Увы, мадам, я уже упоминал об ожидающих меня в Гданьске и Копенгагене заданиях.

– Боже мой, – вскинулась я. – И вам обязательно нужно эти задания решать? Разве ваше агентство не может послать кого-нибудь другого?

– Боюсь, нет, поскольку именно у меня нынче все необходимые материалы.

– Ах, прошу вас… Как видно, вам ничуть не понравилась Варшава. Вы так сильно хотите сбежать из нее. Что для вас просьба одной из далеких случайных клиенток…

– О, не воспринимайте это таким образом, – ответил он с несомненной искренностью в голосе. – Прошу поверить, мадам, ради блага такой клиентки, как вы, я бы остался не только в Варшаве, но и на Северном полюсе до тех пор, пока бы вы этого хотели.

Я печально улыбнулась:

– Ваша вежливость, боюсь, выражается только в словах. Увы…

– Увы, – подхватил он, – у меня нет ни малейшей возможности доказать, что это не обычная вежливость с моей стороны. А коль уж мы о словах, за ними скрыто содержание куда более существенное, чем может вам показаться.

– Если бы я могла в такое поверить, то полагала бы, что нет ничего проще, чем отослать эти бумаги, которые находятся при вас, в Брюссель.

Господин Хоббен задумался.

– На самом деле, – отозвался он через минутку, – неизвестно, найдется ли в Брюсселе некто, кто сразу сумел бы выехать в Гданьск и Копенгаген. Видите ли, весной начинается самый горячий сезон для нас.

– Отчего же весной? – удивилась я.

– Это весьма просто. Нам обычно поручают дела обманутые мужья или ревнивые жены. Понимаете? Дела, которые нельзя передавать полиции, поскольку важна конфиденциальность. И весной таких дел больше всего.

Я улыбнулась:

– Похоже, вы должны подбирать весьма надежных сотрудников.

– О да, – уверил он меня. – Для нас не удержать язык за зубами – значит стать причиной скандала на всю Европу. Впрочем, в своих интересах агентство нанимает людей исключительно высокого ранга и этических принципов.

Это уверение представило его еще симпатичней. Я могла не сомневаться, что, несмотря на свой молодой возраст, юноша заслуживает доверия. И, полагаю, сама произвела на него сильное впечатление. Это было заметно по тому, как он смотрел, говорил, во всем его поведении. А уж я, по-моему, немного разбираюсь в подобных вещах.

В результате он согласился на мою просьбу. Я, конечно, заверила его, что все расходы, которые из-за этого понесет агентство, возмещу. Поскольку пришлось спешить на примерку, я не могла сразу все оговорить с ним. Мы лишь решили, что приду к нему в семь вечера и мы составим план действий.

Понедельник, вечер

Он смотрел на меня, словно волк на ягненка. Я и правда в новом платье выглядела невероятно эффектно. Вечерние наряды с открытыми плечами, как утверждает Доминик, всегда производят на мужчин впечатление «легкодоступности». Естественно, надела я его не ради господина ван Хоббена. Но поскольку обед у Казеев был в восемь, после визита к Хоббену у меня не нашлось бы уже времени, чтобы переодеться, потому я предпочла приехать к нему в этом платье.

У меня есть неотразимый способ воздействовать на мужчин, о котором я с помощью своего «Дневника» хотела бы рассказать всем своим читательницам. Я позволяю себе тем большее кокетство и даже заигрывание, чем скромнее одета. В застегнутом под горло костюме и в спортивных ботиках становлюсь фривольной и легкой. Зато чем ниже у меня декольте, тем я скромнее, наивнее, невиннее. В купальном костюме я веду себя почти как девица из пансиона Сакре-Кёр.

Эта система, уверяю вас, дает прекрасные эффекты. Позволяет одинаково сильно воздействовать на фантазии мужчин, а в результате приносит несомненный успех.


Автор дневника ниже более широко раскрывает принципы этой своей теории. Но даже если философия ее поведения может оказаться всемерно полезной для дам, считаю необходимым сократить дальнейшие размышления. Ведь дневник этот попадет в руки не только женщин, но и мужчин. А я считал бы немалой потерей для последних, если бы они, узнав подробности закулисной машинерии женской очаровательности, разуверились бы, исполнившись скептицизмом относительно спонтанности действий женщин. Полагаю, нескольких слов, высказанных на эту тему пани Реновицкой, будет достаточно читателям, чтобы применять ее теорию на практике с надлежащими результатами. (Примеч. Т. Д.-М.)


План наш мы составили таким образом: господин Хоббен с утра поселится в «Бристоле», в комнате, прилегающей к номеру мисс Норманн. Это позволит ему совершать определенные манипуляции. А именно: узнать ее, обыскать ее вещи, возможно, даже выяснить, кто у нее бывает и о чем с ней разговаривает.

До этого момента он уже сумел ее незаметно рассмотреть. Скрытность была необходима, поскольку мисс Норманн должна верить, что завтра утром он придет туда впервые. Выдаст себя за агента одной из больших голландских фирм, который прибыл в Польшу по делу. Естественно, мы, то есть я и господин Хоббен, будем делать вид, будто незнакомы. Более всего ему хотелось получить комнату непосредственно над номером мисс Норманн. Но он не уверен, удастся ли ему такое.

На прощанье он впервые поцеловал мне руку. Сделал это с таким уважением, словно я была королевой. У него необычайно волнующее прикосновение губ. Откуда у такого-то сопляка столько шарма?

На обеде было довольно весело. Даже Яцек развлекался от души, что в последнее время случалось с ним нечасто. Супруга Казей отчаянно кокетничала с ним. Меня же это лишь веселило. Несчастная идиотка! Ей казалось, будто у нее может быть с ним какой-то шанс – с ее-то искусственными зубами и тридцатью годами за спиной. С ним! У которого такая жена – скорее даже две таких жены!

Я же наконец познакомилась с тем силезским промышленником, давно добивающимся, чтобы быть мне представленным. Весьма милый господин. Тип американского селфмейдмена[90] в лондонском стиле. Совсем другая порода, чем европейские нувориши, вынести которых невозможно. Господин Юргус не скрывается за хорошими манерами. У него есть собственные. Угловатые и примитивные, но личные, а оттого приемлемые.

Он не умеет говорить комплименты. Но и не надоедает рассказами о своих предприятиях. Начал карьеру как юнга на вислянском корабле. Позже работал на алмазных копях в Южной Африке. Посаженный за кражу, застрелил кого-то или сбежал в Бразилию либо Чили, где стал совладельцем медного рудника. Вот уже несколько лет он в Польше, имеет большой бизнес в Силезии. На правой его щеке довольно глубокий шрам, след от пули. Выглядит он лет на сорок – сорок пять. Весь обед и позже был занят исключительно мной. Даже если я беседовала с кем-то другим, непрерывно следил за мной издали. Никогда еще не знала я мужчины такого типа.

Представляю себе, сколько неожиданностей должна скрывать его с виду простая натура.

В какой-то момент он произнес совершенно обычным тоном:

– Хотелось бы мне видеть вас чаще. Мои дела связывают меня с Силезией, однако я могу перенести свою главную контору в Варшаву. Что вы об этом думаете?

Я засмеялась:

– О, поверьте, я совсем не разбираюсь в коммерции.

