Book: В поисках энергии. Ресурсные войны, новые технологии и будущее энергетики



В поисках энергии. Ресурсные войны, новые технологии и будущее энергетики

Дэниел Ергин

В поисках энергии. Ресурсные войны, новые технологии и будущее энергетики

Купить книгу "В поисках энергии. Ресурсные войны, новые технологии и будущее энергетики" Ергин Дэниел

Данное издание осуществлено при поддержке Петербургского международного экономического форума и ОАО «НК «Роснефть»


Перевод И. Евстигнеева (гл. 1–16), О. Мацак (гл. 17–35)

Редактор В. Ионов

Руководитель проекта А. Деркач

Компьютерная верстка М. Поташкин

Художник обложки Ю. Буга


© Daniel Yergin, 2011, 2012

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2013


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Предисловие

Эти два события произошли почти одновременно на разных концах земного шара. И оба потрясли мир.

11 марта 2011 г. в 14.46 по токийскому времени на глубине примерно 30 км под морским дном напряжение на стыке двух огромных тектонических плит достигло критической точки: произошло резкое смещение плит, и высвободившаяся энергия вызвала одно из сильнейших землетрясений за всю историю сейсмологических наблюдений. Помимо масштабных разрушений зданий и инфраструктуры к северу от Токио землетрясение привело к нарушению энергоснабжения, в том числе ядерного комплекса Фукусима-Дайити. Через 55 минут на побережье Японии обрушилось чудовищное цунами, унесшее жизни 20 000 человек. Гигантская волна перехлестнула через дамбу АЭС Фукусима, расположенной прямо на берегу океана, затопила электростанцию и вывела из строя резервные дизель-генераторы. В результате отключились системы охлаждения ядерных ректоров, необходимые для того, чтобы держать процесс под контролем. События последующих дней были предсказуемы: взрывы, разрушившие сооружения, утечка радиации и почти полное расплавление топливных стержней.

Авария на АЭС Фукусима была признана самой серьезной ядерной катастрофой после взрыва на Чернобыльской АЭС, случившегося за четверть века до этого. Другие электростанции в регионе также получили серьезные повреждения, что привело к нехватке и массовым отключениям электричества и наглядно продемонстрировало зависимость современного общества от электроэнергии. Последствия произошедшего не ограничились только одной страной. Из-за остановки производства на японских заводах были нарушены глобальные цепочки поставок, застопорилось производство автомобилей и электроники в Северной Америке и Европе, и пострадала мировая экономика в целом. Авария на АЭС Фукусима похоронила то, что представлялось глобальным «возрождением атомной энергетики», которое многие считали принципиально важным для удовлетворения растущих энергетических потребностей мировой экономики. Вместо глобального возрождения получилось подобие «лоскутного одеяла» – в одних странах развитие атомной энергетики прекратилось, а в других продолжилось.

На другом конце планеты разворачивался кризис иного рода. Все началось несколькими месяцами ранее и было связано не со сжатием тектонических плит, а с молодым уличным продавцом фруктов из тунисского городка Сиди-Бузид. Доведенный до отчаяния преследованиями со стороны городской полиции и равнодушием местных властей, он облился растворителем для краски и поджег себя перед зданием городской администрации в знак протеста. История о нем и информация о последовавших демонстрациях передавалась по мобильным телефонам, Интернету и спутниковой связи, и спровоцировала акции протеста по всему Тунису, Северной Африке и Ближнему Востоку. Под давлением масштабных социальных выступлений авторитарный режим в Тунисе рухнул. А когда толпы демонстрантов заполнили площадь Тахрир в Каире, такая же участь постигла правительство Египта. Массовые протесты против авторитарных режимов охватили весь регион. В Ливии демонстрации переросли в гражданскую войну, потребовавшую вмешательства НАТО. Затяжная гражданская война охватила Сирию.

Мировые цены на нефть прыгнули вверх – не только в ответ на практически полное прекращение поставок нефти из Ливии, но и из-за нарушения геостратегического равновесия в ближневосточном регионе, которое сохранялось там в течение десятилетий. Росла обеспокоенность в связи с тем, как эти социальные волнения могут отразиться на странах Персидского залива, которые поставляют треть всей продаваемой на мировых рынках нефти, и на ее потребителях по всему земному шару.

Эти две столь разные, но перекликающиеся между собой цепи событий, разделенных океанами, сотрясли глобальные рынки. Добавила проблем и напряженность вокруг иранской ядерной программы. Новый всплеск неопределенности и неустойчивости ситуации в энергетической сфере вкупе с предчувствием более глубокого кризиса в очередной раз подчеркнули фундаментальную реальность – важность энергии для современного мира.

Эта книга задумана как попытка разобраться в данном вопросе. В ней излагается история поисков источников энергии, от которой сегодня так сильно зависит наша жизнь, рассказывается о том, какую политическую силу и выгоду дарует доступ к энергоресурсам, и о безопасности, которую он обеспечивает. Эта книга о том, как сформировалась сегодняшняя энергетическая картина мира, как она меняется под воздействием проблем, связанных с выбросами углекислого газа и глобальным потеплением климата, и насколько иным может стать наше энергетическое будущее по сравнению с настоящим.

Я постарался дать ответ на три фундаментальных вопроса. Сможем ли мы удовлетворить растущие мировые потребности в энергии, какой ценой и при помощи каких технологий? Как обеспечить энергетическую безопасность, а именно надежность энергетических систем, от которых зависит наш мир? Как будут влиять экологические проблемы, включая изменение климата, на будущее энергетики, и как развитие энергетики будет влиять на экологию?

Первый из упомянутых вопросов, проблема исчерпания запасов энергоресурсов, тревожит людей уже давно. Величайший ученый XIX в. Уильям Томсон – больше известный как лорд Кельвин – еще в 1881 г. предупреждал о ненадежности энергетической базы Великобритании и о надвигающейся катастрофе. Его опасения, правда, касались не нефти, а угля, служившего топливом для так называемой «эпохи паровых машин», которая обеспечила Великобритании промышленное превосходство над другими странами и сделала девиз «Правь, Британия!» реалией мировой политики. Лорд Кельвин мрачно предостерегал, что дни величия Британии могут быть сочтены, потому что «подземные запасы угля в мире… истощаются, причем быстрыми темпами», и недалек тот день, когда «его останется очень мало». Единственную надежду он связывал с «широким использованием ветряных мельниц или ветродвигателей какого-либо рода».

Однако в течение многих лет после предостережения лорда Кельвина ресурсная база всех углеводородов – угля, нефти и природного газа – продолжала только расширяться.

Спустя три четверти века после Кельвина конец «эпохи ископаемого топлива» был предсказан другим выдающимся деятелем – адмиралом Хайманом Риковером, «отцом атомного флота», культовой фигурой для американской атомной отрасли, которого президент США Джимми Картер однажды назвал «величайшим инженером в истории человечества».

«Сегодня уголь, нефть и газ дают 93 % всей вырабатываемой в мире энергии», – говорил Риковер в 1957 г. По его словам, это было «пугающей противоположностью» той ситуации, которая наблюдалась всего столетие назад, в 1850 г., когда «на ископаемое топливо приходилось всего 5 % мировой энергии, а на людей и животных – 94 %». Разумеется, именно революция в использовании энергии сделала возможным существенное повышение уровня жизни по сравнению с тем, как жили люди в середине XIX в. Но ключевая мысль Риковера состояла в другом: ископаемое топливо когда-нибудь закончится, и, по его оценкам, это произойдет после 2000 г., скорее всего до 2050 г.

«Можем ли мы быть уверены в том, что, когда рентабельные для разработки запасы ископаемого топлива подойдут к концу, наука даст нам возможность поддерживать высокий уровень жизни, опираясь на возобновляемые источники энергии?» – задавал вопрос адмирал. Он сомневался в этом. По мнению Риковера, возобновляемые источники энергии, такие как ветер, солнечный свет и биомасса, – вряд ли когда смогут удовлетворять более 15 % мировых потребностей в энергии. Атомная энергия, хотя и находится пока в экспериментальной стадии, вполне способна заменить уголь на электростанциях. Однако, по словам Риковера, автомобили на атомных двигателях больше относятся к области фантастики: «С нашей стороны будет мудрым рассмотреть возможность полного исчезновения автомобилей». Свои прогнозы он помещал в стратегический контекст: «Высокое потребление энергии всегда было необходимым условием политической власти», и опасался пагубных последствий, которые может повлечь за собой предрекаемое им изменение.

Запасы энергоресурсов на Земле оказались далеко не такими скудными, как казалось Риковеру. Сегодня добыча нефти выросла в пять раз по сравнению с 1957 г. Более того, заложен прочный фундамент для использования возобновляемых источников энергии. И, тем не менее, мы по-прежнему живем в «эпоху ископаемого топлива». Сегодня нефть, уголь и природный газ обеспечивают более 80 % всей вырабатываемой в мире энергии. Несмотря на обилие предложений на энергетических рынках сегодня, задача обеспечения доступности энергии в будущем стоит гораздо острее, чем во времена лорда Кельвина, и даже во времена адмирала Риковера, вследствие простой арифметики масштаба. Хватит ли имеющихся на планете ресурсов для того, чтобы обеспечить топливом не только сегодняшнюю глобальную экономику стоимостью $70 трлн, но и экономику стоимостью $130 трлн всего через два десятилетия? Проще говоря, хватит ли запасов нефти для мира, в котором будет не почти один миллиард автомобилей, как сегодня, а более двух миллиардов?

Сам факт постановки такого вопроса отражает новую тенденцию – «глобализацию спроса на энергию». Миллиарды людей сегодня становятся частью глобальной экономики, и вместе с этим растут их доходы и потребление энергии. В настоящее время потребление нефти в развитых странах составляет в среднем 14 баррелей на человека в год. В развивающемся мире этот показатель составляет всего три барреля на человека. Справится ли мир с тем, что миллиарды людей будут потреблять не три, а шесть баррелей нефти в расчете на человека?

Вторая тема этой книги, энергетическая безопасность, вытекает из риска и уязвимости – угрозы прекращения поставок и кризиса. Со времен Второй мировой войны многие кризисы приводили к нарушению поставок энергоносителей, причем, как правило, непредвиденным образом.

Откуда ждать следующего кризиса? Его может принести так называемый «плохой новый мир» с его кибер-уязвимостью. В производстве и поставке энергии сегодня задействованы сложные системы, которые являются самыми критическими из всех «критических инфраструктур», что делает их цифровые системы управления привлекательными мишенями для кибератак. Вывод из строя электроэнергетической системы может привести не только к отключению электричества, но и к буквальному параличу нашего общества. Что же касается энергетической безопасности, которая определяется как адекватные поставки энергии по разумной цене, то разговор о ней неизменно возвращается к региону Персидского залива, где находится примерно половина мировых запасов нефти. Ядерная программа Ирана может привести к нарушению баланса сил в регионе. Его обширная энергетическая инфраструктура регулярно подвергается атакам со стороны террористических организаций в попытке свергнуть правящий режим и взвинтить цены на нефть, чтобы «обанкротить» Запад. Еще одной причиной массовых волнений в регионе является неудовлетворенность широких масс молодежи существующим положением дел – отсутствием возможностей получения образования и гарантий занятости.

На этом перечень потенциальных рисков и угроз не исчерпывается. Их необходимо предвидеть, быть к ним готовыми и гарантировать устойчивость систем к негативным воздействиям, чтобы потом горько не констатировать, как это было вынуждено сделать японское правительство в отчете об аварии на АЭС «Фукусима-Дайити», что «соответствующая подготовка» оказалась «недостаточной».

Наконец, в отношении экологии, третьей темы этой книги, следует отметить, что в этой области были сделаны большие шаги в направлении решения традиционных проблем загрязнения окружающей среды. Несколько десятилетий назад люди боролись с выхлопными газами автомобилей, потому что думали о смоге, а не о CO2 и глобальном потеплении. В нынешнем столетии изменение климата стало одним из ключевых политических вопросов, важнейшим для будущего энергетики. Проблема парниковых газов положила конец господству ископаемых углеводородов, по крайней мере в общественном сознании, и вывела на передний план использование возобновляемых источников энергии. Тем не менее, согласно большинству прогнозов, основная часть растущих мировых потребностей в энергии в течение следующих двух десятилетий (75–80 %) будет удовлетворяться точно так же, как и сегодня, т. е. за счет нефти, угля и газа, хотя они и будут использоваться более эффективно. Или же мир все-таки вступит в век новой энергетики, что лорд Кельвин считал неизбежным и в возможности чего сомневался адмирал Риковер, т. е. перейдет к радикально иным, возобновляемым и альтернативным, источникам энергии и, возможно, даже к таким источникам, о которых мы сегодня и не подозреваем? Какая комбинация источников энергии позволит удовлетворить растущие глобальные потребности без кризисов и конфронтации?

Какими бы ни были ответы на эти вопросы, инновации будут иметь критическое значение. Вряд ли можно удивляться тому, что сегодня акцент на инновации по всему энергетическому спектру стал гораздо сильнее, чем когда-либо в прошлом. Возможно, благодаря этому в скором времени мы увидим в энергетическом секторе позитивные плоды того, что генерал Жорж Дорио, отец-основатель современной индустрии венчурного капитала, называл «приложением науки» к жизни.

Темпы перехода в значительной степени зависят от масштабов и сложности систем энергоснабжения, но если переход к эре новой энергетики все же произойдет, то глобальный энергетический рынок объемом $6 трлн должен стать «полем конкурентной борьбы». Другими словами, сражение за кусок пирога будет разгораться не только между существующими игроками – крупными нефтяными, газовыми и угольными компаниями, поставляющими сегодня основные объемы энергии, – но и между ними и новыми участниками рынка, производящими энергию с использованием ветра, солнца и биотоплива, которые захотят получить свою долю энергодолларов. Переход такого масштаба, если он произойдет, будет иметь огромное значение для экологии, экономики в целом, для геополитики и положения наций на мировой арене.

В первой части этой книги рассматривается новый, более сложный мир нефти, сформировавшийся за годы, прошедшие после войны в Персидском заливе 1991 г. Разыгрывающаяся на нефтяной сцене драма – война за доступ и сражение за контроль, определяющая все геополитическая борьба, – по-прежнему будет оставаться решающим фактором в нашем меняющемся мире. На глобальный рынок вернулись Россия и другие страны бывшего Советского Союза. Российская энергетическая индустрия уже в силу своего масштаба занимает заметное место в новой глобальной экономике. Одной из центральных фигур этого нового мира выступает Китай, который еще пару десятилетий назад едва ли можно было представить в глобальном энергетическом уравнении. Такой прорыв объясняется не только тем, что сегодня страна превратилась в «мастерскую мира», но и «строительством Китая» – реализацией широкомасштабного национального строительного проекта, в рамках которого ежегодно 20 млн человек переезжают из сельской местности в города.

Вторая часть книги посвящена энергетической безопасности и будущему снабжения энергией. «Закончится» ли нефть в мире? Если нет, откуда она пойдет? Также рассматривается рост значения поставок природного газа для мировой экономики. Быстрое распространение и увеличение использования сжиженного природного газа привело к созданию еще одного глобального энергетического рынка. Благодаря началу промышленной добычи сланцевого газа, что является крупнейшей инновацией в энергетике XXI в., США сняли проблему неизбежного дефицита и обеспечили себя поставками на 100 лет вперед. Их примеру могут последовать и другие страны. Сланцевый газ существенным образом меняет конкурентное положение остальных энергоносителей – от ядерной энергии до энергии ветра. Кроме того, он спровоцировал новую волну экологических дебатов. На «трудноизвлекаемую нефть» пришлось 40 % прироста добычи в США в период с 2008 г. до начала 2013 г. «Революция в сфере добычи нетрадиционного газа и нефти» уже меняет глобальный энергетический баланс.



Третья часть посвящена веку электричества. С тех пор, как Томас Эдисон построил свою первую электростанцию в нижнем Манхэттене, мир шел по пути интенсивной электрификации. В развитом мире электричество воспринимается как данность. Но развивающийся мир зачастую живет в условиях дефицита электроэнергии, что оказывает негативное влияние на жизнь людей и экономический рост.

Сегодня появилась масса новых устройств и гаджетов, которых не существовало три десятилетия назад, – от персональных компьютеров и DVD-проигрывателей до смартфонов и планшетных компьютеров – которые потребляют все больше электроэнергии, так называемых «гаджеватт». Удовлетворение будущих нужд требует уже сегодня принятия продуманных, ориентированных на перспективу и подчас болезненных решений относительно того, какие источники энергии выбрать, чтобы в наших домах всегда горел свет, а по проводам тек электрический ток.

В четвертой части книги рассказывается малоизвестная история о том, как проблема изменения климата, некогда интересовавшая лишь узкие академические круги, стала одним из ключевых и животрепещущих вопросов, от которого зависит наше будущее. Изучение климата началось в Альпах в 1770-х гг. из чистого любопытства. В XIX в. некоторые ученые занялись систематическими исследованиями, но вовсе не потому что беспокоились о глобальном потеплении. Наоборот, они опасались возвращения ледникового периода. Только в 1950–1960-е гг. исследователи обратили внимание на растущую концентрацию углекислого газа в атмосфере и стали соотносить ее с повышением температуры на планете. Они пришли к выводу, что следует опасаться не глобального похолодания, а глобального потепления. Но только в XXI в. изменение климата стало политической проблемой.

В пятой части описываются новые виды энергоресурсов – «возращение к возобновляемым источникам энергии» – и развитие технологий. История отраслей, связанных с производством возобновляемой энергии, – это история инноваций, предпринимательской смелости, политических баталий, противоречий, разочарований, возрождения и удачи. Хотя сегодня эти отрасли уже стали крупными глобальными отраслями, в настоящий момент они приближаются к порогу, за которым станет ясно, способны ли они быть коммерчески выгодными в крупных масштабах.

Есть еще один ключевой ресурс, о котором большинство людей не думает, как об источнике энергии. Иногда его называют энергосбережением, иногда эффективным энергопользованием. Его трудно концептуализировать и трудно задействовать, а между тем именно он может вносить наиболее значительный вклад в достижение энергетического равновесия в ближайшие годы.

Итоговая тема, раскрываемая в шестой части, – это транспорт и автомобили. До недавнего времени все были уверены в том, что гонка за массовый автомобиль, начатая столетие назад, завершилась ошеломляющей победой двигателя внутреннего сгорания. Однако сегодня в гонку вновь вступает электромобиль, который черпает энергию не только из аккумуляторных батарей, но и из государственной политики. Одержит ли электричество победу на этот раз? Если электромобили покажут себя конкурентоспособными или, по крайней мере, конкурентоспособными в определенных условиях, исход этой гонки может трансформировать энергетический мир. Но электромобиль – не единственный конкурент. Сегодня разворачивается гонка за производство энергии из биотоплива – за возможность «выращивать» топливо, а не бурить землю для его добычи, – и использование природного газа в качестве моторного топлива. Ключевой вопрос очевиден: сумеют ли электромобиль или биотопливо сместить нефть с трона короля транспортного мира?

В сумме эти части дают картину глобальной энергетики. Их не обязательно читать последовательно, поскольку все они самостоятельны и представляют собственные истории.

Можно не сомневаться в том, что в ближайшие годы мы станем свидетелями «неожиданностей», которые покачнут существующий порядок, изменят направления политики и инвестиционных потоков и окажут влияние на международные отношения. Такими событиями могут быть потрясения того или иного рода – политические перевороты, войны, террористические акты, долгосрочные тренды или резкие перемены в экономике. А может, это будут техногенные катастрофы и стихийные бедствия. Нельзя сбрасывать со счетов и неожиданные технологические прорывы.

Наверняка можно сказать лишь одно: потребности мира в энергии будут только расти. Абсолютные показатели ошеломляют. По какому бы пути ни пошло развитие энергетики, именно энергия и связанные с ней проблемы будут определять наше будущее.

Пролог

В течение нескольких дней в конце июля 1990 г. иракские войска и танки сосредотачивались на границе с Кувейтом. Но иракский диктатор Саддам Хусейн уверял лидеров Ближневосточного региона, что причин для тревоги нет, что его намерения исключительно миролюбивые и все вопросы будут урегулированы мирным путем. «Ничего не случится», – было сказано королю Иордании. Президент Египта получил от Саддама заверения в том, что у него нет планов вторжения в Кувейт. Перед послом США Эйприл Глэспи, которая была неожиданно приглашена на аудиенцию, Хусейн произнес длинный эмоциональный монолог, в котором обвинил Кувейт в том, что тот в сговоре с Объединенными Арабскими Эмиратами ведет «экономическую войну» против Ирака. Они добывают слишком много нефти, способствуя падению цен на нее на мировом рынке, заявил Хусейн, и Ирак должен «отреагировать». Посол США, ссылаясь на перемещения иракской армии, задала «простой вопрос о его намерениях». Хусейн ответил, что хочет решить проблему дипломатическими методами. На что посол сказала, что США «никогда не поддерживают решение споров иными способами кроме мирных». В конце встречи Саддам посоветовал послу отдохнуть и ни о чем не беспокоиться1.

Однако неделю спустя ранним утром 2 августа 1990 г. иракские войска перешли границу Кувейта и начали стремительное продвижение вглубь страны с намерением взять ее под контроль. Так разразился первый кризис после окончания холодной войны. Он положил начало новой эре в сфере глобальных поставок нефти.

Ирак называл много причин для вторжения, но, какими бы ни были оправдания, цель не вызывала сомнения: Саддам Хусейн хотел присоединить Кувейт к Ираку и стереть его с карты как независимое государство. Поглотив Кувейт, Ирак мог бы соперничать с Саудовской Аравией как равная нефтяная держава со всеми вытекающими последствиями для остального мира.

Не торопитесь

Утром 2 августа президент Джордж Буш-старший собрал в Белом доме Совет по национальной безопасности. Настроение было тревожным. Мир и стабильность, на которые возлагали надежды люди во всем мире, неожиданно оказались под угрозой. Всего за восемь месяцев до этого рухнула Берлинская стена, ознаменовав окончание холодной войны. Ведущие мировые державы прилагали все усилия к тому, чтобы свести на нет конфронтацию, продолжавшуюся последние 45 лет.

Оккупация Кувейта давала Ираку возможность расширить влияние на весь Персидский залив, где на тот момент находилось две трети мировых запасов нефти. Иракская армия по численности и вооружению занимала четвертое место в мире. А теперь Ирак становился нефтяной сверхдержавой. Благодаря объединенным нефтяным ресурсам поток нефтедолларов должен был увеличиться, и Саддам мог использовать его для пополнения своих арсеналов, в том числе ядерным и химическим оружием. Возросшая военная мощь позволила бы Ираку распространить свое влияние далеко за пределы Персидского залива. Другими словами, аннексия Кувейта могла полностью изменить расстановку сил в мире.

Наверное из-за первоначального шока разговор на совещании 2 августа был расплывчатым и неконкретным. Речь шла в основном о необходимости введения экономических санкций, т. е. практически об адаптации к новой реальности. По крайней мере, так показалось некоторым из присутствовавших, включая самого президента Буша, которого, по его словам, «ошеломило то… что одни воспринимали случившееся как крупнейший кризис в современной истории, а другие рассматривали его как рядовую кризисную ситуацию».

«Нам нужно привыкать к миру без Кувейта», – заявил один из советников, констатируя то, что он считал свершившимся фактом.

Буш поднял руку.

«Не торопитесь», – сказал он2.

Буря в пустыне

Затем развернулась беспрецедентная кампания по формированию многонациональной антииракской коалиции под эгидой ООН, в которую вошли 36 стран, предоставивших военную технику и персонал или финансирование. К коалиции также присоединилась Саудовская Аравия, чье крупнейшее месторождение нефти находилось всего в 250 милях от границы с Кувейтом. Король Фахд сказал на встрече с Джорджем Бушем, что Саддам – «маньяк и безумец» и что «он станет следующим Гитлером, который создаст проблемы для всего мира». В коалицию вступил и Советский Союз. Президент Михаил Горбачев сделал заявление, немыслимое еще пару лет назад. Он сказал, что Советский Союз будет стоять «плечом к плечу» с Соединенными Штатами в разрешении этого кризиса3.

В течение следующих шести месяцев коалиция методично наращивала силы на севере Саудовской Аравии, пока их численность не достигла почти миллиона человек. В предрассветные часы 17 января 1991 г. начался первый этап операции «Буря в пустыне» – массированная воздушная бомбардировка военных целей Ирака. 23 января иракцы открыли задвижки на кувейтском нефтяном терминале Sea Island и вылили в Персидский залив 6 млн баррелей нефти, что стало крупнейшим разливом нефти в истории. Они считали, что это поможет не допустить высадки морской пехоты США со стороны моря. Месяц спустя 23 февраля силы коалиции заняли столицу Кувейта, а на следующий день освободили всю территорию страны от иракских войск. Атака с моря была отвлекающим маневром. Наземная часть операции заняла не более 100 часов и закончилась полным поражением иракской армии.

Когда Хусейн понял, что ему в Кувейте не удержаться, он решил уничтожить его. Солдаты Хусейна оставили Кувейт пылающим. При отступлении они подожгли почти 800 нефтяных скважин. Температура в горящих факелах достигала 3000 градусов, создавая адскую смесь огня и удушающего дыма. Экологические последствия для региона были тяжелыми. Огонь пожирал около 6 млн баррелей нефти в день, что было намного больше обычного дневного объема добычи нефти Кувейта и значительно больше дневного объема импорта нефти Японии. Даже самые опытные фирмы по тушению пожаров на нефтяных скважинах не сталкивались с адом такого масштаба, поэтому им пришлось в оперативном порядке разрабатывать новые методы борьбы с огнем. Полностью скважины были потушены только в ноябре 1991 г.

После поражения в войне Саддам был загнан в угол. Казалось, еще немного – и иракский диктатор, ослабленный и униженный, будет свергнут со своего трона политическими соперниками внутри страны.

Новая эпоха глобализации

Подобный исход первой войны в Персидском заливе стал поворотным пунктом, который должен был дать начало новой эре более мирного сосуществования – так называемому «новому мировому порядку». Советский Союз больше не был противником Запада. В конце 1991 г. СССР распался.

Наступила новая эра глобализации: начался процесс активной интеграции национальных экономик, укрепились взаимосвязи между странами. «Приватизация» и «дерегулирование», которые начались в 1970-х гг. и набрали силу в 1980-е гг., стали лозунгами по всем мире. Правительства постепенно сдавали «командные высоты», отказываясь от контроля над стратегическими секторами экономики. Возросло доверие к рынкам, частной инициативе и глобальным потокам капитала. В 1991 г. Индия начала осуществление первого этапа реформ, которые сняли кандалы с ее экономики и создали условия для быстрого роста, что позволило стране встать на путь успешной интеграции в мировую экономику.

В энергетическом секторе, а также во многих других секторах традиционные министерства преобразовывались в государственные компании, которые в свою очередь частично или полностью приватизировались. Отныне многие из этих вновь созданных компаний беспокоились не только о планах чиновников, но и о том, что будут думать о них пенсионные фонды и другие акционеры по всему миру.

Рушились международные барьеры. С падением «железного занавеса» Европа больше не была разделена на Восточную и Западную. Европейское сообщество превратилось в более тесно интегрированный Евросоюз и приняло решение о введении единой европейской валюты. Ряд важных инициатив, в частности Североамериканское соглашение о свободной торговле, способствовал созданию более благоприятных условий для международной торговли. В целом глобальная торговля росла быстрее, чем сама глобальная экономика. Развивающиеся страны превратились в развивающиеся рынки и демонстрировали самые высокие темпы роста. А вместе с ростом доходов рос и спрос на нефть.

Процессу глобализации также способствовало развитие технологий, особенно значительный прогресс в сфере информационных технологий, распространение Интернета и резкое снижение стоимости международной коммуникации. Все это радикальным образом изменило методы работы компаний и обеспечило такой уровень взаимосвязанности между людьми, который был немыслим еще десяток лет назад. «Глобальная деревня», красочная метафора из 1960-х гг., все больше становилась реальностью. Нефтегазовая отрасль шла в ногу с этими революционными преобразованиями. Изменение геополитической обстановки и возросшее доверие к рынкам открыли перед ней новые возможности – как с точки зрения инвестиций, так и с точки зрения нефтеразведки. Отрасль увеличила свои мощности, а новейшие технологии сделали возможным поиск и добычу ресурсов в более сложных условиях. Казалось, что век дешевой нефти и газа продлится гораздо дольше, чем предрекали некоторые скептики. Для энергетической безопасности это было хорошей новостью, но далеко не столь благоприятной для освоения более дорогостоящих альтернативных источников энергии.

Закат возобновляемых источников энергии?

Энергетические кризисы 1970-х гг. вкупе с растущим экологическим сознанием способствовали появлению новых способов получения энергии из так называемых альтернативных, или возобновляемых, источников, в том числе использованию ветровой, солнечной и геотермальной энергии, биомассы. Их объединяло то, что они не были связаны ни с ископаемым топливом, ни с атомной энергией.

Возобновляемая энергетика родилась в кризисные 1970-е гг. и была воспринята с немалым энтузиазмом – ее даже называли «лучами надежды». Но в 1980-е гг. эти надежды заметно ослабли в результате падения цен на традиционные энергоносители, неоднозначной экономической эффективности самих возобновляемых источников энергии, незрелости технологий и разочарования, связанного с началом их использования. В условиях умеренных цен на ископаемое топливо и кажущегося восстановления энергетической стабильности в начале 1990-х гг. перспективы возобновляемых источников энергии стали еще более неясными.

Однако экологическая культура распространялась и развивалась. Традиционно большинство экологических вопросов носили локальный или региональный характер, но теперь на сцену вышла экологическая проблема нового глобального типа: изменение климата и глобальное потепление. Первоначально эта проблема тревожила лишь небольшую группу ученых и экологов. Но со временем она привлекла пристальное внимание широкой общественности, что имело глубокие последствия для всех видов энергетики – традиционной, возобновляемой и альтернативной. Так или иначе, но политика в энергетической сфере, начатая в 1970-е гг., вместе с динамикой рынков делали свое дело. Несмотря на изрядный скептицизм, энергоэффективность или энергосбережение стали вносить намного более значительный вклад в удовлетворение потребностей в энергии, чем ожидалось.

Стабильный Ближний Восток

Политическая жизнь на Ближнем Востоке вошла в мирное русло и больше не угрожала безопасности поставок энергоносителей. В течение десятилетия после первой войны в Персидском заливе казалось, что отныне ситуация на Ближнем Востоке стабилизировалась, а нефтяные кризисы и нарушения поставок навсегда ушли в прошлое.

Организация освобождения Палестины осознала, что, поддерживая Саддама Хусейна и его агрессию против Кувейта, она зашла в тупик и настроила против себя многие арабские страны, которые оказывали ей финансовую помощь. Однако ООП быстро переориентировалась и в срочном порядке активизировала процесс мирного урегулирования между Израилем и Палестиной. В сентябре 1993 г. в Вашингтоне президент Палестинской национальной администрации Ясир Арафат и премьер-министр Израиля Ицхак Рабин подписали «Соглашения в Осло», где излагался план двустороннего урегулирования этого затяжного конфликта. Затем в присутствии президента США Билла Клинтона, на фоне Белого дома, Арафат и Рабин сделали то, что казалось невозможным еще три года назад, – пожали друг другу руки. В следующем году они получили Нобелевскую премию мира вместе с израильским министром иностранных дел Шимоном Пересом. Все это было положительным и мощным предвестником нового мира. Этого могло бы и не случиться, не начни Саддам войну против Кувейта.



Что же касается самого Саддама Хусейна, то, казалось, он навсегда оставил захватнические помыслы.

Политика сдерживания

В 1991 г. силы многонациональной коалиции остановились в 90 милях от Багдада. Коалиция была создана под эгидой ООН с целью освобождения оккупированного Кувейта, у нее не было полномочий свергать Саддама и менять правящий режим. Не было и желания ввязываться в потенциально кровопролитные боевые действия в городской зоне, которые потребовались бы для завершающего удара. И без того транслировавшиеся по телевидению кадры уничтожения иракской армии вызывали столь негативную реакцию общественности, что уже одно это становилось весомой причиной для как можно более быстрого прекращения войны – впоследствии этот феномен был назван «эффектом CNN». Наконец, предполагалось, что недовольные высокопоставленные чины иракской армии сделают все-таки совершат государственный переворот и что дни Саддама сочтены. Однако диктатура оказалась настолько безжалостной и тотальной, что вопреки всем ожиданиям Саддам продолжал прочно держать власть в своих руках и после войны.

Разумеется, отныне возможности Саддама были существенно ограничены в свете примененной к Ираку политики «классического сдерживания», включавшей программу инспекций, военное присутствие США в регионе и экономические санкции. Это напоминало меры по сдерживанию экспансии Советского Союза во времена холодной войны. Кроме того, север Курдистана получил автономию. В течение последующих лет оказывалась поддержка противниками Саддама в их попытках свержения власти, но все они закончились неудачей. Во время правления Билла Клинтона была принята так называемая доктрина «двойного сдерживания» в отношении двух наиболее опасных стран – Ирана и Ирака.

Теоретически инспекторы ООН по вооружениям имели право свободно перемещаться по территории Ирака в поисках веществ и оборудования, которые могли использоваться для производства оружия массового поражения. Однако на практике инспекторам постоянно чинились препятствия, и на них оказывалось сильное давление. Только один раз Ирак продемонстрировал удивительную готовность к сотрудничеству: в 1995 г., когда зять Саддама, возглавлявший иракскую военную программу, сбежал в Иорданию. Правящий режим запаниковал, опасаясь возможных разоблачений. Пытаясь предвосхитить обнародование секретных данных, Багдад неожиданно передал инспекторам ООН документы объемом более полумиллиона страниц (якобы хранившиеся на принадлежавшей зятю-перебежчику птицеферме), в которых содержалась подробная информация о производстве различных видов биологического оружия. Но после того как Саддаму удалось заманить своего зятя обратно в Ирак (чтобы затем его убить), политика обструкции вновь стала нормой4.

Тем не менее те времена, когда Саддам мог замахнуться на власть над мировыми потоками нефти, прошли. В 1995 г. ООН начала реализацию программы «Нефть в обмен на продовольствие», в рамках которой Ираку разрешалось продавать оговоренное количество нефти. Половина доходов шла на удовлетворение гуманитарных нужд, таких как покупка лекарств и продовольствия. До захвата Саддамом власти Ирак экспортировал продукты питания в Европу и даже поставлял финики в США. Но при Саддаме сельское хозяйство пришло в упадок, а дефицит продовольствия возмещался за счет импорта. Другая половина доходов от нефти шла на репарации и финансирование инспекций ООН. Кроме того, режим Саддама тайно получал откаты в миллиарды долларов от тех, с кем заключались контракты на продажу иракской нефти5.

Между тем программа ООН постоянно находилась под угрозой срыва. К концу 1990-х гг. стало ясно, что американская политика сдерживания перестала давать результаты. На Ближнем Востоке и в Европе усиливалось мнение, что санкции вредят не Саддаму, его клике и защищающей их власть Республиканской гвардии, а мирному населению Ирака. В 1998 г. Саддам окончательно выслал из страны инспекторов ООН, обвинив их в шпионаже. Согласно Национальной разведывательной сводке США за 1998 г. отныне ничто не препятствовало планам Саддама по созданию оружия массового поражения6.

И, тем не менее, Саддама удавалось сдерживать. Казалось, он больше никогда не возобновит попытки распространить свою власть на весь Персидский залив. В соседнем Иране на президентских выборах 1997 г. победил Мохаммед Хатами, известный своими реформаторскими и либеральными взглядами, что многими было воспринято как надежда на снижение взаимной напряженности в отношениях между Вашингтоном и Тегераном. На фоне всех этих изменений ближневосточная нефть отныне казалась намного менее рискованным продуктом, что означало более высокую надежность мировых поставок нефти в целом. Учитывая воцарившуюся стабильность, цена на нефть прогнозировалась в обозримом будущем на уровне $20 за баррель.

Новые горизонты и «тихая революция»

Развитие технологий также способствовало повышению надежности поставок нефти, хотя и другим путем – через совершенствование техники бурения и увеличения извлекаемых запасов нефти. Сегодня нефтяная отрасль переживает период инноваций и успешно пользуется плодами прогресса в сфере коммуникаций, компьютерной техники и информационных технологий для поиска и освоения новых месторождений на материке и все дальше и дальше от берега – в море.

В прошлом, да и сейчас периодически начинаются разговоры о том, что, как бы ни развивались технологии, «конец пути» для нефтяной отрасли уже близок. Но каждый раз появлялась какая-либо прорывная инновация, которая значительно расширяла ее возможности. И такая ситуация будет повторяться снова и снова.

Быстрое развитие вычислительной техники позволило обрабатывать огромные объемы данных, что дало геофизикам возможность значительно продвинуться в понимании подземных структур и, следовательно, повысить эффективность поисково-разведочных работ. Благодаря возросшим вычислительным мощностям сейсмическое картирование подземных структур – пластов, разрывов, сбросов, покрывающих пород, дислокаций – теперь стало не двух-, а трехмерным. Такие сейсмические 3D-карты, хотя и далеко не безошибочные, дают нефтеразведчикам более точное представление о геологическом строении месторождений.

Другой прорыв связан с появлением горизонтального бурения. Вместо традиционных вертикальных скважин, идущих прямо вниз, теперь бурят сначала вертикально на протяжении нескольких тысяч футов, а затем под углом или даже горизонтально, при этом направление бурения тщательно контролируется и корректируется каждые несколько футов при помощи сложнейших приборов. Это позволяет достичь труднодоступных нефтеносных слоев и, таким образом, увеличить объемы добычи.

Третий крупный шаг вперед нефтяная отрасль сделала благодаря развитию программного обеспечения и компьютерной визуализации, которые нашли широкое применение в строительстве и машиностроении. Применительно к нефтяной индустрии технологии CAD/CAM (системы автоматизированного проектирования и производства) дали возможность проектировать на мониторах компьютеров морские нефтяные платформы стоимостью в миллиарды долларов вплоть до мельчайших деталей и тестировать их на устойчивость к внешним воздействиям и эффективность еще до того, как будут сварены первые металлоконструкции.

Широкое распространение информационных и телекоммуникационных технологий вместе с резким снижением стоимости связи в 1990-е гг. создало условия для активного сотрудничества между геологами и геофизиками по всему миру. Приобретенные в одной части мира знания и опыт могут мгновенно передаваться в другую точку земного шара, где исследователи пытаются решить аналогичную проблему. Благодаря такой командной работе, как выразился генеральный директор одной компании, ученые и инженеры теперь «будут проходить кривую обучения всего один раз».

Эти и другие технологические прорывы позволили компаниям делать то, что еще недавно казалось невозможным, – находить новые залежи, разрабатывать месторождения, которые были недоступными для освоения ранее, реализовывать гораздо более сложные проекты, увеличивать нефтедобычу и даже открывать совершенно новые нефтеносные районы.

Технологии раздвинули горизонты для мировой нефтяной отрасли, привели к появлению новых источников нефти и позволили значительно нарастить объемы добычи, обеспечивая поддержку экономического роста и повышения мобильности по всему миру. Они обеспечили доступ к миллиардам баррелям нефти, которые еще десятилетие назад были недосягаемыми для промышленной добычи. Надо заметить, что этот технологический прогресс оказался весьма своевременным. Мир встал на путь быстрого экономического роста, а следовательно и интенсивного повышения спроса на нефть.

Быстро менялась и геополитическая обстановка в мире. Страны, которые раньше были закрыты для иностранных инвестиций или жестко их ограничивали, теперь открыли свои границы, привлекая не только деньги, но и опыт и технологии иностранных компаний. Казалось, незыблемая система глобальной конфронтации неожиданно рухнула.

В частности, значительные перемены происходили в странах-наследницах распавшегося Советского Союза – в России и вновь созданных независимых прикаспийских государствах, которые активно интегрировали регион в глобальные рынки. Создавалось впечатление, будто конец XX в. воссоединился с его началом. Результатом этого процесса стало расширение базы мировых поставок нефти. Как отметил в 1993 г. журнал Foreign Affairs, «нефть стала настоящим глобальным бизнесом впервые со времен баррикад большевистской революции»7. Это замечание имело особое значение для России, страны, которая была родиной большевистской революции и которая теперь соперничала с Саудовской Аравией по объемам нефтедобычи.

Часть I

Новый нефтяной порядок

Глава 1

Россия возвращается

Вечером 25 декабря 1991 г. президент СССР Михаил Горбачев выступил по национальному телевидению с заявлением, которое потрясло всех, поскольку казалось немыслимым еще год назад: «Я прекращаю свою деятельность на посту президента Союза Советских Социалистических Республик». И добавил, что Советский Союз в скором времени перестанет существовать.

«У нас всего много: земли, нефти и газа, других природных богатств, да и умом и талантами Бог не обидел, а живем мы куда хуже, чем в развитых странах, все больше отстаем от них», – продолжал он. Горбачев сказал, что он пытался реализовать реформы, однако потерял много времени. За несколько месяцев до этого радикально настроенные коммунисты попытались совершить государственный переворот, но потерпели поражение. Тем не менее попытка переворота ускорила процесс дезинтеграции. «Старая система рухнула до того, как успела заработать новая», – сказал Михаил Горбачев.

«Наверняка каких-то ошибок можно было избежать, многое сделать лучше», – с горечью добавил он. Но он не терял надежды. «Я уверен, что раньше или позже наши общие усилия дадут плоды, наши народы будут жить в процветающем и демократическом обществе». И закончил свое обращение простыми словами: «Желаю всем вам всего самого доброго»1.

После чего исчез с экрана в темноте и неопределенности ночи.