– Вы ведь понимаете, что речь тут не о коммерции, – пробормотал он, не глядя на меня.

В тот момент к нам приблизился Яцек и мы вынуждены были прервать разговор. Только когда выходили от Казеев, господин Юргус спросил меня негромко:

– Не хотите ли вы завтра посвятить мне минут десять вашего времени?

– Со всей радостью, – ответила я. – Проведайте меня часов в пять.

– Сможем ли мы говорить свободно?

– Несомненно.

Странный он человек. Гальшка лопнет от ревности, что я сумела познакомиться с ним без ее посредничества. Нужно бы завтра похвастаться ей. Собственно, мне ее немного не хватает. Она неимоверно глупа, притворна и завистлива, но все же лучшая моя подруга.

Заканчиваю. Ужасно хочется спать. Господин Хоббен обещал позвонить с самого утра.

Вторник

Я специально встала очень рано. Не хотела, чтобы на телефонный звонок ответил Яцек. Он в последние дни просто заседает у аппарата.

Господин Хоббен позвонил около десяти. Оказалось, что пока он поселился на четвертом этаже, но уже вечером ему обещали нужную комнату. Поскольку день был хорошим, я предложила прогуляться, совершенно позабыв, что, если мы встретимся с мисс Норманн, все наши планы рухнут. К счастью, он об этом помнил. Но так как нам стоило оговорить определенные подробности, я обещала зайти к нему в четыре.

На сегодня у меня просто гора дел. Не знаю, как удастся со всем справиться и все успеть. Прежде всего я позвонила Гальшке. Словно ничего и не случилось. Впрочем, у меня был удобный предлог, ведь, насколько я знала, ее муж потерял немало денег на своем предприятии. Гальшка была почти очарована. Я сказала ей, что соскучилась по ней и меня удивило то, что ее не было на вчерашнем обеде у Казеев. Это был точно рассчитанный укол. Гальшка из кожи вон лезла, чтобы хоть раз получить от них приглашение. Такая уж она гордячка. Я же совершенно добила ее, сказав:

– Ах, только представь себе, дорогая, я там вчера познакомилась с господином Юргусом. Он ужасно интересный человек. Никогда не думала, чтобы некий мужчина, зная кого-то лишь с виду и по фотографиям, мог быть в него уже настолько влюбленным. Говорю тебе, он не оставлял меня ни на секунду.

Так мы беседовали с полчаса. Она такая болтушка. В любом случае пойду к ним на завтрашний файф.

Естественно, к ван Хоббену я опоздала. Слава богу, ни в холле, ни в лифте не повстречалась с мисс Норманн. Какой же он забавный! На столе стояла бутылка мадеры и поднос с пирожными. В вазах – цветы. Я бы пожурила его за наивный романтизм. Однако пирожные оказались очень кстати, поскольку сегодня у меня не было времени пообедать. И приходилось помнить, что на пять я договорилась с Юргусом. Такой человек наверняка приходит точно с боем часов.

Ван Хоббена зовут Фред, Фред ван Хоббен. Фредди. Красиво звучит. Поскольку на пальце его было кольцо, причем, вне всякого сомнения, женское, я спросила, обручен ли он. Фред возразил:

– Нет, вовсе нет. Это колечко моей матушки. Я очень люблю свою матушку. А это единственная память о ней.

В голосе его не слышалось печали, однако выражение глаз свидетельствовало, что любое воспоминание о матери он переживает очень остро. Это весьма мило. Я уже убеждалась, что мужчины, которые окружают своих матерей благоговением, – лучшая разновидность мужчин. Такие не бывают ни толстокожими, ни легкомысленными в отношении женщин. Они могут даже показаться чопорными снаружи, однако внутри чувственны и нежны. Нежности в них с избытком, как и привязанности, они способны на серьезные жертвы. Ван Хоббен именно таким и выглядел. Несколько минут мы говорили о его матери. Оказывается, она умерла три года назад. Отца же он потерял уже давно. Сперва ему помогали родственники, позже пришлось заботиться о себе самому.

Во время этого короткого разговора между нами протянулись нити истинной приязни. Единственное неудобство рядом с таким молодым человеком – это его робость, признак всякого мужчины, не обладающего пока достаточным опытом. Каждому из них кажется, что любая напористость в отношении женщины оскорбляет ее достоинство. Естественно, я говорю о напористости, которая удерживается рамками хорошего воспитания. Хоббен не только не позволял себе смелых действий, он даже не сказал ни одного слова из тех, что – я это видела – готовы были сорваться с его губ.

Однако его навязанный себе самоконтроль приводил к тому, что пребывание рядом с такого рода молодым человеком имело свои позитивные моменты. Я, несомненно, была права, когда настояла на том, чтобы он остался в Варшаве. Я спросила его:

– Но ведь у вас, конечно, случаются и какие-то отпуска?

– Естественно. Летом я обычно провожу спокойный месяц в Спа, Остенде или Схевенингене.

– Да? – удивилась я. – Тогда вполне возможно, что мы с вами встречались. Я тоже люблю проводить лето на побережье Северного моря.

Он красноречиво взглянул на меня:

– Полагаю, такая встреча осталась бы у меня в памяти.

– Ах, не шутите так.

– Это вы шутите, делая вид, что обвиняете меня в неискренности.

Я некоторое время смотрела на него, потом положила ладонь на его руку:

– Несомненно, я верю, что вы говорите искренне. – А еще через миг добавила: – И хочу верить.

Когда он поднял мою руку для поцелуя, я словно невзначай провела пальцами по его губам.

– Мне уже нужно идти, – сказала я. – Жду кое-кого в пять.

Он был этим пойман врасплох. Как видно, от моего визита ожидал куда большего. Чем, впрочем, я нисколько не удивлена. У меня был истинный bon jour, и я даже представить себе не могла мужчину, который в такой ситуации согласился бы проститься с легким сердцем. Увы, мне приходилось так поступать.

Хорошо, что я успела вернуться домой минут за пять до пяти. Господин Юргус уже ждал меня. Его развлекала тетка Магдалена, чему он, казалось, не особенно рад. Когда она пошла отдать распоряжение слугам (господин Юргус попросил виски с содовой), он сказал мне:

– Я очень давно хотел познакомиться с вами.

– Я тоже слышала о вас.

– Не знаю, что вы обо мне слышали. Но я бы предпочел, чтобы вы немедленно узнали обо мне все.

– Это непросто: знать о ком-то все, – заметила я.

– Верно. Если кто-то скрытен. А я буду совершенно откровенен. Итак, прошу: как я уже вам вчера говорил, я немало пережил. Я объездил чуть ли не весь мир. Многому научился и многое понял. Именно поэтому несчастлив, хотя добился той цели, что перед собой ставил. Я понял, что цель эта ничего не стоит.

– Вы меня заинтересовали. И к чему же стремились?

– К богатству. Я решил стать миллионером. Рожденный и воспитанный в бедности, воображал себе, что высшее счастье дают деньги. Не думайте, будто я был когда-либо настолько поверхностным, что думал о деньгах лишь как о бесплодном богатстве. Я не воспринимал его и как то, что лишь дает средство к беззаботной и безбедной жизни. Считаю его силой, которую получает тот, кто ею владеет. Мечтал – нет, неверно говорю, поскольку мечтать я не умел никогда, – строил планы, что стану создавать заводы и предприятия, что сделаюсь душой организованных человеческих толп, которым стану навязывать свое понимание мира, свои идеалы и всякое такое.