Его обращение длилось всего 12 минут. На этом все кончилось. Семьдесят лет спустя коммунизм умер в стране, где родился. Через шесть дней, 31 декабря, Союз Советских Социалистических Республик официально прекратил свое существование. Михаил Горбачев, первый и последний президент СССР, передал «ядерный чемоданчик» – устройство, хранящее коды для приведения в действие ядерного арсенала, – Борису Ельцину, первому президенту Российской Федерации. Не было ни фанфар, ни праздничного трезвона, чтобы возвестить об этом великом переходе. Лишь оглушенность от происходящего, молчание и недоверие. Советский Союз, мировая сверхдержава, исчез навсегда. Его наследниками стали 15 государств разной величины и мощи – от огромной Российской Федерации до крошечной Эстонии. Россия была первой среди равных: она стала правопреемницей СССР и унаследовала не только ядерный арсенал, но и министерства, и долги бывшего Советского Союза. Некогда закрытая страна постепенно открывалась миру. Помимо прочего это означало изменение нефтяной карты мира.

Среди десятков миллионов телезрителей, кто смотрел прощальное обращение Горбачева 25 декабря 1991 г., был Валерий Грайфер. Для Грайфера развал Советского Союза стал не чем иным как «катастрофой, настоящей катастрофой». На тот момент он был одной из центральных фигур в советской нефтегазовой отрасли, заместителем министра нефтяной промышленности СССР. Кроме того, Грайфер возглавлял «Главтюменьнефтегаз», крупнейшее производственное объединение западносибирского нефтегазового комплекса, освоение которого стало последним крупным индустриальным достижением советской власти. Под его руководством в Западной Сибири стали добывать 8 млн баррелей в день, что было сопоставимо с дневным объемом нефтедобычи Саудовской Аравии. Его предприятие было огромным: в целом у него в подчинении находились около 450 000 человек. И при этом западносибирский нефтегазовый комплекс представлял собой лишь часть еще более огромной советской нефтегазовой промышленности. «Это была одна большая нефтяная семья, объединявшая все республики Советского Союза, – позже заметил Грайфер. – Если бы кто-то сказал мне, что эта семья распадется, я бы посмеялся». Но первоначальный шок от развала СССР прошел, и через год Грайфер создал инновационную технологическую компанию, задачей которой стало содействие развитию новой нефтедобывающей промышленности независимой России. «Нам было нелегко, – сказал он. – Но я видел, что жизнь продолжается»2.

У нас не хватает хлеба

Один из главных парадоксов Советского Союза заключался в том, что, тогда как форсированная индустриализация была фактически символом коммунистической системы, экономика страны, особенно в последние десятилетия, в значительной степени зависела от обширных природных ресурсов, особенно от нефти и газа.

Экономическая система, навязанная Иосифом Сталиным Советскому Союзу, была основана на централизованном планировании, пятилетних планах и самодостаточности – это Сталин называл «социализмом в отдельно взятой стране». СССР был по большому счету изолирован от мировой экономики. Только в 1960-е гг. Советский Союз вышел на мировой рынок как крупный экспортер нефти и затем, в 1970-е гг., природного газа. Как впоследствии выразился руководитель одной крупной российской нефтяной компании, «сырая нефть и другие полезные ископаемые были фактически единственной ниточкой, связывавшей Советский Союз с миром», и позволяли «заработать твердую валюту, в которой так отчаянно нуждалось изолированное государство»3.

К концу 1960-х гг. в советской экономике стали заметны признаки упадка и неспособности поддерживать рост. Но тут на нее обрушился золотой дождь: в результате арабо-израильской войны в октябре 1973 г. и последовавшего за ней арабского нефтяного эмбарго цены на нефть выросли в четыре раза. Затем толчок ценам на нефть – и сырьевой советской экономике – дала иранская революция, в результате которой цены на нефть еще удвоились. Благодаря значительному росту доходов от нефти ослабленная советская экономика смогла продержаться еще десятилетие, позволив стране удовлетворять потребности огромного военно-промышленного комплекса и другие насущные нужды.

Первым в списке насущных нужд стоял импорт продовольствия, который вследствие общего упадка сельского хозяйства был необходим для предотвращения острой нехватки продовольствия и даже голода, а также социальной нестабильности. Временами угроза нехватки продовольствия становилась настолько реальной, что председатель совета министров СССР Алексей Косыгин мог позвонить министру нефтегазовой промышленности и сказать: «У нас не хватает хлеба. Обеспечьте мне три миллиона тонн нефти сверх плана».

Экономист Егор Гайдар, российский премьер-министр в 1992 г., так суммировал значение роста мировых цен на нефть для Советского Союза: «Поток твердой валюты от продажи нефти позволил остановить нарастание продовольственного кризиса, увеличить закупки оборудования, потребительских товаров, обеспечить финансовую базу для гонки вооружений, достижения ядерного паритета с США, а также начать осуществление таких внешнеполитических авантюр, как война в Афганистане»4.

Повышение цен на нефть позволило Советскому Союзу следовать прежним курсом, не прибегая к реформированию экономики и изменению внешней политики. Погрязшее в косности советское руководство не задумывалось всерьез о возможности падения цен на нефть и не было готово к такому развитию событий.

Дорогой Джон, помоги!

Михаил Горбачев пришел к власти в 1985 г. полный решимости модернизировать экономику и политическую систему, не опрокинув при этом лодку. «Мы знали, с чем нам предстояло работать, – у нас была самая милитаризованная, самая централизованная и самая жестко управляемая страна в мире, напичканная ядерным и другими видами оружия».

Одна из проблем, которая выводила его из себя после вступления в должность, – нехватка женских колготок – символизировала для него все то, что было неправильным в советской экономике. «Мы даже хотели создать комиссию, возглавляемую секретарем Центрального комитета… по решению проблемы женских колготок, – впоследствии рассказывал Горбачев. – Только подумайте: страна, которая покоряет космос, запускает спутники, создает такую систему обороны, не в состоянии решить проблему женских колготок. Не хватало зубной пасты, стирального порошка, других элементарных вещей. Было унизительным работать в таком правительстве».

Но Горбачев пришел к власти в неудачное время. В 1986 г., всего через год после его вступления в должность, переизбыток предложения и падение спроса на мировом рынке вызвали обвал цен на нефть. Из-за этого страна потеряла значительную долю своих валютных поступлений, которые были необходимы для оплаты импорта.

Несмотря на то, что советская нефтедобывающая отрасль продолжала наращивать добычу, этого было недостаточно для спасения тонущей экономики. В это же время Михаил Горбачев предпринимал активные усилия, чтобы ослабить железную хватку коммунистического режима5.

Хотя падение цен на нефть стало «последним ударом», по мнению Егора Гайдара, не оно было причиной краха социалистической системы. «Крах был предопределен базовыми характеристиками советской экономико-политической системы… которые не позволяли стране адаптироваться к вызовам мирового развития конца XX в. – говорил он. – Высокие цены на нефть… были недостаточно надежным фундаментом для того, чтобы сохранить последнюю империю».

В конце 1980-х – начале 1990-х гг. слово «кризис» в правительственных и партийных документах было заменено определением «острый кризис», а затем и «катастрофа». Нехватка продовольствия нарастала. В какой-то момент в крупнейшем городе страны Ленинграде (ныне Санкт-Петербурге) почти исчезли молочные продукты для детей.

В ноябре 1991 г. Горбачев попросил одного из своих заместителей отправить британскому премьер-министру Джону Мейджору, на тот момент возглавлявшему «Большую семерку», группу ведущих промышленно развитых стран, письмо, в котором было всего три слова: «Дорогой Джон, помоги!»6.

Месяц спустя Михаил Горбачев объявил по Центральному телевидению о распаде Советского Союза.

Новая Россия: за штурвалом никого нет

1 января 1992 г. Россия стала независимым государством с огромной территорией, располагающейся в 11 часовых поясах. Плановая социалистическая экономика Советского Союза, где фактически любое решение принималось централизованным бюрократическим аппаратом, распалась, оставив после себя экономический хаос и неопределенность. В стране не было ни коммерческого законодательства, ни правовой основы для договоров, ни устоявшихся правил торговли. Бартер стал массовым явлением, им занимались все: от мелких уличных торговцев и кооперативщиков, производивших товар на дому, до фабрик и заводов, которые обменивались между собой продукцией, ставшей на тот момент единственной валютой. В этот же период начался лихорадочный дележ государственный собственности – народного достояния. Это было крайне тяжелое время для населения: пенсии и зарплаты, если они вообще выплачивались, стремительно обесценивались, люди лишались хотя и низкого, но гарантированного уровня благосостояния.

Не менее тяжелым выдалось это время и для молодых реформаторов, пришедших к власти в команде Бориса Ельцина. «В ядерной супердержаве царила анархия, – впоследствии рассказывал Егор Гайдар, ставший при Ельцине первым министром финансов. – У нас не было ни денег, ни золота, ни даже зерна, чтобы продержаться до следующего урожая, и фактически не было рычагов управления. Это походило на то, как если бы вы зашли в кабину летящего самолета и увидели, что за штурвалом никого нет». Новые руководители страны даже не сумели получить доступ к правительственным компьютерам, потому что были утеряны пароли.

В те дни требовалось срочно решить две задачи. Во-первых, необходимо было стабилизировать экономику, восстановить поток товаров и услуг, обеспечить людей продуктами питания и теплом и создать фундамент для торговли и рыночной экономики. Во-вторых, нужно было понять, что делать со всеми этими фабриками, предприятиями и ресурсами – средствами производства, принадлежащими государству. Поскольку государству принадлежало фактически все, это означало, что теперь активы бывшего Советского Союза мог «брать, кто хочет».

И их разобрали. По словам президента Ельцина, приватизация государственной собственности носила «дикий, спонтанный, а нередко и криминальный характер». Вместе со своей командой реформаторов Ельцин вознамерился вернуть ситуацию под контроль, избавиться от пережитков командно-административной экономики, и заменить ее новой системой, основанной на частной собственности. Приватизация преследовала не только экономические цели. Она была необходима, чтобы путем выведения собственности из-под контроля государства не допустить возврата к коммунистическому прошлому. Ситуация осложнялась тем, что все эти экономические потрясения происходили на фоне политической нестабильности: противостояния между правительством Ельцина и Государственной думой (российским парламентом), включая роспуск парламента и осаду Белого дома, первую чеченскую войну и президентские выборы 1996 г., на которых вплоть до окончания предвыборной кампании предрекали победу возрожденной коммунистической партии.

Советская власть оставила немало ценного: разветвленную сеть крупных промышленных предприятий (хотя и застрявших в 1960-х гг. с точки зрения технологий), гигантскую военную машину и уникальный резерв научных, исследовательских и технических кадров, хотя и оторванных от нужд рыночной экономики. Высокоперспективная нефтяная отрасль была обременена устаревшей инфраструктурой. Но под землей скрывались несметные богатства в виде нефти, газа и другого сырья, о чем Михаил Горбачев упомянул в своем прощальном обращении к народу7.

Преобразование нефтяной отрасли

Для нового российского государства природные ресурсы – особенно нефть и природный газ – играли ничуть не меньшую роль, чем для бывшего Советского Союза. В середине 1990-х гг. выручка от экспорта нефти составляла две трети государственных доходов в твердой валюте. Естественно, что эти доходы «играли определяющую роль в российской политике и экономике в 1990-х и 2000-х гг.» Однако на тот момент в нефтяном секторе царила точно такая же анархия, как и в остальных секторах экономики. Рабочим, которым по много месяцев не выплачивалась зарплата, бастовали, останавливая нефтедобычу. Была нарушена добыча и поставка по всей стране. Нефть незаконно присваивали или крали, чтобы продать на Западе за твердую валюту. Никто не знал, кому на самом деле принадлежит нефть. Нефтедобывающие предприятия Западной Сибири и в других регионах объявляли себя самостоятельными компаниями и начинали работать «на себя». На какой-то момент в отрасли работало «почти 2000 несвязанных между собой ассоциаций, предприятий и организаций, некогда подчинявшихся советскому министерству». На фоне дезорганизации и острой нехватки инвестиций объемы добычи нефти в Российской Федерации начали снижаться сначала медленно, а потом все быстрее. Всего за пять лет они упали почти на 50 %, т. е. более чем на 5 млн баррелей в день!8

Решить эту проблему могла только приватизация. Но как это сделать? Нефтяная отрасль была структурирована в соответствии с задачами централизованной плановой экономики. Она была организована по принципу горизонтальной интеграции, где за каждый сегмент отрасли отвечали разные министерства – Министерство нефтедобывающей промышленности, Министерство нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности и Министерство внешней торговли. Поскольку для нового российского государства сырьевой сектор был столь же важен, как и для бывшего СССР, процесс приватизации здесь должен был происходить иначе, чем в других сферах.

Одним из тех, кто четко представлял, что делать, был Вагит Алекперов. Родом из Баку, он несколько лет проработал на морских нефтепромыслах Азербайджана, а в 29 лет был направлен на работу в Западную Сибирь, ставшую на тот момент новым центром советской нефтедобывающей промышленности. Там он привлек к себе внимание Валерия Грайфера, перед которым стояла задача добиться максимального повышения эффективности Западносибирского нефтегазового комплекса. Признавая способности Алекперова, Грайфер назначил его управляющим одного из самых важных, но слабоизученных регионов Западной Сибири. В 1990 г. Алекперов переехал на работу в Москву, где стал заместителем министра нефтяной промышленности СССР.

Во время поездок по западным странам Алекперов посетил ряд нефтяных компаний. Он увидел совершенно другой подход к ведению нефтяного бизнеса. «Для меня это стало открытием, – признался он. – Организация была гибкой и эффективной, компания сама решала все вопросы – разведки, добычи, проектирования и строительства, сбыта, но при этом подразделения работали не изолированно друг от друга, а все преследовали общую цель». Он вернулся в Москву, убежденный в том, что именно такой тип организации, который используется во всем остальном мире, – вертикально интегрированная компания, объединяющая все этапы нефтяного дела от разведки и добычи до переработки и сбыта, – является лучшим для современной нефтяной отрасли. До краха Советского Союза все его предложения по созданию вертикально-интегрированной государственной компании безапелляционно отклонялись. Его обвиняли в попытке «развалить нефтяной сектор». После того как Россия стала независимым государством, он вернулся к своей идее. «Если мы оставим существующую систему, – говорил он, – то придем к хаосу»9.

В ноябре 1992 г. президент Ельцин издал Указ № 1403 об особенностях приватизации в нефтяной отрасли, где дал добро такому подходу. В соответствии с новым законом были образованы три вертикально-интегрированные нефтяные компании – «Лукойл», Юкос и «Сургутнефтегаз». Каждая из них объединяла предприятия по добыче, транспортировке, переработке нефти и систему сбыта. Эти компании вошли в число крупнейших нефтяных компаний мира. Государство сохраняло за собой значительную долю собственности в течение трехлетнего переходного периода, в то время как вновь созданные компании должны были взять под свой контроль полусамостоятельные на тот момент нефтедобывающие группы и перерабатывающие предприятия, усмирить мятежные дочерние компании и установить контроль над внутренним сбытом и экспортом нефти, а также над валютными потоками от этих операций. Контрольные пакеты акций других компаний нефтяной промышленности были переданы на трехлетний срок временной государственной компании «Роснефть», пока не будет принято решение об их дальнейшей судьбе.

Подобное преобразование отрасли трудно осуществить в любых условиях, а в начале и середине 1990-х гг. в условиях слабого государства, в котором царил правовой беспредел, это было невероятно трудной задачей. Преступность существовала на всех уровнях; русская мафия – бандиты, покрытые татуировками бывшие заключенные, и мелкие преступники – «крышевала», вымогая деньги, крала сырую нефть и нефтепродукты, грабила местные склады. В это страшное время, когда банды воевали между собой за сферы влияния, слово «контракт» зачастую означало не юридический договор, а заказное убийство. В нефтяных городах соперничающие преступные группировки пытались взять под контроль целые сегменты местной экономики – от рынков до гостиниц и вокзалов. Мотивы были очевидны: нефть была богатством, и получение контроля даже над небольшой частью этого бизнеса давало возможность быстро разбогатеть, причем в таких масштабах, которые в советские времена, т. е. всего несколько лет назад, не привиделись бы и во сне10.

Однако в конце концов государство восстановило правопорядок в стране, а молодые нефтяные компании создали собственные мощные службы безопасности, в которых часто работали ветераны КГБ, и кровавая волна насилия и преступных войн начала спадать.

«Лукойл» и «Сургутнефтегаз»

Тем временем, в соответствии с указом Ельцина, началось формирование российских нефтяных гигантов.

Среди них выделялся «Лукойл». Вооруженный четким видением эффективной вертикально-интегрированной нефтяной компании, Вагит Алекперов был решительно настроен как можно быстрее воплотить это видение в жизнь. Прежде всего нужно было объединить разрозненные нефтедобывающие организации и перерабатывающие предприятия, которые до настоящего времени были никак не связаны между собой. Он ездил по стране, пытаясь убедить руководство этих организаций войти в состав неизвестного нового холдинга под названием «Лукойл». Чтобы «Лукойл» начал функционировать, каждое предприятие должно было дать согласие на участие. «Сложнее всего было убедить их руководство в необходимости объединения, – сказал Алекперов. – В стране царил хаос, и перед каждым из нас стояла задача выжить, платить людям зарплату и сохранить предприятия от развала. Без объединения мы бы не смогли этого сделать». Алекперову удалось донести это послание до руководителей, и вскоре «Лукойл» стал реальностью.

Алекперов понимал, что новые российские компании несут тяжкое бремя, которое он называл «наследием советской эпохи», – «устаревшим было все: оборудование, системы управления персоналом и производством». Алекперов с первых же дней начал внедрять международные стандарты и пользоваться услугами международных юридических фирм, аудиторов и банков. В 1995 г. финансовый директор американской нефтяной компании ARCO наткнулся в журнале Economist на статью о «Лукойл». Прочитанное настолько его заинтриговало, что впоследствии ARCO купила долю в «Лукойле». Также с первых дней своего существования «Лукойл» был нацелен на развитие международных операций, сначала в странах бывшего Советского Союза, а затем и в других частях мира.

Если «Лукойл» был «самым международным» из новых российских нефтяных компаний, то «Сургутнефтегаз» определенно был «самым российским». Мировая пресса прозвала его гендиректора Владимира Богданова «сибирским отшельником». Он родился в крошечной сибирской деревушке, получил известность как буровой мастер в Тюмени и возглавил предприятие, на базе которого и была организована компания «Сургутнефтегаз». Переезжать в Москву Богданов отказался, поэтому штаб-квартира крупнейшей нефтяной компании по-прежнему находится в Сургуте. Как он однажды объяснил прессе, ему нравится ходить на работу пешком11.

Юкос: сделка века

Совсем иначе обстояли дела с третьей компанией – Юкос. Это была одна из первых нефтяных компаний, которую возглавил не профессионал, вышедший из нефтяной отрасли, а новый российский олигарх, поднявшийся на волне дикой рыночной экономики первых лет.

В детстве Михаил Ходорковский в отличие от большинства советских детей не мечтал стать космонавтом или военным, он хотел стать директором завода. Позже, в годы учебы в Московском химико-технологическом институте имени Д. И. Менделеева, он занялся бизнесом. Являясь заместителем секретаря ВЛКСМ института, он попытался придать этой молодежной коммунистической организации коммерческий уклон. Затем он занялся торговлей импортными компьютерами и программным обеспечением, а в конце 1980-х гг. организовал банк «Менатеп», который в скором времени приобрел столь весомую репутацию, что ему были доверены счета правительства. Банк также предоставил финансирование вновь созданной нефтяной компании Юкос.

Ходорковский быстро понял, что нефть – еще более выгодный бизнес, чем банковское дело. Момент для вхождения в новый бизнес был удачным. В 1995 г. российское правительство отчаянно нуждалось в живых деньгах, и администрация Ельцина вместе с группой новых российских бизнесменов разработала схему «залоговых аукционов». Бизнесмены предоставляли правительству кредиты под залог пакетов акций нефтяных и других предприятий, передаваемых по заниженной цене. Когда правительство, как и ожидалось, не возвращало кредиты, пакеты акций переходили в собственность кредиторов. Таким образом, последние получали контроль над компаниями. Правительство же получало столь необходимые средства, которые давали ему возможность удержаться на плаву до президентских выборов 1996 г. Определенно это был весьма необычный способ приватизации активов, и залоговые аукционы вошли в историю как «сделки века». Ходорковский предоставил российскому правительству $309 млн, а взамен получил контроль над Юкосом12.

Задачей номер один Ходорковский считал установление контроля над потоками нефти и денег, которые, казалось, утекали в разные стороны, и он приступил к ее выполнению. Он обратился к западным сервисным компаниям за помощью во внедрении их методов разработки. Это привело к резкому увеличению объемов добычи (что позднее обратилось против него же: когда началась открытая конфронтация с властями, Ходорковскому вменили в вину тот факт, что он отказался от признанных и проверенных временем «российских» методов разработки нефтяных месторождений). По мере того как росло его богатство и влияние, росли и его амбиции.

«Лукойл», «Сургутнефтегаз» и ЮКОС были тремя крупнейшими компаниями нефтяной отрасли (так называемыми нефтяными «мейджерами»), но далеко не единственными. Оставалась государственная компания «Роснефть», шесть «мини-мейджеров» и множество других компаний, в том числе принадлежавших или контролируемых местными властями в богатых нефтью регионах.

Одним из таких мини-мейджеров была ТНК. В 1997 г. компания была приобретена специально созданным для этой цели консорциумом, группой AAR. Ее новые собственники очень скоро оказались в числе крупнейших олигархов страны. Трое из них представляли «Альфа-банк». Михаил Фридман окончил Институт стали и сплавов. Несколько лет проработал на заводе, но уже в конце 1980-х гг., как только появилась возможность, занялся бизнесом, который впечатлял своим разнообразием: от кооператива по мойке окон до фирмы по торговле фототехникой. Хотя в стране царил хаос, и все предрекали неудачу, как позднее Фридман выразился, «у нас была внутренняя уверенность в успехе». Его партнер по бизнесу Герман Хан, тоже выпускник Института стали и сплавов, возглавлял направление оптовой торговли. На деньги, заработанные на торговле товарами широкого потребления, Фридман и Хан создали «Альфа-банк». Третьим партнером стал Петр Авен, который на тот момент уже сделал научную карьеру как математик, а в начале 1990-х гг. был министром внешнеэкономических связей Российской Федерации.

В консорциум также вошел Виктор Вексельберг, по образованию инженер железнодорожного транспорта, и Леонард Блаватник, который в 21 год эмигрировал в США, некоторое время работал программистом в Нью-Йорке, затем окончил Гарвардскую школу бизнеса и активно занялся предпринимательской деятельностью. Свою первую поездку в Советский Союз он совершил в 1988 г. Это была совсем другая страна. В 1991 г. он вернулся снова – теперь уже в Россию – с серьезным намерением инвестировать в новую независимую страну, что и привело его в консорциум совладельцев ТНК. Что же касается самой ТНК, то компания владела лицензиями на разработку половины Самотлорского месторождения нефти, которое называют жемчужиной Западной Сибири. Оно входит в десятку крупнейших месторождений мира.

Еще одной заметной нефтяной компанией была «Сибнефть». Ее покупка – классический пример приобретения контроля над компанией через залоговый аукцион. Объединившись, Борис Березовский и Роман Абрамович, который на тот момент торговал всем подряд от нефти до детских игрушек, предоставили обедневшему российскому правительству кредит в размере $100 млн под залог 51 %-ного пакета акций компании. Когда правительство не вернуло кредит, олигархи получили контроль над компанией. Березовский после размолвки с Путиным бежал из страны. Абрамович пошел другим путем. Он взял на себя дополнительные обязанности, став губернатором отстающего региона на Дальнем Востоке. В конечном итоге Абрамович продал «Сибнефть» российскому газовому гиганту «Газпрому» и переехал жить в Англию, где, по слухам, занимает второе место в списке самых богатых людей, уступая только самой королеве13.

Таким образом, к 1998 г., всего за шесть лет с момента развала Советского Союза, российская нефтяная отрасль совершила переход от системы централизованного планирования и подчиненности целому ряду министерств к системе крупных вертикально-интегрированных компаний, организованных, по крайней мере приблизительно так же, как традиционные нефтяные компании на Западе. Все эти вновь созданные компании работали в значительной мере независимо от государства. В конечном счете в России осталось пять крупных энергетических компаний, не уступающих по запасам нефти ведущим западным фирмам.

Появление этих компаний не только стало основой для полномасштабного преобразования российской нефтяной отрасли, но и принесло значительные перемены в российские города. В советские времена немногочисленным счастливым владельцам автомобилей приходилось заправляться на редких и мрачноватых автозаправочных станциях, располагавшихся в основном по окраинам городов. Теперь же в самих городах и вдоль автострад появилось множество современных АЗС, украшенных яркими корпоративными логотипами – «Лукойл», ЮКОС, «Сургутнефтегаз», ТНК и др. Новые АЗС предлагали не только высокооктановый бензин хорошего качества, но и другие непривычные для людей услуги, такие как мини-маркеты и даже автоматические автомойки. В советские времена все это было невообразимым.

Нефтяная отрасль открывает двери

Как мир воспринял перемены в российской нефтяной отрасли? В 1992 г. руководителя одной из крупнейших в мире государственных нефтяных компаний спросили, что он думает о России и происходящих в ней изменениях. Его ответ был простым и быстрым. «Когда я думаю о России, – сказал он, – я думаю о ней, как о конкуренте».

Другие увидели в новой России возможности. В течение многих десятилетий после большевистской революции 1917 г. Советский Союз был закрыт для остального мира. Советская нефтедобывающая промышленность работала практически в изоляции, не имея доступа к передовым технологиям и оборудованию, которые широко использовались мире.

В последние годы правления Горбачева, в конце 1980-х гг., Советский Союз начал приоткрывать двери, разрешив создавать совместные предприятия с западными компаниями. Целью было получение новых технологий, позволявших повысить эффективность советской промышленности. Затем Советский Союз распался. Это открыло новые широкие перспективы для западных компаний: возможность участвовать в освоении богатейшего нефтегазового региона, по объемам запасов сопоставимого с Ближним Востоком.

Некоторые компании пришли к заключению, что, несмотря на «присущие России риски», они просто не могли позволить себе не быть в России. «Открывающиеся перед нами возможности воодушевляли, – вспоминал Арчи Данхэм, в то время генеральный директор американского нефтяного гиганта Conoco. – Они были огромными». Однако со временем западные компании на собственном горьком опыте узнали, как трудно работать в России. По словам Данхэма: «Были проблемы с верховенством закона, с налогами и даже с логистикой».

Политическая неопределенность, постоянно меняющиеся фигуры во власти, коррупция, угрозы безопасности, непрозрачные и постоянно меняющиеся правила игры, невозможность понять «кто есть кто» и «кто за кем стоит» отпугнули от России многих. «У нас были возможности по всему миру, – сказал генеральный директор Mobil Лусио Ното. – Когда вы зарываете в землю пару миллиардов долларов, обратно их уже не забрать»14.

Когда западные компании пришли в Россию и посмотрели на ситуацию вблизи – на условия работы, оборудование, нефтяные промыслы, – они увидели отрасль, которая страдала от десятилетий изоляции и испытывала недостаток в новейшем оборудовании, передовом опыте и вычислительных мощностях. Они признавали, что российские геологи находятся на переднем крае науки, но в России существовал огромный разрыв между «теорией» и «практикой». Они увидели катастрофическую ситуацию на нефтяных промыслах и острую потребность в инвестициях. Западные компании были уверены, что их встретят с распростертыми объятиями, потому что они несут технологии, капитал, передовой опыт и управленческие навыки. Однако российские нефтяники смотрели на ситуацию совершенно иначе. Они гордились достижениями советской промышленности, были уверены в своих силах и в штыки воспринимали любые заявления о несоответствии мировым стандартам. Российская нефтяная промышленность, на их взгляд, не нуждалась в указаниях со стороны относительно того, что делать. Она также не нуждалась в прямом участии иностранных компаний в процессе передачи технологий. Если русским нужны технологии, они могут купить их на мировом рынке у сервисных компаний.

Ни правительство, ни зарождающийся российский бизнес и политические партии не видели оснований для передачи контроля над сколь-нибудь существенными ресурсами западным компаниям. Они могли не соглашаться друг с другом относительно того, кому в конечном счете принадлежат эти ресурсы и кто будет контролировать генерируемые ими денежные потоки, но сходились в одном – это не должны быть иностранцы.

Западным нефтяным гигантам не разрешалось вести деятельность любого масштаба (за одним исключением) в традиционных регионах, на которые в настоящий момент приходились основные объемы добычи, т. е. на «зрелых месторождениях» Западной Сибири. Их допускали в малоосвоенные и труднодоступные регионы, где у них было конкурентное преимущество перед российскими компаниями благодаря наличию новейших технологий и опыта реализации сложных проектов.

На периферии

Совместно с «Лукойлом» американская компания Conoco начала реализацию проекта в Арктическом регионе. Conoco принесла в Россию знания и опыт, полученные ею на Аляске, где создавались новые технологии освоения месторождений, позволявшие свести к минимуму воздействие на окружающую среду. И, тем не менее, совместное предприятие «Полярное сияние» сталкивалось с бесконечным потоком новых налогов и новых правил и постановлений. Местный глава района, бывший механик по ремонту снегоходов, требовал плату за каждое разрешение. Наконец, Conoco была вынуждена заявить Москве, что она выведет из России все инвестиции, если ей не перестанут предъявлять «внедоговорные» требования15.

Гиганты Exxon и Shell отправились на Сахалин, остров длиной 948 км, расположенный недалеко от побережья Дальнего Востока, к северу от Японии, где велась незначительная добыча на суше. Несмотря на существенные технические трудности, потенциал, особенно шельфовых месторождений, был огромен. Хотя область была практически лишена инфраструктуры, необходимой для реализации мегапроектов, она имела ряд важных преимуществ. Сахалин окружало открытое море, и добытая нефть могла напрямую поставляться на мировые рынки.

Exxon стала оператором совместного проекта, в котором также участвовала российская госкомпания «Роснефть», японские компании и индийская национальная нефтяная компания. В ExxonMobil этот проект считался самым сложным из всех, которые когда-либо реализовывались концерном – работа в отдаленном неразвитом регионе, расположенном в субарктической зоне, где постоянно встречаются айсберги, где несколько месяцев в году дуют ураганные ветры, а температуры могут падать до −40 °С и ниже. В таких жестких климатических условиях работы можно было вести только пять месяцев в году. Кроме того, в процессе реализации проекта возникли новые сложности, и инженеры пришли к заключению, что необходимо остановиться и переработать весь проект. Таким образом, с момента задумки в начале 1990-х гг. до «первой нефти» потребовалось 10 лет плюс пять лет, чтобы выйти на полную мощность. Общая стоимость проекта приблизилась к $7 млрд16.

Проект «Сахалин-2», реализуемый Shell, также стартовал в начале 1990-х гг. и столкнулся с аналогичными проблемами. Он представлял собой самый крупный в мире комплексный нефтегазовый проект, по масштабам и сложности эквивалентный пяти мегапроектам мирового уровня. Огромных усилий потребовало строительство двух магистральных трубопроводов протяженностью 800 км для нефти и газа, пересекающих более тысячи рек и ручьев и участки вечной мерзлоты, которые летом превращаются в болото. Общая стоимость проекта от скважины до доставки нефти и газа на терминал отгрузки превышает $20 млрд.

В святая святых

Лишь одной западной компании удалось закрепиться в основном регионе российской нефтедобычи, Западной Сибири. Компания «Сиданко» была российской компанией второго эшелона, выкупленной группой олигархов в 1995 г. по классической схеме залоговых аукционов. Жемчужиной ее активов была часть Самотлорского месторождения (которое она разрабатывала совместно с ТНК), крупнейшего месторождения нефти в Западной Сибири. В 1997 г. BP купила 10 % акций «Сиданко» за $571 млн. Некоторые члены совета директоров BP считали эту сделку полным безрассудством. Но глава BP Джон Браун заявил, что это был единственный способ получить доступ в Западную Сибирь, а Россия занимала центральное место в стратегии глобального развития BP. Тем не менее он добавил: «Разумеется, это рискованная игра. Мы можем потерять все»17.

Вскоре оказалось, что оговорка Брауна была гораздо ближе к реальности, чем он мог ожидать. Стали происходить странные вещи. Под прикрытием недавно принятого российского закона о банкротстве в отношении дочерних компаний «Сиданко» начали одна за другой инициироваться процедуры банкротства в находившихся у черта на куличках сибирских судах. Было очевидно, что все эти банкротства сфабрикованы. «Кредиторы» очень ловко использовали положения нового российского закона, чтобы завладеть активами дочерних компаний. Казалось, «Сиданко» вот-вот станет «пустышкой», и BP останется с носом за свои $571 млн.

Однако через некоторое время выяснилось, что происходящее было результатом борьбы между двумя группами олигархов, которые совместно участвовали в первоначальном залоговом аукционе по приобретению контрольного пакета «Сиданко», но потом рассорились. Группа AAR полагала, что ее партнер «Интеррос» обманом заставил ее продать свою долю практически за бесценок перед сделкой с BP. И теперь AAR хотела вернуть то, что она считала по праву своим. BP стала невольным наблюдателем драки, и у нее было мало перспектив защитить свою собственность в России. Другой разговор – за пределами России. Группе AAR также принадлежала компания ТНК. На тот момент у ТНК было очень мало собственных финансовых ресурсов, и, чтобы продолжать разработку и освоение Самотлорского месторождения, ей требовались значительные инвестиции. Поэтому компания обратилась на западные кредитные рынки в поисках финансирования. Но неожиданно западные кредиторы начали один за другим закрывать столь нужные ТНК кредитные линии. Если в России перевес сил был на стороне ТНК, то за ее пределами все тузы несомненно находились у BP. Этого оказалось достаточно для того, чтобы усадить стороны за стол переговоров, в результате которых «обманутые» олигархи и их компания ТНК получили крупную долю в «Сиданко». А BP осталась единственной западной компанией, которая имела существенное присутствие в самом центре российской нефтедобычи – в Западной Сибири.

К тому моменту политическая власть в России сменилась, а вместе с ней изменилась и позиция российского правительства.

Значительная экономическая мощь

С окончанием холодной войны Владимир Путин, который был представителем КГБ в Дрездене, Восточная Германия, вернулся в свой родной город Санкт-Петербург и поступил на работу в городскую администрацию. После поражения мэра-реформатора Анатолия Собчака на выборах Путин, бывший его заместителем, остался без работы. В это же время сгорел дотла его загородный дом. Путин поступил в аспирантуру Санкт-Петербургского горного института, обучение в которой способствовало формированию его взглядов на будущее России.

В 1999 г. он опубликовал в институтском журнале статью о минерально-сырьевых ресурсах, в которой утверждал, что нефтяные и газовые ресурсы России являются основой для восстановления экономики и «вхождения России в мировое хозяйство», а также для приобретения Россией «значительной экономической мощи». Эти ресурсы, учитывая их ключевое стратегическое значение, должны находиться под надзором или под прямым контролем государства.

Когда статья еще находилась в печати, Путин перебрался в Москву и начал быстро подниматься по карьерной лестнице, включая кресло руководителя ФСБ (организации – преемницы КГБ) и кресло премьер-министра. В последний день декабря 1999 г. Борис Ельцин неожиданно объявил об уходе в отставку, и Владимир Путин, тремя годами ранее не имевший работы, стал исполняющим обязанности президента России.

В июле 2000 г., через два месяца после официального избрания на пост президента, Путин встретился в Кремле с группой богатых и влиятельных российских бизнесменов, которых в России уже называли олигархами. Он четко изложил им новые правила игры. Путин пообещал им не ставить под сомнение результаты приватизации, если они останутся вне политики – не будут продвигать своих людей на политические должности или пытаться влиять на политические решения. Двое олигархов, которые не прислушались к пожеланиям Путина, в скором времени были вынуждены покинуть страну.

ТНК-BP: 50 на 50

BP сразу после заключения сделки с ТНК начала рассматривать возможность слияния компаний. Учитывая недавнее противостояние из-за «Сиданко», обе стороны действовали осторожно. После напряженных переговоров группы согласились объединить свои нефтяные активы на территории России с 50 %-ными долями участия в новой компании ТНК-BP. BP хотела получить 51 %, но в такой возможности ей отказали. Как позже сказал Джон Браун, «нам бы никто никогда этого не позволил». Однако BP ни за что не соглашалась на миноритарный пакет в 49 %. В результате группы договорились владеть новой компанией на паритетной основе. Путин дал согласие на слияние, хотя и с небольшой оговоркой. «Решение зависит от вас, – сказал он Брауну на личной встрече. – Но схема 50 на 50 никогда не работает». Сделка получила добро. В 2003 г. на церемонии в лондонском отеле Lancaster House в присутствии Владимира Путина и британского премьер-министра Тони Блэра Фридман и Браун подписали протокол о создании новой компании. Создание ТНК-BP стало крупнейшим инвестиционным проектом с прямым участием иностранного капитала на территории России. Но при этом компания оставалась российской. Новое совместное предприятие модернизировало нефтяные промыслы и стало быстро наращивать добычу. Совокупные нефтяные запасы BP увеличились на треть, что позволило ей опередить Shell и стать второй по размеру после ExxonMobil международной нефтяной компанией. Однако, как и предрекал Путин, через несколько лет между владельцами ТНК-BP разразились яростные баталии по поводу управления компанией и того, что именно значит владение на паритетных началах. В конечном итоге после периода большой напряженности стороны пришли к компромиссу, согласившись на изменение структуры корпоративного руководства. Новая договоренность сместила баланс сил в пользу российских партнеров, но позволила BP сохранить свою позицию в компании. Через пару лет компромисс был нарушен, и конфликт вокруг управления и собственности разгорелся вновь. Однако, несмотря на это, ТНК-BP продолжала демонстрировать хорошие результаты18.

Юкос

Когда в 2000 г. Путин пришел к власти, владелец ЮКОСа Михаил Ходорковский уже был на пути к тому, чтобы стать самым богатым человеком в России. Он считался агрессивным и безжалостным бизнесменом, но с началом нового столетия его поведение начало меняться. Казалось, он воплощал в себе сразу три поколения – акулу-грабителя эпохи первоначального накопления капитала, современного бизнесмена и филантропа. Сделав ставку на западные технологии, он превратил ЮКОС в самую передовую и эффективную нефтяную компанию. Благодаря внедрению западного стиля корпоративного управления и листингу на западных биржах, Ходорковскому удалось существенно повысить стоимость ЮКОСа, а заодно и в несколько раз приумножить свое состояние. Помимо бизнеса, он активно включился в благотворительность через созданный им фонд «Открытая Россия», нацеленный на поддержку инициатив по защите гражданских прав и прав человека

Его расходы на политику были широко известны, об их масштабах даже ходили легенды: говорили, что Ходорковский потратил колоссальную сумму на то, чтобы в мае 2003 г. депутаты Госдумы проголосовали нужным ему образом по налоговым законопроектам. Казалось, он проводит свою собственную внешнюю политику. В обход Кремля велись переговоры напрямую с Китаем о строительстве трубопровода, в то время как у Путина были совсем другие представления по этому стратегически важному вопросу. Ходорковский достиг соглашения о слиянии с «Сибнефтью», еще одним российским нефтяным гигантом, что могло превратить ЮКОС в крупнейшую нефтяную компанию в мире. Параллельно он вел переговоры с Chevron и ExxonMobil о продаже контрольного пакета акций ЮКОСа. Такая сделка лишала государство контроля над существенной частью важнейшего стратегического актива страны, нефтяных запасов, что резко противоречило ключевому принципу Путина, изложенному им в статье 1999 г.

Продвигаясь одновременно по всем вышеуказанным фронтам, Ходорковский не скрывал своей готовности тратить деньги на переход России от президентской формы демократии к парламентской демократии, как и своего намерения стать премьер-министром. Продажа части ЮКОСа дала бы ему необходимые миллиарды долларов на осуществление этой кампании.

Но затем на встрече президента с представителями крупного бизнеса состоялась знаменитая перепалка между Путиным и Ходорковским, которая была заснята на видео. Ходорковский сказал о том, что в стране расширяются масштабы коррупции. В ответ на это Путин напомнил, что сам Ходорковский приобрел контроль над сверхзапасами нефти по очень низкой цене. «Как она [компания ЮКОС] их получила, это вопрос, – сказал Путин. И добавил: – Я возвращаю вам вашу шайбу».

Несколько месяцев спустя, в июле 2003 г., был арестован один из деловых партнеров Ходорковского, затем последовали другие. Помощники Ходорковского советовали ему быть более осторожным, полагая, что он слишком самонадеян, но он игнорировал все предостережения. Во время визита в Вашингтон в сентябре 2003 г. Ходорковский сказал, что, по его оценкам, шансы на арест составляют 40 %. Складывалось впечатление, что он не верил в реальность такого исхода.

Осенью 2003 г. Ходорковский отправился в поездку по Сибири, которая очень смахивала на предвыборное турне, – были запланированы выступления, интервью и встречи с общественностью в ряде сибирских городов. Рано утром 23 октября его самолет приземлился в Новосибирске для заправки. В 5.00 сотрудники ФСБ ворвались в самолет и произвели арест. Весной 2005 г. после длительного судебного процесса Ходорковский был признан виновным в налоговом мошенничестве и отправлен в отдаленную сибирскую колонию. В 2011 г. срок наказания был увеличен в результате вынесения приговора по второму делу о хищении нефти. К тому времени это дело получило международный резонанс, и организация Amnesty International назвала Ходорковского «узником совести».

Что же касается ЮКОСа, то компания прекратила существование. ЮКОС был ликвидирован и поглощен «Роснефтью», которая стала крупнейшей российской нефтяной компанией, в значительной мере принадлежащей государству, которое в России всегда выходит победителем.