– Это весьма амбициозно, – сказала я.

Он кивнул:

– Я тоже так думал. Я так считал всегда. И буду уверен в этом, полагаю, до конца своей жизни. Итак, цели своей я достиг. Нынче у меня многомиллионное состояние. Я управляю множеством предприятий. Тысячи людей воспитываю согласно своим убеждениям. И все же понял, что счастье не в этом.

– Отчего же? – спросила я.

На его высоком лбу прорезались глубокие вертикальные морщины.

– Видите ли, все оттого, что, как я полагаю, всякий мужчина носит в себе двух людей: один из них человек, а второй – мужчина. Я не умею красиво говорить, но вы меня и так поймете. Как человек, я совершенно счастлив. Я знаю, что тружусь на благо общества и представляю собой ценность – бо́льшую или меньшую, не важно, но достаточную для себя, – это окружает меня признанием и уважением. Если бы я нынче умер, обо мне горевали бы как о честном контрагенте, справедливом работодателе, хорошем гражданине. Но, видите ли, никто бы обо мне не плакал.

– А вы в этом уверены?

– Безо всяких сомнений. У меня нет никого близкого. Как человек, я совершенно одинок. Я одинок и как мужчина. Вы понимаете? У меня нет жены, нет семьи, никого.

– Ах, боже мой! – возразила я. – Ведь то, что у вас нет жены, еще не исключает чувств, которые мы можем питать к тому, с кем не связаны браком, причем чувств взаимных.

– Я понимаю, о чем вы хотите сказать. Увы, я к такому неспособен. Не умею так. Уж простите мне грубую мою искренность, но не желаю маскировать ее перед вами. У меня никогда не было любовницы. То есть никогда не было у меня женщины, с которой меня единили бы хоть малейшие чувства. Я не люблю полумер. Не люблю комедий. Те женщины, с которыми я сталкивался, по-другому смотрели на эти вещи. Я платил, они брали деньги.

– Это ужасно. Не поверю, будто вам этого было достаточно.

– Долгие годы я верил, что было. Но…

Он вдруг замолчал, поскольку вошла тетка Магдалена, а с ней Юзеф с подносом. Когда Юзеф вышел, господин Юргус обратился к тетке Магдалене:

– Я ужасно извиняюсь перед уважаемой пани, но у меня есть нечто, что я должен оговорить с пани Реновицкой наедине. Личный разговор, который скоро закончится, поскольку через час у меня поезд. Не обижайтесь, в доброте своей, на мою прямоту.

В тетку словно молния ударила. Она покраснела, несколько раз хватанула, словно рыба, воздух, вскочила со стула и, бормоча какие-то слова, которые невозможно было понять, мелкими шажочками выскочила из комнаты. Если бы этот человек знал, какого труда мне стоило сдерживать смех. Сколько живу, никогда еще не видела, чтобы кто-то смел в чужом доме таким вот образом выставить из комнаты старшую даму!..

Он начал говорить так, будто ничего и не случилось:

– Я убедился, что этот второй Юргус, этот неофициальный Юргус, сидящий во мне забытым и затюканным мной первым, тоже имеет права́ и тоже требует своего счастья.

– Полагаю, он даже заслуживает его.

Он поднял на меня взгляд и спросил:

– Вы говорите серьезно?

– Абсолютно.

– И отчего же вы так считаете?

– Ну, я не намерена делать вам комплименты, но вы молоды, мужественны… я бы сказала, по-мужски. Вы заслуживаете личного счастья.

Он ничего не ответил. Казалось, ищет слова, с которых начать. Внутренне я просто дрожала от нетерпения, хотя, конечно, догадывалась, что именно он желает мне сказать. Наконец он отозвался:

– Однажды я вас увидел. С этого момента не мог о вас позабыть. Позже, у одной из ваших приятельниц, я случайно увидел вашу фотографию. Я много раз приезжал в Варшаву в надежде, что мне удастся познакомиться с вами.

Он налил себе в стакан виски, похоже позабыв о содовой, поскольку выпил стакан одним махом.

За дверью раздался скрип. Я была почти уверена, что если кто нас и подслушивает, то это тетка Магдалена. Но на этот раз мне было нечего скрывать. Абсолютно. Пусть слышит, пусть знает, как ко мне относятся. Пусть даже повторит подслушанное Яцеку. До некоторой меры это было бы мне на руку, и, когда господин Юргус спросил меня, может ли он говорить совершенно откровенно (как видно, до его ушей тоже донесся этот звук из-за двери), я уверила его, что нас никто не слышит.

Он начал говорить: медленно, словно каждое слово давалось ему с предельным трудом:

– Я не умею такого… Понимаю всю абсурдность своего поведения. Но у меня нет другого выхода. Вы замужем. Уже одного этого хватило бы, чтобы я умолк. Я ни на секунду не желал бы сойти в ваших глазах за наглеца. Я могу полагать, что вы довольны своим замужеством, я вижу едва ли один шанс на тысячу, что все обстоит иначе. Но до самой смерти не простил бы себе, если бы не воспользовался этим единственным шансом. Конечно, любые сравнения здесь были бы нонсенсом. Я имею в виду то, что вы могли бы сопоставлять в вашем муже и во мне. Такому сравнению просто не место. Мы или принимаем нечто, или нет. И все аргументы должны тут молчать… – Он поднял на меня глаза и после короткой паузы произнес: – Не согласитесь ли вы стать моей женой?

Сказал он это тоном сухим настолько, что тот показался мне почти резким. Боже мой! Сколько же девушек и женщин были бы счастливы услышать такое. Я верю, что немного нашлось бы таких, кто ответил бы отрицательно. Наверняка местечковое происхождение этого человека могло вызывать настороженность к нему. Да и фамилия его была не слишком уж благозвучной. Но что за великолепным мужчиной он являлся! Жену свою он наверняка обожествлял бы. Всю жизнь она бы чувствовала себя подле него в безопасности, ощущала бы его силу, мудрость, смелость и покорность. Покорность исключительно ей. Я так мало была знакома с ним, однако в подобных вещах важно инстинктивное ощущение. Я знала, что в нем нет ничего банального, ничего тайного, ничего, что не было бы наполнено содержанием. Его характер должен быть наподобие его мышц и плеч… Он неторопливо закурил, а я думала: «Кто я такая на самом деле? Чего стою? Не слишком ли мало уважаю себя? Потому что наверняка во мне есть некие существенные, глубокие достоинства, если я с такой легкостью завоевываю чувства любого мужчины. Такого, как он, как Яцек, как Ромек или Роберт. Ведь эти люди не желали бы меня так сильно, если б речь шла лишь о моей красоте. Пусть завистники тысячу раз повторяют, что все мои успехи зависят лишь от моей красоты, – я им не верю! Соглашусь с тем, когда речь о существах несложных, вроде Тото. (Да и в таком случае не полностью! Тото, кроме прочего, тоже оценивает мои внутренние достоинства.) Но эти, эти умудренные мужчины, они ведь замечают достоинства моей души. А потому меня наполняет такой нежностью любая их жертва, как, например, вот эта».

Я настолько задумалась, что даже вздрогнула, когда он заговорил снова:

– Обычно мужчины в таких случаях не просят ответа немедленно. Но я не умею и не люблю оттягивать. Предпочту горькую истину прекраснейшим отговоркам. А поскольку знаю, что в подобных делах сердце или говорит сразу, или не говорит никогда, прошу вас дать мне ответ сейчас.

Как же благородно с его стороны было ничего мне не обещать, ничем меня не привлекать и не уговаривать. Он просто пришел и спросил, хочу ли я его. Спросил, несмотря на то что понимал – у него один шанс на тысячу. Что я могла сказать?.. Мне так жаль было отказывать ему. Отплачивать за его чувство холодным «нет»…

После короткой паузы я сказала:

– Мой дорогой. Я и правда в смятении. Если бы ваше признание услышала, когда была еще свободна, как знать, не посчитала ли бы я это счастьем. Особенно учитывая ваши достоинства. Я должна вам сказать, что немного встречала в своей жизни людей, к которым настолько желала бы сохранить чувство приязни и уважения… Впрочем, вы в любом случае заслуживаете лучшей судьбы. Но у меня есть муж. У меня есть муж, с которым меня связывает не только клятва, принесенная перед алтарем, но и любовь и привязанность…

– Понимаю, – его голос сломался. – Вы счастливы… Впрочем, я знал…

Я отрицательно тряхнула головой и болезненно улыбнулась:

– Это не равнозначно тому, о чем я говорю. Любить кого-то и сохранять по отношению к нему верность не всегда означает быть счастливым.

Он поднял на меня обеспокоенный взгляд. Не сказал ни слова, однако я видела, о чем он думает. Знала, что дает мне понять: в любой момент он готов встать на мою защиту, прийти мне на помощь, стать моим мужем, пусть бы я его и не любила.

Однако он взял себя в руки, поднялся и произнес:

– Прошу прощения за мою навязчивость. Я бы никогда не решился, если бы не внутренняя необходимость, принудившая меня. – Поколебавшись, добавил: – И я благодарю вас за искренность. Благодарю за то, что вы такая… какой я вас и представлял и какую сумею…

Он не закончил. Низко и неловко поклонился, чуть коснулся губами моей руки и вышел. Я нажала на звонок и еще слышала, как в прихожей Юзеф открывает ему дверь.

Вечером же мне принесли огромную корзину цветов безо всякой карточки.

А когда я легла уже в постель, то даже читать не могла. Яцек, который пришел пожелать мне спокойной ночи, спросил, не случилось ли со мной чего дурного. Насколько же он ничего обо мне не знает! Насколько не понимает меня! Показался он мне обычным и слабым. Нервы мои совершенно расстроены.

Из сегодняшнего дня я извлекла как минимум одну немалую пользу: я твердо и бесповоротно решила порвать с Тото. Пусть забирает его мисс Норманн, Мушка или первая встречная. Мне нет до того никакого дела. Я специально пишу эти слова, чтобы решение мое осталось на бумаге, а я не сумела изменить своего мнения.

Нынче я торжествую. Оказалось, мой обыск был произведен превосходно. Господину Хоббену пришлось это признать, поскольку и сам он не нашел в комнатах мисс Норманн абсолютно ничего интересного. Весь успех его обыска ограничился списком портних, у которых она одевалась в различных городах.

Я, естественно, согласилась, что это след, но высказала сомнение – и господин Фред не посмел мне возразить, – он мало что добавит к той и так серьезной информации, которую мы сумели собрать о ней.

На обыск хватило ему полчаса. Подгадал время, когда мисс Норманн вышла. Но мог смело сидеть у нее в комнатах хоть и пару часов. Я знала, где она находится. Впрочем, установить это было легко. Просто позвонила в больницу и спросила, прибыла ли уже к Тото рыжеволосая госпожа.

Когда получила утвердительный ответ, то, несмотря на все, рассердилась. И психанула на него. К счастью, ни о каком серьезном флирте между ними речи быть не может, имея в виду состояние руки Тото.

Чтобы его наказать, я отправилась в «Бристоль», хотя совершенно не намеревалась встречаться с господином Фредом. Я была несколько удивлена, когда на мой стук долго никто не отвечал. Я уж думала, Фреда нет, как вдруг дверь неожиданно открылась. Он выглядел слегка возбужденным. На миг даже подумала, что, возможно, у него в номере какая-то женщина. Но когда он радостно улыбнулся и пригласил меня внутрь, подозрение мое оказалось ничем не обоснованным. Он был один.

Старательно запер дверь в коридор и спросил:

– Знаете ли, чем я занимался?

Голос его звучал таинственно. Однако поскольку я знала, что он ничего не нашел у мисс Норманн, то была по-настоящему заинтригована.

– Сейчас я вам покажу, – подмигнул он мне с миной малолетнего шалуна, как раз готовящего некую пакость.

Исчез на миг в ванной комнате и вернулся снова, держа в руках какие-то железные штырьки весьма сложной формы.

– И что же это такое? – спросила я удивленно.

– Это сверла и трубки для проделывания отверстий.

– Господи, какого еще отверстия?!

Он без лишних слов провел меня внутрь комнаты и сдвинул ковер. И тогда в самом центре пола я увидела кучу стружек и отверстие размером в палец. Но я все еще не могла ничего понять.

– И зачем вы сделали эту дыру?

– Как это – зачем? Затем, чтобы слышать и видеть, что происходит в комнате этой уважаемой особы, которая обитает этажом ниже.

– Ага! – воскликнула я радостно. – Знаете, это просто гениально.

Он рассмеялся:

– Не настолько. Так делается всегда.

– Всегда?.. Я и правда часто читала о таком в книгах, но мне бы и в голову никогда не пришло, что подобные вещи могут быть и в жизни. Думала, так делали только раньше.

– Полагаю, так будет всегда, – улыбнулся он, – пока не перестанет существовать человеческое любопытство. Вам не помешает, если я снова займусь своей работой?

– Прошу, продолжайте. Это чрезвычайно интересно.

– Я прервался, когда вы постучали. И должен спешить. Поскольку опасаюсь, что мисс Норманн, или как там ее зовут, скоро вернется. И тогда шум, который неминуем при сверлении, может привлечь ее внимание и свести на нет весь мой план.

– Не беспокойтесь, – уверила я его. – Так уж быстро она не вернется. Я знаю, где она.

– Вы уверены? – удивился он.

– Да. Она у одного пана, на которого охотится. Вот только не пойму, на него ли самого или на его миллионы.

Господин Фред задумался, прервал работу и спросил, глянув на меня:

– Ясно. Значит, о нем вы беспокоитесь.

Я не могла не отметить, что произнес он это довольно печальным голосом. Потому засмеялась.

– Боже сохрани. Этого пана я могу отдать задаром прямо в упаковке.

Он встал и посмотрел на меня с благодарностью:

– Это весьма благородно с вашей стороны.

Теперь-то у меня не было сомнения, что он ко мне неравнодушен. Когда снова наклонился над той дыркой в полу, я погладила его по голове. Волосы его были чуть жестковаты, но сухие и приятные на ощупь.

– Вы так трудитесь, – сказала я ему.