«Стратегические ресурсы» еще не раз сыграли свою роль. В проекте «Сахалин-1» партнером ExxonMobile выступила российская компания «Роснефть». В отличие от Exxon, Shell начала реализацию проекта «Сахалин-2» без участия российского партнера. Но тут на сцену вышел «Газпром», крупнейшая в мире газовая компания, которая тем не менее не была представлена на рынке сжиженного природного газа (СПГ) и не имела инфраструктуры сбыта в Азии. В 2006 г. на протяжении нескольких месяцев на проект «Сахалин-2» обрушивался поток обвинений в различных экологических нарушениях, некоторые из которых влекли за собой серьезные штрафы. В конце декабря 2006 г. Shell и ее японские партнеры приняли «Газпром» в качестве мажоритарного акционера. Проект тут же стал быстро продвигаться вперед, и в 2009 г. начались экспортные поставки СПГ в Азию и даже в далекую Испанию.

Нефть и будущее России

Ко второму десятилетию XXI в. Россия снова стала ведущим поставщиком нефти. Она восстановила объемы добычи, существовавшие в период заката Советского Союза. Однако теперь нефтяная отрасль была технологически интегрирована с остальной частью мира. Она уже не являлась удельным княжеством под началом вездесущего министерства, в ней функционировало множество компаний с разными стилями руководства, культурой и подходами. Когда все части нового механизма встали на свои места, Россия вновь превратилась в крупнейшего производителя и второго по величине экспортера нефти в мире.

Однажды, принимая во внимание тот факт, что российские объемы добычи и доходы от нефти продолжают расти, Владимира Путина спросили, является ли Россия энергетической сверхдержавой. Он ответил, что ему не нравится терминология прошлого. «Сверхдержава, – сказал он, – это слово, которое мы употребляли во времена холодной войны». А холодная война давно закончена. «Я не называю Россию энергетической сверхдержавой, но мы обладаем более значительными возможностями, чем кто-либо еще, – добавил он. – Если взять энергетический потенциал России во всех областях, таких как нефть, газ и атомная энергия, то она бесспорно является лидером»19.

Разумеется, энергетические ресурсы России – и ее рынки – дали ей важное преимущество, а с новым всплеском неопределенности на Ближнем Востоке и угроз энергетической безопасности Россия укрепила свою значимость как надежного поставщика энергоресурсов.

Нефть и газ также приводят в движение экономику страны. Как писал Путин в своей статье в 1999 г., энергоресурсы действительно являются двигателями экономического восстановления и роста и основным источником государственных доходов. Высокие цены на энергоносители увеличивают приток денег в государственную казну. Значимость этих доходов повышается и демографической ситуацией в стране, в частности необходимостью обеспечить пенсиями стареющее население.

Однако сильная зависимость от энергетического сектора не может не вызывать опасений внутри страны и порождает дебаты о необходимости «модернизации страны», под которой подразумевается диверсификация экономики. Но такая модернизация возможна лишь при условии широкомасштабного реформирования экономики, правовых институтов и институтов государственной власти, а также активного развития культуры предпринимательства. При этом некоторые считают, что высокие цены на нефть создают финансовую подушку, которая позволяет откладывать реформы. Так или иначе, в ближайшие несколько лет именно нефть и газ будут оставаться основным источником благосостояния страны и ареной для передовых технологий и экономического развития.

Высокая важность нефтегазовых ресурсов выдвигает на передний план еще один риск: сможет ли Россия удерживать добычу на нынешнем уровне или же очередное значительное сокращение неизбежно? Последнее поставило бы экономику страны под угрозу. Многие убеждены, что Россия будет не в состоянии долго поддерживать сегодняшние уровни добычи в отсутствие серьезных шагов по привлечению новых инвестиций, созданию нацеленного на поощрение инвестиций налогового режима, по интенсивному развитию технологий и выполнению такой жизненно важной задачи, как освоение нефтегазовых месторождений «следующего поколения». К ним, в частности, относятся морские и шельфовые месторождения Арктического региона у северного побережья России.

Не стоит, однако, забывать, что разработка арктических запасов сопряжена с огромными техническими сложностями – ледяной покров держится с октября по июнь, толщина льда достигает двух метров, температура опускается до –50 °С, жестокие шторма, непрекращающиеся неделями, ну и, конечно, удаленность. В результате она требует гораздо бóльших вложений, чем сахалинские проекты. Но Арктика остается одним из самых привлекательных регионов с точки зрения ресурсов. Масштаб, сложность и стоимость арктических проектов, а также потребность в передовых технологиях морской добычи заставили Россию искать международного партнера. Начало, казалось, было положено альянсом «Роснефти» и BP, однако он распался весной 2011 г. из-за конфликта между BP и ее российскими партнерами по TНK-BP.

Чуть менее трех месяцев спустя, в августе 2011 г., «Роснефть» объявила о широкомасштабной сделке с ExxonMobil, которая была официально заключена в марте 2012 г. Бывший заместитель председателя правительства, а ныне генеральный директор «Роснефти», Игорь Сечин, архитектор сделки, заявил, что проект позволил преодолеть «чрезмерную политизацию» и «исторические стереотипы, которые осложняли» американо-российские отношения. Саму сделку он охарактеризовал как «реальное большое окно возможностей». И это было действительно так.

Две компании собираются разрабатывать три потенциально огромных ресурсных блока в Карском море, которое по площади равно нефтяной провинции в Северном море и переданным для разработки участкам Мексиканского залива вместе взятым, а также вести разведку месторождений в Черном море. Еще более необычным такое партнерство делает то, что «Роснефть» получает 30 %-ную долю в ряде материковых и морских проектах ExxonMobil в США и Канаде. Это позволит «Роснефти» приобрести опыт добычи нефти из малопроницаемых пластов, который можно использовать в Западной Сибири. «Роснефть» планирует заключить в ближайшее время аналогичные сделки по сотрудничеству в Арктике с компаниями Eni и Statoil.

Арктические проекты – классические долгосрочные предприятия. Сколько нефти и газа они принесут неизвестно. Добыча начнется не раньше 2022 г. Их суммарная стоимость может вылиться в сумму, размер которой, по словам президента Путина, «страшно произнести» – несколько сотен миллиардов и даже полтриллиона долларов. Эти деньги будут вкладываться в течение десятилетий, пока же можно сказать одно – лед тронулся. Освоение российской Арктики началось20.

И это еще не все. Хотя ТНК-BP продолжала развиваться, напряженность в отношениях ее партнеров не ослабевала. Так продолжаться не могло. Ответом был выход из альянса. В октябре 2012 г. «Роснефть» и BP объявили, что российская компания выкупает долю BP в совместном предприятии. Вслед за этим о продаже своих акций «Роснефти» объявила и группа AAR. Результатом стала крупнейшая в истории мировой нефтяной индустрии сделка – $61 млрд. Последний день ТНК-BP начался в 4:00 21 марта во Франкфурте с подписания первого из множества документов и инициирования движения гигантских средств. Завершился он поздно вечером в штаб-квартире BP на Сент-Джеймс-сквер в Лондоне. «Эта сделка превращает “Роснефть” в лидера мировой индустрии с точки зрения объемов добычи и запасов», – сказал Игорь Сечин в тот вечер. «Роснефть» стала крупнейшей торгующейся на бирже нефтяной компанией (саудовская Aramco не является публичной компанией). Сечин подчеркнул, что в технологическом плане взоры новой компании устремлены на Арктику и сланцевую нефть баженовской свиты в Западной Сибири.

По условиям сделки BP получила в собственность почти 20 % Роснефти. Несмотря на внутренние разногласия, ТНК-BP приносила очень хорошие результаты всем партнерам. Государству она выплатила $100 млрд в виде налогов. BP не собиралась уходить из России, она осталась крупнейшим иностранным инвестором в стране. Как выразился генеральный директор компании Дадли, «это долгосрочное вложение».

Новая «Роснефть» в настоящее время занимает доминирующее положение в российском нефтяном секторе, на нее приходится 40 % суммарного объема добычи. Контролирующим акционером компании по-прежнему является государство. Это практическая реализация цели, поставленной Владимиром Путиным полтора десятка лет назад, – государственный контроль над стратегически важными секторами21.


Как бы ни складывалась для западных компаний ситуация в России, когда речь идет о нефти и газе, более широкие перспективы видятся в странах бывшего Советского Союза, а не в Российской Федерации. Гораздо более широкие. Именно поэтому внимание к ним не ослабевает с конца 1980-х и начала 1990-х гг., когда происходил распад советской системы.

Глава 2

Каспийское дерби

В конце 1980-х, когда развал Советского Союза уже маячил на горизонте, в южных регионах СССР, в Прикаспии и Центральной Азии, начали появляться представители западных нефтяных гигантов. В 1991 г. здесь появились три независимые государства – Азербайджан, Казахстан и Туркмения.

Ключевым городом каспийского региона исторически был Баку. Столетие назад он являлся крупнейшим центром коммерческой и предпринимательской деятельности с роскошными дворцами нефтяных магнатов и одним из лучших в мире оперных театров. Однако представители западных компаний, которые приехали в Баку в период распада Советского Союза, нашли лишь жалкие остатки некогда полной жизни отрасли. То, что они увидели, больше походило на музей истории нефтедобывающей промышленности.

Сотрудничество с западными нефтяными компаниями помогало этим молодым государствам положить конец исторической изоляции и интегрироваться в мировую экономику. Это вело к изменению нефтяной карты мира и появлению на глобальном рынке нового нефтяного региона, который, имея третий в мире по величине действующий промысел, вполне мог ко второму десятилетию XXI в. соперничать с такими признанными нефтеносными районами, как Северное море.

Освоение каспийских нефтегазовых ресурсов было неразрывно связано с геополитикой и национальными амбициями. Безусловно, это должно было сказаться на облике нового мира – мира после холодной войны – и на его жизнедеятельности.

В центре Каспийского региона находится Каспийское море, самый большой в мире внутриконтинентальный водоем с береговой линией протяженностью около 6500 км. Хотя Каспийское море не соединено с Мировым океаном, вода в нем соленая, а внезапные сильные штормы – обычное явление. Азербайджан расположен на юго-западном побережье и граничит на западе с Грузией и Арменией. Эти три страны образуют Южный Кавказ. На северо-западном побережье Каспийского моря, севернее Азербайджана, находится Россия и ее неспокойный Северо-Кавказский регион, включая Чечню. С восточной стороны воды Каспия омывают два государства: на северо-востоке Казахстан и на юго-востоке Туркмению. На южном побережье находится Иран с его устремлениями к доминированию в регионе и интересами, восходящими к династиям персидских шахов.

Новая большая игра

Ожесточенная борьба интересов в этом регионе получила название новой «большой игры». Считается, что термин «большая игра» ввел Артур Конолли, офицер британской секретной службы, путешественник и писатель, казненный в 1842 г. местным правителем в Бухаре, древнем священном городе Центральной Азии. Этот термин хорошо отражает сущность – всю серьезность и тщетность – геополитической борьбы в регионе. Он был популяризован Редьярдом Киплингом в известном романе «Ким» о мальчике-шпионе, работавшем на британскую разведку, который оказался в самом центре противостояния между Британией и Российской империей в конце XIX в.1

В конце XX в. начался новый раунд большой игры, в котором к двум исходным игрокам присоединилось множество других стран – США, Турция, Иран и, позже, Китай. И, разумеется, сами недавно обретшие самостоятельность страны также были в числе игроков, которые балансировали между противоборствующими силами в стремлении сохранить и укрепить свою независимость.

Еще были крупные нефтяные и газовые компании, жаждущие добавить к своим запасам углеводородов новые богатые месторождения и решительно настроенные не остаться в стороне во время дележа. Нельзя забывать и про кучу предпринимателей-авантюристов, операторов, поисковиков, посредников, которые тоже хотели получить свой кусок пирога. Все это продолжало великую традицию, установленную еще в начале XX в. известным нефтяным махинатором, впоследствии магнатом и меценатом, Галустом Гюльбенкяном, которого прозвали «Мистер Пять процентов».

Вместо громкого термина «большая игра» некоторые предпочитали более приземленное название «политика трубопроводов», которое отражало тот факт, что рычагами политического воздействия было не оружие, а маршруты прокладки трубопроводов, по которым будет осуществляться экспорт каспийской нефти и газа на мировой рынок. Другие же, наблюдая за столкновением и переплетением интересов многочисленных игроков, слушая какофонию обвинений и контробвинений, видя, как делаются огромные ставки и заключаются сделки, называли происходящее «каспийским дерби». Но, каким бы ни было название, приз был один: нефть и газ, право добывать их и поставлять на рынок.


В поисках энергии. Ресурсные войны, новые технологии и будущее энергетики

Игроки

Советский Союз канул в Лету. Но российские интересы нет. Между Россией и новыми независимыми государствами, некогда бывшими одной страной, существовали теснейшие связи во всем – от инфраструктуры до населения. По всему Каспийскому региону были разбросаны российские военные базы, наследие СССР. Как будет относиться Россия к своим новым соседям, многие из которых были независимыми ханствами до того, как несколько столетий назад их завоевала Российская империя, но никогда не существовали как современные национальные государства?

Для русских это было вопросом восстановления влияния и положения их страны на мировой арене – возвращения потерянного статуса великой державы. Для них распад Советского Союза стал неожиданностью. Многие сожалели об этом и рассматривали разрушение страны (в отличие от коммунистического режима) как унижение, как результат происков внешних сил, в частности США. Сразу же после распада они начали называть бывшие республики СССР «странами ближнего зарубежья», зачастую открыто говоря о необходимости восстановления контроля над ними. Само название «ближнее зарубежье» отражало особый статус и особые прерогативы России – не в последнюю очередь и потому, что в этих ныне независимых государствах жило много этнических русских. Хотя теперь их разделяли официальные границы, Россию и эти новые государства тесно связывала история, образование, экономика и вооруженные силы, русский язык, идеология и культура, не говоря уже о множестве межнациональных браков. По мнению Москвы, они попадали в сферу жизненных интересов России и должны были находиться под ее опекой. Западная активность и влияние в этих странах рассматривались русскими как дальнейшая попытка ослабить Россию и помешать восстановлению ее статуса великой державы2.

И, разумеется, нефтяной вопрос играл свою роль. После большевистской революции 1917 г. нефтяные ресурсы Каспия разрабатывались советской нефтяной промышленностью, с использованием советских технологий и на деньги Советского Союза. В советские времена началось освоение богатейшего, хотя и очень сложного нефтеносного района в Казахстане, и советские нефтяные генералы уже поговаривали о возврате Каспию статуса центра нефтедобычи.

Среди русских было распространено убеждение или, по крайней мере, подозрение в том, что США сознательно срежиссировали развал Советского Союза с целью наложить лапу на каспийскую нефть.

США и Великобритания рассматривали обретение независимости и суверенитета новыми государствами как естественное завершение эпохи холодной войны и необходимое условие для перехода к более мирному сосуществованию. Теперь эти страны получили возможность реализовать вильсонианскую мечту о самоопределении. Возвращение их в сферу эксклюзивного влияния России, по мнению США и Великобритании, было бы неблагоприятным и дестабилизирующим фактором. В то же время существующий вакуум мог заполнить Иран.

Энергетический аспект имел для Вашингтона в начале 1990-х гг. ничуть не меньшее значение, чем для других игроков. Оккупация Кувейта Саддамом Хусейном и только что завершившаяся война в Персидском заливе в очередной раз показали миру, как опасна чрезмерная зависимость от ближневосточной нефти. Если бы удалось реинтегрировать каспийский регион в глобальную энергетическую систему, как это было до Первой мировой войны, и обеспечить новый приток нефтяных ресурсов на мировой рынок, это стало бы важным шагом в направлении диверсификации нефтяных поставок и существенным вкладом в укрепление глобальной энергетической безопасности.

В то же время построение новых конструктивных отношений с Россией было одним из приоритетов правительства Клинтона, и США не хотели осложнять ситуацию соперничеством за каспийскую нефть и своим участием в новой большой игре. В своей речи, названной «Прощай, Флэшмен» (Флэшмен – вымышленный персонаж, прославленный британский вояка и прохвост, участвовавший в азиатском противостоянии Англии и России в XIX в.), заместитель госсекретаря США Строуб Тэлботт заявил об американской заинтересованности в устойчивом экономическом и политическом развитии этого региона, являющегося важнейшим перекрестком мира, и предостерег от альтернативного сценария – «возможности превращения региона в прибежище терроризма, рассадника религиозного и политического экстремизма, и арену открытых вооруженных конфликтов». «Конечно, можно заявить… что сейчас появилась возможность переиначить “большую игру” на Кавказе и в Центральной Азии… игру, которая приводится в движение нефтью, – продолжил он. – Однако наша цель состоит в том, чтобы активно препятствовать подобному атавистическому подходу». Большой игре, как выразился он, «место на книжной полке среди исторической беллетристики». Но тем не менее все понимали, что смягчение столкновения интересов и амбиций в этом ключевом стратегическом регионе – очень непростая задача3.

Перед Турцией, которая в течение многих столетий не имела доступа на эту территорию, с распадом Советского Союза открывались двери для расширения своего влияния и торговой деятельности на Кавказе, в Каспийском регионе и дальше, за их пределами, а также для восстановления утраченных связей с тюркскими народами Центральной Азии. Исламская Республика Иран также была не прочь распространить свое политическое и религиозное влияние на север – на другие прикаспийские страны и на Центральную Азию – и попытаться привлечь на свою сторону мусульманские народы, чьи возможности исповедовать ислам сильно ограничивались в советские времена.

Особое значение для Ирана имел Азербайджан. Здесь проживало более 7,5 млн этнических азербайджанцев, которые теперь получили возможность свободно взаимодействовать с внешним миром, в то время как около 25 млн иранцев, т. е. четверть населения Ирана, также этнически были азербайджанцами. Несмотря на жесткий контроль со стороны правящего теократического режима, многие иранские азербайджанцы имели прямые родственные связи в Азербайджане. Поэтому Тегеран видел в ныне независимом соседнем государстве с его более толерантным, светским и активно развивающимся обществом серьезный источник угрозы собственному режиму.

Интересы Китая формировались более медленно, однако и для него энергетическая проблема в конечном итоге вышла на передний план, когда интенсивный рост экономики подстегнул рост потребностей страны в энергии. Центральноазиатские государства находились «по соседству», из них можно было проложить трубопроводы и обеспечить столь важную диверсификацию поставок. Постепенно влияние Китая становилось все более и более заметным, хотя он и старался действовать не столько через политику, сколько через инвестиции.

Новые независимые государства тоже едва ли были простыми пешками в этой игре. Их лидеры были полны решимости укрепить свою власть. Несмотря на существенные различия между ними, де-факто это были однопартийные государства с сосредоточенной в руках президента властью. Во внешней политике они преследовали одну и ту же цель: сохранить и укрепить свою независимость и состояться как государства. Какими бы ни были их отношения с Кремлем, они ни в коем случае не хотели снова оказаться поглощенными Россией. Однако они не могли полностью оторваться от своего могущественного соседа и боялись навлечь на себя его гнев. Они нуждались в России. Связи были слишком многогранными и тесными, а география очевидна. Кроме того, они беспокоились о судьбе представителей своих этнических групп, которые жили в Москве и других российских городах, и денежные переводы которых стали важным компонентом их ВНП.

Для некоторых из этих стран нефть и газ имели критическое значение: это была основная статья их доходов и главный двигатель восстановления и экономического роста. Нефть могла привлечь в них компании со всего света и обеспечить не только денежные потоки, но и политическое влияние и поддержку. Как сказал советник по вопросам национальной безопасности Азербайджана, «нефть – это наша стратегия, наша безопасность и наша независимость»4.

Однако для того чтобы обеспечить выживание, этим новым суверенным государствам требовались не только материальные ресурсы, такие как нефть, но и ресурсы совсем иного рода – а именно, ловкая дипломатия. Дипломатические игры в этом регионе всегда требовали превосходного умения балансировать в сложных условиях. Азербайджан, светское мусульманское государство, зажат между Ираном и Россией. Казахстан с его огромной территорией, но относительно небольшим населением, вынужден находить баланс в отношениях с влиятельной Россией и быстро растущим и набирающим политический вес Китаем.

Но между тем за всеми этими дискуссиями о нефти, геополитике и больших играх нельзя было упускать из виду более практические вопросы: в конце концов, нефтедобыча ведется не столько на мировой политической арене, сколько непосредственно на игровом поле самой нефтяной индустрии – на компьютерных мониторах инженеров и проектировщиков, в отчетах финансовых аналитиков, в цехах по сборке буровых установок и на буровых площадках и морских платформах, где ключевое значение приобретают другие факторы, такие как геология и геофизика, проектирование, затраты, инвестиции, логистика, мастерство и передовые технологии. А риски для компаний были высокими, причем не только риски политического характера, но и неизбежные риски, связанные с разработкой новых месторождений, которые могли иметь крупнейшие в мире запасы, но в то же время требовать решения сложнейших технических задач.

С точки зрения ожиданий у компаний были две альтернативы. С одной стороны, Каспийский регион называли новым Эльдорадо, еще одним Персидским заливом с несметными сокровищами в виде нефти и газа, которые только и ждут, чтобы их извлекли из-под земли. С другой стороны, его относили к рискованным нефтеносным провинциям, где сухие скважины не раз приносили разочарование нефтяникам. Поэтому важно было трезво оценивать ситуацию и уравновешивать ожидания.

Нефтяное королевство

В конце XIX и начале XX в. Российская империя, а точнее, бакинский район с его богатыми месторождениями, была крупнейшим производителем нефти в мире. На заре XX в. по объемам добычи этот район опережал даже западную Пенсильванию и был мировым центром нефтедобычи. Здесь нажили свои состояния Нобели и Ротшильды. Людвиг Нобель – брат Альфреда, изобретателя динамита и учредителя знаменитых Нобелевских премий, – был известен как «русский Рокфеллер». Именно Людвиг Нобель построил первый в мире танкер для перевозки нефти по бурным водам Каспийского моря. Компания Shell Oil была создана как предприятие для транспортировки бакинской нефти по всему миру дерзким предпринимателем, некогда торговцем сувениров из ракушек Маркусом Сэмюелем. Местные нефтяные магнаты также обладали огромным влиянием и деньгами.

Господствующее положение Баку серьезно пошатнулось с началом периода политической нестабильности, отправной точкой которого стала неудавшаяся революция 1905 г., названная Владимиром Лениным «генеральной репетицией». В последовавшие за этим годы ситуация в регионе оставалась неспокойной из-за активизировавшегося революционного движения. Особенно выделялся среди революционеров-подпольщиков некогда ученик духовной семинарии из соседней Грузии Иосиф Джугашвили, известный миру под псевдонимом Сталин. Позднее Сталин написал, что именно в Баку он стал «подмастерьем революции», работая агитатором и организатором рабочих кружков на бакинских нефтепромыслах. О том, что в этот же период он занимался вымогательством и грабежом банков, Сталин предпочитал умалчивать. Он хорошо понимал, какими несметными богатствами обладает Баку с его нефтью – богатствами, которые следовало отнять, – и называл Баку нефтяным королевством5.

В результате большевистской революции Российская империя рухнула. Через несколько месяцев обширная область к западу от Каспийского моря, включая Баку, провозгласила себя независимым государством – Азербайджанской Демократической Республикой. Это была первая мусульманская страна, в которой право голоса было предоставлено женщинам (даже раньше чем в США). Однако Ленин заявил, что его молодое революционное государство не сможет выжить без бакинской нефти, поэтому в 1920 г. Азербайджан был оккупирован Красной Армией и присоединен к Советской России, а месторождения нефти были немедленно национализированы.

Несмотря на это, глава Royal Dutch Shell сэр Генри Детердинг, потерявший в Баку богатейшие нефтепромыслы, уверенно заявил, что «не пройдет и полгода, как большевиков вычистят, и не только с Кавказа, но и из России». Но в скором времени стало очевидно, что большевики никуда не уйдут и западным компаниям больше нет места в новой Советской России.

Когда в июне 1941 г. Гитлер вторгся в Советский Союз, одной из его главных стратегических целей был Азербайджан – чтобы приводить в движение гигантскую военную машину, Гитлеру требовались надежные поставки нефти. «Если мы не получим бакинскую нефть, война проиграна», – сказал он одному из своих генералов. Фашистская армия очень близко подошла к Баку, но была остановлена на последнем рубеже у реки Терек благодаря яростному сопротивлению советских войск и естественным преградам, которыми изобиловали высокие Кавказские горы. Неудачное наступление на Баку дорого обошлось нацистской Германии, катастрофическая нехватка топлива стопорила ее военную машину и была одной из причин окончательного поражения в этой войне6.

В 1970-е и 1980-е гг. Каспий превратился в нефтяное захолустье. Считалось, что запасы нефти там истощились или были трудноизвлекаемыми, поэтому советская нефтедобывающая промышленность переключила свое внимание на другие регионы, особенно на Западную Сибирь. Однако в начале 1990-х гг., когда в результате краха советской системы бывшие республики СССР Азербайджан, Казахстан, и Туркмения обрели независимость и в них потекли иностранные инвестиции и передовые технологии, нефтяной потенциал региона вновь стал привлекательным.

Музей под открытым небом

Баку и Бакинский район некогда были центром российской, а затем советской нефтяной промышленности, и буквально вся история развития нефтедобычи предстала перед глазами удивленных представителей западных нефтяных компаний, когда они появились в Азербайджане.

Часть этого исторического музея находилась в море. От набережной Баку далеко в море уходил небольшой город из колченогих деревянных конструкций, соединенных друг с другом шаткими деревянными мостками. Дальше, на расстоянии 100 км от берега, где море становится мелким, располагались Нефтяные Камни – своеобразный город нефтяников – паутина деревянных и стальных платформ и эстакад около 25 км длиной и около километра шириной с общей протяженностью эстакад около 200 км, и многоэтажными жилыми и административными зданиями на искусственных островах. В свое время это считалось крупнейшим достижением советской инженерии, «легендой в открытом море». Но к началу 1990-х гг. Нефтяные Камни пришли в упадок: сооружения проржавели и обветшали, конструкции частично обрушились в море, а некоторые места были признаны настолько опасными, что были покинуты и закрыты7.

На суше, в самом Баку и в его окрестностях, вырисовывались бесчисленные силуэты древних станков-качалок, мерно кивающих своими «ослиными головами», которые качали нефть из скважин, пробуренных еще в конце XIX и начале XX в. Совершив небольшую пешую прогулку к северу от Баку, вы попадали в огромную засушливую долину Кирмаки и переносились в еще более ранние времена. Вам приходилось переступать через трубы и взбираться на лишенные растительности холмы, изъеденные, как оспинами, сотнями колодцев, вырытых вручную еще в XVIII и XIX в. В те дни в эти опасные, вызывающие клаустрофобию, колодцы глубиной 8–15 м, стены которых были укреплены досками, опускались один или двое мужчин, наполняли ведра нефтью и поднимали их наверх при помощи примитивных лебедок.

С другой стороны Апшеронского полуострова находилось месторождение Балаханы, где в 1871 г. забил нефтяной фонтан. Хотя месторождение уже дало около 5 млрд баррелей нефти, добыча в небольших масштабах здесь продолжалась, и кругом возвышался лес буровых установок, некоторые из которых восходили к временам Нобелей и Ротшильдов. Невдалеке, на близлежащем склоне горы, где выходили на поверхность нефтяные газы, днем и ночью горел «вечный огонь».

Таким образом, прибывших в Азербайджан представителей западных нефтяных компаний ожидала переживающая глубокий упадок, отсталая отрасль, отчаянно нуждавшаяся в инвестициях, современных технологиях и пристальном внимании. Но за всем этим они увидели и другое – огромные возможности, хотя и сопряженные с множеством рисков и неопределенностью.

Все дороги ведут сюда

Азербайджан был центром каспийского дерби. Как выразился российский министр энергетики, это был «ключ» к Каспийскому морю, поэтому «все дороги вели сюда». Здесь разыгрывались все карты, и многие из них были связаны с географией. Ближайшая проблема находилась на западе, и ее источником было новое независимое государство Армения, с которым у Азербайджана разгорелся военный конфликт из-за спорного армянского анклава Нагорный Карабах. Победу в этой войне одержала Армения, 800 000 этнических азербайджанцев, в основном из Нагорного Карабаха, стали беженцами или вынужденными переселенцами и жили в палаточных городках, вагончиках из гофрированного железа и любом другом жилье, которое смогли найти для них местные власти. Наплыв беженцев, составлявших 10 % населения Азербайджана, только усугубил ситуацию в этой обедневшей стране с разрушенной инфраструктурой, стоящей на грани экономического краха.

В начале 1990-х гг. различные консорциумы иностранных нефтяных компаний вели «сложные и постоянно срывающиеся переговоры» с чередой сменяющих друг друга правительств, но так и не пришли ни к каким договоренностям. Казалось, страна навсегда погрузилась в политическую сумятицу, хаос, вызванный борьбой многочисленных кланов за власть, и постепенно скатывалась к гражданской войне8.

Сын своего народа

В советские времена Гейдар Алиев достиг вершин власти сначала как генерал КГБ, затем как председатель КГБ Азербайджана и, наконец, как первый секретарь ЦК Коммунистической партии Азербайджана. Затем он был переведен в Москву, избран членом Политбюро и считался одним из самых влиятельных политиков в Советском Союзе. Однако из-за серьезных разногласий с Горбачевым Алиев попал в опалу и был не только исключен из Политбюро, но и выслан из Москвы. Предоставить квартиру в Баку ему отказались, поэтому ему пришлось вернуться на родину в Нахичевань. После распада СССР эта область была отделена от Азербайджана вклинившейся узкой полосой территории Армении, поэтому попасть в нее можно было только самолетом из Баку. Находясь в изгнании, Алиев осознал, что его призвание отныне не в том, чтобы быть «советским человеком», а в том, чтобы стать «сыном своего народа». И он стал ждать благоприятного момента.

В 1993 г., после обострения правительственного кризиса и возникновения угрозы гражданской войны, Алиев приехал в Баку. В разгар мятежа против действующего президента Эльчибея Алиев стал новым президентом Азербайджана. В возрасте 70 лет Алиев снова пришел к власти. С собой он принес стабильность. И умение управлять страной. «Я очень долго был в политике и видел ее изнутри, находясь у верхушки власти мировой сверхдержавы», – сказал он. Теперь Алиев защищал национальные интересы Азербайджана. Он был блестящим тактиком и выдающимся стратегом. Умело используя нефтяной потенциал страны, он превратил ее в настоящее национальное государство, заручился поддержкой ключевых держав и укрепил и режим, и свою личную власть. В то же время он хорошо понимал менталитет Москвы и знал, как вести себя с русскими и до каких пределов можно гнуть свою линию, чтобы не вызвать их гнев9.

Контракт века

В сентябре 1994 г. Алиев собрал группу дипломатов и представителей иностранного нефтяного бизнеса в банкетном зале дворца «Гулистан» для подписания соглашения, которое было торжественно названо «контрактом века». В «контракте века» были представлены 10 нефтяных компаний из шести стран, которые теперь вошли в Азербайджанскую международную операционную компанию (в английской аббревиатуре AIOC), и Государственная нефтяная компания Азербайджана (SOCAR). Среди западных компаний доминировали BP и Amoco, однако значительная доля в контракте принадлежала и российскому «Лукойлу». Позднее к AIOC присоединилась японская корпорация Itochu, увеличив число представленных стран до семи. Принимая во внимание все сложности и высокую неопределенность, некоторые угрюмо ворчали, что этот «контракт века» следовало бы назвать «миссия невыполнима». В конце концов, как это будет работать? Как внутриматериковый Азербайджан собирается поставлять свою нефть на мировой рынок? Ведь, как сказал генеральный директор одной из западных компаний-участниц, «нефть надо где-то продавать»10.

Кроме того, даже с Алиевым у власти политическая ситуация в стране оставалась крайне нестабильной. В Баку продолжал действовать комендантский час, а вскоре после подписания «контракта века» были убиты двое ближайших помощников Алиева, включая руководителя службы безопасности, и совершена неудачная попытка военного переворота.

В рамках «контракта века» предусматривалась разработка блока месторождений Азери-Чираг-Гюнешли на шельфе Каспия в 100 км от берега. Они были открыты еще до развала Советского Союза, но из-за своей сложности фактически не были разработаны. Большая часть этих залежей нефти была недосягаемой для советской нефтедобывающей промышленности с ее уровнем технологий. Тем не менее в советские времена была начата разработка на мелководье, и если существующую платформу переоборудовать и модернизировать в соответствии с международными стандартами, можно было бы быстро начать добычу так называемой ранней нефти. Это было важно по двум причинам: во-первых, это быстро создавало поток доходов, а во-вторых, укрепляло доверие между членами консорциума AIOC.

Куда потечет ранняя нефть?

Вместе с тем ранняя нефть создавала серьезную и безотлагательную проблему. Как транспортировать ее на мировой рынок? Доставив ее на берег, какую-то часть можно было перевозить в железнодорожных цистернах, как в XIX в., но, учитывая ограниченные возможности железнодорожного транспорта, проблему это не решало.

Очевидным ответом был трубопровод. А вместе с этим очевидным ответом начинался новый виток каспийского дерби. Нефть могла пойти на север через существующую российскую систему трубопроводов – вариант, который чрезвычайно устраивал Россию. Но это давало в руки Москвы мощный рычаг влияния на экономическую и политическую судьбу Азербайджана, чему активно противились США.

Другим вариантом был западный маршрут через территорию Грузии с выходом к Черному морю, где дальнейшая транспортировка нефти осуществлялась бы танкерами через Босфорский пролив в Средиземное море – точно таким же маршрутом транспортировалась бакинская нефть в XIX в. Но это ставило Азербайджан в зависимость от Грузии, которую раздирала на части сепаратистская борьба и у которой были весьма напряженные отношения с Москвой. Кроме того, этот маршрут обошелся бы гораздо дороже, потому что трубопровод должен был пройти по сложному рельефу. Консорциум AIOC находился под сильнейшим давлением. Азербайджану требовались доходы, компаниям нужна была ясность. США и Россия пытались настоять на своем. И тем не менее надо было что-то делать. Ранняя нефть была на подходе.

Стратегия двух трубопроводов: никто не должен остаться в обиде

В невзрачном конференц-зале в деловом центре Лондона собралось несколько руководителей компаний из AIOC и небольшая группа региональных и отраслевых экспертов, чтобы наконец-то сделать выбор – «ранняя нефть пойдет на север» или «ранняя нефть пойдет на запад» – и обсудить вероятную реакцию на то и другое решение. После длительных дискуссий было сделан вывод, что «выбор любого из направлений опасен с точки зрения политического риска».

Наконец, один из участников встречи, до того момента тихо сидевший в углу, сказал: «Зачем вообще выбирать? Почему мы не можем использовать оба варианта? Чем больше трубопроводов, тем лучше. Несмотря на более высокие затраты, двойной маршрут гарантирует бóльшую надежность. Это будет отличной страховкой. Такой подход также обеспечит нам скорость и избавит от умышленных проволочек – AIOC всегда может пригрозить тем, что выберет “другой” вариант». Таким образом, в выборе сразу двух маршрутов был большой смысл11.

Разумеется, с чего-то нужно было начать. И начать нужно было с российского маршрута. В конце концов, этот трубопровод уже существовал. К тому же так было лучше с точки зрения политики.

Гейдар Алиев считал именно так. Непогожим холодным вечером в феврале 1995 г. из своей резиденции, расположенной на возвышающихся над Баку холмах, Алиев дал инструкции главе AIOC Теренсу Адамсу и руководителю Азербайджанской государственной нефтяной компании. По словам президента, нельзя делать ничего, что настроило бы русских против. Это было слишком рискованно. Прежде чем предпринимать любые другие шаги, необходимо подписать контракт с русскими. «Геополитический императив бакинской нефтяной дипломатии был обозначен предельно ясно», – впоследствии сказал Адамс. Президент четко выразил и еще одну мысль. Конфликт с русскими в любой форме будет катастрофой для Азербайджана, а значит и для AIOC и лично для всех вовлеченных в это предприятие. Он бросил на обоих присутствующих тяжелый взгляд. С другой стороны, Алиев подчеркнул, что отношения с США также важны для его стратегии. Его требование к нефтяным компаниям было трудновыполнимым, но абсолютно четким: «Никто не должен остаться в обиде».

В феврале 1996 г. северный маршрут получил официальное одобрение12. Следующим было заключено соглашение по западному маршруту для транспортировки ранней нефти. Грузинский маршрут служил противовесом Москве. Реализация этого плана опиралась на личные отношения между Алиевым и грузинским президентом Эдуардом Шеварднадзе, чья политическая судьба была очень похожа на судьбу Алиева: министр внутренних дел Грузии, первый секретарь ЦК Коммунистической партии Грузии, затем путь к верхушке власти в Кремле – министр иностранных дел СССР при Михаиле Горбачеве, партнер по переговорам с госсекретарем США Джеймсом Бейкером об окончании холодной войны. Теперь Шеварднадзе, вернувшийся в Грузию в качестве президента после распада Советского Союза, вел переговоры о строительстве трубопровода и о плате за транзит, которая была очень нужна обедневшей Грузии, чтобы удержаться на плаву. Но не менее важен был и геополитический капитал, который приобретала Грузия благодаря заинтересованности США, Великобритании и Турции. Он помог бы ей в противостоянии с находящимся на севере российским гигантом.

К 1999 г. заработали оба маршрута транспортировки ранней нефти. Западный маршрут в точности повторял тот путь, по которому был проложен старый деревянный трубопровод братьев Нобелей в XIX в. Северная российская ветка проходила через Чечню, где в том же году началась вторая война между российскими вооруженными силами и исламистскими боевиками. Во время войны чеченский участок нефтепровода был частично разрушен. Вся ранняя нефть была пущена по западной грузинской ветке, которая доказала свою ценность как «страховочного варианта».

Ранняя нефть начала поступать на рынок. Между тем к концу десятилетия многие технические трудности, связанные с разработкой блока шельфовых месторождений Азери-Чираг-Гюнешли, были преодолены, а это означало существенное расширение добычи с началом нового столетия. Запасы были «доказаны»: со дна Каспийского моря можно было рентабельно извлекать большие объемы нефти.


В поисках энергии. Ресурсные войны, новые технологии и будущее энергетики

Каким путем пойдет большая нефть

Теперь, когда был открыт доступ к запасам, встал вопрос строительства основного экспортного трубопровода с гораздо большей пропускной способностью. Но на этот раз вопрос стоял жестче: трубопровод мог быть только один. Учитывая масштабы строительства и затрат, два трубопровода себя не окупили бы. Разумеется, Россия ратовала за то, чтобы нефть текла на север через российскую систему трубопроводов – это дало бы ей определенные рычаги влияния на каспийские ресурсы. Другим вариантом был маршрут через Грузию. Но в обоих случаях в конце трубы нефть перегружалась в танкеры и ее дальнейший путь пролегал через Черное море и узкий Босфорский пролив. А это была большая проблема.

Босфорский пролив, который соединяет Черное и Средиземное море и является границей между Европой и Азией, на протяжении многих веков играл важнейшую роль. Именно сюда в IV в. нашей эры римский император Константин перенес столицу Римской империи, чтобы лучше управлять обширными восточными территориями, дав ей название Константинополь. В новой истории город имел большое стратегическое значение и для Российской, и для Советской империй: их единственные незамерзающие порты находились на Черном море, и военным кораблям приходилось проходить через Босфор, чтобы попасть в Мировой океан.

Но в конце XX в. пролив и без того был перегружен танкерами, перевозящими российскую и каспийскую нефть на мировые рынки, и мог не справиться с резко возросшим транзитом. Ситуация усугублялась тем, что Босфор не был изолированным водным путем; он пересекал самое сердце Стамбула (как был официально переименован Константинополь в 1930 г.), город с населением 11 млн человек. Несколько аварий танкеров стали катастрофическими для Стамбула, и Турция боялась их повтора. И не без оснований. Этот узкий пролив длиной 31 км имеет 12 крутых поворотов. В самом узком месте его ширина не превышает 700 м, а угол поворота составляет 45°. Еще в одном месте пролив поворачивает на 80°, почти под прямым углом13.

Был еще один маршрут, с точки зрения затрат самый дешевый из всех. Можно было договориться с Тегераном о том, чтобы отправлять каспийскую нефть на юг, на нефтеперерабатывающие заводы на севере Ирана. А взамен получать эквивалентное количество нефти с нефтяных промыслов на юге Ирана и далее экспортировать ее через Персидский залив. Таким образом, отпадала необходимость в строительстве трубопровода через Иран. С экономической точки зрения такой обмен был оптимальным решением, но оно абсолютно не устраивало США и другие западные страны и было категорически отвергнуто. Это не только укрепило бы позиции Ирана, но и позволило бы ему взять под контроль будущее Азербайджана – последнее, чего хотел бы Алиев. Наконец, это привело бы к увеличению количества нефти в Персидском заливе и большей зависимости от Ормузского пролива, сводя на нет все усилия по диверсификации поставок и укреплению энергетической безопасности, ради чего, собственно, и замышлялась игра.

Оставался, впрочем, еще один вариант – пойти на запад, в обход Армении через Грузию, затем повернуть налево у Тбилиси и направиться на юг через Турцию к турецкому порту Джейхан на Средиземном море. Основных проблем было две. Во-первых, трубопровод Баку – Тбилиси – Джейхан должен был стать самым протяженным в мире, а его прокладка через высокие пики Кавказа была сопряжена со значительными техническими трудностями. Во-вторых, это был самый дорогостоящий маршрут. Строительство требовало огромных вложений, а дальнейшая экономическая жизнеспособность оценивалась весьма сомнительно.

По мере того, как срок принятия решения приближался, баталии вокруг главного трубопровода становились все ожесточеннее. В одной частной беседе госсекретарь США Мадлен Олбрайт кратко сформулировала свое видение отношения США к этому вопросу. Однажды вечером, сидя в небольшом кабинете на 17-м этаже здания Госдепартамента, она сказала: «Мы не хотим через десяток лет биться головой об стену и спрашивать себя, какого черта мы не построили этот трубопровод?»

Момент настал

Вот уже пятый раз в Стамбуле проводилась ежегодная конференция «Легенда трех морей» (Каспийское, Черное и Средиземное море). Конференция открывалась теплым июньским вечером, когда солнце уже клонилось к закату, в парке на склоне холма, с которого открывался великолепный вид на Босфор, под тихий мелодичный концерт в исполнении «Оркестра трех морей». Музыка должна была символизировать гармонию, преодоление всех острых исторических противоречий, так как здесь собирались представители стран Центральной Азии и Кавказа, многих арабских государств, а также Израиля.

Но на следующий день от гармонии не оставалось и следа и начиналось настоящее каспийское дерби. Из года в год на заседаниях и в кулуарах конференции разгорались оживленные дискуссии и все чаще яростные споры о маршрутах трубопровода, а как-то раз между очень высокопоставленными участниками даже вспыхнула драка.

Торжественный ужин теплым летним вечером в июне 2001 г. проходил во дворце Esma Sultan, на фоне захватывающей панорамы Босфора. Речь держал Джон Браун, глава BP, которая теперь была крупнейшим акционером AIOC. Он подчеркнул, что Босфор просто не справится с увеличением потока танкеров. «Делать ставку только на этот маршрут слишком рискованно. Необходимо другое решение», – сказал он. И этим решением был новый экспортный трубопровод Баку – Тбилиси – Джейхан.

Нефтяные компании, объявил он, готовы приступить к проектированию, чтобы как можно быстрее начать строительство. Во время этих слов, как по команде, за его спиной по темным историческим водам Босфора проскользил призрачный силуэт гигантского танкера, освещенного только своими огнями. Казалось, он говорил: сколько еще таких танкеров выдержит Босфор? Трубопровод должен быть построен.

Разумеется, предстояло преодолеть множество сложностей. Прежде всего, нужно было убедить достаточное число партнеров по AIOC в том, что трубопровод коммерчески целесообразен, и заручиться их поддержкой. Далее, требовалось заключить огромное количество невероятно сложных многосторонних соглашений, детально оговаривающих вопросы строительства, функционирования и финансирования трубопровода с правительствами стран-участниц, компаниями, местными властями, строительными фирмами, банками и другими финансовыми организациями. Ключевую роль здесь сыграли США, активно содействовавшие подписанию межправительственных и многих других соглашений, переговорный процесс по которым, по словам одной из компаний-участниц, в ином случае мог бы занять годы14.

Еще одним серьезным препятствием было противодействие неправительственных организаций по целому ряду экологических и политических вопросов. Будет ли трубопровод зарыт на метровой глубине, где он будет доступен для ремонта, или на четырехметровой глубине, где ремонт проблематичен? (В результате выиграла метровая глубина.) Куда более острые дебаты разгорелись по поводу того, что прокладка нефтепровода рядом с заповедником Боржоми, где находятся знаменитые источники грузинской минеральной воды, будет угрожать экологической безопасности региона. В итоге маршрут не изменился, но консорциум обязался выплатить компании, владеющей брендом «Боржоми», $20 млн в качестве компенсации за «потенциальное негативное влияние нефтепровода на репутацию компании». Однако «влияние на репутацию» оказалось на удивление позитивным; как впоследствии признался глава компании, эта история была лучшей рекламой их минеральной воды в мире и, главное, совершенно бесплатной15.

Наша главная цель: нефть и суверенное государство

Трубопровод Баку – Тбилиси – Джейхан был назван «первым великим техническим проектом XXI в.». Нефтепровод должен был пересечь 1500 рек и водных преград, высокогорье и сейсмически опасные зоны с соблюдением строгих стандартов экологического и социального воздействия. Четыре года спустя трубопровод стоимостью $4 млрд был построен. Летом 2006 г. первые баррели каспийской нефти достигли турецкого нефтяного терминала Джейхан на Средиземном море, где состоялась торжественная церемония открытия. Это произошло через 12 лет после того, как был подписан «контракт века».

Как и ожидалось, одним из главных почетных гостей на церемонии был Алиев, который в своей речи подчеркнул важность этого дня для всех стран-участниц, региона и мировых энергетических рынков в целом. Однако это был не Гейдар Алиев, а его сын Ильхам, новый президент Азербайджана. Гейдар Алиев не дожил до этого дня. Бывший генерал КГБ и член Политбюро ЦК КПСС, ставший «сыном своего народа», скончался три года назад в клинике Кливленда в США. Но этот день продемонстрировал, что его стратегия работает, что нефть – и то, как он разыграл эту карту, – дала Азербайджану будущее, которое в 1994 г. казалось почти недостижимым. Нефть консолидировала Азербайджан как нацию и укрепила его позиции на мировой арене. Как выразился Ильхам Алиев перед вступлением в должность президента, «нефть нужна нам для достижения нашей главной цели – превращения в настоящее государство»16.

Азербайджан также имеет важное геополитическое значение как современное светское государство с мусульманским большинством населения, расположенное между Россией и Ираном. Сегодня шельфовый блок Азери-Чираг-Гюнешли – проект стоимостью $22 млрд – занимает третье место в мире среди продуктивных месторождений. По подводному трубопроводу нефть подается к новому береговому терминалу Сангачал стоимостью $2,2 млрд с южной стороны Баку и поступает в разветвленную сеть резервуаров для очистки и подготовки к транспортировке. Затем уже готовая к экспорту нефть закачивается в одну белоснежную трубу диаметром чуть больше 100 см. Это и есть тот самый предмет горячих распрей – знаменитый нефтепровод Баку – Тбилиси – Джейхан. Первые 15 м он идет по поверхности, а затем скрывается под землей и вновь выходит на поверхность только через 1768 км в Джейхане, миновав территории трех государств. Там нефть – более миллиона баррелей в день – поступает в многочисленные резервуары-хранилища на берегу Средиземного моря, а оттуда – в танкеры, которые доставляют ее на мировые рынки. После всех баталий новой большой игры, конфликтующих интересов и шумихи каспийского дерби, хитроумного маневрирования и дипломатии, переговоров и сговоров, все свелось к науке, технологиям и строительству – платформам и нефтяным комплексам в Каспийском море и подземной стальной трубе стоимостью $4 млрд, соединившей Баку с глобальным рынком. Этот трубопровод несет не только нефть, он несет на себе груз истории, соединяя не только Баку с Джейханом, но и начало XXI в. с началом XX в.

Через несколько лет параллельно трубопроводу Баку – Тбилиси – Джейхан была проложена вторая нитка для транспортировки газа с месторождения Шах-Дениз в Турцию. Строительство Южно-Кавказского газопровода, хотя и не менее сложное в техническом отношении, с точки зрения политики было гораздо проще. Самая трудная работа уже была сделана. Южно-Кавказский газопровод способствовал дальнейшей интеграции Каспия с глобальным энергетическим рынком.

Но Азербайджан был только частью каспийского дерби. Другой его раунд разыгрывался по ту сторону Каспийского моря.

Глава 3

По ту сторону Каспия

Летом 1985 г. со спутников-шпионов была заснята страшная картина – гигантский столб пламени в северо-восточной части Каспийского моря, шлейф дыма от которого тянулся на сотни километров. Это была нефтяная катастрофа, видимая даже из космоса. При бурении скважины – скважины № 37 – на недавно открытом месторождении Тенгиз в советской республике Казахстан произошел выброс нефти и газа в атмосферу. Фонтан загорелся, и над землей поднялся столб огня высотой около 200 м. Высокое содержание ядовитого сероводорода в смеси затрудняло тушение пожара. У Министерства нефтяной промышленности СССР не было ни оборудования, ни технологий, чтобы быстро взять ситуацию под контроль. В какой-то момент рассматривалась даже возможность заглушить скважину при помощи ядерного взрыва.

К счастью, от этого варианта отказались. «Мы вовремя вмешались», – впоследствии вспоминал Нурсултан Назарбаев, в то время председатель Совета министров Казахской ССР.

В конце концов за помощью обратились к американским и канадским специалистам. Потребовалось два месяца, чтобы потушить пожар, и больше года, чтобы полностью взять скважину под контроль. Эта страшная и дорогостоящая авария высветила технические проблемы, стоящие перед советской нефтяной промышленностью. Но горящий нефтяной фонтан показал кое-что еще: Казахстан может обладать запасами нефти мирового масштаба1.

Казахстан и «четвертое поколение» нефти

Новое независимое государство Казахстан, бывшая советская республика, – огромная страна, по территории фактически равная Индии, но с населением всего 15,5 млн человек. Чуть больше половины жителей – этнические казахи, 30 % – русские, остальные – представители других этнических групп. Если не считать новую столицу Астану, то большинство населения живет на периферии страны, основную часть которой занимают травянистые равнины – степи. По словам Назарбаева, в советские времена «каждая советская республика занимала свое место в общесоюзном разделении труда», и Казахстан играл роль «поставщика сырья, продуктов питания и продукции военного назначения». Четверть его населения унес голод в начале 1930-х гг. Именно сюда Сталин депортировал неугодные ему народности. Здесь Никита Хрущев реализовывал свою злополучную программу «освоения целины», а Советский Союз испытывал ядерное оружие. С космодрома в казахских степях СССР запускал свои спутники-шпионы, а сегодня Россия отправляет в космос туристов за $20 млн.

У Казахстана была небольшая местная нефтедобывающая промышленность, которая появилась еще в XIX в. на волне азербайджанского нефтяного бума, превратившего семейства Нобелей и Ротшильдов в нефтяных магнатов. Если Западная Сибирь была центром «третьего поколения» советской нефти, то Казахстану с его Тенгизским месторождением в СССР отводилась ключевая роль как центра нефтедобычи «четвертого поколения».

Однако в 1980-е гг. развитие нефтедобывающей отрасли в Казахстане сдерживалось отсутствием инвестиций и технологий, без которых было невозможно освоение сложных месторождений вроде Тенгизского. Как писал бывший министр нефтяной и газовой промышленности СССР, «разведочное и нефтедобывающее оборудование давно устарело, технологии фактически были заморожены на уровне 1960-х гг.». Чтобы спасти бедствующую отрасль и получить доступ к технологиям, в последние годы советской власти Михаил Горбачев пытался привлечь зарубежных инвесторов. Этим умело воспользовался американский предприниматель с весьма сомнительной репутацией по имени Джеймс Гиффен, организовавший из группы американских компаний инвестиционный консорциум2.

Тенгиз: идеальное месторождение

Среди участников консорциума была и американская компания Chevron, которая после внимательного изучения ситуации в Советском Союзе решила сосредоточиться на Тенгизском месторождении. Его огромный потенциал произвел впечатление на компанию. Один из специалистов Chevron назвал его «идеальным нефтяным месторождением». Согласно проведенной оценке, извлекаемые запасы нефти Тенгизского месторождения могли составлять около 10 млрд баррелей. Это делало Тенгиз одним из 10 крупнейших месторождений нефти в мире3.

К сожалению, Тенгизское месторождение было далеко не идеальным по ряду причин. Одной из проблем был «сернистый нефтяной газ», называемый так из-за высокого содержания ядовитого сероводорода. Бесцветный газ с отвратительным запахом тухлых яиц, сероводород чрезвычайно токсичен при высоких концентрациях, поскольку приводит к потере обоняния и люди продолжают вдыхать его, пока не становится слишком поздно. Решение этой проблемы требовало немалой изобретательности и много денег. Другой проблемой были в целом плохие условия эксплуатации месторождения и необходимость огромных вложений. Наконец, дополнительные проблемы создавало и местоположение Тенгиза. Месторождение находилось на отшибе и не имело транспортной инфраструктуры.

В июне 1990 г. Советский Союз подписал с Chevron договор, предоставивший компании эксклюзивные права по ведению переговоров по Тенгизскому месторождению. Это была очень важная сделка. По словам Егора Гайдара, Москва рассматривала Тенгиз как «козырную карту Советского Союза в борьбе за будущее».

Но, по словам Нурсултана Назарбаева, на тот момент Советский Союз уже демонстрировал «явные симптомы клинической смерти. Государственный организм погрузился в кому». Когда СССР рухнул, Назарбаев стал президентом нового независимого государства Казахстан. С его коммунистическим прошлым было покончено. Он превратился в националиста, а место его идеала, которое раньше принадлежало Марксу и Ленину, занял «отец сингапурского чуда» Ли Куан Ю. Казахстан, как сказал Назарбаев, никогда больше не будет чьим-то «придатком».

Тенгизское месторождение рассматривалось как имеющее ключевое значение для будущего молодого государства, Назарбаев назвал это «фундаментальным принципом», лежащим в основе экономического преобразования страны. Но месторождение находилось в очень плохом состоянии. На многих участках электричество было доступно всего пару часов в день. Чтобы в полной мере использовать потенциал Тенгиза, в него требовалось вложить десятки миллиардов долларов4.

Борьба за трубопровод

После трудных переговоров Казахстан и Chevron сумели прийти к соглашению о том, как будет разрабатываться это колоссальное по запасам – и требуемому объему инвестиций – месторождение. Соглашение было паритетным с точки зрения собственности, но не будущего распределения прибылей. В конечном итоге после покрытия всех затрат 80 % доходов должны были пойти государству. Chevron приняла обязательство предоставить значительную долю инвестиций, оцениваемых в $20 млрд, а Казахстан обязался внести свою долю, когда начнут поступать первые доходы от проекта. Назарбаев назвал соглашение «контрактом века». Действительно, это было грандиозное предприятие, ставившее целью десятикратное увеличение добычи. Требовались сложнейшие технические решения, чтобы извлечь нефть из глубоко расположенных пластов с аномально высоким давлением и затем очистить нефть от сероводорода.

Еще одной проблемой была география, а именно, доставка нефти на мировые рынки. Маршрут был очевиден – трубопровод протяженностью 1500 км должен был с севера огибать Каспийское море, выходить с территории Казахстана и дальше следовать в западном направлении 700 км до российского порта Новороссийск на северном побережье Черного моря. Там нефть должна была перекачиваться в танкеры и транспортироваться через Черное море и Босфорский пролив в Средиземное море. Другими словами, трубопровод должен был проходить по территории России.

Далеко не так очевиден был этот маршрут с коммерческой точки зрения, и еще менее очевиден с политической. Баталии вокруг трубопровода предстояли не менее жаркие, чем каспийское дерби за азербайджанскую трубу, и не менее сложные по столкновению амбиций и политических интересов. Кроме того, выбор маршрута, по которому потечет нефть, был частью сложной геополитической борьбы за трансформацию постсоветского пространства и отношений между Москвой, странами ближнего зарубежья и остальной частью мира. Основными игроками здесь выступали Казахстан, Россия, США и, позднее, Китай; Chevron и другие нефтяные компании; а также еще один производитель нефти в Персидском заливе, государство Оман. Кажется невероятным, но в центре этой игры, по крайней мере некоторое время, находился ловкий голландский нефтетрейдер Джон Деусс, известный любитель роскоши, владевший конюшнями с лошадьми-чемпионами, двумя реактивными самолетами, красивейшими в мире яхтами, лыжными курортами и неисчислимой недвижимостью. В Казахстане он активно отстаивал интересы Омана, с правительством которого его связывали тесные отношения.

Chevron сосредоточила свое внимание на самом месторождении, разработке и связанных с ней рисках, оставив все вопросы финансирования и реализации трубопроводного проекта казахской стороне. «Мы не планировали строительство трубопровода, – заявил глава Chevron Overseas Petroleum Ричард Матцке. – Мы считали, что трубопровод должен быть национальным активом и ожидали возражений против иностранного участия на российской территории».

Казахстан, находившийся на тот момент на этапе укрепления своей независимости, обратился к Деуссу, который, при финансовой поддержке Омана, мог выступить «главным спонсором» проекта. Может возникнуть вопрос, откуда взялся этот голландский нефтетрейдер, который собирался строить трубопровод через Россию на оманские деньги? Дело в том, что Деусс был главным советником по нефти при президенте Казахстана и помог договориться с Оманом о предоставлении кредита в первые месяцы после получения страной независимости. Теперь же его покровитель султанат Оман вкладывал деньги в проект, получивший название Каспийского трубопроводного консорциума.

Вскоре между Деуссом и Chevron разгорелся конфликт. Chevron быстро поняла, что у Деусса появляется возможность устанавливать высокие тарифы и зарабатывать на трубопроводе огромные прибыли, а также получить главное – контроль над трубопроводом. «Этого нельзя было допустить», – сказал Матцке.

Далее последовало то, что известно как «одно из самых длительных и ожесточенных противостояний эпохи».

Казахстан имел для России важнейшее значение. Эти две страны имеют общую границу 7000 км длиной, а большая русская диаспора в Казахстане гарантирует тесные связи с Россией. Русским не нравился рост влияния США в новых независимых государствах, включая Казахстан, и любые американские инициативы рассматривались ими как попытка проникнуть в их сферу жизненных интересов – ближнее зарубежье.

Если говорить более конкретно, они считали Тенгизское месторождение «своим». Они его открыли, разведали, начали разработку, вложили деньги, построили инфраструктуру. Но с крахом Советского Союза месторождение ускользнуло от них. Они были полны решимости получить максимальную компенсацию и обеспечить свое участие в разработке Тенгиза. Между Казахстаном и Россией происходили постоянные стычки. «Потребовалось шесть лет, чтобы получить согласие от российской стороны на строительство нефтепровода, – вспоминал Назарбаев. – Нефтяные лоббисты оказывали сильнейшее давление на Бориса Ельцина, чтобы он добился передачи Тенгизского месторождения в собственность России. У меня было много неприятных бесед… на эту тему».

Однажды на встрече в Москве Ельцин сказал Назарбаеву: «Отдайте мне Тенгиз».

Назарбаев посмотрел на российского президента и понял, что тот не шутит. «Хорошо, – ответил он. – Но только при условии, что Россия отдаст нам Оренбургскую область. В конце концов Оренбург когда-то был столицей Казахстана».

«У вас есть территориальные претензии к России?» – поинтересовался Ельцин.

«Разумеется, нет», – ответил ему Назарбаев.

И президенты двух независимых стран, оба некогда занимавшие верхние ступени в советской иерархии, рассмеялись. Но Назарбаев не намерен был уступать: если бы он отдал Тенгиз, Казахстан стал бы «экономическим заложником России» – и снова ее «придатком»5.

Главное, чтобы нефть выходила из страны

В отсутствии какого-либо продвижения в решении вопроса о строительстве трубопровода недовольство Казахстана росло. Ему срочно требовались доходы от нефти – экономическая ситуация в стране была тяжелой. ВВП сократился почти на 40 % по сравнению с 1990 г., а новые предприятия не могли получить международных кредитов. Противостояние между Деуссом и Chevron раздражало Назарбаева все больше. «Проблема в том, что нужно получить деньги, – сказал разгневанный Назарбаев. – Какая мне разница, кто их даст – американцы, оманцы или русские? Главное, чтобы нефть выходила из страны»6.

На самом деле, нефть уже выходила страны, хотя и с немалыми трудностями и импровизацией. Когда добыча выросла, Chevron начала ежедневно отправлять по 100 000 баррелей нефти танкерами через Каспийское море в Баку. Оттуда, задействуя все мощности азербайджанской и грузинской железной дороги, нефть доставлялась к Черному морю. Помимо этого Chevron арендовала 6000 российских железнодорожных цистерн, чтобы доставлять часть нефти в еще один черноморский порт, Одессу, который находился на Украине, что еще больше усложняло ситуацию. С точки зрения логистики это был возврат в XIX в. Но это был не выход.

Главным покровителем Джона Деусса в Омане был заместитель премьер-министра. Но неожиданно тот загадочным образом погиб в автокатастрофе посреди пустыни. После этого поддержка Деусса со стороны султаната начала быстро слабеть. Казахстан лишил Деусса эксклюзивных прав на ведение переговоров по финансированию трубопровода. Но без нефтепровода это новое независимое государство стало бы куда менее независимым. Перспектива попадания такого стратегически важного объекта, как основного экспортного трубопровода для будущей казахской нефти, под контроль скандально известного Джона Деусса определенно была проблемой. Когда стало ясно, что Деусс лишился западных кредитов и как посредник стал нулем, он исчез со сцены.

Но Москва еще не дала своего согласия на строительство трубопровода через территорию России. Используя свое положение сопредседателя совместной российско-американской комиссии, вице-президент США Альберт Гор сумел убедить российского премьера Виктора Черномырдина в том, что это в интересах России. Кроме того, стало очевидно, что участие России в этом проекте будет выгодным и для Казахстана. В конечном итоге казахстанская сторона включила ранее «обойденную» Москву в проект и продала совместному предприятию российской «Лукойл» и американской ARCO долю в тенгизском проекте.

Между тем за помощью в финансировании трубопровода Казахстан обратился к американской Mobil. «Я сказал, что мы не собираемся участвовать в строительстве трубопровода, чтобы помочь Chevron перекачивать ее тенгизскую нефть, – заявил генеральный директор Mobil Лусио Ното. – Тенгиз открывал слишком большие возможности». Поэтому Mobil заплатила миллиард долларов, частично авансом, и купила четвертую часть самого месторождения7.

В 1996 г. было заключено новое соглашение, которое существенно реструктурировало первоначальный консорциум. Теперь в него на паритетных началах входили Россия, Казахстан и Оман и несколько нефтяных компаний. Компании выделили на строительство нового трубопровода $2,6 млрд, а Россия и Казахстан внесли свою долю в виде права прокладки трассы по своим территориям и существующей трубопроводной инфраструктуры. Разумеется, еще предстояло решить массу вопросов, в том числе выбрать и согласовать фактический маршрут трубопровода.

Матцке и Вагит Алекперов, руководитель «Лукойла», сели на самолет и отправились обрабатывать заинтересованные стороны вдоль всего предполагаемого маршрута. В каждом месте нужно было организовать банкет или торжественный прием, число которых иногда доходило до 11 в день, поэтому к вечеру путешествующие нефтяники страдали от переедания и нетвердо стояли на ногах. Каспийскому трубопроводному консорциуму пришлось повторить процедуру, чтобы на этот раз заключить официальные соглашения о прокладке трубопровода с местными властями8.

В 2001 г. по трубопроводу потекла первая нефть. Это было веховое событие. Казахстан интегрировался в глобальный нефтяной рынок. Разумеется, в последующие годы вокруг Тенгиза еще не раз возникали споры, которые продолжаются и по сей день, но они в основном касались рабочих моментов, например насколько должна увеличиться доля правительства в доходах и прибылях. К 2012 г. объемы добычи выросли примерно до 600 000 баррелей в день, что было в 10 раз больше, чем полутора десятилетиями ранее на момент прихода Chevron. Планируется добавить еще 240 000 баррелей в день. Однако трудности, связанные с разработкой месторождений с высоким содержанием сероводорода, повысили стоимость Тенгизского проекта с ожидаемых $20 млрд почти до $30 млрд.

Тенгизское месторождение – не единственный поставщик нефти в Каспийский трубопровод. По нему транспортируется нефть еще с одного крупного казахского месторождения Карачаганак и ряда более мелких месторождений.

Кашаган

Самое крупное месторождение нефти, открытое в мире после 1968 г., также находится в Казахстане. Супергигантское морское месторождение Кашаган расположено в 80 км от берега в северо-восточной части Каспийского шельфа. В 1997 г. группа западных компаний заключила с правительством Казахстана соглашение о разведке и освоении шельфовых месторождений Северного Каспия. В июле 2000 г. нефть нашли. Впоследствии извлекаемые запасы Кашагана были оценены в 13 млрд баррелей, что сопоставимо с запасами нефтегазоносного бассейна в Арктической низменности штата Аляска.

Из-за своего огромного потенциала Кашаган является предметом постоянных споров и разногласий между иностранными партнерами – ENI, Shell, ExxonMobil, Total, ConocoPhillips и японской Inpex, – а также между всеми ними и правительством Казахстана. Но Кашаган уникален не только своими размерами, но и своей сложностью. Потребовалась совершенно новая технология добычи для этого сложного, фрагментированного месторождения, аналогов которому нет в мире. Нефть залегает на глубине 4000–5000 м под морским дном, находится под огромным давлением и насыщена тем же ядовитым сероводородом, что и нефть на Тенгизе. После множества трудностей и отсрочек, перед лицом растущих расходов, взаимных нападок и споров, компании были вынуждены начать все заново и перераспределить роли. В результате проект будет завершен почти на 10 лет позже предполагаемого срока – первая нефть ожидается в 2013 г., а затраты на первом этапе переваливают за $40 млрд. Правительство Казахстана безусловно недовольно тем, что ему придется ждать еще несколько лет, прежде чем доходы от Кашагана потекут в его казну. Но когда Кашаган начнет давать нефть, он добавит к мировым поставкам еще 1,5 млн баррелей в день9.

Еще одна сделка

Казахстан заключил еще одну знаменательную сделку, на которую поначалу не обратили внимания. В 1997 г. Китайская национальная нефтегазовая корпорация (China National Petroleum Corporation – CNPC), государственная нефтяная компания, в то время малоизвестная в мире, купила контрольный пакет акций казахстанской нефтяной компании Актобемунайгаз и обязалась построить трубопровод в Китай. Появлению Китая в Казахстане не придали большого значения, а перспективы сотрудничества и строительства трубопровода были восприняты с большим скептицизмом. Почти полтора десятилетия спустя один эксперт по каспийской нефти заметил: «Как же мы ошибались».

Вместе с тем еще за несколько столетий до этого один русский географ сумел заглянуть в будущее. Он писал, что степные народы должны обратить свой взор на Восток в поисках рынков для своих природных ресурсов10.

Туркменистан и трубопроводы, которых никогда не было

С распадом Советского Союза перед мировыми энергопотребителями открылись двери, по крайней мере теоретически, к еще одному крупнейшему поставщику углеводородных ресурсов – Туркменистану. Разумеется, сразу же появились планы строительства экспортных трубопроводов, которые соединили бы Туркменистан с мировым рынком. Но проект строительства оказался не просто сложным и сопряженным с массой непредвиденных обстоятельств, но еще и оброс множеством легенд: в том числе говорили, что он является частью большой стратегии. На самом деле это была не большая стратегия, а скорее большое рискованное предприятие – игра трансконтинентального масштаба.

Туркменистан находится на юго-восточном побережье Каспия, на севере от Афганистана. В советские времена это была жестко изолированная от внешнего мира республика. В ее недрах скрыты богатейшие залежи углеводородов – нефти и природного газа. Согласно последним оценкам Туркменистан занимает четвертое место в мире по запасам природного газа. В первые годы после распада Советского Союза Туркменистану удавалось зарабатывать немного денег и обменивать газ на товары, поставляя газ в российскую трубопроводную систему точно так же, как он поставлял газ в советские времена. Это был главный источник доходов нового независимого государства. Но в 1993 г. русские неожиданно отказались от импорта. Их экономика переживала глубокий спад, и они не нуждались в туркменском газе. Туркменистан сумел удержаться на плаву – едва-едва, – продавая хлопок и скромные партии добываемой нефти.

TAP и CAOP

Вся существующая система трубопроводов Туркменистана, построенная под интегрированную советскую экономику, была направлена на север, в Россию. Было очевидно, что стране требовался альтернативный экспортный маршрут. Но, учитывая географическое положение Туркмении и ее соседей, найти приемлемый маршрут было непросто. Как выразился руководитель одной западной нефтяной компании, «из Центральной Азии нет простых путей». Проект по транспортировке газа из Туркменистана через Каспийское море в Азербайджан и затем в Европу так и не реализовался.

Была одна альтернатива, которая казалась наиболее привлекательной, но для ее воплощения в жизнь наряду с обычным набором – деньги, технические возможности и дипломатия – требовалась немалая доля политической изобретательности. Предполагаемый маршрут проходил через Афганистан и Пакистан, где часть газа должна была потребляться внутри страны, а часть сжижаться и уходить на экспорт. Остальной газ должен был идти по трубопроводу дальше на юг, в Индию. Также предполагалось построить нефтепровод протяженностью 1600 км, чтобы доставлять нефть из внутриконтинентальных месторождений Центральной Азии на азиатские рынки, минуя Иран и Персидский залив. «Афганский участок трубопровода составит всего 700 км», – оптимистично заявил руководитель одной нефтяной компании на слушаниях в конгрессе. И у этого маршрута была еще одно решающее преимущество: он казался «самым дешевым с точки зрения транспортировки нефти».

Это была отличная идея, и ею заинтересовалась компания Unocal, один из небольших американских мейджеров. Эта калифорнийская компания уже занимала прочную позицию как поставщик природного газа в Юго-Восточной Азии, и также была одним из пионеров AIOC, где ей принадлежало 10 %. Когда проект Баку – Тбилиси – Джейхан был запущен, вспоминает Джон Имле, президент Unocal: «Мы задались вопросом, что будет следующим? У Туркменистана было много газа, но все его трубопроводы шли на север, а русским газ был не нужен. Мы исходили из того, что Центральной Азии требовался выход к Индийскому океану». Unocal была настолько убеждена в потенциале задуманного, что придумала ставший знаменитым лозунг «Счастье – когда много трубопроводов».

Для Unocal туркменский проект был шансом изменить правила игры, прорваться в ряды международных супертяжеловесов. Вице-президент Unocal Марти Миллер, руководитель проекта, называл его «полетом на Луну» – самым фантастическим в портфеле перспективных проектов компании. Это была идея на $8 млрд, и, кроме того, это было «два товара по цене одного» – два трубопровода для газа и нефти. Первый получил название Трансафганского газопровода (в английской аббревиатуре TAP), второй – Центральноазиатского нефтепровода (CAOP).

Трубопроводы TAP и CAOP (последний читается как «кэп») открыли бы мировым рынкам доступ к туркменским ресурсам, а Афганистану обеспечили бы доход от транзита, который мог стать весомой альтернативой доходам от выращивания опиума. Газопровод TAP обеспечил бы развивающуюся экономику Пакистана и Индии природным газом, который, как показывали расчеты, должен быть дешевле импортного СПГ. По нефтепроводу CAOP могло поступать до миллион баррелей нефти в день с юга Туркменистана и других месторождений Центральной Азии11.

Unocal хорошо понимала, что самые быстрорастущие рынки XXI в. будут находиться именно в этом регионе. Однако, в свете существующих реалий, она исходила из того, что основными рынками сбыта туркменской нефти станут Япония и Корея. Китайский рынок на тот момент был настолько незначителен, что едва ли стоил внимания. Страна всего два года назад перестала экспортировать нефть и превратилась в ее импортера. В то же время газовый проект играл на руку некоторым высокопоставленным политикам в Индии, которые надеялись, что газопровод свяжет Индию и Пакистан общими интересами, что поможет преодолеть десятилетия конфликтов и противостояния. Они называли его «газопроводом мира».

Сказать, что проект был «сложным», значит не сказать ничего.

Нестабильность нарастает

Главной транзитной страной для обоих трубопроводов был Афганистан, но в середине 1990-х гг. это государство едва ли можно было назвать функционирующим. В течение 10 лет страну разрывала на части война между советскими войсками, вторгшимися сюда в 1979 г., и афганскими моджахедами, поддерживаемыми Пакистаном, США, Саудовской Аравией и другими. «Главной ошибкой [Советского Союза] было непонимание сложности афганского общества, состоящего из множества этнических групп, кланов и племен, его уникальных традиций и незначительности роли государства, – впоследствии сказал советский президент Михаил Горбачев. – Результатом стало нечто обратное тому, что замышлялось: еще бóльшая нестабильность, война с тысячами жертв и опасные последствия для моей собственной страны». Горбачев знал, о чем говорил. Последние части «ограниченного контингента» покинули Афганистан через Термезский мост в феврале 1989 г.12

Но после окончания войны мир ожидали другие потрясения – крах коммунистической системы и война в Персидском заливе, – Афганистан выпал из внимания мирового сообщества, и про него забыли. Это было серьезной ошибкой, последствия которой спустя десятилетие ударили по миру. Страна скатилась в хаос гражданской войны и беззакония, отданная на откуп враждующим между собой полевым командирам. В 1994 г. среди радикально настроенных исламистов («учащихся религиозных школ» или «талибов») зародилось движение Талибан, целью которого было взять ситуацию в стране под контроль и восстановить закон и порядок, как оказалось, радикальный исламский закон и порядок. Сплотив вокруг себя многочисленных сторонников, талибы начали кампанию по борьбе с коррупцией, преступностью и ненавистными полевыми командирами. Очень быстро, разъезжая на пикапах Toyota с установленными на них пулеметами, они превратились в смесь народного ополчения и сил быстрого реагирования, закаленных в войне с Советским Союзом. Талибы взяли под контроль практически весь юг страны, где в основном проживают пуштуны, и провозгласили его независимым государством Исламский Эмират Афганистан13.

Еще одним препятствием для строительства TAP и CAOP была историческая вражда, временами выливающаяся в открытые вооруженные конфликты, между Индией и Пакистаном, двумя странами, которые должны были стать важными рынками сбыта для поступающего из Туркменистана нефти и газа. Их вооруженные силы были созданы для того, чтобы воевать друг с другом, поэтому конфликты часто казались неизбежными.

Да и сам Пакистан с его спорной политикой находился в состоянии постоянного политического кризиса. Пакистанская разведслужба ISI финансировала движение Талибан, как она полагала, для защиты стратегических интересов Пакистана. В частности, предполагалось использовать пуштунов в качестве буфера, ограждающего Пакистан от проиндийски настроенного Кабула. Последующие события показали, что это было просчетом исторического масштаба. Потому что полтора десятилетия спустя Аль-Каида и объединенные афгано-пакистанские силы талибов поставили под вопрос саму легитимность существования государства Пакистан и предприняли попытку дестабилизировать и свергнуть правящий режим и заменить его исламским халифатом.

Туркменбаши

Еще один ключевой вопрос нужно было решить в самом Туркменистане: заручиться эксклюзивным правом на реализацию проекта. А это значит, предстояло иметь дело с одной из самых одиозных и эксцентричных фигур постсоветской эпохи – Сапармуратом Ниязовым, бывшим первым секретарем ЦК Коммунистической партии Туркмении, ставшим после распада Советского Союза ее пожизненным президентом и абсолютным диктатором. Ниязов провозгласил себя «туркменбаши» – отцом всех туркмен. Выстроенный им в стране культ личности имел мало себе равных в XX в. (Однажды в беседе он объяснил, что это было частью его плана по формированию идентичности и самосознания нового туркменского национального государства.) Его портреты и позолоченные статуи были повсюду. Названия месяцев и дней недели были переименованы в честь его матери и других членов семьи, погибших при землетрясении 1948 г. Сам Ниязов воспитывался в детском доме, что впоследствии сыграло ему на руку. В советские времена он был избран руководителем республиканской коммунистической партии после того, как его предшественник был смещен с должности из-за скандала вокруг кумовства: тот продвинул на высокие посты слишком много родственников. Говорили, что в карьерном взлете Ниязову помогло как раз отсутствие родственников. Как только Туркмения стала независимой, Ниязов вычистил школьные библиотеки и заполнил их своим многотомником «Рухнама» – хаотичным собранием автобиографических заметок, нравственных наставлений и философских размышлений о туркменском народе. Он отменил клятву Гиппократа – теперь врачи присягали на верность самому Ниязову, сократил продолжительность обучения в заведениях среднего и высшего образования, запретил оперу и балет как «чуждые туркменскому менталитету» и строго порекомендовал женщинам на национальном ТВ не пользоваться косметикой.

Будучи чрезвычайно авторитарным в большинстве вопросов, в одном Ниязов проявлял удивительную либеральность – в том, что касалось природных ресурсов страны. Ниязов продал туркменский газ одновременно двум покупателям. Unocal считала, что она получила эксклюзивные права на экспорт основных газовых ресурсов. Но точно так же считала аргентинская компания Bridas, поддерживаемая Пакистаном. Как сказал один представитель Unocal, компанию беспокоило, что Ниязов не понимал, что требуется для «реализации проекта такого масштаба»14.

Победа оптимизма над здравым смыслом

Тем не менее к осени 1995 г. Unocal достигла предварительной договоренности с Туркменистаном. Ниязов приехал в Нью-Йорк на празднование 50-летней годовщины Организации Объединенных Наций, и Unocal воспользовалась этим, чтобы организовать торжественную церемонию подписания соглашения в штаб-квартире Americas Society на Парк-авеню. После церемонии состоялся обед в большом зале имени Симона Боливара. На подставке посреди зала стояла огромная карта региона, на которой были отмечены предполагаемые маршруты трубопроводов TAP и CAOP. За обедом председательствовал Джон Имле, президент Unocal. Он попытался найти точки соприкосновения с Туркменбаши, но это оказалось не так-то просто, в конце концов Имле нашел нечто абсолютное и бесспорное. «Нам обоим по 50 лет», – объявил он с широкой улыбкой.

В качестве почетного гостя на обеде присутствовал бывший госсекретарь США Генри Киссинджер, которого препроводили к карте, и он некоторое время внимательно изучал маршруты TAP и CAOP, извилистыми змейками спускающиеся из Туркменистана через Афганистан, сквозь горы в Пакистан, где одна ветка уходила к морю, а другая продолжала свой путь дальше в Индию. По окончании обеда Киссинджер обратился к присутствующим с речью. Он пожелал всем успешной реализации проекта. И добавил от себя оценку его перспектив: «Мне вспоминается, – сказал он, – знаменитое высказывание доктора Самуэля Джонсона о том, что второй брак – это победа оптимизма над здравым смыслом».

При этих словам Имле побледнел. Он не знал, что думать – шутка это или пророчество.

Никакой политики

Правительство США проявляло мало интереса к этому проекту, его больше занимали в тот момент проблема распада Советского Союза и инициативы в Азербайджане и Казахстане, а также лоббирование прокладки газопровода через Каспий. Это было отражением отсутствия интереса к афганской проблеме, что резко контрастировало с ситуацией, которая наблюдалась всего несколькими годами ранее, когда страна была полем сражения холодной войны. Но как только холодная война закончилась, США закрыли для себя этот вопрос и, казалось, забыли об Афганистане и его послевоенном восстановлении. Поскольку большая часть образованного среднего класса бежала из страны, Афганистан вновь скатился в кровопролитную войну между полевыми командирами моджахедов. Как впоследствии сказал посол США в Пакистане, в 1990-х гг. у США «по большому счету, не было никакой политики» в отношении Афганистана.

Unocal понимала, что она не может работать в вакууме. Ей нужен бы кто-то, с кем она могла вести переговоры, поскольку ключевым условием успешного строительства магистралей было «создание в стране единственного, международно признанного правительства… уполномоченного действовать от имени всех афганских сторон». Но кто мог создать такое правительство? Твердо настроенная воплотить в жизнь этот трансформационный проект, который стал бы благом для региона и самой компании, Unocal попыталась понять сущность соперничающих группировок, в том числе Талибана. Действительно ли талибы являлись «благочестивыми студентами», как они себя называли, которые принесут порядок и стабильность в погруженную в хаос и насилье страну? Или же это были воинствующие религиозные фанатики, преследующие совсем иные цели?

Как это часто бывает, когда американская нефтяная компания приходит в новую страну, она приглашает представителей этой страны приехать в США, чтобы показать свои производственные мощности, познакомить с тем, как работает компания и отрасль, и одновременно прощупать почву для конструктивного рабочего диалога, который будет необходим, когда потекут сотни миллионов, а потом и миллиарды долларов инвестиций. Но в случае Афганистана все было гораздо сложнее. Чтобы начать наводить мосты – «эти парни никогда не видели океан», как сказал Имле, – Unocal привезла делегацию Талибана в США. Была запланирована поездка в Хьюстон, чтобы показать им современную нефтегазовую промышленность, и в Вашингтон для посещения Государственного департамента. Но, по словам Unocal, добиться высокого уровня заинтересованности со стороны США на тот момент им так и не удалось. Unocal также спонсировала визит в США представителей Северного Альянса, ненавистного врага талибов. Маршрут был тем же. Как и послание Имле для обеих групп: «Мы будем иметь с вами дело только в том случае, если вы прекратите войну, сформируете правительство, представляющее все фракции, и будете признаны ООН». Unocal также подарила обеим сторонам одинаковые, весьма полезные подарки – символ развития коммуникационных технологий 1990-х гг. – факсимильные аппараты. Тем самым компания как бы говорила обеим группам: «Поддерживайте контакт»15.

Который из сценариев?

Весной 1996 г. Unocal изучила отчет, в котором было изложено несколько сценариев будущего Афганистана, вместе с оценкой вероятности их реализации. Ни один из них не внушал оптимизма. Вероятнее всего было «продолжение вооруженных междоусобиц». Наименее вероятным сценарием в этом отчете была «победа Талибана». Если это все же произойдет, говорилось в отчете, для того чтобы удержаться у власти и получить поддержку народа, Талибану потребуется обеспечить экономическое развитие, что предположительно заставит его обратиться за «иностранной помощью и инвестициями». Однако этим усилиям будет препятствовать «нарушение талибами основных прав человека в отношении женщин, шиитов и таджиков». Победа «Талибана» казалась сомнительной, не в последнюю очередь из-за раздробленности и внутренних распрей между самими талибами. Между тем их шансы на победу могли резко возрасти при наличии ряда условий, в частности в случае «существенного увеличения их поддержки извне при значительном ослаблении поддержки действующего правительства в Кабуле».

Одним из источников такой поддержки была ISI, разведслужба Пакистана, которая предложила «Талибану» «неограниченную тайную помощь». Но весной 1996 г. неожиданно появился еще один источник. Втайне от всех практически неизвестный на тот момент Усама бен Ладен, опасаясь экстрадиции суданскими властями, перебрался вместе с семьей в Афганистан и развернул там активную деятельность. Для начала он обеспечил деньгами Талибан и создал собственную террористическую организацию «Аль-Каида». Летом 1996 г. он издал свою первую фетву, где объявлял «джихад против американцев, оккупировавших землю двух святых мест», и обвинял королевскую семью Саудовской Аравии в пособничестве империалистическому альянсу иудеев и христиан. Этот документ был разослан по факсу во все лондонские газеты, хотя и с некоторыми разъяснениями.