Он слегка побледнел и, похоже, колебался, не ответить ли на мои авансы активно, однако овладел собой и лишь отметил:

– Если бы этот труд не был моими обязанностями, я бы все равно исполнял его с радостью, поскольку он – для вас. – И после паузы добавил: – На самом деле я не знаю, отчего вы интересуетесь этой подозрительной дамой и к какой цели движетесь, но прошу мне поверить: я предпочел бы сделать все, чтобы облегчить это намерение.

– Вы весьма… Вы чрезвычайно милы.

Именно в этот момент я решила: расскажу ему все. Когда выразила желание поведать ему всю правду, он прервал свое занятие и мы сели на софе. Систематически и подробно, пункт за пунктом я рассказала ему историю от первого письма мисс Норманн до самого последнего дня, до его приезда. В конце добавила:

– Понимаете, я бы не предпринимала этих действий, если бы не обстоятельства, связанные с семьей и обществом. Если бы не проблемы, с которыми приходится считаться.

– И если бы не муж, которого вы рискуете потерять, – добавил он.

Я посмотрела на него с печальной улыбкой:

– Вы и правда полагаете, что любая женщина, обладающая чувством собственного достоинства, считала бы ценностью мужчину, который столь подло подвел ее? Да пусть даже и так. Могли бы вы себе вообразить, что после того, как положение вещей сделалось явным, возможно продолжать испытывать прежние чувства к тому человеку?

Слова мои произвели на господина Фреда немалое впечатление, однако он коротко произнес:

– Я вас понимаю.

– Тогда вы понимаете и то, что я пережила и что переживаю, да?.. Можете представить себе, как я всякий день тряслась от одной мысли, что моя тайна станет известна всем. Что дойдет она до кого-то, кто не сумеет ее сохранить, кто растрезвонит о ней, нанеся тем самым смертельный удар по моей репутации, по моим амбициям и моей чести…

Он взглянул на меня с беспокойством:

– Надеюсь, вы не рассказывали об этом никому.

– Естественно, нет. Вы первый и единственный, кому я могу полностью довериться. Тот, кому вынуждена открыться, поскольку нуждаюсь в вашей помощи, обреченная прилагать усилия в этом непростом для меня деле.

Господин Фред нахмурился:

– Благодарю вас. И могу дать слово ван Хоббена, что никто не узнает об этом от меня. Прошу поверить, с этой минуты я помогаю вам не как платный агент брюссельского детективного агентства, но как джентльмен, который считает своей обязанностью помочь даме.

Я в благодарном жесте протянула к нему обе руки. Он сильно сжал их и приблизил к губам. Не сомневалась, что мог бы продвинуться и дальше, однако душой, как понимаю, оставался несмел – а может, причиной были его принципы и молодой возраст вместе с отсутствием опыта.

С тем бо́льшим воодушевлением он принялся за верчение дырки в полу. Сверло уже углубилось на добрых десять сантиметров, и я с беспокойством спросила Фреда:

– А вы не боитесь, что ваш инструмент пробьет побелку и тем самым замусорит пол? Тогда вся работа пошла бы прахом. Мисс Норманн достаточно будет взглянуть на пол, чтобы понять: кто-то этажом выше хочет ее подслушать или подсмотреть за ней.

Он беззаботно рассмеялся:

– Вы можете не опасаться. У нас есть на то свои хитрости. Во-первых, я все тщательно промерил. Дыра, которую сверлю, окажется точно над лампами люстры.

– А побелка?

– Я подстраховался. Для этой цели существуют специальные пластыри. Ни крошки побелки на пол не упадет. Я умею это делать.

– И часто вам приходилось прибегать к таким вещам? – спросила я, заинтригованная.

Он кивнул:

– О да. Много раз. Это наверняка не самое подходящее для джентльмена занятие, однако, поскольку чаще всего речь идет о защите чьей-то чести, чьих-то достоинства, имущества или прав, я утешаю себя тем, что цель оправдывает средства.

– А если бы вас на таком поймали?

– Ха! – засмеялся он. – Тогда у меня были бы серьезные проблемы. Сперва охрана отеля, потом полиция… Мне пришлось бы объясняться. – Он, махнув рукой, добавил: – И наверняка я вынужден был бы несколько дней провести в тюрьме, до выяснения всех обстоятельств.

– Вы и правда серьезно рискуете ради меня…

– Надеюсь, все пройдет нормально.

Он закончил сверлить, подал мне знак, чтобы я молчала, и приложил ухо к дыре.

– Нет, показалось. К вечеру все будет готово. Я поставлю микрофон, усиливающий звуки, и вы сумеете вполне комфортно, сидя на софе в наушниках, слушать то, что происходит внизу, – как при радиотрансляции.

– Удивительно! А можно ли будет еще и видеть?

– Это было бы куда сложнее и требовало бы более серьезной подготовки. Впрочем, у меня нет необходимой аппаратуры, сконструированной по принципу перископа. Но я полагаю, мы прекрасно обойдемся и без этого, если правильно распределим роли. В том случае, если нам будет нужно установить личность ее посетителя, вы можете слушать здесь, я же сойду этажом ниже и увижу, кто от нее выходит.

Могла ли я не признать, что он гениален? Я бы с удовольствием осталась бы с ним подольше, но меня начало беспокоить, отчего эта выдра не возвращается. О чем они могли говорить так долго? Разве что Тото рассказывает ей о своих беговых рысаках. В любом случае это стоило проверить. Однако я не хотела встречаться с ней и с Тото. Я подождала еще несколько минут и попрощалась с господином Фредом, пообещав оставаться с ним на телефонной связи.

В больнице я узнала, что приходившая к Тото дама уже час как ушла. Вид Тото привел меня в замешательство: он уже встал с постели и, облаченный в халат, сидел в кресле. В вазе, естественно, были цветы. Она так разбалует его этими цветами, что ему и вправду может показаться, что он их заслуживает. От меня он и цветочка никогда не получил. Дарила я ему исключительно галстуки, и то лишь потому, что желала как-то спасти себя от его ужасного вкуса. Иной раз он умудрялся появиться на публике в таком галстуке, что стыдно было сидеть с ним за одним столиком.

Тото был в прекрасном настроении и принял меня с настолько самодовольной непринужденностью, что это выглядело почти как снисходительность. Я думала, лопну со смеху. Уже по одному этому догадалась бы, что у него была женщина. Любой успех у любой бабы приводит его в чувство уверенности в себе, утверждая в слегка идиотской убежденности, будто он настоящий донжуан, которому не сумеет противостоять ни одна дама и за любовь которого все мечтают посоревноваться.

Естественно, я сделала вид, что ничего такого не замечаю.

Чтобы хоть чуть-чуть щелкнуть его по носу, принялась рассказывать, что повстречала графа Батильони и провела с ним половину дня. Тото всегда меня к нему ревновал. Ибо Батильони, кроме того, что почти так же богат, как и он, еще и в родственных связях с савойским домом. Оба они друг друга на дух не переносили и грызлись при каждой встрече, причем итальянец всегда брал над Тото верх не только в смысле интеллекта: у него были большие познания и относительно лошадей вкупе с охотой.

– Он был невероятно мил, – сказала я. – Даже выказал готовность подучить тебя вождению.