Несколько месяцев спустя в самой большой мечети Кандагара Мулла Омар, легендарный одноглазый лидер «Талибана», в своей проповеди назвал бен Ладена «важнейшим духовным вождем ислама»16.

Конец пути

К началу осени самый маловероятный сценарий из тех, что рассматривала Unocal, стал выглядеть наиболее вероятным. 27 сентября 1996 г. талибы захватили Кабул и немедленно ввели законы шариата в их самой жесткой интерпретации. Были запрещены сигареты, зубная паста, телевидение, запуск воздушных змеев. Восемь тысяч студенток были исключены из Кабульского университета, а шариатская гвардия избивала на улице женщин, которые осмеливались появиться без сопровождения мужчин.

Однако сражение за Афганистан еще не закончилось. Талибы продолжали вести войну с Северным Альянсом, страна так и не была объединена, и по-прежнему оставалась возможность найти общий язык с некоторыми фракциями внутри «Талибана». Между тем президент Туркменистана Ниязов подогревал озабоченность Вашингтона, угрожая сделать Иран основным экспортным рынком и транспортным маршрутом для туркменского газа. К концу 1996 г. Unocal обрела уверенность в своих силах и, в попытке придать импульс и получить дипломатическую поддержку, объявила о том, что вместе с партнерами из Саудовской Аравии, Южной Кореи, Японии и Пакистана она планирует начать строительство трубопровода в конце 1998 г.

Но этот план становился все более и более проблематичным. В США проект стал подвергаться резким нападкам, в том числе со стороны движения, возглавляемого женой одного из телеведущих, которое критиковало Unocal за связь с режимом религиозных фанатиков, подвергавшим женщин жесточайшей дискриминации. В ответ Unocal приняла решение профинансировать программы профессиональной подготовки для афганских женщин. Кроме того, она наняла известного мусульманского богослова, чтобы попытаться объяснить талибам, что в действительности говорит Коран по поводу женщин, но талибы этим не заинтересовались. «Когда мы поняли, кем на самом деле были талибы и насколько радикальными были их взгляды, этот проект перестал казаться нам таким хорошим», – сказал Марти Миллер.

За несколько десятилетий до этого, в далеком 1931 г., один британский исследователь Центральной Азии писал, что «в Афганистане и европейская одежда, и публичное появление без паранджи преданы анафеме, и наблюдается сильнейшая приверженность исламу, старым традициям и пережиткам прошлого». За прошедшие 65 лет мало что изменилось. Руководители Unocal, как представители западной культуры, не до конца понимали, насколько глубоки были культурные противоречия, с которыми они столкнулись, насколько сильна была роль этих противоречий в прошлом и насколько сильна будет в будущем. Не знали они и того, сколько денег Усама бен Ладен уже потратил на Талибан, и что он замышляет в своей резиденции в афганском городе Кандагар.

7 августа 1998 г. две группы террористов-смертников организовали взрывы возле посольств США в Кении и Танзании. Их действия были хорошо скоординированы: взрывы прогремели с разницей всего в 9 минут. В Кении, которая пострадала больше, погибли 211 человек и было ранено около 4000. Было установлено, что терактами руководила «Аль-Каида». Несколько дней спустя ВВС США нанесли авиаудары по фармацевтическому заводу в Судане, где, по имевшимся сведениям, «Аль-Каида» производила химическое оружие, и по предполагаемым лагерям подготовки террористов в Афганистане.

«Нам не потребовалось и пяти минут, чтобы понять, что все кончено, – сказал президент Unocal Джон Имле. – Мы поддерживали регулярный контакт с посольством США в Пакистане, но никто никогда не говорил нам о терроризме. Но теперь нам стало понятно, что делал бен Ладен в Кандагаре». Имле вызвал главу представительства Unocal, который как раз находился в отпуске в США, и велел забыть о возвращении в Исламабад, Пакистан, не говоря уже о Кандагаре. Продолжать продвижение проекта, когда очередная фетва бен Ладена предписывала мусульманам в том числе и уничтожение американских гражданских лиц, было чистым безумием. Несколько месяцев спустя вместо начала строительства Unocal объявила о том, что она полностью выходит из проекта.

Так строительство трубопроводов TAP и CAOP было завершено, даже не начавшись. Проект, который мог бы открыть совершенно новый маршрут для сырьевых ресурсов Центральной Азии на растущие азиатские рынки, так и не был воплощен в жизнь – ни на благо региона, ни на благо самой компании. «Полет на Луну» так и не состоялся. Осуществить его не позволили «Талибан» и его союзник «Аль-Каида», вооруженные экстремистской идеологией и такой формой исламской религии, которая пыталась вернуть мир в средневековье17.


То, что происходило в 1990-е гг., – разработка шельфовых месторождений Азербайджана, строительство трубопровода Баку – Тбилиси – Джейхан и Каспийского трубопровода – имело большое значение для мирового энергетического рынка. В настоящее время суммарная среднесуточная добыча нефти в Азербайджане и Казахстане составляет 2,6 млн баррелей, что превышает 80 % добычи в Северном море и в три раза больше, чем эти страны добывали чуть более десятилетия назад. Эти события также стали важнейшими поворотными пунктами с точки зрения их воздействия на нефтяную карту мира, с точки зрения их геополитического влияния, их роли в консолидации новых независимых государств, а также возвращения каспийских углеводородов на мировые рынки, причем в таких масштабах, о которых в период первого нефтяного бума столетием ранее никто не смел и мечтать.

Что же касается других участников событий, то спустя десятилетие Туркменистан по-прежнему ведет переговоры с западными компаниями о разработке его запасов природного газа. Пакистан борется с собственными талибскими боевиками. А силы НАТО, в основном США, все еще ведут войну в Афганистане, хотя дата их ухода уже установлена.

Глава 4

Супермейджеры

Азия была целевым рынком для TAP и CAOP – «трубопроводов, которых никогда не было». Она бурно росла и развивалась. Но в июле 1997 г. в одной из самых быстрорастущих экономик региона, Таиланде, случился финансовый кризис. Кризис мгновенно охватил весь регион, заставив усомниться в азиатском экономическом чуде, и оказал сильное влияние на глобальные финансы и мировую экономику. Он также подорвал преобразование нефтяной отрасли.

Название популярной деловой книги «Мир без границ» (The Borderless World) хорошо отражало царивший в 1990-е гг. оптимизм относительно глобализации, постепенно связывавшей экономики разных стран в единую глобальную систему. Мировая торговля росла быстрее, чем сама мировая экономика1. Азия шла в авангарде. «Азиатские тигры» – Южная Корея, Тайвань, Гонконг и Сингапур, а вслед за ними и «новые тигры» – Малайзия, Индонезия, Таиланд, Филиппины и китайская провинция Гуандун – стремились повторить успех японской экономики.

Азиатское экономическое чудо ввело новые правила экономического развития стран третьего мира. Вместо прежней ориентации на самодостаточность и внутренний рынок и высоких торговых барьеров, которые были канонами развития в 1950-е и 1960-е гг., «тигры» активно интегрировались в мировую торговлю и экономику. В ответ они были вознаграждены замечательно быстрым ростом доходов и экономик в целом. Когда в 1965 г. Сингапур получил статус независимого государства, его экономика пребывала в плачевном состоянии. К 1989 г. его ВВП на душу населения по паритету покупательной способности валют был выше, чем в Великобритании, которая, как родина промышленной революции, имела 200-летнюю фору. Азия также стала важным звеном в цепочках поставок, начиная с сырья и компонентов и заканчивая готовой продукцией. Мир все больше обрастал такими тесными связями, которые еще десятилетие назад было трудно представить.

Стремительное развитие Азиатского региона означало повышение спроса на энергию и, в частности, на нефть. Местные рынки нефти и нефтепродуктов быстро росли, и были все основания полагать, что азиатский экономический рост будет только набирать темпы.

Джакарта: парад планет для ОПЕК

В ноябре 1997 г. министры нефтяной промышленности стран ОПЕК собрались на очередную сессию в Джакарте, Индонезия. Умы делегатов занимали многообещающие перспективы Азиатского региона. Многие из них уже думали о том, как бы переориентировать свою торговлю на Восток. Казалось, их будущее находится именно здесь. Но как будто бы специально, чтобы напомнить о том, насколько ухабистым может быть путь к быстрому росту, их поселили в недостроенном роскошном отеле с непредсказуемым графиком подачи воды.

После четырехдневных дебатов было решено повысить квоты на добычу нефти на два миллиона баррелей в день. Это должно было положить конец спорам между участниками картеля по поводу квот и перепроизводства. Повышение потолка добычи уравнивало положение игроков. Теперь все экспортеры могли официально выйти на максимальные уровни производства, чему, казалось, благоприятствовала рыночная конъюнктура. С 1996 по 1997 г. мировое потребление нефти, подстегнутое экономическим ростом в странах Азии, выросло более чем на два миллиона баррелей в день и, по прогнозам Международного энергетического агентства, должно было вырасти еще на два миллиона баррелей в 1998 г. «Цена будет держаться, – уверенно сказал министр нефтяной промышленности Кувейта после объявления решения. – Это повышение абсолютно обосновано».

Такое мнение разделяли многие. Один аналитик охарактеризовал состояние рынка, как «парад планет для ОПЕК». Но где-то там, в далеком космосе, планеты тихо продолжали свое движение2.

Там ничего не было: азиатский финансовый кризис

Когда Джакартская конференция подходила к концу, двое делегатов были приглашены на обед главой местного представительства Международного валютного фонда, где тот недвусмысленно дал им понять, что начавшийся несколькими месяцами ранее валютный кризис был только началом гораздо более глубокого и глобального кризиса и что азиатское экономическое чудо вот-вот закончится. Гости были шокированы услышанным. Но решение об увеличении добычи, основанное на оптимистичном экономическом сценарии, уже было принято. Было слишком поздно что-то менять.

«В середине 1990-х гг. быстрорастущая Азия была чрезвычайно привлекательна для иностранного капитала» и «капиталы текли к ней рекой», в том числе и в виде кредитов иностранных банков. В результате азиатские компании и застройщики накопили слишком большой долг, причем большей частью опасный: краткосрочный и деноминированный в иностранной валюте.

Именно перегретость кредитного рынка и сектора жилой и коммерческой недвижимости в Бангкоке стала причиной краха таиландской валюты в июне 1997 г., что повлекло за собой обвал валютных и фондовых рынков в других странах Азии. К концу 1997 г. паника охватила весь регион. Одни компании объявляли о банкротстве, другие закрывались, начались массовые увольнения, уходили в отставку правительства, и быстрый экономический рост во многих странах уступил место экономической депрессии.

К тому времени кризис и паника вышли за пределы Азии. В августе 1998 г. российское правительство объявило дефолт по внутреннему долгу, отправив страну в экономический штопор. Рубль резко девальвировался, а российский фондовый рынок рухнул на шокирующие 93 %. У недавно созданных российских нефтяных компаний не было денег, чтобы расплатиться со своими рабочими и поставщиками. Зарплаты были сокращены; в некоторых компаниях руководители получали около $100 в месяц.

После ошеломляющего банкротства крупнейшего хедж-фонда Long-Term Capital Management Уолл-стрит тоже оказалась на грани краха. Но паника была предотвращена благодаря оперативному вмешательству Федеральной резервной системы. Инфекция, казалось, была готова охватить и Бразилию, угрожая перерасти в то, что министр финансов США Роберт Рубин назвал «всепоглощающим мировым кризисом». Чтобы не позволить бразильской экономике скатиться вниз, были предприняты чрезвычайные усилия и мобилизованы огромные финансовые ресурсы. Это сработало. Бразилия была спасена. К весне 1999 г. мир практически справился с инфекцией3.

Джакартский синдром

Азиатский финансовый кризис нанес тяжелейший удар по мировой экономике. Предположения о повышение спроса на нефть, лежавшие в основе джакартской договоренности 1997 г., оказались неверными. В соответствии с этой договоренностью страны ОПЕК наращивали добычу нефти в то время как спрос на нее начал падать.

Теперь в мире было слишком много нефти. Когда в нефтехранилищах больше не осталось места, в качестве плавучих хранилищ стали использовать океанские танкеры. Но предложение все росло. А спрос оставался низким. Цена на нефть рухнула до $10 за баррель, а на некоторые сорта нефти до $6. Последний раз такой обвал цен наблюдался в 1986 г., и все были уверены в том, что рынок никогда больше не вернется к столь катастрофически низким уровням.

Из Джакартской конференции 1997 г. экспортеры вынесли один горький, но важный урок, так называемый джакартский синдром: опасно увеличивать добычу в условиях слабеющего или неопределенного спроса. Это была ошибка, которую они вознамерились больше никогда не допускать.

Шок

Обвал цен на нефть сделал кое-что еще. Он дал толчок самой масштабной реструктуризации нефтяной отрасли со времен разделения Standard Oil Trust по решению Верховного суда США в 1911 г. Если бы не обстоятельства, вызванные падением цен, мы бы вряд ли в скором времени увидели подобные результаты.

Поскольку цены на нефть резко упали, доходы нефтяных компаний спикировали вслед за ними. «Сказать, что это была бойня, значит не сказать ничего», – заявил один аналитик с Уолл-стрит. Компании урезали бюджеты и увольняли сотрудников. Одна из крупных компаний сократила традиционно роскошную рождественскую вечеринку до скромного фуршета в столовой. «Утопающие в нефти» гласил заголовок на обложке The Economist. Хотя и с некоторым преувеличением, этот заголовок отражал распространенное на тот момент убеждение, что в обозримом будущем цены на нефть останутся низкими, а нефтяную отрасль ждет безрадостная перспектива4.

Но для некоторых это была возможность, непростая, но тем не менее возможность для обновления. В конце концов, люди все равно не смогут обойтись без нефти, и их потребности в ней будут расти, когда возобновится экономический рост, что приведет к повышению цен. Но отрасль должна была стать более эффективной, научиться лучше управлять затратами и более широко опираться на передовые знания и технологии. Путь виделся один – увеличение масштабов. А этого можно было достичь посредством слияний компаний.

Был бы он жив сегодня…

В центральной части Норвегии, в суровых Скандинавских горах, находится тихий курортный городок Сандерстолен, до которого можно добраться только по извилистой узкой дороге, едва проходимой зимой из-за снежных заносов. После открытия нефтегазовых месторождений Северного моря у побережья Норвегии этот городок стал местом встреч норвежского правительства и работающих в норвежском секторе нефтяных компаний для обсуждения важных отраслевых вопросов – утром разговоры, после обеда прогулка на лыжах.

Одним февральским утром 1998 г. два инвестиционных банкира Джозеф Перелла и Роберт Магуайр представили новое видение отрасли, которое привлекло внимание собравшихся в том году на форум руководителей. «Список крупнейших публичных компаний в нефтяной индустрии фактически не изменился с момента разделения Standard Oil Trust, – сказали они. – Если бы Джон Рокфеллер был жив сегодня, львиная доля списка была бы ему хорошо знакома. Но, например, Карнеги, Вандербильт и Морган с трудом узнали бы свои отрасли».

Банкиры говорили о большем, нежели просто «слияние компаний», – о неизбежном появлении того, что они назвали «супермейджеры». Инвестиционный банк Morgan Stanley опубликовал доклад, в котором объявлял начало «Эпохи супермейджеров». «Беспрецедентная глобализация и масштабы», вытекающие из слияний, вкупе с более высокой эффективностью и более широкими возможностями – это путь к «сверхдоходностям и высокой капитализации». Короче говоря, более крупные компании будут оцениваться рынком гораздо выше. А меньшие по размеру компании будут оцениваться рынком ниже и, отсюда, подвергаться большему риску5.

Кто-то должен был стать первым. Но каким образом проводить эти объединения? Враждебные поглощения слишком сложны, поэтому компаниям нужно было договориться о цене. Кроме того, существовало еще одно препятствие – то, что в США называют антимонопольным законодательством, а в Европе политикой по обеспечению свободы конкуренции. У всех на памяти было самое громкое антимонопольное дело в истории – разделение Standard Oil Trust

Примерно в середине 1860-х гг. Рокфеллер, в то время владелец небольшой фирмы в Кливленде, приступил к реализации «нашего плана» – разработанного им стратегического плана по преобразованию волатильной, хаотичной и разрозненной молодой американской нефтяной индустрии в единую упорядоченную монополию под его началом. Так появилась гигантская монополия Standard Oil Trust, которая контролировала почти 90 % нефтяной промышленности США и доминировала на мировом рынке. Фактически Рокфеллер создал современную нефтяную индустрию. Он также изобрел модель «вертикально-интегрированной» нефтяной компании, в которой нефть не выходила за пределы корпоративных границ с момента ее добычи до покупки конечным потребителем.

Рокфеллер стал не только самым богатым человеком в Америке, но и одним из самых ненавистных. В самом деле, он был ярчайшим воплощением монополиста – кровожадной акулы бизнеса. В 1906 г. правительство во главе с разрушителем трестов Теодором Рузвельтом инициировало судебное расследование в отношении Standard Oil Trust, обвинив ее в сговоре с целью ограничения свободы торговли в соответствии с антимонопольным законом Шермана. В мае 1911 г. Верховный суд США подтвердил решение суда низшей инстанции и вынес решение о разделении Standard Oil Trust, в результате чего появились 34 независимые компании6.

С тех пор любой студент юридического факультета в США, интересующийся антимонопольным правом, в обязательном порядке изучал дело Standard Oil Trust. На протяжении многих десятилетий после 1911 г. отрасль регулярно становилась ареной расследований по подозрениям и обвинениям в сговорах и ограничении свободы торговли. Если вновь начнется укрупнение компаний, не подольет ли это масла в огонь подозрений? Но времена изменились. В результате глобализации игровое поле стало гораздо шире – весь мир. Все вместе, крупные международные нефтяные компании теперь контролировали не более 15 % мировой добычи нефти – львиная доля находилась в руках национальных компаний, которые взяли контроль над отраслью в 1970-е гг. Некоторые из этих государственных компаний были опасными и сильными конкурентами с доступом к колоссальным запасам, которые намного превосходили запасы любой традиционной нефтяной компании.

Чтобы повысить эффективность и снизить затраты, некоторые компании – с одобрения антимонопольных органов – объединили на ключевых рынках свои нефтеперерабатывающие предприятия и сети АЗС. Но ни одна из них не преследовала цель радикально изменить сложившийся ландшафт с четко установленными межкорпоративными границами, прочерченными решением Верховного суда США в 1911 г.

Слияние, которого не было

Среди тех, кто был убежден в необходимости радикальных перемен, был глава BP Джон Браун. Получив степень бакалавра по физике в Кембриджском университете и затем диплом инженера-нефтяника, Браун хотел заняться академическими исследованиями. Но вместо этого пошел работать в BP, где его отец был руководителем среднего звена, и на некоторое время осел в Иране. Его мать во время войны пережила Освенцим, о чем было известно очень немногим вплоть до ее смерти в 2000 г.

Браун пришел в BP в 1966 г. стажером. Он быстро проявил себя «птицей высокого полета», как говорят британцы, и стремительно продвигался по служебной лестнице. В 1995 г. он стал генеральным директором. По словам Брауна, он был уверен в том, что «нам нужно было изменить правила игры. BP застряла на месте со своей психологией островной британской компании средней величины. Это было или-или».

На собрании совета директоров BP Браун изложил причину для слияния: BP была недостаточно большой. Если она не поглотит кого-нибудь, то рискует стать объектом поглощения сама. BP должна стать больше, чтобы выиграть на эффекте масштаба, снизить затраты и получить возможность браться за более крупные и рискованные проекты. Такое укрупнение придаст ей вес, который заставит национальных нефтяных гигантов воспринимать ее «всерьез». Браун опасался, что члены правления решат, будто всего за год пребывания в кресле генерального директора он тронулся умом. Но, к его немалому удивлению, совет директоров предварительно дал добро.

Лучшим вариантом для BP, казалось, была Mobil, вторая по величине компания, образовавшаяся после разделения Standard Oil Trust. За прошедшие десятилетия она выросла в одну из крупнейших международных интегрированных нефтяных компаний. И в одну из наиболее известных. Символ компании – красный крылатый конь – был узнаваем во всем мире.

Генеральным директором Mobil был Лусио Ното. Известный всей отрасли как просто Лу, он имел обширный опыт международной деятельности и поразительно широкий круг интересов от оперы до восстановления двигателей старых спортивных автомобилей.

Mobil столкнулась с серьезными стратегическими проблемами. Значительная часть ее прибылей поступала из одного источника – от проекта Arun по добыче и производству СПГ на острове Суматра в Индонезии. Но, как выразился Ното, «Arun катился под гору». Добыча на месторождении начала снижаться, требовались новые инвестиции, а это означало временное снижение корпоративных прибылей, пока не будут запущены новые проекты. Это могло вызвать недовольство акционеров Mobil и сделать ее уязвимой к враждебному поглощению.

Компании требовалось время. «Чтобы получить один действительно хороший актив в добывающей части комплекса, – говорил Ното, – у вас на сковородке должно жариться шесть других проектов, в которые вы должны вкладывать деньги, опыт и технологии». Более того, новые проекты Mobil находились в Нигерии, Казахстане, Катаре и в Индонезии, а это означало, что перспективы компании были связаны с различного рода геополитическими рисками.

Особую проблему представляло крупное шельфовое месторождение природного газа в Катаре, в Персидском заливе. Из-за гигантских размеров месторождение требовало огромных инвестиций. «Чем больше мы узнавали о Катаре, – сказал Ното, – тем больше понимали, что этот проект не поднять одной компании».

«Нам нужно было что-то делать, – вспоминал Ното. – Выжить бы мы смогли. Но процветать – нет».

Mobil была готова вступить в переговоры с BP. Но важно было соблюдать секретность. Любая утечка информации наносила вред обеим компаниям и могла обрушить их акции. Браун и Ното набросали план компании с двумя руководящими центрами и листингом на Нью-Йоркской и Лондонской фондовых биржах. В конце концов, после длительных переговоров и размышлений, Mobil пришла к выводу, что поглощение Mobil не принесет ее акционерам никакой премии.

Ното встретился с Брауном в отеле Carlyle в Нью-Йорке. Его послание было предельно простым: «Без премии не будет сделки».

«Я не могу пойти на это», – сказал Ното. Браун был ошеломлен. Чтобы исключить возможное непонимание, Ното протянул ему короткое, тщательно составленное письмо, начинающееся словами «Дорогой Джон», в котором он выражал глубокую признательность за дискуссию, но ясно, абсолютно ясно давал понять, что все кончено.

Они стояли друг напротив друг, и им нечего было больше сказать. «Я не знаю, что будет дальше», – наконец произнес Ното.

Браун летел домой в полном молчании. Что скажет его собственный совет директоров, убедить который ему стоило так много труда, когда услышит от него эту новость? Возможно, они решат, что он и вправду тронулся умом7.

Прорыв: BP и AMOCO

Сразу же по возвращению в Лондон Браун позвонил Лоренсу Фуллеру, генеральному директору базирующейся в Чикаго компании Amoco. Бывшая Standard Oil of Indiana, Amoco входила в число крупнейших американских нефтяных компаний. Хотя большая часть ее активов была сосредоточена в США, она одной из первых появилась в Каспийском регионе после развала Советского Союза и теперь вместе с BP была ведущим партнером в Азербайджане.

Сначала разговор шел о состоянии дел в Азербайджане. Но это было лишь предисловием. Наконец Браун задал свой вопрос.

«Что вы думаете о будущем Amoco? – спросил он. – Мне кажется, что сейчас настал подходящий момент для объединения компаний».

Фуллер не высказал удивления. Он напомнил Брауну о том, что в начале 1990-х гг. Amoco и BP уже обсуждали возможность объединения своих операций по нефтепереработке, но BP прервала переговоры.

«Что изменилось?» – спросил он.

«Стратегически, – ответил Браун, – нам необходимо слияние».

«Да, такого я не планировал, – сказал Фуллер. – Но почему бы и в самом деле не поговорить?»

Два дня спустя они встретились в зале Concorde терминала British Airways в аэропорту имени Джона Кеннеди в Нью-Йорке. Amoco уже осуществила ряд реструктуризаций и крупных стратегических проектов, пытаясь найти пути для дальнейшего роста, но без особых успехов. Фуллер, юрист по образованию и генеральный директор Amoco на протяжении почти десятилетия, видел будущее отрасли в мрачном свете. Поскольку BP была крупнее Amoco, их доли в новой компании должны были распределиться в пропорции 60 % и 40 %. Но переговоры забуксовали на структуре – нужно было решить, будет ли это компания с двумя штаб-квартирами в Лондоне и Чикаго и поделится ли Фуллер властью с Брауном.

В начале августа 1998 г. Браун в окружении своей команды позвонил Фуллеру из своего лондонского дома на Саут-Итон-плейс. «Сделка возможна только в том случае, если это будет британская компания со штаб-квартирой в Лондоне, и мы введем еще одного директора в совет, – сказал Браун. – И не иначе». Он попросил Фуллера дать ответ в течение суток. Через несколько часов Фуллер перезвонил. Он сказал, что согласен и вылетает в Лондон.

Несколько дней спустя, 11 августа 1998 г., BP организовала пресс-конференцию в самом большом помещении, которое удалось отыскать в Лондоне на тот момент, – в здании Почетной артиллерийской роты, – чтобы вместить огромную армию журналистов. Было очевидно, что компания собирается сделать важное заявление. В Лондоне стояла летняя жара, настоящее пекло, и электросети в здании были перегружены из-за множества телекамер и высокой температуры. Когда Браун поднялся, чтобы объявить о сделке, предохранитель не выдержал нагрузки и перегорел. Помещение погрузилось в темноту. Не очень-то оптимистичное начало для того, что должно было стать крупнейшим в истории отраслевым слиянием. Но сенсационная новость уже распространялась по свету – сделка стоимостью $48 млрд, которая может стать первым шагом к радикальной трансформации мировой нефтяной индустрии. Хотя об этом и не говорилось публично, именно это и требовалось BP, которая была твердо намерена стать тяжеловесом.

Федеральная торговая комиссия США не увидела серьезных нарушений антимонопольного законодательства. Сферы деятельности обеих компаний «пересекались редко», заявил председатель комиссии, поэтому потребители продолжат «пользоваться благами конкуренции». Сделка, результатом которой стало создание компании BP-Amoco, была заключена в последний день декабря 1998 г.8

Слишком хорошо, чтобы быть правдой

В феврале 1999 г. Джон Браун должен был выступить на крупной отраслевой конференции в Хьюстоне. За два дня до конференции он позвонил организаторам и принес извинения. По его словам, срочные дела в Лондоне требовали его непосредственного присутствия. Но он отправит кого-нибудь из топ-менеджеров, чтобы тот прочитал речь вместо него.

Разумеется, это была отговорка. Подлинная причина заключалась в том, что выступление Брауна было назначено на вторник, а в среду должен был выступать Майкл Боулин, президент еще одной крупной американской нефтяной компании ARCO. Браун не мог участвовать в одной программе с Боулином, не рискуя выдать того, что они затевали.

Месяцем ранее, в январе 1999 г., Боулин позвонил Брауну из Лос-Анджелеса, где находилась штаб-квартира ARCO. Предложение Боулина было простым и четким. «Мы хотели бы, чтобы BP купила ARCO», – сказал он.

В отличие от Брауна, Боулин появился на хьюстонской конференции. Его речь, посвященная будущему природного газа, была отчасти парадоксальной: казалось, Боулин хотел сказать, что у нефти нет будущего. Руководство ARCO потеряло веру в перспективы компании. Главным активом ARCO была ее доля в месторождениях Арктической низменности на Аляске, но когда цена на нефть обвалилась до $10 за баррель, руководство засомневалось, что компания удержится на плаву.

«Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой», – впоследствии вспоминал Браун. ARCO «буквально шла в руки BP». Это была превосходная возможность для BP, особенно учитывая экономию масштаба, которую она получала благодаря сочетанию права собственности на богатейших месторождениях Арктической низменности и наличию добывающих мощностей. Арктическая низменность была самым крупным из всех открытых в Северной Америке нефтегазоносных бассейнов, но в последние годы добыча на нем снизилась с максимального уровня в два млн баррелей в день до одного миллиона, и совместная эксплуатация позволила бы экономить несколько сотен миллионов долларов в год9.

Если бы ARCO подождала шесть недель, то обнаружила бы, что ее финансовое положение постепенно восстанавливается. В марте 1999 г. ОПЕК стала сокращать добычу, что привело к повышению цен. Но к тому моменту сделка была почти заключена. О том, что BP-Amoco (как она тогда называлась) покупает ARCO за $26,8 млрд, было официально объявлено 1 апреля 1999 г.

Не надо впадать в крайности: Exxon и Mobil

Объявление о слиянии BP и Amoco в августе предыдущего года стало историческим моментом. Табу на крупномасштабные слияния было отменено или, по крайней мере, так казалось. Возможно, теперь действительно больше рисковали те, кто отказывался от слияний.

Генеральный директор Exxon Ли Реймонд находился на поле для гольфа отеля Gleneagles в Шотландии, куда он приехал на конференцию, когда до него дошла сенсационная новость о сделке между BP и Amoco. Он точно знал, что должен был сделать: немедленно связаться с Лу Ното.

Родом из Южной Дакоты, Реймонд за три года получил степень доктора философии по специальности химическое машиностроение в Миннесотском университете и поступил на работу в Exxon. Первое время он занимался исследованиями. В середине 1970-х гг. он работал над проектом для самого генерального директора. Страны – экспортеры нефти национализировали принадлежавшие Exxon запасы, и компании требовалось новое стратегическое направление. Постепенно Реймонд начал играть более заметную роль в преобразовании компании. С середины 1970-х гг. ключевым вопросом для Exxon стали не только размеры ее запасов, что безусловно имело большое значение, но и ее финансовая эффективность. Насколько она может повысить свою финансовую эффективность по сравнению с конкурентами? Успех на этом фронте позволил бы компании обеспечить стабильно растущую доходность для пенсионных фондов и ее акционеров. «Отрасль существовала и будет существовать дальше, – впоследствии объяснил Реймонд. – Если вы сумеете стать лучшим из многих, то останетесь в игре».

Реймонд стал президентом Exxon в 1987 г., а в 1993 г. был назначен председателем совета директоров и генеральным директором. За годы его правления инвестиционная деятельность компании стала славиться высокой дисциплинированностью и ориентацией на долгосрочную перспективу. «Дисциплинированность» Exxon превратилась в эталон, на который равнялась вся отрасль. Ориентация на долгосрочную перспективу обеспечивала устойчивость инвестиций независимо от скачков цен на рынке. Другими словами, компания не увеличивала резко расходы, когда цены шли вверх, и не урезала бюджеты, когда цены вдруг начинали падать. Это отражало характер самого Реймонда. Его любимой поговоркой во времена и рыночных бумов, и спадов было «Не надо впадать в крайности». Не надо впадать в эйфорию и гиперактивность, когда цены идут вверх, но и не надо впадать в депрессию и бездействие, когда они падают.

В середине 1990-х гг. Реймонд пришел к выводу, что у финансовой эффективности есть свои пределы. Требовалось нечто более радикальное, и этим более радикальным было слияние. Главный кандидат виделся в Mobil. В конце концов, как любил говорить Лу Ното, «Бизнес состоит в том, чтобы что-то делать».

В июне 1998 г., за два месяца до объявления о слиянии BP-Amoco, Реймонд прилетел в штаб-квартиру Mobil в Фэрфаксе, Вирджиния. За завтраком с Ното их беседа плавно перетекла к возможности объединения компаний. Они пришли к выводу, что все сводится к трем ключевым вопросам, на которые необходимо получить положительный ответ. Во-первых, смогут ли они структурировать сделку приемлемым для всех образом? Во-вторых, будет ли эта сделка одобрена Федеральной торговой комиссией США и Директоратом по вопросам конкуренции Евросоюза в Брюсселе? Третий вопрос был самым трудным: «Хватит ли нам мудрости, чтобы объединить две компании в одну?» Начались тайные переговоры. Но в скором времени стало очевидно, что компании расходятся в принципиальном вопросе оценки стоимости: какая премия будет выплачена акционерам Mobil. Переговоры застопорились. На своем выступлении в совете директоров Mobil 6 августа Ното сказал, что он и Реймонд «приняли обоюдное решение прекратить обсуждение».

Пять дней спустя BP и Amoco объявили о слиянии.

Как только Реймонд услышал новость, он немедленно позвонил Ното из отеля Gleneagles. То, как BP и Amoco решили вопрос с оценкой стоимости, можно было использовать в качестве ориентира для определения соотношения цен акций Exxon и Mobil.

«Представьте, что ваш сосед только что продал свой дом, – впоследствии объяснил Реймонд. – Теперь вы знаете, сколько примерно стоят дома в вашем районе».

Компании приступили к интенсивным переговорам, которые получили кодовое название «Проект автострада». Было принято ключевое решение создать совершенно новую структуру, чтобы это была новая компания для всех.

Главное беспокойство вызывали антимонопольные органы. Одно дело – объединение BP и Amoco. И совсем другое дело – слияние Exxon и Mobil: мало того, что в результате должна была появиться компания более значительных размеров, так еще и в объединении участвовали две крупнейшие компании, образовавшиеся после разделения печально известной монополии Standard Oil Trust в 1911 г. Пресса не упустит возможность поднять шумиху, а у регуляторов возникнет гораздо больше вопросов.

Ното сильно беспокоило то, как эта история отразится на Mobil, если они попытаются провести слияние и потерпят неудачу из-за запрета Федеральной торговой комиссии. «Для Exxon все нипочем, – сказал он, – а нам будет крышка».

Но Реймонд его успокоил. «Слияние будет, – заверил он. – Несмотря ни на что».

Но больше всего обе стороны заботил третий вопрос, касающийся оценки стоимости и того, кто какую долю получит. Последовали месяцы трудных переговоров. Наконец, вечером 30 ноября генеральные директоры пришли к соглашению: Exxon получает 80 % в новой компании, Mobil – 20 %. (Это соотношение удивительным образом походило на первоначальную пропорцию при разделении Standard Oil Trust в 1911 г.) Акционеры Mobil получали примерно 20 %-ную премию на свои акции. Переговоры были напряженными, настолько напряженными, что окончательная цена акций была определена до шестого знака после запятой.

1 декабря 1998 г. BP-Amoco, Exxon и Mobil объявили о своем намерении провести слияние. Это была очень крупная сделка. «Новый нефтяной гигант, – гласил заголовок на первой странице The New York Times.

На многолюдной пресс-конференции, посвященной презентации сделки, Ното спросили, правда ли, что до этого Mobil уже вела переговоры с BP и другими компаниями. Ното посмотрел на аудиторию.

«Знаете, что говорила мне моя мать? – наконец сказал он после долгой паузы. – Чтобы я не вздумал вспоминать о бывших возлюбленных в день помолвки»10. Аудитория разразилась смехом.

Призрак Джона Рокфеллера

Но на пути к этой сделке еще оставалось серьезное препятствие в виде правительства США, а точнее Федеральной торговой комиссии, которая должна была решить, не нарушает ли сделка антимонопольного законодательства. С 1911 г. призраки Джона Рокфеллера и решений Верховного суда США угрожали любой консолидации, способной трансформировать отрасль, но за эти годы мир сильно изменился.

Внимание ФТК было сосредоточено на нефтепереработке и АЗС, а также на том, чтобы в результате объединения ни одна компания не приобрела чрезмерного влияния на рынок, а именно возможность контролировать цены, в формулировке ФТК, «даже в незначительной степени». Повышенный интерес регуляторов вызывало ценообразование в конце цепочки, т. е. стоимость топлива, выходящего с перерабатывающих предприятий, и цена бензина на АЗС11.

Но главной идеей указанных сделок были вовсе не переработка и сбыт в США – конец цепочки (downstream в терминологии нефтяных компаний). А начало цепочки (upstream) – разведка и добыча нефти и газа в глобальном масштабе. Компании стремились добиться повышения эффективности и сокращения затрат – возможности отнести затраты на большее количество баррелей. Не менее важным было для них и увеличение масштабов – возможность браться за более крупные и сложные проекты («шесть проектов на сковороде», как сказал Лу Ното) и мобилизовать деньги, людей и технологии для их реализации. Кроме того, более крупная и диверсифицированная компания была менее уязвима к политическим потрясениям в любой стране. Такая компания могла реализовывать больше проектов. Да и сами проекты постепенно становились все более масштабными. Если в 1990-е гг. мегапроект стоил $500 млн, то в следующем десятилетии его стоимость ожидалась на уровне $5–10 млрд. Сделка BP-Amoco прошла через ФТК всего за несколько месяцев с незначительным требованием о продаже активов. Но слияние Exxon и Mobil было сделкой иного порядка. К тому же одно только упоминание вместе названий двух крупнейших наследников Standard Oil Trust, казалось, вызывало к жизни призрак Джона Рокфеллера.

ФТК начала масштабное изучение предполагаемого слияния совместно с генеральными прокурорами 21 штата и Директоратом по вопросам конкуренции Евросоюза. В рамках расследования ФТК затребовала самого масштабного раскрытия информации в истории – обеим компаниям пришлось предоставить миллионы страниц документов, раскрывающих детали их деятельности по всему миру, начиная с нефтепереработки в США и заканчивая данными о продаже смазочных материалов в Индонезии за последние 10 лет. Потребовался почти год, чтобы ФТК вынесла свое решение. Чтобы Exxon и Mobil могли провести слияние, они должны были избавиться от 2431 АЗС из принадлежавших им в общей сложности 16 000, одного нефтеперерабатывающего предприятия в Калифорнии, плюс еще нескольких второстепенных активов. Тем же, кто боялся реинкарнации Джона Рокфеллера, ФТК напомнила, что сейчас не 1911 г. и мир сильно изменился. Standard Oil Trust, объяснил председатель ФТК Роберт Питофски, «контролировала 90 % американского рынка, тогда как Exxon и Mobil после слияния будут контролировать около 12–13 %», что ниже неофициально установленного потолка. Так 30 ноября 1999 г. появилась объединенная компания ExxonMobil.

Но в то же время Питофски предупредил, что высокая степень концентрации рынка «будет воспринята антимонопольными органами как тревожный сигнал»12.

И такой «тревожный сигнал» не замедлил появиться. Им стала заявка BP на покупку ARCO. BP-Amoco очень быстро продвигала сделку с ARCO, как оказалось, слишком быстро для ФТК. После жарких внутренних дебатов комиссия тремя голосами против двух решила, что поглощение ARCO даст BP возможность манипулировать ценами на добываемую на Аляске нефть, которая продавалась на Западном побережье, и «держать высокие цены». Что понималось под «высокими ценами»? Согласно расчетам ФТК, объединенная компания могла за несколько лет повысить цену на бензин примерно на полцента за галлон.

По мнению большинства членов комиссии ФТК, BP выходила за рамки благоразумия, поэтому сделка могла быть заключена только при условии того, что BP избавится от самого ценного актива и основой причины, по которой она и стремилась заполучить ARCO, – месторождений Арктической низменности. Отрезвленная, BP поняла, что у нее нет выбора. В апреле 2000 г. она купила ARCO, но уже без этих месторождений.

Директор Бюро экономического анализа ФТК, впоследствии комментировавший сделку, высказал взвешенное суждение, которое распространялось и на другие слияния, происходившие в то время: «Справедливости ради стоит отметить, что в каждом из этих случаев компании соглашались на требования о продаже активов, которые, по мнению многих, намного превышали действительно необходимые меры для защиты конкуренции». Но политика, врожденная подозрительность в отношении нефтяной отрасли, плюс ощущение того, что слияния происходят слишком быстро, – все это играло не последнюю роль в решениях ФТК13.

Французское воссоединение: Total и ELF

Не все зависели от решений Федеральной торговой комиссии. Во Франции, например, нужно было заручиться согласием премьер-министра.

Во Франции действовали две ведущих нефтяных компании – Total и ELF, которые некогда принадлежали государству, а затем были полностью приватизированы. Существование двух компаний, по словам генерального директора Total Тьерри Десмареста, было «исторической случайностью». После Второй мировой войны президент Франции генерал Шарль де Голль был намерен восстановить «величие» Франции. Он решил, что Total, в то время известная как CFP, была «слишком близка к американским и британским компаниям», и организовал создание второй французской компании, нового национального лидера, который и стал нынешней ELF.

«На момент слияния BP и Amoco мы уже были убеждены в необходимости роста посредством консолидации, – вспоминал Десмарест. – Когда мы услышали о соглашении BP и Amoco, то окончательно поняли, что, если хотим расти, нам нужно объединяться».

Первым шагом в конце 1998 г. стала покупка бельгийской нефтяной компании Petrofina, которая в основном занималась нефтепереработкой и сбытом на европейских рынках. К июню 1999 г. Total разработала план поглощения своей главной цели ELF. К обеду в пятницу 2 июля до старших менеджеров ELF дошли тревожные слухи, что Total готова действовать.

Но без предварительного согласия правительства ничего произойти не могло. Хотя ELF была приватизирована еще в 1986 г., правительство сохранило за собой «золотую акцию», которая давала ей право вето на любое изменение контроля над компанией. Но, даже и без «золотой акции», если бы французская компания решилась действовать, не получив зеленого света от французского правительства, в ее руководстве полетели бы головы.

Первым человеком, которого предстояло склонить на свою сторону, был Доминик Стросс-Кан, министр финансов. Экономист по образованию, Стросс-Кан быстро понял конкурентные и экономические императивы консолидации. Более того, если французские компании не объединятся сами, одна из них могла быть поглощена иностранцами, что было равносильно «политическому самоубийству» для любого правительства, которое допустило это.

Другим человеком был премьер-министр Франции Лионель Жоспен. Бывший троцкист и один из основателей современной французской Социалистической партии, он был далек от нефтяного бизнеса и проблем, с которыми сталкивалась нефтяная отрасль. Десмарест понимал, что должен лично встретиться с премьер-министром и убедить его в «важности этого слияния для Франции».

Время поджимало, так как Total уже была готова сделать предложение о поглощении. Но премьер-министр был в Москве.

В пятницу вечером Десмарест прилетел в Москву и прямиком направился в гостиницу «Националь» напротив Кремля, чтобы посреди ночи встретиться с премьер-министром и министром финансов Стросс-Каном. Десмарест начал объяснять настоятельную необходимость консолидации, учитывая ситуацию в отрасли – объединение BP и Amoco, и Exxon и Mobil, и доминирование государственных нефтяных гигантов. «Разве дело не в том, что их генеральные директора просто хотят потешить свое самолюбие?» – спросил премьер-министр. Десмарест решил, что разумнее оставить ответ Стросс-Кану. Министр финансов, как бывший преподаватель экономики, прочел премьер-министру короткую и убедительную лекцию об экономических реалиях сегодняшнего дня и динамике глобальной конкуренции, которые делали эту сделку необходимой с позиции национальных интересов Франции. Французский премьер-министр усвоил урок. И дал сделке зеленый свет.

Утром в субботу Десмарест вернулся в Париж, где его команда вносила последние поправки в предложение. В понедельник Total сделала предложение о поглощении компании ELF. Генеральный директор ELF Филипп Жаффре был шокирован. ELF сделала встречное предложение: она поглотит Total.

Разгорелась война за поддержку акционеров. Но, несмотря на резкие обвинения с обеих сторон, компании втайне обменивались планами, поскольку было ясно, что это будет слияние и в результате противостояния останется только одна французская нефтяная компания. Помня об этом, Десмарест и Жаффре между собой решили: никто из них не будет публично нападать на другого, потому что в итоге кому-то из них придется управлять объединенной компанией.

В сентябре 1999 г. сделка была заключена. TotalFina поглотила ELF, и Десмарест стал генеральным директором новой компании. Через какое-то время TotalFinaElf – теперь один из мировых супермейджеров – стала называться просто Total14.

Нам пришлось объединиться: Chevron и Texaco

Для Chevron, бывшей Standard Oil of California и третьей по величине нефтяной компании в США, толчком к активным действиям послужило слияние Exxon и Mobil. «Во всех этих сделках меня больше всего удивило то, что Mobil продала себя Exxon, – сказал Дэвид О’Рейли, впоследствии возглавивший Chevron. – Mobil казалась мне сильной компанией с хорошим портфелем и хорошими перспективами роста».

Очевидным партнером для Chevron была Texaco, совместно с которой она уже владела предприятиями Caltex, занимавшимися нефтедобычей в Индонезии и нефтепереработкой и сбытом в Азиатском регионе, где ныне находились самые быстрорастущие рынки в мире. Эти совместные предприятия работали уже 50 лет и считались одними из самых успешных компаний такого рода.

Для Texaco слияние тоже имело смысл. Более крупные компании, супермейджеры, будут более высоко оцениваться фондовым рынком по сравнению с традиционными крупными фирмами. Весной 1999 г. Texaco обратилась к Chevron.

Компании тайно направили команды для ведения переговоров в Скоттсдейл, Аризона. Они пришли к выводу, что компании идеально подходят друг другу. Но это не будет слиянием равных. Texaco недавно попала в передрягу. Она проиграла судебный процесс против компании Pennzoil и выплатила штраф $3 млрд, а затем для отражения попытки враждебного поглощения со стороны финансиста-рейдера Карла Айкана ей пришлось заимствовать еще несколько миллиардов. В результате она была вынуждена продать дочернюю компанию в Канаде и урезать бюджет на поиск и разведку, что привело к болезненным последствиям. «Все очень просто, – сказал Уильям Викер, в то время финансовый директор Texaco. – Если вы не вкладываете деньги в поиск и разведку в нулевом году, то в седьмом и восьмом году вы не будете расти». Хотя Texaco возобновила инвестиции, отдача от них ожидалась только через несколько лет. Разумеется, она по-прежнему оставалась очень крупной компаний, но Chevron была почти в два раза крупнее, поэтому должна была стать покупателем.

Несмотря на «идеальную совместимость» двух компаний, это едва ли можно было сказать о генеральных директорах Кеннете Дерре из Chevron и Питере Бижуре из Texaco. Они худо-бедно могли договориться о цене, но не о том, кто сменит Дерра на посту генерального директора. Переговоры застопорились. Texaco, как заявил Бижур, разрабатывает стратегию, которая позволит ей вернуться на путь устойчивого роста.

Осенью 1999 г. Дерр ушел в отставку. Новый генеральный директор Дэвид О’Рейли пришел в Chevron много лет назад сразу после окончания Университетского колледжа в Дублине. Став у руля компании, свое первое совещание по вопросам стратегического развития он посвятил возврату к плану слияния. «На тот момент я точно знал, – вспоминал О’Рейли, – что нам нужно объединяться, иначе мы останемся на второстепенных ролях. Хорошие активы надо поглощать даже в тяжелые времена».

О’Рейли обратился к совету директоров за санкцией на проведение слияния. Ответ правления был предельно четким: «Да. И чем скорее, тем лучше».

За годы работы О’Рейли прославился уникальной способностью находить контакт с людьми. Теперь перед ним стояла непростая задача найти общий язык с главой Texaco Питером Бижуром. Руководство обеих компаний встретилось в Сан-Франциско в мае 2000 г., чтобы обсудить деятельность совместных предприятий Caltex в Азии. Было ясно, что структура СП была крайне неэффективна для управления столь важным – и растущим – бизнесом в самом динамично развивающемся регионе мира. Нужно было что-то менять. В конце встречи О’Рейли предложил Бижуру поговорить наедине и поднял тему слияния. Бижур признал, что в сложившихся условиях Texaco будет довольно сложно реализовать стратегию самостоятельного развития. Переговоры возобновились. Соглашение о слиянии компаний Chevron и Texaco было подписано в октябре 2000 г. Как с некоторым сожалением подвел итог Бижур, «очевидно, что с выходом на сцену супермейджеров масштаб и размер действительно стали иметь значение»15.

Остались последние: Conoco и Phillips

Решение Федеральной торговой комиссии весной 2000 г., вынудившее BP избавиться от части активов ARCO – месторождений Арктической низменности, невольно спровоцировало последнее из наиболее крупных слияний в США. С одной стороны, существовала такая компания, как Phillips Petroleum, которая базировалась в Бартлсвилле, Оклахома, и числилась в рядах «мини-мейджеров». С другой стороны, существовала компания Conoco, принадлежавшая химической компании DuPont с 1981 г. DuPont ограничивала бюджет и рост Conoco, пуская ее доходы от нефти и газа на развитие своего нового направления бизнеса – биотехнологий. Как впоследствии вспоминал Арчи Данхэм, избранный генеральным директором Conoco в 1996 г., «моей целью номер один было освобождение компании от власти DuPont». Ему удалось убедить руководство химической компании в том, что избавление от Conoco будет очень выгодным для акционеров DuPont. В День матери, 11 мая 1998 г., DuPont объявила о начале процедуры продажи компании.

Когда были проданы первые 20 % акций, стало ясно, что это было крупнейшее IPO за всю историю США до настоящего момента. Своим девизом компания избрала слова: «Думай масштабно, действуй быстро». Ее мобильность и создание «линии прямой видимости» между высшим руководством и рядовым персоналом обеспечивали ей такой уровень эффективности, который был немыслим в компании масштаба «супермейджера». В рекламных роликах на телевидении она использовала образ шустрой, проворной кошки, что по слухам очень раздражало гиганта Exxon, чьей эмблемой был тигр.

Но существовало два очевидных риска. Первый был связан с тем, что компания могла одновременно участвовать всего в трех-четырех крупных проектах, а не в 10–15, как ее конкуренты. Второй вытекал из возможности враждебного поглощения. С аналогичными рисками сталкивалась и Phillips. И эти риски были не теоретическими. В конце концов, Conoco оказалась в руках DuPont в 1981 г. по одной причине – она искала защиту от враждебных поглощений. Да и Phillips в 1980-е гг. становилась объектом рейдерских атак. Данхэм и глава Phillips Джеймс Мальва начали обсуждать возможность слияния в 2000 г. Но в октябре того же года переговоры были прерваны.

Вместо этого компании столкнулись лбами как финалисты тендерных торгов по активам на Аляске, от которых должны были избавиться BP и ARCO для завершения своего слияния. Победителем стала Phillips. А это означало, что компания вышла на стратегически новый уровень. Это приобретение удвоило ее запасы и увеличило размеры, сделав сопоставимой с Conoco. Теперь можно было снова вернуться к переговорам, но каким образом?

Во время Первой мировой войны Оклахома испытывала нехватку денег, поэтому ее здание Капитолия так и осталось стоять недостроенным, точнее без купола. Наконец, 85 лет спустя, в июне 2001 г., в Оклахоме состоялась торжественная церемония в честь возведение нового купола и завершения строительства. Phillips и Conoco были в числе спонсоров этого исторического события, и прибывшие на торжество Данхэм и Мальва столкнулись лицом к лицу в коридоре отеля Waterford.

«Нам нужно поговорить снова», – сказал Мальва.

Последовали месяцы переговоров. Наконец, в ноябре 2001 г. компании объявили о своем слиянии и создании нового супермейджера ConocoPhillips, который стал третьей по величине нефтяной компанией в США, владеющей фактически самой большой системой переработки и сбыта. Данхэм стал председателем совета директоров объединенной компании, Мальва – ее генеральным директором. Что же касается цели слияния, то Мальва объяснил ее очень просто: «Мы сделали это, чтобы иметь возможность конкурировать с другими нефтяными гигантами»16.

Одиночка: Shell

Но одна компания не участвовала во всеобщей заварухе. Это была Royal Dutch Shell, которая до начала волны слияний была самой крупной нефтяной компанией. И для такой сдержанности у нее имелись причины. Проведенный анализ показал, что в долгосрочной перспективе цена на нефть будет определяться стоимостью новой нефти, поставляемой странами-экспортерами, не входящими в ОПЕК, и по прогнозам будет составлять порядка $14 за баррель. При оценке инвестиций Shell исходила именно из этой прогнозной цены. Она также пришла к заключению, что размер имеет значение, но лишь до определенного предела. Была и еще одна, гораздо более важная причина – структура самой компании.

Когда Марк Муди-Стюарт представлялся на конференциях, он обычно говорил: «Я – председатель комитета управляющих Shell. И самый близкий эквивалент традиционного генерального директора, который вы найдете в нашей компании». И это была проблема. Shell имела уникальную структуру. Хотя она и функционировала как единая организация, но в действительности принадлежала двум разным компаниям со своими советами директоров – Royal Dutch и Shell Transport and Trading. Компания управлялась не генеральным директором, а комитетом. Это было компромиссное решение, которое позволило осуществить слияние в далеком 1907 г. и видоизменялось лишь в конце 1950-х гг. «Двойная структура» хорошо работала в течение многих десятилетий, но теперь становилась все более и более неэффективной. Она, по словам Муди-Стюарта, «чрезвычайно затрудняла» слияние на основе обмена акциями с другой большой компанией. Фактически такое слияние становилось невозможным. Когда началась волна слияний, Муди-Стюарт попытался было протолкнуть идею внутренней реструктуризации, но реакция многих директоров была «довольно бурной»17. Все осталось на местах. Когда же слияния были завершены, Shell перестала быть самой крупной нефтяной компанией.

То, что произошло между 1998 и 2002 гг., было самой глубокой и значимой реструктуризацией мировой нефтяной отрасли после 1911 г. Всем объединенным компаниям еще предстояло пройти через трудности и стресс взаимной интеграции, которая могла занять годы. Но в результате они вышли из этого процесса не только более крупными и устойчивыми, но и более эффективными, глобализованными и способными браться за более масштабные и сложные проекты.

Оглядываясь на десятилетие, прошедшее с момента этого своего рода землетрясения отраслевого масштаба, генеральный директор Chevron Дэвид О’Рейли заметил: «Многие вопросы были сняты, как и ожидалось. Но один вопрос остался, и этот вопрос – государственные нефтяные компании. Смогут ли крупные частные компании успешно конкурировать с национальными гигантами?»18

Когда один из закоулков мировой экономики – перенасыщенный кредитными деньгами рынок коммерческой недвижимости в Бангкоке – начал сотрясаться в конвульсиях, и переоцененный тайский бат рухнул под давлением спекулятивных атак, никто не ожидал, что это может перерасти в азиатский, а затем и глобальный финансовый кризис. И, разумеется, никто в руководстве крупнейших нефтяных компаний не предполагал, что крах этой малоизвестной валюты из Юго-Восточной Азии приведет к обвалу цены на нефть и масштабной реструктуризации их собственной отрасли. Но гораздо более важные события были еще впереди, поскольку последствия этого кризиса затронули многие национальные экономики и страны, включая одного из важнейших мировых поставщиков нефти.

Глава 5

Нефтегосударство

Обвал цен на нефть был благоприятен для потребителей нефти и в целом для стран-импортеров. Низкие цены были равносильны снижению налогов. Так как потребители меньше платили за бензин и отопление домов, у них в карманах оставалось больше денег, что стимулировало экономический рост. Кроме того, низкие цены на нефть были противоядием от инфляции, позволяя этим странам расти быстрее благодаря более низким процентным ставкам и меньшим инфляционным рискам.

Кризис для экспортеров

То, что было благом для потребителей нефти, оборачивалось бедствием для ее поставщиков. Для большинства стран-поставщиков экспорт нефти и газа был основным источником государственных доходов, и нефтегазовый сектор составлял 50 %, 70 % или даже 90 % их экономики. С падением цены на нефть их ВВП резко упал. А это повлекло за собой дефициты, сокращения бюджетов, социальные волнения и, в некоторых случаях, радикальные политические перемены.

Самые серьезные потрясения произошли в Венесуэле. Учитывая размеры ее запасов, Венесуэлу вполне можно назвать единственной «страной Персидского залива» в ОПЕК, которая находится не в районе Персидского залива. В 1997 г. она добывала нефти больше, чем Кувейт или Объединенные Арабские Эмираты, практически на уровне Ирана. Но это же делало Венесуэлу хрестоматийным воплощением нефтегосударства.

Термин «нефтегосударство» часто используют для описания стран, которые очень сильно отличаются друг от друга по политической системе, социальной организации, экономике, культуре, религии, населению, но имеют одно общее – все они живут за счет экспорта нефти и газа. Такое обобщение имеет смысл, потому что зависимость от нефти наделяет этих экспортеров рядом общих черт и проблем. В частности, все они вынуждены бороться с «нефтяной болезнью» – перекосами в экономике и политическими и социальными патологиями. А это требует наличия соответствующих институтов и колоссальных усилий со стороны самого государства.

Национальная сага Венесуэлы хорошо иллюстрирует эти сложности.

«Венесуэльскую экономику после 1920 г. можно было охарактеризовать одним словом: нефть», – сказал экономист Мойзес Наирн. До 1920 г. это была бедная малонаселенная сельскохозяйственная страна – сначала «какао-государство», потом «кофе-государство» и «сахарное государство», чей национальный доход в значительной степени зависел от экспорта этих продуктов питания. Местные каудильо управляли своими небольшим вотчинами как собственными государствами. Из 184 членов законодательного совета в середине 1890-х гг., по меньшей мере 112 называли себя «генералами». Страной управляли военные диктаторы, сменявшие друг друга в ходе бесчисленных военных переворотов. Например, в 1900 г. власть захватил генерал Сиприано Кастро, который объявил себя «человеком, воспитанным Богом ради воплощения в жизнь мечты Боливара» и воссоединения Венесуэлы, Колумбии и Эквадора. Но в скором времени он был свергнут другим генералом Висенте Гомесом, который управлял страной как «личной гасиендой» с 1908 г. вплоть до самой смерти в 1935 г.1

В 1922 г., однако, произошло событие, которое круто изменило судьбу Венесуэлы. Гигантская скважина Barroso в бассейне Маракайбо дала неуправляемый фонтан нефти, выбрасывавший в сутки более 100 000 баррелей черного золота. (Это месторождение было открыто все тем же самым инженером Джорджем Рейнолдсом, который в 1908 г. ввел в строй первую нефтяную скважину в Иране.) С фонтанирующей скважины Barroso для Венесуэлы начался новый золотой век. Отныне благосостояние страны росло по мере того, как из ее недр вытекала нефть.

Так что же заставило Хуана Пабло Переса Альфонсо, влиятельнейшего министра энергетики, которым он стал после восстановления в стране демократии в 1958 г., и одного из основателей ОПЕК, в конце своей карьеры с горечью назвать нефть «порождением дьявола»? Перес Альфонсо лучше других видел, как отражаются потоки нефтяных прибылей на государстве, экономике и обществе, а также на психологии и мотивации людей. Нефтяное богатство вызывало беспечность, расточительство и лень и нарушало нормальное развитие страны. По его мнению, Венесуэла превратилась в нефтегосударство, пав жертвой «ресурсного проклятия»2.

Антипод царя Мидаса

В 1980-е и 1990-е гг. на нефть приходилось более 70 % национального дохода Венесуэлы. В нефтегосударстве борьба за эти доходы и их распределение становится центральной драмой национальной экономики, порождая протекционизм, кумовство и так называемое рентоориентированное поведение. Последнее означало, что основным «бизнесом» в стране (помимо непосредственно нефтедобычи) становится погоня за «нефтяной рентой», т. е. стремление урвать какую-то часть государственных доходов. Такая система уничтожает все – предпринимательство, инновации, желание трудиться и здоровую конкурентную экономику. Экономика теряет гибкость и способность к адаптации и изменениям. Государство все больше прибирает ее к рукам, а вместе с усилением государственного регулирования растут субсидии, количество всевозможных инструкций и подзаконных правил, бюрократия, великие проекты, мелочное вмешательство и коррупция. Огромные доходы от нефти и газа всегда являются благодатной почвой для процветания коррупции и нацеленного на поиск ренты поведения.

Группа венесуэльских ученых следующим образом обрисовала проблему: «К середине XX в. глубоко укоренилась уверенность в том, что Венесуэла богата благодаря нефти, этому божьему дару, который не зависит ни от трудолюбия, ни от предпринимательского духа венесуэльского народа». И далее: «Вся политическая активность была сосредоточена на борьбе за распределение этого богатства, а не на создании устойчивых источников благосостояния, опирающихся на коммерческие инициативы и продуктивный труд большинства граждан Венесуэлы»3.

Ресурсное проклятие влечет за собой еще два крайне негативных эффекта. Один из них называют «голландской болезнью». Название связано с Голландией, которая в 1960-е гг. столкнулась с болезненными процессами в экономике после открытия газовых месторождений в Северном море. Когда Голландия стала крупным экспортером природного газа и в страну хлынула обильная экспортная выручка, остальные негазовые секторы экономики начали деградировать. Национальная валюта значительно укрепилась, в результате чего остальной экспорт стал менее выгоден и начал сокращаться. Приток дешевого импорта и растущая инфляция снижали конкурентоспособность внутренних производителей. Сокращались рабочие места, и многие фирмы просто не могли выжить. Этот комплекс проблем и получил название «голландской болезни».

Один из методов ее лечения состоит в изолировании части доходов. В конце концов, ставшие сегодня важнейшими компонентами глобальной экономики, фонды национального благосостояния были отчасти созданы именно как средство профилактики голландской болезни, чтобы поглощать неожиданные и/или чрезмерно большие потоки доходов, не позволяя им наводнять экономику и вызывать деградационные процессы.

Второй, не менее разрушительной и, судя по всему, неизлечимой болезнью нефтегосударства является ригидность финансовой политики, которая ведет к безудержному росту государственных расходов, т. е. к эффекту «антипода царя Мидаса[1]». Все дело в изменчивости государственных доходов вследствие колебаний цены на нефть. Когда цены идут вверх, правительство под давлением быстрорастущих ожиданий общества вынуждено интенсивно увеличивать расходы – больше субсидий, больше программ, больше новых проектов. Несмотря на то, что нефтяная отрасль генерирует значительные доходы, сама она является капиталоемкой. Это значит, что она создает относительно мало рабочих мест, но при этом требует огромных вложений в проекты, социальные программы и приобретение прав.

Однако когда мировые цены на нефть идут вниз, а вместе с ними падают и доходы государства, правительство не осмеливается сокращать расходы. Бюджеты уже утверждены, программы запущены, контракты заключены, соответствующие институты функционируют, рабочие места созданы, люди наняты. У правительства нет другого пути, кроме как продолжать наращивание расходов. В противном случае ему грозят опасные политические последствия и социальные взрывы. Кроме того, правительство вынуждено обеспечивать своих граждан дешевыми нефтепродуктами и газом в качестве компенсации за то, что они живут в стране – экспортере энергоносителей. (Самый дешевый бензин в мире в Венесуэле. Он продается там официально по 6 центов за галлон и неофициально по 1,5 цента за галлон.) Это приводит к расточительному и неэффективному использованию энергии, а также уменьшает ресурсы, доступные для экспорта. Если же правительство сопротивляется давлению и не идет на увеличение расходов, оно подвергает опасности само свое существование.

Разумеется, помимо сокращения расходов есть и более легкие способы смягчения эффекта «антипода царя Мидаса». Но они работают лишь в кратковременной перспективе. Один из них – напечатать больше денег, но это ведет к усилению инфляции, другой – прибегнуть к иностранным займам, что на какое-то время позволяет покрыть бюджетный дефицит. Но долги нужно обслуживать и отдавать. А рост долгового бремени вкупе с процентными платежами может привести к долговому кризису.

В нефтегосударстве никто не ратует за сокращение расходов и экономию кроме, пожалуй, горстки экономистов, которые по вполне понятным причинам не пользуются любовью народа. Напротив, в обществе господствует мнение, что нефть может решить все проблемы, что поток нефтяных денег будет только расти, что министерство финансов должно открыть все краны, и задача правительства состоит в том, чтобы как можно щедрее тратить нефтяные доходы, даже если эти доходы все больше становятся миражом.

Как подвела итог Нгози Оконджо-Ивеала, министр финансов и бывший министр иностранных дел Нигерии, «если 80 % ваших государственных доходов зависят от нефти и газа, если более 90 % вашего экспорта приходится на один товар – нефть, если ваша экономика растет только за счет нефтяного сектора и переживает взлеты и падения вместе с ценой на нефть, если ваши бюджетные расходы и ВВП подвержены резким колебаниям, значит, вы – классическое нефтегосударство. Вы страдаете от коррупции, инфляции, “голландской болезни”, как вы ее называете»4.

Впрочем, все это общие признаки нефтегосударства, в действительности у каждого из них своя специфика. Какая-нибудь небольшая страна в Персидском заливе может почти полностью зависеть от нефти, но благодаря малой численности населения давление негативных факторов будет здесь гораздо слабее. И эта страна вполне способна защитить себя от волатильности цен на нефть, грамотно используя диверсифицированный портфель фонда национального благосостояния. Большая страна, например, как Нигерия, чьи государственные доходы и ВВП в значительной степени зависят от нефти и газа, обладает гораздо меньшей гибкостью. Ей намного труднее обуздать свои расходы.

Значение имеет и то, в какой степени страна зависит от ресурсов. При численности населения 143 млн человек и развитой системе образования Россия имеет крупную и диверсифицированную индустриальную экономику. И, тем не менее, на нефть и газ приходится 70 % ее экспортной выручки, почти 50 % государственных доходов и 25 % ВВП, что говорит о чрезмерной зависимости ее экономики от конъюнктуры мирового рынка энергоносителей. Хотя Россия не является нефтегосударством, ее зависимость от нефти и газа вызывает в стране постоянные дебаты о путях диверсификации экономики и устранения сырьевой зависимости.

Нам нельзя терять время

Венесуэла олицетворяет собой саму идею нефтегосударства. Человеком, который воплотил эту идею в жизнь, был Карлос Андрес Перес. Первый срок Переса в кресле президента Венесуэлы начался на пике нефтяного бума в 1970-е гг., когда в казну государства хлынул поток доходов, намного превышавший самые смелые прогнозы. Благодаря тому, что в 1973–1974 гг. цена на нефть поднялась в четыре раза, Перес получил возможность тратить в четыре раза больше денег, чем его предшественник. И он твердо намеревался их потратить. «Мы изменим мир!» – объявил Перес кабинету министров. К счастью, в стране имелся необходимый человеческий капитал, что делало его амбиции более правдоподобными. Еще до повышения цены на нефть правительство облагало нефтяные компании огромным налогом в размере 90 % и в рамках политики «распространения благ от нефти» пускало значительную часть этих денег на финансирование сферы образования, благодаря чему в Венесуэле появился просвещенный и растущий средний класс.

Перес был архитектором того, что стало современным венесуэльским нефтегосударством, «королевством магического жидкого богатства». Стране даже дали прозвище «Саудовская Венесуэла». Перес обнародовал свое видение Le Gran Venezuela – Великой Венесуэлы, индустриальной, самодостаточной страны, которая, опираясь на собственную нефть, полным ходом движется по пути развития и догоняет ведущие мировые державы. Нефть «дала нам», выражаясь его словами, возможность «вытащить страну из экономической отсталости… Нам нельзя терять время».

В 1976 г. Перес срежиссировал поглощение нефтяной отрасли государством на волне ресурсного национализма, захлестнувшего развивающиеся страны в то десятилетие. Однако Венесуэла провела национализацию весьма осторожно и прагматично. За те годы, что в нефтяном секторе доминировали иностранные компании, в нем были сформированы значительные квалифицированные кадровые ресурсы. Даже до национализации 95 % рабочих мест в отрасли, включая высшие руководящие посты, занимали венесуэльцы. Поэтому национализация свелась всего-навсего к смене собственника без радикальной перетасовки персонала. Новая государственная компания Petróleos de Venezuela, S. A. (PDVSA) управлялась очень профессионально. Это была холдинговая компания, контролировавшая множество связанных между собой нефтедобывающих дочерних компаний5.

Это ловушка

Когда в 1979 г. Перес уступил президентское кресло, деньги все еще текли в страну. Но в 1980-е гг. цена на нефть резко упала, а вслед за ней упали и доходы государства. Однако здание нового нефтегосударства устояло и даже продолжало расширяться. Находясь в стороне от управления страной на протяжении 1980-х гг., Перес ясно осознал беды, которые принесла его стране нефть. Во время поездок по миру он смотрел на разные модели экономического развития и реформ и размышлял над расходами и неэффективностью зазнавшегося нефтяного государства. «Скачок цен [на нефть] плох для всех, но хуже всего для развивающихся стран, у которых есть нефть, – заключил он. – Это ловушка».

К концу 1980-х гг. Венесуэла превратилась в хрестоматийный образец нефтегосударства. Страна переживала глубокий кризис. Стремительно росли инфляция и безработица, а вместе с ними и доля населения, находящегося за чертой бедности. Увеличивающийся разрыв в доходах приводил к массовой миграции населения из сельской местности в города, на холмах вокруг столицы страны Каракаса вырастали все новые районы трущоб и гетто. Между тем значительная часть текущих доходов Венесуэлы уходила на выплату процентов по иностранным займам.

Все эти проблемы усугублялись стремительным ростом населения Венесуэлы, которое за два десятилетия почти удвоилось. Чтобы при таком приросте показатели дохода на душу населения оставались хотя бы на одном уровне, требовался экономический рост, которого не было и в помине. (В то же время нельзя упускать из виду, что такое увеличение населения было следствием улучшения социального положения – развития здравоохранения и снижения детской смертности.) Чтобы предотвратить социальный взрыв, правительство ввело еще более сложную систему регулирования цен, что покончило с остатками рыночной экономики. Теперь цены почти на все товары устанавливались правительством, вплоть до мороженого, похорон и чашечки кофе в кофейнях6.

В конце 1980-х гг. Перес был во второй раз избран президентом Венесуэлы. К моменту его возвращения в президентский дворец Мирафлорес в 1989 г. для многих уже стало очевидно, какой опасной «ловушкой» для страны оказалась нефть. Несмотря на нефтяные деньги, экономика находилась в ужасном состоянии, и ситуация только ухудшалась. Средний доход на душу населения упал до уровня 1973 г. Настроенный полностью изменить курс, Перес немедленно запустил программу реформ, которая включала ослабление государственного регулирования экономики, сокращение расходов и укрепление системы социальной защиты для бедных. После первого очень бурного года правления Переса, отмеченного массовыми беспорядками в Каракасе, в ходе подавления которых погибли сотни человек, реформы начали приносить плоды, и экономика возобновила быстрый рост.

Но разрушить прочно выстроенное здание нефтегосударства оказалось не так-то просто. Традиционные политические партии, группы интересов и все, кто участвовал в распределении нефтяных доходов или получал нефтяную ренту, объединились, чтобы помешать Пересу претворить в жизнь его планы, и вставляли ему палки в колеса на каждом шагу. Даже его собственная партия обратилась против него. Партийные активисты были возмущены тем, что Перес назначил на руководящие посты в экономических министерствах технократов, а их лишил доступа к привилегиям и рентам, к которым они привыкли.

Но это были не единственные противники Переса.

Переворот

Ночью 4 февраля 1992 г. Перес, только что вернувшийся после выступления в Швейцарии, спал в президентской резиденции, когда его разбудил телефонный звонок. Начался военный переворот. Перес бросился в Мирафлорес, но дворец уже атаковали повстанцы. Мятеж был организован группой честолюбивых молодых офицеров, которые давно вынашивали планы государственного переворота и наконец-то сочли, что момент настал. Атака на президентский дворец была скоординирована с нападениями на другие правительственные учреждения в Каракасе и других больших городах.

В ходе кровопролитной атаки на Мирафлорес погибло много солдат. Переса, наверное, тоже постигла бы эта участь – он был главной мишенью, – если бы ему не удалось выскользнуть из здания через черный ход и выехать с территории дворца, спрятавшись под плащом на заднем сиденье автомобиля без опознавательных знаков.

Если в других частях страны повстанцы достигли своих целей, то в Каракасе их ждала неудача: им не удалось захватить президентский дворец и ряд ключевых объектов – радио– и телевещательных компаний, – чтобы объявить о своей «победе». Когда группа мятежников прибыла на одну из телестанций, оказалось, что у них был старый адрес, станция переехала отсюда три года назад. Другая группа прибыла по правильному адресу на другую телестанцию, но ее директор сумел убедить повстанцев в том, что их видеозапись имела не тот формат, и для преобразования ее в телевещательный формат нужно время, которое оказалось достаточным, чтобы станцию отбили верные правительству силы. Еще до наступления утра стало понятно, что попытка государственного переворота провалилась, по крайней мере, в Каракасе.

На следующий день руководитель мятежа в Каракасе, 38-летний подполковник Уго Чавес, который уже находился под арестом, выступил по национальному телевидению, «одетый в безукоризненную военную форму» с двухминутным обращением, в котором он убеждал мятежников в других городах сложить оружие и сдаться властям. Его слова достигли цели. Но двухминутное пребывание Чавеса в эфире сделало кое-что еще: в одно мгновение ранее неизвестный никому заговорщик превратился в знаменитость, харизматичного каудильо, резко отличающегося от традиционных лавирующих и циничных политиканов, которых привыкли видеть на телеэкранах люди. «К сожалению, на этот раз нам не удалось добиться поставленной цели в столице, – спокойно произнес Чавес, обращаясь к другим мятежникам и ко всей стране. – Впереди у нас еще будут возможности. Наша страна должна встать на путь, ведущий к лучшей судьбе». Слова «на этот раз» эхом пронеслись по всей стране.

Что же касается самого Чавеса, то его путь на этот раз вел в тюремную камеру7.

Уго Чавес

Сын школьных учителей, Уго Чавес Фриас вырос в малонаселенном районе Венесуэлы. В молодости он увлекался бейсболом и мечтал играть в ведущих американских бейсбольных лигах. Кроме того, он был подающим надежды художником и карикатуристом. Но на этом его интересы не заканчивались. В Баринасе у него было два лучших друга – братья Владимир, названный так в честь Владимира Ленина, и Федерико, названный в честь Фридриха Энгельса, соратника Карла Маркса. В подростковые годы Чавес по многу часов проводил в библиотеке их отца, местного коммуниста, рассуждая о Карле Марксе и «Освободителе» Южной Америки Симоне Боливаре, о революции и социализме. Все это повлияло на формирование его мировоззрения. Недаром в тот день, когда он пришел поступать в военное училище, в руках у него была книга «Дневник Че Гевары». Курсантом Чавес писал в дневнике о своем стремлении «однажды стать тем, кто будет нести ответственность за всю Страну, страну Великого Боливара». В училище у него появились новые герои для подражания – молодые честолюбивые офицеры из бедных семей, ставшие у руля, такие как Каддафи в Ливии и Хуан Веласко Альварадо в Перу.

После окончания военного училища Чавес быстро сплотил вокруг себя единомышленников, как и он, недовольных правящим режимом. «Насколько известно, – писали его биографы, – Уго Чавес начал вести двойную жизнь примерно в 23 года». Днем он был трудолюбивым, законопослушным и исполнительным офицером. По ночам же тайно встречался с другими молодыми офицерами, а также активистами крайне левого толка, постепенно прокладывая себе путь к власти. Однажды, в начале 1980-х гг., когда Чавес вместе с группой младших офицеров совершали пробежку трусцой, они наконец-то осмелились открыто высказать идею, которая давно была на уме у Чавеса, – идею о необходимости нового революционного движения. Тут же, под деревом, в тени которого любил сидеть Симон Боливар, они дали соответствующую клятву. С этого момента Чавес рассматривал себя как будущего лидера Венесуэлы. Вместе с сослуживцами он создал подпольную организацию Революционное боливарианское движение, которое пронизало всю армию8.

Спустя примерно 10 лет после той знаменательной пробежки трусцой, в 1992 г., Чавес возглавил неудавшуюся попытку государственного переворота. Следующие два года после своего ареста он провел в тюрьме, где много читал, писал, дискутировал, представлял свою победу, принимал бесконечный поток посетителей, которые могли оказаться важными для его дела, и грелся в лучах обрушившейся на него славы как новый герой нации.

Позднее в том же 1992 г. была предпринята вторая попытка переворота, на этот раз группой старших офицеров. Хотя она также закончилась неудачей, сам ее факт говорил о том, насколько непопулярным стал Карлос Андрес Перес. Перес настроил против себя едва ли не все общество политикой жесткой экономии, которая пришлась не по душе нефтегосударству. Его противники приходили в бешенство от экономических реформ и децентрализации политической власти. Их месть не заставила себя ждать: в 1993 г. он был подвергнут импичменту по обвинению в коррупции. Если говорить конкретно, то его обвинили в предоставлении $17 млн новому президенту Никарагуа Виолете Чаморро, которая победила на выборах у марксистов-сандинистов, и, опасаясь за свою жизнь, попросила помощи в организации президентской службы безопасности.

Противники Переса праздновали свою победу. Но это была пиррова победа для защитников старого порядка и нефтегосударства – импичмент еще больше дискредитировал существующую политическую систему, которую в конечном итоге ожидал крах.

В вербное воскресенье 1994 г. Рафаэль Кальдера, давний соперник, а ныне преемник Переса, объявил амнистию и выпустил Чавеса и его сподвижников на свободу. Возможно, он считал, что молодые офицеры просто сбились с пути. Или же им отчасти могли двигать личные чувства. Дело в том, что отец Уго Чавеса был лидером старой партии Кальдеры в штате Баринас и хорошо принимал его, когда тот совершал предвыборные туры по стране. Любопытно, что Кальдера не добавил к амнистии, казалось бы, вполне разумного ограничения – бессрочного запрета на политическую деятельность для Чавеса и его соратников. Но тогда Кальдера даже не предполагал, что кто-либо из заговорщиков сумеет проложить себе путь через выборы в кресло президента.

Оказавшись на свободе, Чавес, которому теперь помогали два опытных политика левого толка, решил добиваться политической власти не пулями, а избирательными бюллетенями. На этот раз вместо винтовок и заговора оружием должна была стать его популярность в народе, неиссякаемая энергия, подкупающая искренность и природное обаяние. Он возглавил так называемое Политическое боливарианское движение и начал ездить по стране, яростно выступая против коррупции, неравенства и социальной маргинализации. Он совершал поездки и за границу. Так, в Аргентине он встретился с социологом, который выдвинул теорию мистического единения «масс и харизматического лидера», а также отрицал холокост9.

Но самой важной для него была поездка на Кубу, где он установил тесные отношения с одним из своих кумиров, как и он, бейсбольным фанатом Фиделем Кастро. Кастро стал его наставником и фактически считал своим политическим сыном. Со своей стороны, Чавес рассматривал себя как наследника и продолжателя дела Кастро в Западном полушарии, но с одной принципиальной разницей – у него, в отличие от Кастро, будет мощнейшая поддержка в виде десятков миллиардов нефтедолларов.

La Apertura

Тем временем экономическая ситуация в стране продолжала ухудшаться, вылившись в глубокий банковский кризис. К середине 1990-х гг. стало ясно, что для преодоления острых проблем Венесуэле срочно нужно увеличить доходы от нефти. Так как мировые цены на нефть стояли на месте, единственным способом получения дополнительных доходов было увеличение объемов добычи нефти. Новый президент PDVSA, инженер-нефтяник по имени Луис Джусти, развернул активную кампанию по привлечению инвестиций и наращиванию объемов добычи.

Самой значительной инициативой, имевшей глобальные последствия, стала так называемая la apertura – «открытие» (точнее было бы сказать «повторное открытие»), в рамках которой международные нефтяные компании получили приглашение вернуться в Венесуэлу, чтобы принести в страну инвестиции и технологии и в партнерстве с PDVSA принять участие в дорогостоящей и сложной разработке месторождений. Это не было отходом от национализации, а скорее отражало тенденцию к большей открытости, характерную для новой эпохи глобализации. Кроме того, это был вполне прагматичный шаг по привлечению крупномасштабных инвестиций, неподъемных для самого государства.

Открытие нефтяного сектора вызвало горячую полемику. Некоторые восприняли это как отступничество и ересь. В конце концов, традиционный курс, которым следовало государство – национализация, жесткий контроль, изгнание «чужестранцев», – пользовался чрезвычайной популярностью у широких масс. Но для Джусти все это было идеологией чистой воды. А идеология не имела значения, значение имел только результат – и доходы. У государства не было средств, чтобы в полной мере удовлетворить инвестиционные потребности нефтяного сектора, к тому же на государственные деньги претендовал другой серьезный потребитель – социальные программы. Кроме того, несмотря на всю свою компетентность, PDVSA не имела необходимых технологий. «Открытие» помогло бы привлечь иностранный капитал и технологии. Во-первых, это позволило бы увеличить добычу на старых месторождениях. Во-вторых, благодаря новейшим технологиям и крупномасштабным инвестициям Венесуэла смогла бы получить доступ к миллиардам баррелей запасов тяжелой и сверхтяжелой нефти в поясе Ла Фаха вдоль реки Ориноко, которые до настоящего момента были нерентабельны для разработки. «Ориноко спала, – сказал Джусти. – Мы больше 100 лет знали, что там есть нефть, но ничего не могли сделать».

Благодаря открытию отрасли Венесуэла могла бы удвоить объемы добычи в течение шести или семи лет, и львиная доля дополнительных доходов пошла бы в карман государству через налогообложение и распределение прибыли в товариществах. Без иностранных инвестиций это было недостижимо. Как подвел итог Джусти, «у нас не хватало денег, а сделать надо было очень много»10.

Картина вырисовывается

Главным препятствием на пути к la apertura, открытию отрасли, была политика, начиная с президента страны Рафаэля Кальдеры. Перед Джусти стояла сложная задача – склонить на свою сторону президента, который, по сути, являлся оплотом националистической политики Венесуэлы. Он подготовил детальный план по претворению в жизнь la apertura, напечатанный в двух красивых брошюрах с голубыми обложками и броскими золотыми буквами. На одной из встреч с президентом Джусти увидел, что брошюры топорщатся десятками скрепок для бумаг, которыми Кальдера пометил страницы плана. Джусти охватила паника. Он знал, что Кальдера был опытным юристом, и стоит ему влезть в правовые дебри – Джусти не миновать поражения.

Как убедить президента в необходимости кардинального изменения одного из наиболее фундаментальных и популярных принципов национальной политики? Каким-то образом нужно было сделать так, чтобы президент понял суть вопроса, увидел картину в целом. У Джусти возникла идея. Почему бы и впрямь не нарисовать картину? Он знал одного блестящего геолога, который был талантливым пейзажистом, Тито Боези. В четверг Джусти позвонил Боези и попросил его нарисовать огромный холст, изображающий все этапы развития технологии нефтедобычи в стране, начиная с примитивного способа добычи в местах естественного выхода нефти на поверхность, далее через все поколения технологий и заканчивая предполагаемым радужным будущим бассейна Ориноко. Картина должна была наглядно показывать растущую сложность и дороговизну освоения нефтяного достояния Венесуэлы.

Джусти сказал Боези, что картина нужна ему срочно.

«Вы сошли с ума?» – спросил Боези.

«Она нужна мне, – повторил Джусти. – Я знаю, вы очень хороший художник, Тито. Но речь о шедевре не идет».

В следующую субботу Джусти явился в президентский дворец со свернутой в рулон картиной Боези подмышкой. Когда его вызвали в кабинет президента, он попросил разрешения кое-что показать. И под изумленными взглядами множества присутствующих, включая самого президента, Джусти раскатал на длинном столе свой холст и начал говорить.

Когда Джусти закончил, он увидел, что Кальдера был раздражен. Сначала ему показалось, что гнев направлен на него, но потом понял, что Кальдера был рассержен на свое окружение, которое, по мнению президента, не информировало его о масштабах проблемы, стоявшей перед ключевой для Венесуэлы отраслью.