Тото покраснел:

– Тот рукосуй?!. Меня?!. Да он сам понятия не имеет, как управлять машиной.

– Да. Возможно. Однако получил награду за альпийское ралли и до сих пор ни разу не попадал в катастрофу…

– Это он тебе сказал? – взорвался Тото. – Он же врет. Нагло врет. В 1929 году во время сицилийского ралли он слетел с дороги и разбил машину вдребезги.

– Но сам-то не пострадал.

– Любому болвану может повезти.

– Это верно, Тото, – сказала я обвиняющим тоном. – Нехорошо получается с твоей стороны, когда ты зовешь чей-то талант или умения «удачей». Ты точно так же говорил, что Батильони лишь благодаря удаче занял второе место на ралли Монте-Карло. Это произошло, когда ты сошел уже на втором этапе. Стоило быть благодарным уже за то, что он согласился дать тебе эти несколько уроков. И полагаю, это вполне милый план.

Тото через силу взял себя в руки. Но поскольку я знала, что он слишком хорошо воспитан, чтобы взорваться, то нанесла ему еще несколько мелких уколов. И лишь потом спросила, как, собственно, он себя чувствует и когда доктор позволил ему покинуть больницу. Оказалось, уже завтра он должен перебраться к себе.

– Дома тебе точно будет удобней, – согласилась я. – А как там мисс Норманн?

Тото пожал плечами:

– И откуда бы мне знать?

– Ах, значит, цветы она тебе принесла не лично?

Он сглотнул и пробормотал:

– Нет. Прислала их. Впрочем, не думаешь же ты, что я мог получить их только от нее? Ты меня всегда недооценивала.

Я прошила его взглядом:

– Совсем наоборот. Вспомни, что я свято верила, будто ты собственноручно убил тех двух тигров, чьи шкуры висят в твоем кабинете в имении. Я верила бы до сегодняшнего дня, если бы случайно не нашла на их изнанке заводского штемпеля…

– Тсс… тсс… Тише. Зачем ты говоришь так громко? – застонал Тото. – Хочешь, чтобы кто-нибудь услышал?! Решила меня скомпрометировать?!

– Совершенно нет, дорогой. Я не желаю ни компрометировать тебя, ни высмеивать. А лучшее тому доказательство – то, что до сих пор не сказала о том ни словечка.

Фразу «до сих пор» я слегка подчеркнула голосом, чего, однако, хватило, чтобы Тото сжался от страха. Пусть знает, что он должен со мной считаться. И сразу же он стал неслыханно сердечным и предупредительным. На это его поведение я смотрела с отвращением. Я еще не пала так низко, чтобы обращать внимание на вынужденные комплименты. Через четверть часа попрощалась и вернулась домой.

Яцек нервничал и казался подавленным. Я сразу заподозрила, что это наверняка связано с той мерзкой женщиной. Но поскольку на вопросы мои он отвечал изворотливо: что, мол, у него определенные проблемы на работе, я отказалась от дальнейших разговоров. Знала – в любом случае скоро все закончится. Рада, что рассказала обо всем господину Фреду. Ни на миг не сомневаюсь, что он никому не выдаст мою тайну.


К этому фрагменту дневника пани Реновицкой я должен дать небольшое опровержение. Скорее всего, она в силу забывчивости уверила г-на ван Хоббена в исключительной доверительности к нему. На самом деле тайну свою доверила не только пану Альбину Нементовскому и мне, но и еще нескольким персонам.

Я убедился в этом лично как раз в тот момент. По городу тут и там начали говорить, что Яцек Реновицкий замешан в каком-то скандале, связанном с двоеженством. Даже Януш Минкевич, знаменитейший сатирик среди сплетников и сплетник среди сатириков, расспрашивал меня, не стоило бы на эту тему написать фельетон в «Шпильки»[91]. Естественно, я его отговаривал. Но это уже выходит за рамки нашего повествования.

Оправдывая небольшое искажение истины пани Реновицкой, могу сказать лишь то, что, зная г-на ван Хоббена довольно слабо, этой невинной ложью она хотела объединить его с собой и принудить оказать ей помощь. (Примеч. Т. Д.-М.)


Уже в двенадцать утра я была в «Бристоле» у господина Фреда. Он к тому моменту все подготовил. Входя в комнату, никто бы не догадался, что в ней установлена вся та машинерия. Из-под дивана выглядывал лишь небольшой кусок провода. А господин Фред как раз прикручивал к нему другой проводок; прикрутив, подал мне наушники. Это было феноменально!

Я отчетливо услышала шаги и напеваемую песенку: «Bei mir bist du shein»[92], потом звук передвигаемого стула, скрип шкафа. Похоже, она одевалась.

Фред стоял надо мной и с удовлетворением следил за тем, какие чувства отражаются у меня на лице. Я уже собиралась отложить наушники, когда услышала звонок телефона и ее «алло». Она говорила с кем-то по-французски, называя его «mon cher monsieur». Из ее коротких фраз было решительно непонятно, о чем речь. Но казалось, она принимала от кого-то указания или распоряжения. Должно быть, дело касалось торговых вопросов, поскольку слышались такие слова, как «груз» и всякое такое. Впрочем, весь разговор длился не более двух-трех минут. Позже до моих ушей донесся шелест бумаги, а через короткое время – стук в дверь. Судя по всему, она позвонила обслуге. И я не ошиблась. Она промолвила по-английски:

– Прошу немедленно отослать эту депешу.

Потом внизу установилась тишина. Я отложила наушники и повторила господину Фреду все, что услышала, добавив:

– Очень вероятно, что она занимается контрабандой наркотиков.

– Я пока в этом не уверен, – ответил он, слегка поколебавшись. – Однако надеюсь, вскоре мы добудем более точные сведения.

– Благодаря вашей превосходной идее с этим аппаратом. Чудесное изобретение! Слышно не просто каждое слово, но и каждый шелест.

Он кивнул:

– Я использовал усилитель звуков собственного изобретения. Но важнее всего то, что моя соседка снизу совершенно не подозревает о существовании прослушки. В противном случае она была бы осторожней в своих беседах по телефону.

– А был ли этот разговор настолько уж важен? – поинтересовалась я.

– Конечно. Она ведь выдает себя за туристку. А мы теперь знаем, что у нее есть здесь контакты и она занята делами, которые с туризмом не имеют ничего общего. – Он записал что-то в свою записную книжку и промолвил: – Сегодня мисс Норманн получила два письма. Когда она выйдет, я еще раз загляну к ней в номер. Но допускаю, что письма эти она уничтожает немедленно по прочтению. Раздумывая над вашей ситуацией, я пришел к определенным выводам. Итак, мне кажется, дело куда сложнее, чем история с двоеженством вашего мужа на этой даме. Я не могу понять, каким образом адвокат не отыскал записи в бюро гражданского состояния, где их брак был заключен. Насколько мне известно, в Америке в этом смысле царят образцовые порядки. И я опасаюсь, что именно здесь – самая серьезная загвоздка.

– Какая-то новая опасность?

– Скорее, напротив: загадка, разгадать которую удастся до того, как та станет угрозой.

– Боже мой, какое счастье, что я повстречала именно вас. Теперь я верю в благоприятный исход дела. Я настолько вам благодарна, что готова обнять вас, господин Фред.