Спустя несколько дней президент дал добро на «открытие» отрасли. В последующие годы, когда уже были заключены контракты и началась реализация проектов, la apertura принесла Венесуэле десятки миллиардов долларов иностранных инвестиций, позволила начать разработку богатейших залежей битуминозных песков в поясе Ориноко и «оживить» старые месторождения, где новые технологии помогли остановить падение добычи11.

Нефтяная война

Но существовал еще один очень важный аспект нефтяной политики. Венесуэла вышла на максимальный уровень добычи, игнорируя квоту ОПЕК. Венесуэла утверждала, что эта квота была установлена 10 лет назад и не отражала изменений, связанных с ростом ее населения и соответствующих социальных потребностей. Разумеется, другие члены ОПЕК, которые тоже были бы не прочь увеличить добычу, с пеной у рта возражали. С 1992 по 1998 г. Венесуэла увеличила добычу на 40 %, что стало причиной ожесточенных баталий внутри ОПЕК. Наблюдатели начали писать о «нефтяной войне» за рыночную долю между двумя странами, по инициативе которых в свое время и была создана ОПЕК, – Венесуэлой, игнорировавшей квоты, и Саудовской Аравией, настаивавшей на их соблюдении. Кульминации конфликт достиг на конференции в Джакарте в ноябре 1997 г., где и был исчерпан с принятием решения о добыче нефти по максимуму, что, впрочем, все экспортеры уже и так делали12.

А затем разгорелся азиатский финансовый кризис, цены на нефть обвалились, опустошив бюджеты стран-экспортеров. Венесуэла была вынуждена признать, что в новых условиях ее стратегия захвата рыночной доли работает против нее же. В марте 1998 г. представители Венесуэлы, Саудовской Аравии и не входящей в ОПЕК Мексики встретились в Эр-Рияде и разработали программу сокращения добычи для членов и не членов ОПЕК. Большинство экспортеров присоединились к программе из собственных же интересов и просто из-за паники. Но этих мер оказалось недостаточно, чтобы справиться с вызванным азиатским кризисом резким падением спроса. После непродолжительного восстановления цены на нефть рухнули до $10 за баррель и затем еще ниже.

Выборы: у него не было даже малейшего шанса

К концу 1998 г. Венесуэла погрузилась в глубокий экономический кризис – стремительно росла бедность, социальная напряженность достигла пика. «При цене менее $10 за баррель экономика Венесуэлы балансирует на краю пропасти», – писала The New York Times в декабре 1998 г. И именно в этот момент стране предстояло выбрать нового президента. Две правящие партии Acción Democrática и Copei, доминировавшие в стране, полностью себя дискредитировали. Казалось, они исчерпали себя – у них не было ни идей, ни энергии, ни убежденности. Какое-то время в президентской гонке лидировала бывшая мисс Вселенная, ныне мэр города, но потом она исчезла со сцены13.

На фоне таких настроений популярность харизматичного и неутомимого в своих нападках на существующую политическую систему Уго Чавеса быстро росла, взлетев с нескольких процентных пунктов до вершины избирательного списка. Традиционно во время предвыборной кампании PDVSA проводила короткие информационные встречи с кандидатами в президенты. Но на этот раз спорной фигурой стал сам Джусти, активно продвигавший открытие нефтяной отрасли и к тому же, по мнению некоторых, преследовавший собственные политические цели. Когда Чавес приехал в штаб-квартиру PDVSA, он сказал Луису Джусти, что хотел бы встретиться с ним один на один, в присутствии разве что помощника. В течение полутора часов Джусти вводил Чавеса в курс ситуации в нефтяной отрасли. По окончании встречи Чавес поблагодарил его за превосходную лекцию и, уже в дверях, на выходе из кабинета, взял его за руку и тепло добавил, что хотел бы выразить свою признательность и личное расположение. Затем Чавес сошел вниз к ожидающей его прессе и сказал, что, как только он станет президентом, он уволит Джусти.

На президентских выборах в декабре 1998 г., на которые явилось всего 35 % избирателей, в условиях тяжелого экономического и социального кризиса Уго Чавес, всего четыре года назад выпущенный из тюрьмы на свободу, одержал убедительную победу, набрав 56 % голосов. В своей победной речи той же ночью Чавес назвал Луиса Джусти дьяволом, который продал душу Венесуэлы империалистам.

Через месяц на церемонии инаугурации рядом с Чавесом стоял покидающий свой пост президент Рафаэль Кальдера, который в 1994 г. выпустил подполковника-путчиста на свободу. Казалось, Кальдера был ошеломлен происходящим. «Никто не предполагал, что у г-на Чавеса был хотя бы малейший шанс стать президентом страны», – позднее сказал он. Что же касается Луиса Джусти, то он предпочел уйти в отставку сам до того, как Чавес успеет исполнить свое обещание14.

Чавес во власти

Никто не знал, как будет править этот 42-летний подполковник. Кто он – приверженец демократии или сторонник жесткой руки? Его первые заявления нисколько не проясняли ситуацию. «Если вы попытаетесь оценить меня согласно традиционным шаблонам, то только запутаетесь, – говорил он. – Если вы хотите знать, придерживается ли Чавес левых, правых или центристских взглядов, кто он – социалист, коммунист или капиталист, то я могу вам сказать, что я – ни тот, ни другой, ни третий, но во мне есть всего понемногу». В другой раз он добавил: «Я не хочу, чтобы на меня наклеивали какой-то ярлык и отводили определенную роль, и буду сопротивляться этому до конца моих дней. Я не приемлю идею, что политика или идеология должны иметь строго очерченные рамки. Для меня правый или левый – понятия относительные. Я всесторонен и понемногу черпаю отовсюду».

Какой бы ни была его идеология, Чавес быстро сконцентрировал власть в своих руках. Формальные государственные институты, хотя, по его словам, и «изъеденные червями», сохранились, но лишились какой-либо самостоятельности. Он в спешном порядке протолкнул принятие новой конституции, упразднявшей верхнюю палату парламента, а нижнюю палату превратил в беспрекословно подчиняющийся ему орган, готовый проштемпелевать любое его решение. Число судей в Верховном суде было увеличено с 20 до 32 за счет включения так называемых revolucionistas. Чавес установил прямой контроль над Национальным избирательным советом, чтобы на будущих выборах подсчет избирательных бюллетеней гарантированно осуществлялся его личной политической машиной; устранил надзор парламента за вооруженными силами и приступил к формированию параллельной двухмиллионной армии из городских резервистов; и, наконец, окрестил Венесуэлу «боливарианской республикой».

Во время триумфального визита на Кубу Чавес объявил, что «Венесуэла держит путь к тем же берегам, где уже находится кубинский народ, – к берегам счастья, подлинной социальной справедливости и мира». Они хорошо сыгрались с Фиделем Кастро, в том числе и в бейсболе. Хотя питчером в венесуэльской команде был сам Чавес, кубинцы выиграли со счетом 5:4. Но кубинцы выиграли и кое-что еще – венесуэльские субсидии. После краха коммунистического режима идеологические связи между Россией и Кубой разорвались, и новая Россия прекратила поставки дешевой нефти. Чавес вызвался стать новым нефтяным банкиром для Кастро, пообещав снабжать его нефтью по невероятно льготной цене15.

Со своей стороны Куба предложила Венесуэле помощь специалистов – врачей, учителей, спортивных тренеров и сотрудников службы безопасности. Для Кубы это было возвращением в Венесуэлу после того, как в «бурные» 1960-е гг. она тайно помогала венесуэльскому партизанскому движению деньгами и оружием. Кастро манили нефтяные богатства Венесуэлы, и он неоднократно пытался «захватить плацдарм». Но на этот раз Куба собиралась поддерживать действующее правительство – правительство Чавеса. Чавес перенял кубинскую систему соседского контроля. И на всякий случай, чтобы в отношении его взглядов не осталось никаких недоразумений, четко разъяснил свою позицию. «Существует революция и контрреволюция, – заявил он, – и мы собираемся уничтожить контрреволюцию». Когда священники римско-католической церкви призвали его не разжигать агрессию, он назвал их «дьяволами в церковном облачении»16.

Для Чавеса Кастро был образцом для подражания во многих отношениях. Поскольку кубинский президент славился своими речами, длившимися по пять-шесть часов, Чавес ввел свой вариант общения с народом – воскресную телепрограмму «Алло, президент», где он еженедельно в течение четырех часов, а иногда и дольше, демонстрировал свою безумную энергию, шутил, пел революционные песни, рассказывал анекдоты из своего детства и разговаривал о бейсболе. Параллельно он обличал своих противников в коррупции и позиционировал себя как вождя революционного авангарда, борющегося против США, которые Чавес называл «Североамериканской империей… самой большой угрозой на нашей планете». Он старательно облачался в мантию героя-освободителя XIX в. Симона Боливара и продвигал новую теорию «социализма XXI в.»

И еще была нефть, душа венесуэльского государства. Поскольку главным двигателем экономики была PDVSA, Чавес быстро взял ее под свой контроль. Он находился под сильным влиянием идей экономиста, немца по происхождению, Бернарда Моммера, который проповедовал преимущества жесткой националистической нефтяной политики и утверждал, что Венесуэла пала жертвой чересчур «либеральных политических принципов», от которых следовало срочно отказаться. Чавес обвинил PDVSA в том, что она стала «государством в государстве», и принялся подчинять ее государству, политизируя то, что ранее было профессионально управляемой компанией. Казначейство PDVSA стало государственным кошельком, Чавес передал финансовое управление компанией в ведение центрального правительства, что дало ему прямой контроль над ее огромными доходами. Никакой подотчетности или прозрачности не было и в помине. Он мог использовать деньги так, как считал нужным, перемещать инвестиции из нефтяной отрасли на любые другие цели по своему усмотрению, будь то расходы на социальные нужды и субсидии для привилегированных групп внутри страны или преследование политических интересов за ее пределами. Более, чем когда-либо прежде, Венесуэла соответствовала определению нефтегосударства17.

Нефть: восстановление рынка

Чавес решительно развернул политический курс, да так, что эхо прокатилось по всему миру. Венесуэла отказалась от прежней стратегии увеличения доходов за счет наращивания добычи. Более того, она стала самым ярым сторонником сокращения добычи и соблюдения квот членами ОПЕК.

Когда цены на нефть начали восстанавливаться, Чавес поставил это в заслугу себе. «Повышение цен на нефть не было результатом войны или полнолуния, – сказал он. – Нет. Это результат продуманной стратегии, поворота на 180° политики предыдущего правительства и Petróleos de Venezuela… Теперь мир видит, насколько серьезны намерения правительства Венесуэлы»18.

Чавес сделал ОПЕК центром венесуэльской нефтяной политики, но на самом деле страна начала сокращать добычу еще до избрания Чавеса президентом, после встречи в Эр-Рияде в марте 1998 г. Кроме того, Венесуэла была всего лишь одним игроком на огромном поле. На фоне рухнувших цен и доходов от нефти все члены ОПЕК – и даже не входящие в ОПЕК страны – свято поверили в необходимость соблюдения квот и ограничений.

Разумеется, изменилась и глобальная картина. В то время как ОПЕК сокращала добычу, начала оправляться Азия. Неожиданно стал расти спрос. И цены. Нефтяной кризис – кризис для производителей – подошел к концу.

Экспортеры, которые прежде уныло наблюдали за тем, как цена на нефть опускается ниже катастрофической отметки $10 за баррель, теперь начали уверенно говорить о «целевом коридоре» $22–28 за баррель. Однако реальность превзошла все ожидания: к осени 2000 г. цена на нефть, подстегнутая восстановлением экономики в Азии и новой политикой ОПЕК, поднялась выше $30 за баррель, т. е. в три раза относительно уровня двухлетней давности. Резкое увеличение спроса, который с 1998 по 2000 г. подскочил на 2,5 млн баррелей в день, оказало решающее влияние на нефтяной рынок.

«Головокружительный рост цен на нефть», как кричала пресса, вызвал тревогу у стран-потребителей, которые очень быстро привыкли к дешевой нефти. Теперь они опасались «назревающего энергетического кризиса». Обеспокоенность была настолько велика, что рост цен на сырую нефть, тянувший за собой цены на бензин и мазут, стали центральной темой жарких предвыборных дебатов между Джорджем Бушем и Альбертом Гором на президентских выборах 2000 г. Через два дня после того, как цена на нефть взлетела до $37 за баррель, 22 сентября 2000 г., в самый разгар избирательной кампании администрация Клинтона выбросила на рынок часть нефти из стратегического нефтяного резерва, чтобы хоть немного умерить рост цен перед наступлением зимы19.


К тому времени Уго Чавес уже утвердился как влиятельная сила на глобальной нефтяной арене и во всем западном полушарии. Вполне возможно, что, если бы не падение в 1997–1998 гг. цен на нефть, у Чавеса действительно не было бы ни малейшего шанса всего через семь лет после неудавшейся попытки государственного переворота и нескольких лет тюрьмы воплотить в жизнь ту цель, которую он сформулировал в дневнике несколько десятилетий назад еще курсантом военного училища, и взять на себя «ответственность» за всю страну. Теперь же, как и диктатор Сиприано Кастро за столетие до него, Чавес стремился распространить боливарианские идеи за пределы Венесуэлы на остальную Латинскую Америку. Но, в отличие от предшественника, его планы были более глобальными. И растущие цены на нефть давали ему необходимые средства, чтобы попытаться претворить их в жизнь.

Глава 6

Глобальный сбой

С наступлением XXI в. нефтяной вопрос потерял былую политическую окраску. К тому же казалось, что успешное разрешение кризиса в Персидском заливе в 1990–1991 гг. навсегда сняло проблему энергетической безопасности с повестки дня. Теперь все внимание было приковано к новым вещам, а точнее к «новейшим вещам». Революция в сфере информационных технологий и телекоммуникаций постепенно превращала мир в единое взаимосвязанное пространство. И в центре этого был Интернет. Кремниевая долина и Всемирная паутина – вот те места, где отныне нужно было находиться. Все это, вкупе с окончанием холодной войны и динамично развивающейся мировой торговлей, открыло двери в новую эру глобализации. «Расстояния» и границы исчезали по мере того, как финансовые потоки и цепочки поставок связывали производство и торговлю по всей планете в одну систему. Мир становился все более открытым, свободно общающимся, свободно торгующим, свободно путешествующим и, естественно, все более «безвизовым». Это был мир неуклонно повышающегося уровня жизни и новых широчайших возможностей. Это был мир, полный оптимизма.

День, который изменил все

11 сентября 2001 г. два самолета, угнанных боевиками «Аль-Каиды», врезались в башни-близнецы Всемирного торгового центра в Нью-Йорке, а еще один – в здание Пентагона. Четвертый самолет, который должен был атаковать Капитолий, рухнул на кукурузное поле в Пенсильвании, куда его направили сами пассажиры, пытавшиеся помешать террористам. Впервые после воздушного налета японцев на Перл-Харбор 7 декабря 1941 г., вынудившего США вступить во Вторую мировую войну, Америка подверглась прямому нападению и понесла гораздо большие потери, чем в то воскресное утро на Гавайях.

В прошлом уже не раз звенели тревожные звонки – сначала взрыв во Всемирном торговом центре в 1993 г.; затем теракты у посольств США в Кении и Танзании в 1998 г., где были сотни погибших; подрыв американского эсминца Cole в порту Йемена в 2000 г.; наконец, попытка взорвать бомбу в Международном аэропорту Лос-Анджелеса накануне новогоднего праздника в 2000 г., которая была предотвращена бдительным сотрудником таможенной службы на канадской границе. Кроме того, у разведки имелось множество настораживающих сведений, например о наличии в летных школах США арабских студентов, которых интересовала только техника взлета, а не посадки, но эти сведения находились в базах данных не контактировавших между собой ЦРУ и ФБР, поэтому так и не были связаны в единую картину.

То сентябрьское утро изменило характер международных отношений. Отныне главной заботой стала безопасность. Вновь выросли границы и барьеры. Мир больше не был таким же открытым, как прежде. Осенью 2001 г. США объявили начало «войны с терроризмом» и вместе с союзниками нанесли удар по Афганистану, где находилась основная база «Аль-Каиды». Они отстранили от власти «Талибан», союзника «Аль-Каиды», и всего за несколько недель одержали решительную победу. По крайней мере, так казалось на тот момент.

Глобализация вдруг стала выглядеть иначе. Да, мир неизбежно становился все более взаимосвязанным, но плотная сеть торговых и коммуникационных каналов, на которые опирался этот глобальный мир, делала его гораздо более уязвимым. Термин «национальная безопасность» перекочевал из аналитических отчетов для президента и его приближенных в название нового крупного правительственного агентства США. 11 сентября показало обратную сторону глобализации. Пользуясь ее же инструментами – свободой перемещения, дешевой сотовой связью, повсеместно доступным Интернетом, – подпольные группы с воинственными идеологиями могли разрушить этот новый глобальный и открытый мир.

Нефть была неразрывно связана с безопасностью, властью и геополитическим положением государств с начала XX в. Теракт 11 сентября вновь высветил сопряженные с нефтью риски, включая тот факт, что Ближний Восток, ключевой регион, поставляющий нефть на мировой рынок, был приютом «Аль-Каиды». Одним из поводов для недовольства «Аль-Каиды», помимо привнесения в регион чуждых современных веяний, было присутствие в Саудовской Аравии американских войск, которые остались там после войны в Персидском заливе 1991 г. как средство сдерживания Саддама Хусейна. Воинственные проповеди в некоторых ближневосточных мечетях открыто перекликались с выступлениями лидеров «Аль-Каиды», этот же регион активно снабжал «Аль-Каиду» деньгами и новобранцами. Пятнадцать из 19 террористов-смертников, совершивших теракты 11 сентября, были подданными Саудовской Аравии.

«Особые отношения» между США и Саудовской Аравией восходили к исторической встрече президента Франклина Рузвельта и Короля Ибн Сауда на Суэцком канале в феврале 1945 г. Начиная с Гарри Трумэна, все американские президенты считали, что поддержание безопасности на Ближнем Востоке и особенно в Саудовской Аравии с ее нефтью входит в число важнейших национальных интересов США. Предельно ясно эта позиция США была выражена Джимми Картером в ответ на вторжение советских войск в Афганистан накануне Рождества 1979 г., которое, по мнению некоторых, могло стать «трамплином» для дальнейшей экспансии Советского Союза, стремившегося установить контроль над Персидским заливом и «значительной частью мировых запасов нефти».

«Попытки любых внешних сил получить контроль над регионом Персидского залива, – гласила доктрина Картера, – будут рассматриваться как посягательство на жизненно важные интересы Соединенных Штатов Америки, и такое нападение будет отражено любыми необходимыми средствами, в том числе военной силой». Что касается Саудовской Аравии, то она связывала свою долгосрочную безопасность с США. Между этими странами существовало и множество других связей. В конце 1970-х гг. говорили, что среди членов кабинета министров Саудовской Аравии было больше докторов философии, закончивших американские вузы, чем в правительстве США1.

Доктрина Картера была совершенно явно направлена в контексте холодной войны против одной «внешней силы» – Советского Союза. Но как быть с «внутренними силами» в самом регионе? После терактов 11 сентября стало очевидно, что какая-то часть населения арабского мира откровенно враждебно настроена по отношению к США и другим промышленно развитым странам. И никто не мог сказать, насколько велика эта часть. Поскольку 15 из 19 террористов-смертников были саудовскими подданными, США обвинили Саудовскую Аравию в причастности к событиям 11 сентября, что Саудовская Аравия первоначально категорически отрицала. Это усилило напряженность между двумя странами. Натянутость в отношениях сохранялась вплоть до мая 2003 г., когда связанные с «Аль-Каидой» боевики осуществили серию террористических актов в саудовской столице Эр-Рияде и затем еще несколько терактов в течение года, включая нападение на полицейское управление. Саудовская Аравия поняла, что она была мишенью номер один, а «Аль-Каида» – опасным врагом.

С точки зрения обеспечения энергоносителями главным последствием событий 11 сентября в США стал возврат к забытой было идее о том, что импорт нефти создает прямую угрозу для национальной безопасности. На тот момент на ближневосточную нефть приходилось примерно 23 % импорта США и всего 14 % от общего объема потребления. Но именно ближневосточная нефть стала символом «энергетической зависимости» и сопряженных с ней угроз. Многие американцы считали, что вся импортируемая в США нефть поставляется с Ближнего Востока. Поэтому мантра «энергетической независимости», бывшая неизменным рефреном в американской политике после нефтяного эмбарго 1973 г., вновь обрела актуальность.

Теракты 11 сентября фактически не отразились на ценах на нефть. Даже в 2004 г. ожидания были таковы, что при существующей рыночной конъюнктуре цены и дальше будут оставаться в этом «умеренном» диапазоне. Однако за следующие четыре года, с 2004 по 2008 г., цены на нефть продемонстрировали головокружительный рост, достигнув исторического максимума $147,27 за баррель, с далеко идущими последствиями для мировой экономики. Рост цен привел к глобальному перераспределению доходов и политического влияния, пошатнул уверенность людей в настоящем и вызвал тревогу по поводу будущего. Он в очередной раз подчеркнул центральную роль нефти в современном мире и одновременно дал новый стимул к развитию новых источников энергии, чтобы снять зависимость от ископаемого топлива.

Как и большинству значительных событий в делах человеческих, этому скачку цен трудно дать объяснение. Прежде всего, он был обусловлен спросом и предложением на рынке, а также существенными, хотя и большей частью непредвиденными переменами в мировой экономике. Разумеется, критическое значение имела дестабилизация обстановки в мире и очередной всплеск ресурсного национализма. Однако все большую и большую роль играли силы и инновации, связанные с финансовыми рынками. Другими словами, то, что произошло с нефтяными ценами, было свидетельством глубоких изменений как в самой нефтяной отрасли, так и во всем мире.

Теракты 11 сентября нарушили стабильность в мире, подорвали международные связи, изменили отношение к нефти. Но они не прервали поставок. Осенью 2002 г., т. е. более чем через год после событий 11 сентября, не было ни малейшего намека на то, что могут начаться проблемы с поставками. Можно было предположить все что угодно, кроме этого. «Цены на нефть падают на фоне стремительного роста глобальных поставок» гласила статья в отраслевом журнале. Но очень скоро ситуация резко изменилась2.

Череда кризисов в трех крупных странах-экспортерах привела к перебоям с поставками, чему также способствовали силы матери-природы. По отдельности ни один из этих факторов не был достаточным для того, чтобы нарушить равновесие на нефтяном рынке. Но вместе они вызвали серьезный спад потока поставок, из-за чего в течение следующих пяти лет растущая мировая экономика недополучала значительные объемы столь необходимых ей углеводородов.

Венесуэла: «Алло, президент»

После переизбрания на пост президента Венесуэлы в 2000 г. Уго Чавес продолжил консолидировать власть в своих руках. Однако оппозиция набирала силу, в стране росло недовольство. Родители протестовали против планов правительства переписать учебники истории таким образом, чтобы очернить первые 40 лет венесуэльской демократии, как говорили, «кубанизировать» учебники. Столкнувшись с противодействием родительского сообщества, правительство временно отступило. По инициативе президента началось формирование народной милиции, так называемых «боливарианских кружков», создававшихся по образцу кубинских Комитетов защиты революции. По словам Чавеса, целью этих кружков было создание «обширной сети граждан» для защиты дела революции. Усилился контроль над СМИ – отныне предусматривалось наказание за распространение «ложных новостей» или «полуправды». Но особую тревогу вызвал пакет из 49 законов, которые значительно расширяли власть государства и были приняты без утверждения Национальной ассамблеи. Наконец, Чавес взял под правительственный контроль государственную нефтяную компанию Petróleos de Venezuela (PDVSA). Интенсивная политизация PDVSA положила конец эффективности и профессионализму, которые в свое время позволили компании завоевать высокую репутацию на международной арене.

К этому времени в стране сформировалась широкая коалиция оппозиционных сил, куда входили профсоюзы, союзы предпринимателей и даже католическая церковь. Политика захвата власти и то, как Чавес использовал эту власть, вызывали нарастающее недовольство и среди части высших военных чинов. 7 апреля 2002 г. во время воскресного телевизионного ток-шоу «Алло, президент» Чавес объявил об увольнении семерых членов совета директоров PDVSA. Он высмеял каждого из них и под громкие аплодисменты зрителей в студии объявил об отставке3.

Четыре дня спустя, 11 апреля 2002 г., всеобщее недовольство вылилось в массовый марш протеста в Каракасе, в котором приняло участие более миллиона человек. Когда толпы протестующих приблизились к президентскому дворцу Мирафлорес, охрана открыла огонь, в результате чего было ранено и убито несколько десятков человек. Чавес выступил по телевидению с обвинениями в адрес демонстрантов, но пока он разглагольствовал, в углу телеэкрана демонстрировались кадры кровавой бойни на площади перед президентским дворцом, что только подлило масла в огонь негодования.

Позвоните Фиделю!

Поскольку ситуация накалялась, Чавес отдал приказ о введении в действие плана Ávila, который, как писала пресса, предусматривал «жесткие репрессивные меры». Воинские части взбунтовались против плана, вынуждавшего солдат направить оружие против гражданских лиц. В 3.25 12 апреля 2002 г. по национальному телевидению выступил командующий вооруженными силами. «В свете ужасающих инцидентов, произошедших вчера в столице, – сказал он, – президента попросили уйти в отставку, и он согласился». На тот момент Чавес уже находился под арестом, и его в спешном порядке перевозили с одной военной базы на другую. В какой-то момент он выпросил у солдата сотовый телефон и связался с одной из своих дочерей. «Позвоните Фиделю… – успел сказать он. – Скажите ему, что я не отрекся от власти»4.

Хотя то, что произошло дальше, называют военным переворотом, эти события не были ни подготовлены, ни запланированы заранее, и оппозиция просто поспешила заполнить внезапно образовавшийся вакуум власти. Главой временного военно-гражданского правительства был назначен известный в стране бизнесмен. Но он совершил фундаментальную ошибку: распустив парламент и верховный суд, он не объявил о проведении досрочных выборов и тем самым лишил себя мантии конституционализма и, главное, настроил против себя военных. Кроме того, до сих пор не было подписанного Чавесом заявления об отставке.

Чавеса доставили на военную базу на острове Орчила, откуда, как предполагалось, он должен был улететь из страны, возможно, в изгнание на Кубу. Однако в столице среди неожиданно пришедшей к власти оппозиции начались разногласия. Раскол произошел и среди военных, часть которых отказалась поддерживать путчистов. Наконец, рано утром 14 апреля Чавес, по слухам, подписал документ об отречении от власти. Но за несколько часов до этого один из генералов, бывший соратник Чавеса по подполью, уже отправил вертолеты с коммандос на Орчилу. Пока заявление об отставке перепечатывали, вертолеты приземлились на острове и взяли Чавеса на борт. Вместо того, чтобы улететь на Кубу, он возвратился в Каракас, в резиденцию главы государства5.

Менее чем через трое суток после ареста Уго Чавес восстановил свою власть как президент страны и немедленно принялся сжимать хватку. В скором времени венесуэльский нефтяной монополист PDVSA, бывший двигателем экономики и основным источником правительственных доходов, перешел под полный контроль государства. В последующие месяцы политическая конфронтация продолжалась, но Чавес не проявлял интереса к примирению. Страна переживала глубокий раскол, сопротивление оппозиции нарастало.

Всеобщая забастовка

В том же 2002 г., когда обычные каналы для политической оппозиции были перекрыты и в стране фактически сложилась однопартийная правительственная система, профсоюзы и союзы предпринимателей объединили усилия и организовали всеобщую забастовку, чтобы добиться от Чавеса проведения референдума о доверии.

Прекратили работу многие предприятия. PDVSA почти полностью остановила добычу. В течение следующих нескольких недель суточные объемы добычи в стране упали с 3,1 млн баррелей до 200 000 баррелей. Венесуэле пришлось в экстренном порядке импортировать бензин. Ежедневная недопоставка почти трех миллионов баррелей нефти на мировой рынок привела к тому, что избыточное предложение сменилось дефицитом. Снижавшиеся цены на нефть опять начали резко расти и в скором времени достигли уровней, невиданных со времен кризиса в Персидском заливе в 1990 г.

Между тем в Каракасе Чавес и не думал сдаваться: время работало на него, и всеобщая забастовка постепенно сходила на нет, люди начали возвращаться к работе и через 63 дня забастовка прекратилась. К середине февраля 2003 г. PDVSA вышла на половину дозабастовочного уровня добычи. Эти события только укрепили решимость Чавеса покончить с любой политической оппозицией, стоящей на пути его победоносного марша к «социализму XXI века». После забастовки было уволено около 20 000 специалистов, почти половина всей рабочей силы, и на их место был нанят менее квалифицированный персонал. С тех пор PDVSA фактически превратилась из госкомпании в государственное учреждение – огромные доходы напрямую потекли в кошелек государства.

Кризис в нефтяной отрасли закончился. Но из-за поспешной остановки добычи на промыслах во время забастовки, приведшей к пожарам и утечкам, а также из-за некомпетентности нового персонала, появившегося в компании после чистки, Венесуэла так и не смогла восстановить дозабастовочный уровень производства, не говоря уже о реализации амбициозных планов по его увеличению. Тем не менее к середине апреля Венесуэла стала добывать и перерабатывать достаточные объемы нефти, чтобы возобновить экспорт. Но к тому моменту перебои с поставками начались на другом конце света.

Нигерия: этнический конфликт

Нигерия, восьмой по величине экспортер нефти в мире и один из основных источников нефти для США, несомненно обладает всеми признаками нефтегосударства. Нефть и природный газ обеспечивают 40 % ее ВВП.

С 2003 по 2006 г., в течение первого срока в качестве министра финансов Нигерии, Нгози Оконджо-Ивеала боролась за то, чтобы бюджет страны был основан на более низких ценовых прогнозах, за финансовую дисциплину и формирование государственных финансовых резервов. Все это делало ее чрезвычайно непопулярной в политических кругах и превращало в серьезную помеху. «На меня оказывалось сильнейшее давление, – позднее вспоминала она. – Политикам я мешала. Что касается финансовой дисциплины, тот тут со мной невозможно было договориться. Я уверена, что в день, когда я ушла в отставку, многие вздохнули с облегчением»6.

Но нефть – только часть картины. Нигерия является одной из самых влиятельных стран Африки. Это самая густонаселенная страна на континенте, где живет 170 млн человек. Каждый седьмой африканец – нигериец. Но многие из них отождествляют себя не с Нигерией, а с тем или иным племенем, религиозной или языковой группой.

В Нигерии насчитывается более 250 этнических групп, страна расколота на мусульманский Север и христианский Юг, а последний разделяется на Восточную и Западную части. Нигерия – искусственная структура, созданная британскими колониальными властями, которые не учитывали значительных религиозных, лингвистических и этнических различий. Она связана слабыми институтами и слабым чувством национального единства. Нигерия получила независимость в 1960 г., спустя четыре года после того, как здесь обнаружили нефть. С тех пор ее история наполнена ожесточенными конфликтами, связанными с распределением власти и ресурсов и сепаратистской борьбой. В 1967 г. юго-восточная область отделилась от страны и провозгласила себя суверенной республикой Биафра. После трех лет кровопролитной гражданской войны, унесшей более 3 млн человеческих жизней, победу одержал Север, и страна сохранила единство.

Нигерия видела пять конституций и семь военных переворотов. Симптомы «голландской болезни» в стране налицо. Некогда процветавший сельскохозяйственный сектор пришел в упадок, и страна вынуждена импортировать продукты питания. Эффективный и преданный своему делу государственный аппарат, наследие колониальной эпохи, деградировал. Огромные нефтяные доходы разворовывались или бездумно разбазаривались. Олицетворением подобного расточительства стал гигантский металлургический комбинат в Аджаокуте. Его строительство началось еще в 1970-х гг., однако он так не вышел на коммерческую эксплуатацию. С 1970 по 2000 г. население Нигерии увеличилось более чем в два раза, а доход на душу населения упал7.

На протяжении всего своего существования нефтяная отрасль страны была эпицентром борьбы между регионами, этническими группами, политиками федерального и местного уровня и вооруженными группировками – бандами, повстанческими отрядами и экстремистскими религиозными организациями, которые сражались за власть, доминирующее положение, независимость и, конечно, деньги. Нигерийское правительство забирает 80 % продажной цены барреля, и за распределение этих доходов идет постоянная война между федеральным правительством, штатами и местными общинами.

Помимо нефти есть и другие источники распрей. В стране регулярно происходят жестокие столкновения между христианами и мусульманами, нередко переходящие в массовые бойни с сотнями погибших. На севере идет непримиримая борьба между сторонниками и противниками введения законов шариата. Коррупция глубоко проникла во все сферы общества8.

В 1999 г. на первых президентских выборах после 16-летней диктатуры победу одержал бывший генерал Олусегун Обасанджо. Когда Обасанджо первый раз находился у власти, он совершил неслыханную вещь – стал первым нигерийским военным правителем, который добровольно передал власть демократически избранному гражданскому правительству. До возвращения в кресло президента Обасанджо был председателем консультативного совета в Transparency International, известной неправительственной организации, целью которой является борьба с коррупцией в развивающихся странах. Этот опыт ему весьма пригодился: страна, которую он возглавил в 1999 г., была тяжело поражена коррупцией.

Насилие в дельте

Наиболее остро последствия этой тяжелой болезни проявлялись в дельте Нигера. Дельта представляет собой большую заболоченную долину, образованную одной из крупнейших в Африке рекой Нигер в месте ее впадения в Гвинейский залив. Именно в дельте добывается бóльшая часть нигерийской нефти, и именно здесь региональные и местные политики перекачивают на свои банковские счета значительную долю нефтяных доходов. Недаром должность губернатора одного из входящих в регион дельты штатов пользуется огромной популярностью – это прямой путь к богатству.

Официально всего 13 % дохода от экспорта нефти идет на поддержание сообществ, проживающих на месторождении. Ветхая инфраструктура и поголовная нищета вкупе с высокой плотностью населения порождают враждебное отношение как к нефтяной промышленности, которая не имеет слова в вопросе распределения средств между федеральным правительством и правительствами штатов, так и к правительствам всех уровней. Кроме того, в результате безответственной разработки месторождений в 1960-е и 1970-е гг. регион находится на грани экологической катастрофы.

В дельте периодически происходят вспышки насилия. При наличии 40 этнических групп регион всегда представлял собой тлеющий очаг конфликтов. Но в первое десятилетие нового столетия эти конфликты приобрели более организованную и кровопролитную форму. Так называемый «бункеринг» – нелегальная откачка нефти из лабиринта трубопроводов, по которым нефть доставляется на баржи и далее на мировой рынок – превратился в очень прибыльный и крайне жестокий бизнес. Банды вооруженных молодых людей постоянно нападают на нефтепромыслы, чтобы добыть деньги и оказать давление на компании и местные органы власти. Между соперничающими бандами идут войны, подогреваемые наркотиками, алкоголем, демоническими инициациями и религиозными предрассудками.

В преддверии выборов 2003 г. местные политики по сложившейся традиции начали активно опекать различные вооруженные группировки, чтобы проложить себе путь к победе на волне насилия и получить средства на избирательную кампанию за счет краденой нефти. В марте 2003 г. банды атаковали ряд нефтепромыслов в дельте Нигера. Нефтяные компании эвакуировали персонал, в результате чего суточная добыча нефти в Нигерии сократилась более чем на треть – на 800 000 баррелей в день.

После выборов 2003 г. криминальные группы уже самостоятельно принялись закупать оружие и постепенно превратились во внушительную силу. Они продолжали воровать нефть – по некоторым оценкам, из трубопроводов откачивалось более 10 % общего объема добываемой в Нигерии нефти (в 2010 г. стоимость украденной нефти составила более $5 млрд), – привлекая к этому бывших работников нефтепромыслов, коррумпированных чиновников, международную сеть нефтяных контрабандистов и обосновавшихся в Гвинейском заливе пиратов. Кражи и саботаж приводили к постоянным утечкам нефти, загрязнявшим дельту Нигера. К концу 2003 г. насилие достигло такого размаха, что во внутреннем отчете одной из ведущих нефтяных компаний говорилось об «ухудшении ситуации в регионе вследствие усиления политэкономии войны» и «растущей криминализации конфликтов в дельте Нигера».

В свою очередь, средства от продажи ворованной нефти позволили лидерам группировок увеличить свои арсеналы, закупить более смертоносное оружие и, по словам одного наблюдателя, «вывести преступную деятельность группировок на новый уровень». Как сказал главарь одной из известных банд, «мы находимся очень близко к международным водам, поэтому нам легко получить оружие».

Сети скважин и трубопроводов для сбора нефти тянутся через болота, мангровые заросли и мелководье дельты, испещренной ручьями и протоками, – такой ландшафт обеспечивает хорошее укрытие и возможность быстро перемещаться на скоростных моторных лодках с пулеметами. Это густонаселенная область с очень высоким уровнем рождаемости и вопиющей бедностью. Неравенство порождает гнев и негодование, на которых и держатся вооруженные группировки.

В сентябре 2004 г. лидер одной из повстанческих бригад, называющий себя почитателем Усамы бен Ладена и защитником своего народа, заявил, что этническая группа иджо хочет отделиться и создать собственное государство, в противном случае она начнет «тотальную войну» против Нигерии. В ответ на эту угрозу «цена на нефть впервые подскочила выше $50 за баррель»9.

Президенту Обасанджо нужно было решать проблему. Он вызвал лидеров двух наиболее воинственных группировок в столицу страны Абуджу, где встретился с ними в своем кабинете и подписал мирное соглашение. Но перемирие длилось недолго. В середине 2005 г. дельту вновь захлестнула волна насилия и криминальных войн.

Парни

В январе 2006 г. с нефтяной платформы на мелководье в дельте Нигера было похищено четверо иностранных рабочих, затем вооруженные боевики на моторных лодках атаковали другой нефтепромысловый объект в дельте, где убили 22 человека, подожгли здания и серьезно повредили оборудование для управления подачей нефти.

Ответственность за эти нападения взяла на себя ранее неизвестная группа – Движение за освобождение дельты Нигера (в английской аббревиатуре MEND). MEND заявила, что она стремится получить «контроль над ресурсами, чтобы улучшить жизнь наших людей». Призвав под ружье несколько тысяч боевиков, MEND предупредила, что развяжет войну, которая «отбросит Нигерию на 15 лет назад и приведет к бесчисленным жертвам», и что намерена «полностью лишить нигерийское правительство возможности экспортировать нефть»10.

Через несколько дней после атак в январе 2006 г. в заснеженной деревушке Давос в Швейцарских Альпах на Всемирном экономическом форуме президент Нигерии Олусегун Обасанджо провел в зале для семинаров встречу, чтобы обсудить экономические перспективы страны. Двое участников встречи, венчурный капиталист из Кремниевой долины и всемирно известный предприниматель из Великобритании, настоятельно рекомендовали Обасанджо отойти от нефти и последовать примеру Бразилии, начав широкомасштабное выращивание сахарного тростника для производства этанола. Ошеломленный Обасанджо, президент одного из крупнейших мировых экспортеров нефти, с притворным энтузиазмом кивал головой и обещал серьезно обдумать эту идею.

К концу встречи, когда Обасанджо уже собирался уезжать, его спросили о недавних атаках боевиков на нефтепромысловые объекты в Нигерии.

Поводов для серьезного беспокойства нет, уверенно заявил Обасанджо. «Парни», как он их назвал, будут взяты под контроль.

Но на сей раз «Парни» не собирались сотрудничать. Нападения в январе 2006 г. стали только началом волны кровавого запугивания, похищений и убийств. Насилие в Нигерии превратилось в один из ключевых факторов на мировом нефтяном рынке. «Баланс спроса и предложения на мировом рынке нефти стал настолько неустойчивым, – предостерегал в июне 2006 г. глава Федеральной резервной системы США Алан Гринспен, – что даже малейшие потрясения, такие как саботаж или локальные конфликты, оказывают значительное влияние на цены». Заросшие манговыми лесами болота и запутанная сеть ручьев и протоков создавали идеальные условия для боевых вылазок MEND, «Бригады мучеников» и им подобных, позволяя внезапно атаковать и затем бесследно исчезать в джунглях, что они и делали безнаказанно. Вскоре после президентских выборов 2007 г. одна из банд ночью дотла сожгла семейный дом нового вице-президента Нигерии (в настоящее время ее президента) Гудлака Джонатана. Это было одновременно демонстрацией силы и предостережением11.

Постоянные нападения на нефтепромысловые объекты, убийства и похищения сотрудников вынуждали международные нефтяные компании периодически эвакуировать персонал, останавливать производственные установки и объявлять форс-мажорное прекращение поставок. Без физической безопасности нефть течь не могла. В некоторые периоды добыча сокращалась более чем на миллион баррелей в день (40 % общего объема производства Нигерии), которые не попадали на мировой рынок. Дефицит играл ключевую роль в повышении цен. Разумеется, эта ситуация негативно отражалась на США, для которых Нигерия стала третьим по величине поставщиком нефти.

Стихийное бедствие

Где-то у западного побережья Африки, невидимый и незаметный в безоблачный день поток солнечных лучей прошел через земную атмосферу и достиг водной глади южной Атлантики. Солнечную энергию поглотила вода, которая перешла из жидкого состояния в газообразное и поднялась в небо в виде облаков. Ветры из иссушенной Сахары и силы вращения Земли толкали эти облака на запад к американскому континенту, постепенно превращая их в таящие колоссальную энергию вихри.

Никто не замечал этого до 13 августа 2005 г., когда метеоролог из Национального центра прогнозирования ураганов в Майами обратил внимание на скопление облаков над тропической частью Атлантического океана, в 1800 милях к востоку от Барбадоса. Десять дней спустя эти же облака вновь привлекли внимание Национального центра, когда они слились с другим тропическим штормом и начали медленно вращаться. Утром в четверг 25 августа ураган «Катрина», как окрестили это стихийное бедствие синоптики, обрушился на побережье недалеко от Майами, причинив серьезные разрушения. Потом он направился через Мексиканский залив, где по мере продвижения набирал силу.