Он слегка покраснел, но нашел в себе смелость, сел рядом и сказал:

– А что вы сделаете, если я потребую такого вознаграждения?

Я засмеялась:

– Попытаюсь торговаться. Возможно, мы придем к какому-то компромиссу. Например, что вам хватит сестринского поцелуя в лоб.

Сказав это, я взяла его лицо в обе ладони и притронулась губами к его лбу.

Тут мне стоит предостеречь каждую из женщин, которая окажется в подобном положении и будет иметь дело с неопытным юношей. Господин Фред вдруг так дернул головой, что носом довольно болезненно ударил меня в подбородок. Естественно, хотя в тех обстоятельствах он добился своего и поцеловал меня в губы, поцелуй этот не доставил удовольствия ни мне, ни ему. Несколько минут после он тер свой бедный нос, я же смотрела на него с опаской, что он станет распухать. Мы вдвоем попытались сгладить инцидент довольно неестественным смехом. В любом случае теперь мы сидели, прижавшись друг к другу, и я не могла не отметить, что очень скоро близость эта начала воздействовать на господина Фреда.

Однако в наушниках снова раздался шум, и мы приложили их к ушам. Должно быть, мисс Норманн за это время успела выйти, поскольку до нас доносились звуки уборки. Мы обменялись еще несколькими фразами, и я начала прощаться. Он же, как видно смущенный случившимся, даже не попытался меня поцеловать.

Все-таки отсутствие опыта у мужчины – это действительно серьезная проблема.

Четверг, вечер

Господин Фред прислал мне цветы. Я пожурила его по телефону. Зачем такие сумасбродства? Его финансовое положение – я в этом уверена – не позволяет подобной экстравагантности. Он наверняка вынужден тяжело трудиться. Я объяснила ему, что мне было бы в сто раз приятнее, сподобься он на букетик фиалок. Нужно подумать о каком-то хорошем подарке для него. Я должна так поступить хотя бы по той причине, что это будет выглядеть как дополнительный гонорар. Куплю ему симпатичный портсигар. Получит его перед своим отъездом из Варшавы. Хочу, чтобы у него осталась после меня память. Впрочем, этот предмет может ему пригодиться также, если он вдруг почувствует нужду в деньгах. Молодые люди часто пользуются ломбардом.

Яцек оставил мне записку, что будет допоздна занят на службе. Это совершенно понятно в связи с тем, что происходит в Европе. Кажется, готовится война. Пани Люцина утверждает, что в случае войны в моду войдут высокие шнурованные ботики и маленькие шляпки, стилизованные под фуражки. С этой точки зрения я войны не боюсь. Своих лодыжек мне, слава богу, можно не стыдиться, а маленькие шляпки мне к лицу.

На ужин к нам внезапно наведалась Данка. Станислав уехал по делам на пару дней в Будапешт, а у нее как раз не было никакого собрания. Сидела у меня пару часов.

Пятница

Уж не знаю, в который раз убеждаюсь, что Яцек меня любит. И не сомневаюсь, что никто и никогда мне его не заменит. Мы с Яцеком воистину совершенная семья. Не зря все завидуют нашему счастью. Когда бы они знали о той грозовой туче, что висит над нашим домашним очагом, возможно, чувствовали бы к нам еще больше приязни и симпатии. Поскольку сложно отрицать, что нас и в принципе-то любят.

Нынче утром Яцек провел по телефону беседу, которая показалась мне крайне подозрительной. Обычно в разговоре он не скрывает пола собеседника. Но на сей раз последовательно избегал подобного рода оборотов. Я, впрочем, чувствовала, что он едва справлялся с возмущением. Голос его то и дело ломался, прерываясь порой, а значит, он беседовал о чем-то исключительно важном и предпочитал скрывать от меня содержание разговора.

Впрочем, подтверждения моим опасениям не пришлось ждать долго. Едва Яцек вышел из дому, я связалась с господином Фредом и узнала, что эта дурная женщина вела резкий и категоричный телефонный разговор с каким-то мужчиной, дав ему сорок восемь часов на окончательное решение одного вопроса.

Господин Фред попросил меня, чтобы я в связи с этим незамедлительно приехала к нему: сделать это я могу совершенно безопасно, поскольку мисс Норманн не встречу ни в холле, ни на лестнице. Она у себя, ожидает какого-то визита.

Господин Фред понятия не имел, кого она ждет. Не знал даже, кто это будет – мужчина или женщина. Однако меня – и я сумела лишний раз удостовериться в этом – интуиция никогда не подводит: я была уверена, что к ней явится Тото. Уже наперед радовалась, что благодаря гениальной машинерии для подслушивания наконец узнаю, на какой стадии отношения этих двоих. Несмотря на свое полное равнодушие к Тото, следовало признать, что игры за моей спиной раздражали. Радовало одно: в любой момент я могла заставить его уехать в имение или за границу.

Когда я пришла, мисс Норманн еще оставалась внизу одна. Господин Фред, отложив наушники, присел рядом уже с большей уверенностью и словно бы невзначай положил свою руку на спинку софы, будто бы и вовсе меня не обнимая.

– Прекрасная у вас в Польше весна, – сказал он. – Прекрасная и прямо вопиет к тем чувствам, что остальную часть года заглушены избытком других дел и занятий и что вдруг просыпаются, чтобы напомнить нам о сути красоты.

– А разве бельгийская весна в этом смысле действует как-то иначе? – спросила я.

– Не знаю. Чтобы судить об этом, мне необходимо пережить в Бельгии весну рядом с существом настолько же весенним и столь же сильно воплощающим в себе прелесть весны, как вы…

– Значит, вы уже не жалеете, что остались в Варшаве?

– Ох, – возмутился он, – я не жалел о том ни разу. И разве глаза мои не говорят вам этого каждый день?

Я, засмеявшись, тряхнула головой.

– Возможно, я еще не научилась читать их выражения. Закройте их… Хорошо? А вот теперь – говорите…

Он послушно опустил веки. Я наклонилась и поцеловала его в губы. Ведь не могла предвидеть, что на этот совершенно невинный поцелуй он отреагирует столь бурно, схватив меня в объятия.


Тут я вынужден на миг прервать течение рассказа пани Реновицкой. Признаюсь и сам, что этот внезапный и непредвиденный поступок молодого человека заслуживает всемерного осуждения. Так не поступают в отношении замужней женщины, которая доверительно приходит к мужчине, веря, что он джентльмен. Испорченность, которую в последнее время можно наблюдать среди молодежи, приводит к тому, что женщины порой оказываются в такого рода ситуациях, хотя изо всех сил стараются их избежать.

Вот и здесь, если несдержанное проявление чувств того юноши и не имело никаких последствий, то лишь благодаря бесстрастию и жестким принципам пани Реновицкой, а еще вследствие ее такта и чуткости.

Как мы поймем из страниц дневника, она не только смогла повести себя соответствующим образом, но и сумела не отвратить от себя запальчивого юношу. Наоборот: добилась его приязни, доказательства чему мы встречаем дальше.

Добавлю еще, что я считаю необходимым вычеркнуть из дневника некоторое число абзацев, в которых содержатся подробности, не имеющие совершенно никакого значения для дальнейших событий. Автор пока что не слишком умелый писатель и потому порой не обращает внимания на требования композиции, позволяя фрагментам разрастаться до такой степени, что они нарушают общую конструкцию произведения. (Примеч. Т. Д.-М.)


Когда я вспомнила о наушниках, у мисс Норманн уже кто-то был. Она смеялась и с искусственным (естественно!) оживлением рассказывала о приключениях кого-то из своих кузенов на прославленном стипль-чезе[93] в Ливерпуле. Вот змея! Уже сумела разнюхать, чем можно увлечь Тото.

Его голоса не пришлось ждать долго. Ах, но у меня и не было никаких сомнений, что это Тото. Я узнала бы его уже по тем любимым присказкам, которые он не осмеливался повторять при мне, поскольку я их всегда высмеивала.

Они были друг с другом на вы. Из их беседы я не смогла бы сделать вывод, дошло ли в их отношениях до чего-то существенного. Но она явно флиртовала с ним, старалась ему понравиться и – возможно, Фреди прав, что таким-то образом женщины ведут себя именно с теми мужчинами, которые им и вправду симпатичны. Поздравляю с ее выбором!.. Со своей стороны Тото тоже не оставался в долгу, осыпая ее банальными комплиментами и произнося дурацкие слова восхищения.

Я и сама не понимаю, почему с таким спокойствием снесла этот отвратительный спектакль. Вероятно, потому, что еще была исполнена радости и внутреннего равновесия, а может, оттого, что рядом сидел Фред, такой милый и настолько превосходящий Тото с любой точки зрения.

В то же время не может быть случайностью, что я в своей жизни раз за разом встречаю людей исключительных, необычайных и настолько разных, как и то, что они находят во мне добрые черты, которые для обычных мужчин остаются незаметными.

Возвратившись домой, я позвонила Тото. Естественно, он не признался, что был у Бетти, а когда я предложила, чтобы мы встретились в шесть после файфа у Ледуховских, согласился, даже не раздумывая, хотя я собственными ушами слышала, как он договаривался с той выдрой пойти в кино именно на шесть. Как видно, он еще испытывает ко мне чувства. Впрочем, это ему ничем не поможет. Когда уже все закончится, расскажу кому следует о тех тиграх. Представляю себе, сколько месяцев Тото не сумеет появиться не только в Охотничьем клубе, но и вообще в Варшаве.

Суббота

Голова моя все еще гудит от мыслей, которые я не в силах ни собрать, ни упорядочить. Столько страшных и потрясающих известий сразу!

Наконец эта подлая женщина сбросила маску. Я не могла поверить собственным ушам, когда слушала тот разговор. Если бы не присутствие Фреда, не знаю, что бы я сделала. Возможно, совершила бы какую-то несусветную глупость. Ведь был момент, когда я желала сбежать вниз, когда хотела звонить в полицию…

Постараюсь описать все с максимальной точностью. Итак, в десять утра позвонил Фред – с сообщением, что вскоре к мисс Норманн должен прийти тот человек, которому она накануне поставила сорокавосьмичасовый ультиматум. Он полагал – и был прав, – что разговор этот окажется для меня очень важным.

Я как можно быстрее оделась и уже через двадцать минут была у него. Когда выходила из дому, Яцек брился в ванной комнате, насвистывая какую-то песенку. Могла ли я предвидеть, что мисс Норманн договорилась о встрече именно с ним?! Но – по порядку.

В комнате у мисс Норманн царила тишина. Фред тоже казался возбужденным необычностью ситуации. Он не сказал мне об этом, однако я догадывалась, что мисс Норманн вызвала моего мужа. Присутствие Фреда было мне изрядным утешением и радостью. И всякая женщина поймет, что я имею в виду. Близость сильного, отважного и разумного мужчины для любой женщины уменьшает чувство опасности до минимума.

Мы сидели молча, каждый из нас прижимал к уху один из двух наушников. Наконец в одиннадцать или несколькими минутами позже внизу раздался стук в дверь и короткое «come in», оброненное мисс Норманн.

Я сразу узнала голос Яцека:

– Кажется, я достаточно пунктуален. Я в вашем распоряжении.

Поскольку говорили они по-английски, я не могла до конца понять, обращаются они друг к друг на «ты» или на «вы». Английское «you» может с легкостью означать как одно, так и другое. Но, судя по общему тону беседы, я пришла к выводу, что Яцек старался сохранять насколько возможно более официальную форму разговора, в то время как она предпочитала придавать ему оттенок доверительности. По крайней мере сначала. Я постараюсь максимально подробно повторить то, что услышала.

Итак, мисс Норманн проговорила непринужденно:

– Я так долго и так терпеливо ожидала твоего решения, что несколько минут ничего уже не значат. Прошу садиться. Вот сигареты. Выглядишь бледным. Тебе, похоже, не помешала бы Сицилия. Надеюсь, именно туда мы и отправимся, я даже позвонила в туристическое бюро с запросом о такой возможности. Может, немного коньяку?

Фред сжал мне руку:

– Она врет. Она вовсе не звонила в туристическое бюро.

Яцек неестественно засмеялся:

– Должно быть, вы шутите… Ведь решение свое я передал вам уже давно. Я люблю свою жену, и у меня нет ни малейшего намерения расставаться с ней не только навсегда, но и на самое короткое время. Вы ведь понимаете, что я ее люблю?!

– Несомненно. Но для меня это нисколько не меняет ситуации.

– Не меняет? Я могу воспринимать подобное лишь как шутку. Что вам с того, даже если бы я к вам вернулся, коль не мог пробудить в себе никаких чувств, кроме…

Он оборвал себя, она же подсказала:

– …кроме ненависти?.. Видишь ли, как ты некогда верно подметил, я не отношусь к женщинам банальным и слабохарактерным. Собственно говоря, к этим обстоятельствам я была бы совершенно равнодушна; мне все равно, какие чувства ты ко мне питаешь. Ведь я тоже не утверждаю, что люблю тебя. А может, ты считаешь иначе?

– Я над этим не задумывался, – буркнул Яцек.

– Потому что тебе нет дела до этого?.. Так вот, я тебя не люблю. Я просто хочу иметь тебя для себя и подле себя. Назови это капризом. Но хватит об этом. В любом случае у меня есть средства, которые позволят мне такого рода каприз реализовать.

– Вы ошибаетесь, – произнес Яцек твердо. – Вы можете вынудить меня лишь к тому, чтобы я… сошел с арены.

– Ах, это было бы безрассудно, – засмеялась она. – Для тебя ведь важно избежать скандала, сберечь репутацию своей нынешней жены, верно? И что же ты получишь от самоубийства? Нет, дорогой. Не будь ребенком. Ты ведь знаешь меня достаточно, чтобы понимать: я не остановлюсь перед скандалом и к проблемам, которые вызовет твое самоубийство, добавлю обществу информацию, объясняющую этот твой поступок. Нет, дружок. Это нисколько не выход.

Внизу воцарилась тишина. Потом Яцек заговорил снова – голос его был словно бы чуть охрипшим:

– Прошу не сомневаться. Я бы сумел вам в этом помешать.

В тоне его прозвучала угроза, однако мисс Норманн воскликнула с изрядной беспечностью:

– О, неужели ты хочешь меня убить? Что за романтичное желание! Два трупа в комнате отеля. Восходящая звезда пол