К 28 августа ураган «Катрина» превратился в гигантское зловещее черное пятно, растянувшееся от полуострова Юкатан в Мексике до южных штатов США. Он получил категорию EF-4 и стал одним из самых масштабных стихийных бедствий, когда-либо зарегистрированных Национальным управлением океанографических и атмосферных исследований.

В эпицентре урагана оказался район Мексиканского залива, где находится крупнейший энергетический комплекс США. За прошедшие 60 лет здесь были построены тысячи нефте– и газодобывающих платформ как на мелководье в пределах видимости с берега, так и в открытом море. На тот момент на внешнем континентальном шельфе в Мексиканском заливе добывалось почти 30 % всей нефти и 20 % всего природного газа, производимого в США. На побережье располагалась почти треть всех мощностей страны, на которых нефть перерабатывалась в бензин, реактивное и дизельное топливо и другие нефтепродукты.

В связи с приближением урагана «Катрина» в районе Мексиканского залива было объявлено чрезвычайное положение. Рабочие бросились глушить скважины, включать автоматические системы и закреплять платформы, а потом быстро эвакуировались на вертолетах на берег, подгоняемые усиливающимся ветром.

При скорости ветра 280 км/ч ураган «Катрина» пронесся над морским нефтедобывающим комплексом и обрушился на побережье Луизианы, Миссисипи и Алабамы: он сносил здания, смывал дома, опрокидывал автомобили, валил линии электропередачи. В результате сильнейшего наводнения 1,3 млн человек пришлось покинуть свои дома и стать временными переселенцами12.

Это была настоящая человеческая трагедия. Сильнее всего пострадал Новый Орлеан, где из-за урагана были прорваны дамбы и вода хлынула в город, бóльшая часть которого лежит ниже уровня моря. Более 20 000 человек нашли убежище на городском стадионе Superdome, свыше 1800 человек погибло.

Не успели нефтепромыслы оправиться от бедствия, как по Мексиканскому заливу прокатился новый ураган «Рита», который также зародился в Южной Атлантике и стал одним из самых мощных за всю историю наблюдений. В заливе было снова введено чрезвычайное положение. Ураган «Рита» разрушил те нефтяные платформы, которые пощадил его предшественник «Катрина», и затем ударил по береговым перерабатывающим предприятиям, в результате чего многие из них были серьезно повреждены и затоплены.

В целом на пути этих двух ураганов оказалось более 3000 добывающих платформ и 35 000 км подводных трубопроводов. Однако меры экологической безопасности оказались настолько эффективными, что ни одна морская установка не дала утечки. Из-за ураганов США лишились 29 % суточной добычи нефти, объемы переработки упали почти на 30 %. Даже несколько месяцев спустя значительная часть добывающих и перерабатывающих мощностей все еще не была восстановлена13.

На побережье без электричества осталось около 2,7 млн человек. Даже если в подземных резервуарах на автозаправочных станциях еще оставался бензин, без электричества его невозможно было оттуда выкачать и залить в автомобили скорой помощи, полицейские и пожарные машины и машины аварийной помощи, которые требовались для проведения спасательных работ.

Цены на нефть резко подскочили не только из-за перебоя с поставками, но и из-за распространения слухов о дефиците, которые порождали панику и приводили к длинным очередям на автозаправках. Ураганы «Катрина» и «Рита» привели к самому крупному нарушению поставок нефти в истории США – максимальные потери объемов добычи составили 1,5 млн баррелей в день. Другие страны предприняли беспрецедентный шаг, направив в США часть своих резервов для преодоления острого дефицита.

В 2006 г. добыча нефти в Мексиканском заливе была восстановлена, и нефть с морских месторождений вновь стала поступать потребителям. Но мировой рынок продолжали сотрясать последствия «глобального нарушения» поставок. Помимо событий в Венесуэле и Нигерии и ураганов «Катрина» и «Рита» на состоянии мирового рынка нефти сказалось еще одно потрясение – на этот раз в самом сердце Ближнего Востока.

Глава 7

Война в Ираке

В конце 2002 г. Филипу Кэрроллу позвонили из Пентагона. Министерство обороны собиралось создать консультативную группу по нефти и вполне логично остановилось на кандидатуре Кэрролла. Бывший глава компании Shell Oil USA и машиностроительной компании Fluor, Кэрролл обладал значительным международным опытом в области логистики и инфраструктуры поставок энергоносителей, а также репутацией превосходного дипломата.

Министерство обороны интересовало, что и как надо планировать с точки зрения нефти в случае войны с Ираком. Исходная информация свидетельствовала о двух моментах: Ирак очень перспективен, но разведка нефти в стране фактически не проводилась с 1970-х гг., и его запасы были наименее разведанными среди всех крупнейших стран-экспортеров. Иракская нефтедобывающая промышленность находилась в плохом состоянии, но насколько, никто точно не знал. Кэрролл порекомендовал министерству обороны провести исследование и заранее продумать, как должна управляться отрасль в переходный послевоенный период. Несколько месяцев спустя, в начале 2003 г., Кэрроллу предложили поехать в Ирак в качестве советника при министерстве нефти после военной операции США в Ираке. Он должен был стать одним примерно из 20 старших советников, каждый из которых отвечал за определенное иракское министерство. На тот момент уже было очевидно, что США вместе с Великобританией, Австралией, Японией и рядом других стран, образовавших так называемую «коалицию доброй воли», готовы начать войну.

Почему снова война?

Ирак был нефтяным государством. Нефть являлась единственным предметом его экспорта. Эта страна всецело зависела от нефти, а мировой энергетический рынок в значительной степени зависел от поставок из этой страны. Но подоплекой надвигающейся войны была не только и не столько нефть. Здесь сыграли роль множество разных факторов, и прежде всего теракты 11 сентября 2001 г. и их последствия, угроза, создаваемая иракским оружием массового поражения, ситуация после войны в Персидском заливе 1991 г., устойчивость диктатуры безжалостного и бескомпромиссного Хусейна и аналитические выводы, которые были сделаны.

Как выразился руководитель комиссии ООН по разоружению Ирака накануне войны, Саддам испытывал «пристрастие к оружию массового поражения». На протяжении нескольких десятилетий иракский диктатор направлял значительные ресурсы на разработку химического, биологического и ядерного оружия. Западные страны и соседи Ирака считали, что, вопреки договоренностям с ООН после войны в Персидском заливе, Саддам продолжал разработку оружия массового поражения и, если бы не наложенные ограничения, уже создал бы его. В Национальной разведывательной сводке США от 1998 г. говорилось, что, хотя война в Персидском заливе существенно сократила возможности Ирака по производству оружия массового поражения, «сохранилось достаточно компонентов и данных, а также специалистов, чтобы позволить Ираку в кратчайшие сроки возобновить работы над ним… Имеются убедительные доказательства того, что Багдад скрыл остатки своих программ по созданию оружия массового поражения и делает все возможное для их сохранения».

Возможность применения такого оружия иракским режимом была центральным фактором в военном планировании и в ходе самой войны, когда, по имеющимся сведениям, некоторые подразделения возили с собой противогазы, защитные комбинезоны и индивидуальные наборы антидотов на случай химической или биологической атаки. Между тем тот факт, что после войны в Ираке, несмотря на все усилия, не было обнаружено никаких следов производства оружия массового поражения, вызвал у многих сомнения в оправданности новых военных действий. Некоторые представители разведывательного сообщества США, в частности Бюро разведки и исследований Госдепартамента и в определенной мере ЦРУ, выступали против, ссылаясь на отсутствие доказательств наличия у властей Ирака оружия массового поражения, но их аргументы игнорировались. Большинство считало, что Саддам не изменяет своему «пристрастию». Один из представителей того же разведывательного сообщества США, высокопоставленный сотрудник ЦРУ Пол Пиллар писал, что «существует широкий консенсус в отношении того, что такие программы осуществляются». Однако в отношении того, на каком этапе они находятся, каковы их масштабы и результаты, мнения расходились1.


Франция, Германия и Россия выступали против применения военной силы на каждом шагу. Наиболее принципиальным противником военной операции в Ираке показал себя французский президент Жак Ширак, заявивший, что «сегодня ничто не оправдывает войну», так как «нет бесспорного подтверждения» того, что Ирак располагает оружием массового поражения. Разумеется, позиция Ширака опиралась на выводы французской разведки. «У нас не было доказательств того, что Ирак имел оружие массового поражения, – вспоминал этот французский политик, – как, впрочем, не было и доказательств того, что он его не имел. Возможно, санкции работали намного лучше, чем мы предполагали». Российский президент Владимир Путин сказал: «Режим Саддама Хусейна не является образцом демократии и соблюдения прав человека, но эти проблемы нельзя решать военным путем». И добавил, что война может привести к «непредвиденным последствиям, включая усиление экстремизма»2. (После начала военных действий Путин сказал Бушу в телефонном разговоре, что «вы взвалили на себя невероятно трудную задачу». Позднее Буш написал, что «по достоинству оценил» этот звонок и что «с таким пониманием с ним никто больше не говорил».)

Но Саддам совершил ряд просчетов. Во-первых, он считал, что размах антивоенных протестов в Европе так или иначе удержит коалицию от вторжения. Вторым серьезным просчетом оказалась выбранная им линия поведения. Саддам предпочитал поддерживать неопределенность относительно того, имеется ли у него пресловутое оружие массового поражения, и делал вид, что ему есть что скрывать. Очевидно, он полагал, что полная открытость ослабит позиции его режима в отношении Ирана и внутренних врагов. Как он заявил в своем окружении, «лучшая война – это обман». Уже после войны, когда следователь на допросе спросил его, зачем нужно было вводить всех в заблуждение, Саддам ответил одним словом: «Иран».

Это был еще и вопрос мировосприятия: Саддам считал, что другие воспринимают действительность так же, как и он сам. Он так и не поверил в то, что в 1991 г. войска коалиции остановились на подходах к Багдаду из-за таких сентиментальных мелочей, как «эффект CNN» – негодование телезрителей и опасения относительно возможного раскола коалиции. В конце концов, он сам никогда бы не стал руководствоваться подобными причинами. Саддам был убежден, что силы коалиции попросту испугались, что для защиты Багдада он пойдет на крайние меры – применит химическое и биологическое оружие. Это был еще один неопровержимый довод для поддержания иллюзии3.

Со своей стороны коалиция имела достаточные основания для того, чтобы исходить из наихудших предположений: после первой войны в Персидском заливе шоком стал тот факт, что иракскому режиму нужно было всего 16–18 месяцев для создания ядерной бомбы. Оглядываясь в прошлое, можно сказать, что, если бы Саддам не поторопился с вторжением в Кувейт и сделал это не в 1990 г., а в 1993 или 1994 г., его позиция была бы гораздо сильнее – он располагал бы каким-никаким, а ядерным оружием, да и ситуация на мировом нефтяном рынке была куда жестче. Все это лишило бы его противников необходимой гибкости.

Однажды США уже недооценили возможности Саддама, и администрация Буша не собиралась повторять эту ошибку, особенно учитывая события 11 сентября, очевидное «пристрастие» Саддама к оружию массового поражения и его одержимость местью за 1991 г… Позднее Лора Буш писала о своем муже: «Что если бы он сделал ставку на сдерживание Саддама и проиграл?» Сам Буш сказал следующее: «Нельзя было полагаться на удачу, нужно было брать ситуацию в свои руки». Полагаться на удачу казалось тем более рискованным в стране, которая пребывала в состоянии постоянной тревоги и напряженности после терактов 11 сентября, когда в правительство каждый день шел поток докладов о предотвращении очередных терактов, которые лишь усиливали страх перед теми заговорами, которые могли остаться нераскрытыми. «Мы жили в условиях угрозы, намного превышавшей все публично озвучиваемые оценки», – сказала Лора Буш.

Как один высокопоставленный чиновник Госдепартамента писал до начала войны госсекретарю Колину Пауэллу, «11 сентября изменило характер дебатов по Ираку. Версия о возможности причастности Ирака к терактам усилила обеспокоенность в связи с тем, что политика сдерживания и устрашения не эффективна для предотвращения подобных атак». Одни утверждали, что иракская разведка была непосредственно связана с «Аль-Каидой» и даже играла роль наставника. Другие говорили, что такая связь сомнительна, даже маловероятна и, разумеется, не доказана. «Разведывательное сообщество никогда не подтверждало предположение о возможном альянсе между Саддамом и “Аль-Каидой”», – заявил офицер разведки Пол Пиллар. Однако в свете древней арабской мудрости, что «враг моего врага – мой друг», и общей вражды к Западу, нельзя было сбрасывать со счетов возможность такого сотрудничества в будущем4.

Ирак занимал ключевое место в повестке дня некоторых ведущих политиков еще до их прихода в администрацию Джорджа Буша. Летом 2001 г. США уже пытались пересмотреть санкции против Ирака. Через несколько дней после 11 сентября на встрече президента Буша со старшими советниками в Кэмп-Дэвиде некоторые ратовали за то, чтобы добавить Ирак в качестве мишени для удара наряду с «Аль-Каидой» и Афганистаном. На тот момент Буш твердо отклонил это предложение. В начале октября 2001 г. представителю США в ООН, Джону Негропонте, было поручено зачитать представителю Ирака «самое жесткое послание, которое когда-либо приходилось передавать». В нем говорилось о печальных последствиях для Ирака в том случае, если он попытается использовать теракты 11 сентября в своих интересах. Но по-настоящему тучи вокруг Ирака начали сгущаться только в 2002 г., когда, как казалось на тот момент, чрезвычайно успешная и стремительная операция по свержению режима талибов в Афганистане придала союзниками уверенности в своих силах. На фоне событий 11 сентября война против Ирака должна была стать превентивной мерой, что соответствовало новой американской внешнеполитической доктрине упреждающих действий5.

Для правящих кругов 11 сентября показало, насколько рискованно не действовать на опережение и не помешать Саддаму создать ядерное оружие. Центральную роль в принятии решений по Ираку сыграл вице-президент Дик Чейни, который был министром обороны во время кризиса в Персидском заливе. «Как один из тех, кто работал над формированием коалиции во время первой войны в Персидском заливе, – сказал он в 2002 г., – я могу вам сказать, что наша задача была бы бесконечно труднее, если бы Саддам Хусейн обладал ядерным оружием».

Основные принципы новой доктрины были изложены президентом Бушем в его речи перед выпускниками военной академии в Вест-Пойнте в июне 2002 г. «Устрашение» не действует против «тайных террористических сетей». «Сдерживание» невозможно, когда «неуравновешенные диктаторы с оружием массового поражения имеют ракеты для его доставки или могут тайно снабжать им союзников-террористов». Единственным ответом на эти угрозы являются «упреждающие акции». «Если ждать, пока угрозы материализуются, – добавил Буш, – будет поздно».

Также было распространено убеждение, что существующие политические системы и стагнация на Ближнем Востоке создавали благодатную почву для терроризма, «Аль-Каиды» и ей подобных. «Новый» Ирак мог стать первым шагом к решению проблемы. Умный и ловкий иракский оппозиционер в изгнании Ахмед Чалаби убедил некоторых высокопоставленных чиновников, что Ирак без Саддама приветствовал бы коалицию как освободителей и перешел бы к построению стабильной демократии. В результате в правящих кругах сложилось мнение, что «плюралистический и демократический Ирак» может запустить процесс трансформации на Ближнем Востоке, сродни тому, как крах коммунистического режима в СССР дал начало процессу реформ и демократизации во всем регионе6.

Разведывательные сведения и аналитические выводы, которые противоречили такой точке зрения, были отодвинуты в сторону. После 35-летней диктатуры партии Баас за пределами Ирака мало что было известно о таких «местных реалиях», как религиозный раскол, соперничество между разными ветвями ислама, значимость племенных связей и роль Ирана. Тех, кто действительно что-либо знал об этом, или подвергал сомнению исходные предположения, или же предостерегал о том, что эти предположения слишком оптимистичны, отстранили от процесса принятия решений.

Шок, испытанный страной 11 сентября, породил у США решимость продемонстрировать свое могущество, восстановить геополитический баланс и перехватить инициативу. Также было желание завершить «дело, незаконченное в 1991 г.». После войны в Персидском заливе в 1991 г. Саддам жестоко подавил восстание шиитов на юге страны. Этой расправы возможно и не случилось бы, если бы по условиям перемирия иракским силам было запрещено использовать вертолеты и авиацию.

Некоторые критики говорили, что эта война служила интересам Израиля. Безусловно, устранение воинственного Саддама было благом для Израиля, который оказался под градом иракских ракет Scud во время первой войны в Персидском заливе. Но Саддам уже был обуздан, а его вооруженные силы были существенно ослаблены. Теперь Израиль куда больше волновала иранская ядерная программа. Как писал Ричард Хаасс, глава аппарата политического планирования Госдепартамента, «израильтяне не разделяли озабоченности администрации Буша в связи с Ираком. В действительности, их позиция была прямо противоположной. Израильтяне… опасались, что Ирак отвлечет внимание США от того, что они считали истинной угрозой, – от Ирана». Израильские эксперты и чиновники, включая министра обороны, который сам был урожденным иракцем, предупреждали правительство Буша о том, что оно существенно недооценивает проблемы, с которыми ему предстояло столкнуться после войны в Ираке. На конференции в Вашингтоне один из ведущих израильских экспертов заявил, что кто-то наконец должен сказать американскому президенту о том, что американцам придется оставаться в Ираке не менее пяти лет и что там «их ждут нелегкие времена»7.

Нефть

В решении начать войну с Ираком нефть не играла такой же роли, как другие перечисленные факторы. «Когда я ехал в Багдад, – вспоминал Джон Негропонте, впоследствии первый посол США в новом Ираке, – никаких специальных инструкций в отношении нефти у меня не было». Скорее, значение имел характер региона, который занимал центральное место в мировой системе поставок нефти, и, следовательно, поддержание баланса сил в нем было делом стратегической важности. Начиная с правления Гарри Трумэна, США видели свою задачу в том, чтобы не позволить враждебно настроенным силам получить контроль над Персидским заливом и его нефтью. Однако угроза реализации такого сценария – угроза захвата господства над регионом с его нефтяными богатствами враждебной силой в лице Ирака – была несопоставимо выше во время кризиса в Персидском заливе в 1990–1991 гг., когда Саддам захватил Кувейт и угрожал нефтяным месторождениям Саудовской Аравии. Кроме того, в 2003 г. ни американцы, ни британцы не руководствовались узко меркантильными амбициями в духе 1920-х гг., такими как получение контроля над иракской нефтью. Было не столь важно, кто владеет нефтяными скважинами, главное, чтобы на мировом рынке была нефть. Иракская нефть поступала на мировой рынок, хотя и в ограниченном объеме из-за санкций ООН. В 2001 г. США ежесуточно импортировали из Ирака порядка 800 000 баррелей. Разумеется, предполагалось, что демократический Ирак будет более надежным поставщиком нефти и, после снятия санкций, увеличит объемы поставок. В умах некоторых политиков, которые не могли простить Садовской Аравии участие ее подданных в терактах 11 сентября, перспектива превращение Ирака в более крупного экспортера, служащего противовесом Саудовской Аравии, представлялась весьма привлекательной, но это вряд ли можно было назвать четко сформулированной и обоснованной стратегической целью8.

Хотя предлагалась масса идей по послевоенному преобразованию нефтяной отрасли, стратегически считалось, что решения о будущем иракской нефти будут приниматься новым иракским правительством. Ничто не должно было ущемлять прерогативы будущего правительства, хотя разгосударствление нефтедобывающей отрасли представлялось наиболее предпочтительным вариантом, поскольку оно облегчало внедрение новых технологий и вливание десятков миллиардов долларов, в которых так нуждалась промышленность. Но даже в этом случае освобожденный Ирак с его сильной националистической традицией скорее всего предложил бы инвесторам более жесткие условия, чем любая другая страна-экспортер.

К надвигающейся войне против Ирака крупные нефтяные компании относились со смесью скептицизма, настороженности и некоторой тревоги в связи с самой идеей войны. Многие из них были хорошо знакомы с этим регионом и опасались ответной реакции. Они сомневались в том, что на обломках баасистского режима можно быстро построить стабильное, миролюбивое демократическое государство.

«Знаете, что я скажу первому человеку, который предложит нашей компании инвестировать в Ирак миллиард долларов? – спросил генеральный директор одного из супермейджеров за месяц до начала войны. – Я скажу: “Расскажите нам об их правовой системе, расскажите о политической системе. Расскажите об их экономической, договорной и фискальной системах, и расскажите нам об арбитраже. Расскажите нам о безопасности и развитии их политической системы. Расскажите нам обо всех этих вещах, и мы дадим ответ, будем ли мы вкладывать капитал или нет”»9.

По ту сторону государственного строительства

Актуальной проблемой в 2003 г. было состояние иракской нефтедобывающей отрасли и необходимость гарантировать ее работоспособность, чтобы обеспечивать поток доходов, в которых нуждалось государство. Но это зависело от общей обстановки в стране.

Руководя планированием военной операции, министр обороны Дональд Рамсфелд преследовал свою цель – доказать, что предложенная им концепция мобильной и эффективной «армии нового образца» (термин позаимствован у Оливера Кромвеля) является моделью армии будущего. Рамсфелд собирался сломить почти единодушное противодействие руководства Пентагона, которое он считал слишком осторожным, слишком консервативным и не склонным к риску. Он намеревался ниспровергнуть доктрину «подавляющей силы», которую отстаивал Колин Пауэлл, бывший председателем Объединенного комитета начальников штабов в 1990–1991 гг. во время кризиса в Персидском заливе (а на тот момент занимавший кресло госсекретаря США). Рамсфелд хотел показать на поле боя, что небольшие, но хорошо обученные, дисциплинированные и высокотехнологичные формирования, обладающие «скоростью, быстротой реакции и точностью», более чем достаточны для быстрой победы. И действительно его армии будущего удалось неожиданно быстро свергнуть тирана Саддама Хусейна в 2003 г.

Но одно дело разгромить армию противника на поле боя, и совсем другое дело – обеспечить порядок в оккупированной стране. В плане культуры и региональных политических условий, логистики и обучения было мало что сделано для подготовки самих военнослужащих и чиновников в правительстве США к длительной оккупации. Оказалось, что для оккупации и последующей стабилизации обстановки в стране требуется гораздо больший по численности контингент, чем для быстрой победы на поле боя. Незадолго до начала военной кампании начальник штаба сухопутных войск Эрик Шинсеки сообщил сенатскому комитету, что, исходя из опыта США с оккупацией Германии после Второй мировой войны и до Боснии в 1990-х гг., для поддержания порядка в послевоенном Ираке потребуется «несколько сотен тысяч» военнослужащих, порядка 260 000 человек. Мягко говоря, его оценка вызвала резкое неприятие. Ее немедленно опровергли, а самого Шинсеки в скором времени отправили в отставку. Вдогонку уволили также министра сухопутных войск, который поддержал его точку зрения.

Кроме того, Рамсфелд был намерен доказать несостоятельность подхода, предполагающего «тесное участие в государственном строительстве», который применялся в ходе военной кампании на Балканах во времена правления Клинтона в 1990-е гг. За месяц до войны в Ираке Рамсфелд выступил с речью под названием «По ту сторону государственного строительства», где он объявлял о полной победе в Афганистане и противопоставлял ее «культуре зависимости», созданной на Балканах в 1990-е гг. Для демонстрации неправильности прежнего подхода Рамсфелд приводил пример с водителем в Косово, который перевозил сотрудников гуманитарных служб и зарабатывал больше, чем университетский профессор. «Перед нами не стоит задача помогать или участвовать в называемом строительстве государства», – заявил он. – Если США встанут по главе международной коалиции в Ираке, то нашей задачей должен быть скорейший уход из страны».

Афганистан, по его словам, является наглядным доказательством правильного подхода. На удивление быстрое свержение режима талибов в Афганистане осенью 2001 г. подтвердило предположения Рамсфелда и укрепило его уверенность. Он заявил, что, если Советский Союз «год за годом» держал в Афганистане армию численностью в «несколько сотен тысяч», то США, задействовав «несколько десятков тысяч», за «восемь, девять, 10, 12 недель сделали то, что они [Советы] не сумели сделать за 10 лет». (Некоторые, впрочем, указывали на то, что СССР тоже быстро осуществил успешное вторжение, а неудачу потерпел в последующей длительной оккупации.)

Но военная операция на Балканах в Юго-Восточной Европе, несмотря на всю свою сложность, не шла ни в какое сравнение с тем, что предстояло сделать в Ираке: вторгнуться в крупнейшее на Ближнем Востоке арабское государство, находившееся 35 лет под гнетом диктатуры, и разрушить все его государственные институты в надежде на то, что, как выразился один представитель США в Ираке, в образовавшемся вакууме мгновенно появятся ростки «джефферсонианской демократии».

Позицию Рамсфелда поддерживал командующий вооруженными силами США на Ближнем Востоке Томми Франкс, который заявил, что планирует в сжатые сроки сократить численность американского контингента в Ираке после официального завершения боевых действий. Некоторые сторонники такого подхода в администрации Буша исходили из уверенности в том, что война будет нетрудной, и за «молниеносной победой» последует быстрый вывод войск и рождение нового иракского демократического государства. На фоне таких умонастроений мало кто думал о том, что будет происходить после войны10.

Также мало кто думал о бюджетных последствиях, потому что молниеносная война, которая считалась само собой разумеющейся, не должна требовать больших затрат. Но реальность разошлась с ожиданиями: война затянулась, и последующая оккупация обошлась американской казне более чем в триллион долларов прямых издержек.

Не простая прогулка

Разумеется, в правительстве США и в его окружении раздавались голоса, призывавшие к осторожности. Разведывательное сообщество по собственной инициативе провело анализ «принципиальных проблем, с которыми предположительно столкнется любая послевоенная власть в Ираке». Один из главных выводов заключался в том, что Ирак не является «плодородной почвой для демократии», и любое преобразование будет «долгим, трудным и турбулентным». Но, по словам аналитиков, они чувствовали, что «идут против ветра».

Одним из самых уважаемых государственных деятелей в Вашингтоне был Брент Скоукрофт. Он занимал пост советника по национальной безопасности при двух президентах – Джеральде Форде и Джордже Буше-старшем. Как глава Консультативного совета по внешней разведке при президенте США, Скоукрофт обладал значительным влиянием. «Нападение на Ирак в настоящее время серьезно подорвет либо вообще сведет на нет глобальную антитеррористическую кампанию, начатую США, – написал он в статье в The Wall Street Journal в августе 2002 г. – Если мы хотим достичь в Ираке своих стратегических целей, за военной кампанией, скорее всего, должна последовать широкомасштабная и долгосрочная военная оккупация». И добавил: «Это будет не простая прогулка».

Скоукрофт был одним из тех ключевых политиков, кто участвовал в принятии решения не вступать в Багдад и не свергать Хусейна во время войны в Персидском заливе в 1991 г. Скоукрофт руководствовался не только такими «мелочами», как «эффект CNN» и возможный раскол коалиции. Главной причиной были именно риски длительной оккупации. Перед войной 1991 г. Буш-старший поручил исследовать уроки предыдущих конфликтов. Один из главных уроков, который извлек Скоукрофт из этого исследования, выглядел так: «нельзя менять цели в середине войны только потому, что все идет хорошо». «Мы научились этому в Корее». В 1991 г. Скоукрофт был убежден, что взятие Багдада «изменит характер того, что мы делали. Мы стали бы оккупантами большой страны. Но у нас не было плана. Что мы будем делать дальше? Как мы будем из этого выпутываться?» Эти же вопросы беспокоили Скоукрофта в 2002 г.

Через месяц после выхода статьи Скоукрофта глава аппарата политического планирования Госдепартамента Ричард Хаасс написал госсекретарю Колину Пауэллу: «Как только мы пересечем Рубикон – вторгнемся в Ирак и выгоним Саддама – на нас ляжет ответственность за будущее Ирака… Без порядка и безопасности все остальное будет поставлено под угрозу».

Недостаточная численность вооруженного контингента была чревата далеко идущими последствиями для того, что будет происходить в Ираке в течение следующих нескольких лет, включая судьбу его нефтедобывающей отрасли и движение глобального нефтяного рынка. В свою очередь, от ситуации в нефтедобывающей отрасли напрямую зависело будущее Ирака.

Ирак был нефтегосударством – перед войной доходы от экспорта нефти составляли почти три четверти его ВВП, а после войны больше чем 95 % государственных доходов. Существовали чрезвычайно оптимистичные ожидания в отношении сроков восстановления добычи и экспорта и начала наращивания производства после войны. Накануне вторжения заместитель министра обороны Пол Вулфовиц заявил, что с восстановленным экспортом нефти Ирак «сможет самостоятельно финансировать свою реконструкцию». По его оценкам, Ирак в скором времени сможет добывать 6 млн баррелей в день, что вдвое превышало текущий уровень11.

Военная операция в Ираке началась 20 марта 2003 г., через 12 лет после окончания первой войны в Персидском заливе. Силы коалиции заняли Багдад 9 апреля. В тот же день американские морпехи помогли иракцам свергнуть с постамента гигантскую статую Саддама Хусейна на центральной площади города. Это сцена напоминала о крушении коммунистических режимов в Восточной Европе и, казалось, символизировала скорое рождение нового «плюралистического и демократического Ирака». До настоящего момента все шло согласно плану.

Но что дальше? Генерал Франкс, командующий войсками США на Ближнем Востоке, считал, что у него есть ответ. Вскоре после свержения Саддама он заявил, что численность находящихся в Ираке американских солдат к сентябрю 2003 г. будет сокращена до 30 000 человек, что составляло примерно десятую часть от того количества, которое некоторые считали разумным, исходя из исторического опыта12.

Нефтяная промышленность: плачевное состояние

Однако реальное положение дел в иракской нефтяной промышленности не оставляло надежд на реализацию опрометчивых довоенных ожиданий. На протяжении многих лет отрасль страдала от отсутствия внимания и нехватки инвестиций. С крахом режима Саддама была разрушена система коммуникаций, страна находилась в хаосе, и никто ни за что не отвечал. Большинство правительственных зданий в Багдаде было разграблено и сожжено. Единственным исключением было здание министерства нефтяной промышленности, которое охранялось 3-м Мотострелковым полком сухопутных войск США.

Несколько дней спустя после падения Багдада в дверях министерства появился компетентный иракский технократ и спросил, с кем он может поговорить по поводу возобновления работы промышленности. Это был Тамир Гадбан, бывший главный геолог и затем директор по планированию в Иракской национальной нефтяной компании. В конце концов его соединили по спутниковой связи с Филом Кэрроллом, который на тот момент еще не прибыл в Ирак. После нескольких бесед Кэрролл наконец спросил у Гадбана, не хотел ли тот стать «генеральным директором» иракской нефтедобывающей промышленности с Кэрроллом в лице «председателя правления». Они стали ядром команды, ответственной за восстановление нефтяного сектора. Но это была непростая задача.

Хотя потенциал Ирака был колоссален, серьезные разведочные работы здесь не проводились с 1970-х гг. Из 80 открытых нефтяных месторождений эксплуатировались всего 23. В 1979–1980 гг. министерство разработало план по увеличению добычи до 6 млн баррелей в день, но этот план так не был реализован сначала из-за ирано-иракской войны в 1980-е гг., затем из-за кризиса в Персидском заливе в 1990–1991 гг. Вместо запланированного роста в отрасли начался длительный спад. Теперь же сотрудники просто боялись ходить на работу из-за отсутствия безопасности. Кэрролл и Гадбан пришли к заключению, что существующая производственная мощность иракской промышленности была ниже 3 млн баррелей в день, т. е. менее половины от «разумного» целевого в 6 млн баррелей. Они поставили ряд более правдоподобных целей, чтобы в конечном итоге выйти на уровень добычи в 3 млн баррелей к концу 2004 г.13

Трудности, которые предстояло преодолеть, были огромны. Нефтяная инфраструктура была практически не тронута во время войны. И тем не менее промышленность, по словам Кэрролла, находилась в «плачевном состоянии». Из-за неправильной разработки на протяжении многих лет нефтяные пласты были повреждены. Сказывались и последствия санкций. Оборудование было ржавым, зачастую в неисправном состоянии, машины и системы давно устарели. Диспетчерская на нефтеперерабатывающем заводе Daura близ Багдада, как выразился Кэрролл, «будто была перенесена сюда прямо из 1950-х». Оборудование действительно было поставлено одной американской компанией еще в середине 1950-х гг., когда Ираком правил король. Экологические нормы не соблюдались, загрязнение окружающей среды было обычным делом. Фактически промышленность работала только благодаря талантам иракских инженеров, которые были гениями импровизации. Но теперь, в результате послевоенного разграбления и разрушения инфраструктуры страны, ее состояние стало еще хуже. Не было даже телефонной связи с нефтепромыслами и перерабатывающими предприятиями. Не было нормальных приборов для измерения нефтяного потока.

С точки зрения Кэрролла, существовало три ключевых приоритета, без которых невозможно было восстановить иракскую нефтяную промышленность и экономику в целом, – «безопасность, безопасность и еще раз безопасность». Но как раз безопасности в стране и не было. Крах организованного государства и недостаточная численность союзнического контингента привели к тому, что войска коалиции плохо контролировали значительные территории страны и не справлялись с поддержанием порядка14. Ситуация еще больше усугубилась после принятия двух необдуманных решений Временной коалиционной администрацией, органом власти, созданным для управления оккупированным Ираком.

Дебаасификация и роспуск армии

Первым необдуманным решением стало «Распоряжение № 1 о дебаасификации иракского общества». Саддамовская партия Баас насчитывала примерно 2 млн членов. Часть из них были слепыми последователями Саддама и помощниками в его зверствах, другие вступили в партию, исходя из убеждений. Но многие вступили в Баас поневоле, потому что в стране, где на протяжении десятилетий правили баасисты, это было необходимым для сохранения работы и продвижения по служебной лестнице в доминировавших бюрократических государственных структурах или обеспечения своим детям возможности получить образование. Само название распоряжения указывало на то, что было взято за образец – программа денацификации Германии после Второй мировой войны. Но та программа была разработана совсем для других условий. Послевоенный Ирак не был похож ни на послевоенную Германию, ни уж тем более на послевоенную Японию, а Временная коалиционная администрация во главе с Полом Бремером III не была военной администрацией, такой как администрация генерала Люциуса Клея в американской оккупационной зоне в Германии или генерала Дугласа Макартура в послевоенной Японии.

Первоначально дебаасификация была нацелена на очистку только правящей верхушки от приверженцев Саддама, что, разумеется, требовало немедленных мер. Но на деле «чистка рядов» зашла слишком далеко, затронув такие государственные институты и сферы экономики, где поддержка режима носила не столько идеологический, сколько прагматический характер. Ирак, по словам одного иракского генерала, был «страной государственных служащих». Были уволены и оставлены без источника дохода тысячи школьных учителей. Из министерств было выгнано большинство компетентных специалистов, что лишило работоспособности центральное правительство и привело к еще большей дезорганизации. Чистка выкосила ряды специалистов и в нефтяной отрасли. По большому счету, это подготовило почву для радикализации иракцев – особенно суннитов, многие из которых были лишены средств к существованию, социальных пособий, доступа к медицинскому обслуживанию и т. д., – и создало условия для появления в Ираке самого экстремистского крыла «Аль-Каиды». Почти повсеместное распространение влияния этой террористической организации нанесло еще один удар по нефтяной отрасли.

Президент Польши, одной из стран-участниц «коалиции доброй воли», Александр Квасьневский попытался указать министру обороны США Рамсфелду на неправильное понимание ситуации в Ираке и ошибочность применения там германской послевоенной модели. Квасьневский посоветовал США обратить внимание на более свежие модели, реализованные в Восточной Европе, где реформистские крылья бывших коммунистических партий были успешно интегрированы в новые политические системы – подход, который принес и единство, и стабильность. Но, в отличие от направленных Квасьневским войсковых подразделений, которые коалиция приняла с распростертыми объятиями, его аргументы были проигнорированы15.

Оккупация Соединенными Штатами Ирака воспринималась в свете весьма разнообразной мешанины идей, аналогий и уроков, начиная с видения «Нового Ближнего Востока» до запечатлевшихся в памяти кадров кинохроники, где радостные французы осыпают цветами американских солдат, освобождающих их от нацистского ига. Подходили эти идеи для Ирака образца 2003 г. или нет, но именно они определяли поведение на местах после окончания боевых действий. Важным реалиям культуры, истории и религии уделялось гораздо меньше внимания.

Проблему недостаточной численности сил коалиции усугубило Распоряжение № 2 Временной коалиционной администрации о роспуске иракской армии и полиции. Более 400 000 военнослужащих, включая офицерский корпус, который при Саддаме состоял в основном из суннитов, были отправлены по домам и оставлены без работы, довольствия и зарплат, социального положения, но с оружием в руках и растущей враждебностью по отношению к американским и британским оккупационным силам. Это был верный путь к катастрофе. Казалось, это решение было принято наобум, где-то между Вашингтоном и Багдадом, без какого-либо анализа и оценки возможных последствий. Оно полностью противоречило тому, что было решено 10 неделями ранее – а именно, использовать иракскую армию для помощи в поддержании порядка в стране. Критикуя политику Бремера, один из высших офицеров американской армии был настолько раздражен, что позволил себе ненормативную лексику. Вместо того чтобы ответить по существу, Бремер заявил, что не потерпит таких слов в своем присутствии, и приказал офицеру выйти.

Роспуск армии породил всплеск массовых волнений и в дальнейшем привел к тяжелым последствиям. Был намечен план по созданию новых вооруженных сил Ирака, но амбиции удивляли скромностью – первоначальная численность 7000 человек с последующим доведением до 40 000. Кроме того, была расформирована специальная нефтяная полиция, которая раньше занималась обеспечением безопасности в нефтяном секторе. Это увеличило риски для работников нефтяной промышленности и сделало ее еще более уязвимой к грабежам и саботажу16.

Необузданные грабежи

Начиная с революции 1958 г. каждое падение власти в Ираке сопровождалось повальными грабежами. После войны в Персидском заливе в 1991 г. по стране также прокатилась волна массовых грабежей. Однако этот риск, по-видимому, был в значительной степени проигнорирован при планировании послевоенной ситуации. В 2003 г. грабежи и вандализм начались немедленно после вторжения и приняли огромные масштабы. Вместо организованной иракской армии, которая могла бы помочь в борьбе с грабежами, в стране появилась масса недовольных и лишенных средств к существованию бывших военных. Когда стали поступать первые тревожные сообщения, министр обороны Рамсфелд отмел опасения известной фразой: «Бывает и такое…» Но грабежи свидетельствовали об отсутствии элементарной безопасности в стране и подрывали всю экономику. Две из трех станций очистки сточных вод в Багдаде были настолько разграблены, что их пришлось полностью восстанавливать. Даже из полицейских участков были украдены провода, телефоны, осветительные приборы и дверные ручки. Главной приманкой для мародеров была, конечно же, нефтяная промышленность. Например, на крупнейшем месторождении Rumaila были украдены все водяные насосы, без которых невозможно вести добычу. Директор нефтеперерабатывающего завода Daura раздал своим сотрудникам оружие и только благодаря этому остановил армию мародеров у ворот предприятия.

Пожалуй, наиболее разрушительные последствия имело разграбление электроэнергетической системы, от которой зависела вся экономика. Вандалы срезали провода, валили опоры линий электропередачи и отвозили награбленное в Иран или Кувейт, где продавали как металлолом. Мародеры проникли даже в помещение пункта автоматизированного управления подстанции, откуда осуществлялось управление электросетями Багдада. Без электричества остановились многие нефтепромыслы и три оставшихся нефтеперерабатывающих завода. Не работали системы ирригации, от которых зависело сельское хозяйство17.

Несмотря на массовые грабежи, в первые несколько месяцев казалось, что оккупация приносит результаты. А иракские нефтяники были настолько изобретательны, что даже в этих невыносимых условиях они сумели восстановить добычу и превысить план. К концу лета в некоторых комментариях начали появляться триумфальные нотки в сочетании с растущей уверенностью в том, что Ирак действительно может стать предвестником «нового» Ближнего Востока.

Мятеж и гражданская война

Далее, однако, события пошли не по плану. Поначалу Рамсфелд заявил, что появившиеся в Ираке повстанцы «обречены на провал». Но в скором времени командующий американскими силами в Ираке уже говорил о «классической партизанской войне», и один из представителей Великобритании предостерег о «новой угрозе» – «диверсиях, нацеленных на инфраструктуру». Безработица достигала 60 %. Но, несмотря на очевидные риски, она не была в числе основных экономических приоритетов. Американские власти сосредоточились на быстром преобразовании Ирака с его преимущественно государственной экономикой в страну со свободным рынком. Тем временем, как предупредил один американский генерал, «освободители» постепенно начали превращаться в глазах иракцев в нечто совсем иное, а именно – в «оккупантов».

Осенью 2003 г. начался новый, более трудный период. Кто-то впоследствии будет называть его мятежом, кто-то – гражданской войной. По ходу дела тут переплеталось все – и гражданская война между шиитами и суннитами, и мятеж, поднятый баасистами и другими суннитскими активистами, к которому постепенно присоединялось все больше безработных молодых людей (за $100 и даже за $50 они соглашались воевать против американцев)18.

К весне 2004 г. это переросло в войну против оккупантов. Вооруженные группировки ожесточенно воевали друг с другом. Страну наводнили иностранные джихадисты. Убийства и ответные убийства из мести стали повседневной реальностью. Бомбы на обочинах дорог уносили все больше человеческих жизней. Рядом с ресторанами и офисами взрывались начиненные взрывчаткой автомобили. Оккупационные власти удалились в безопасную и хорошо охраняемую Зеленую зону. В мае 2004 г. Джереми Гринсток, представитель Великобритании в Багдаде, с сожалением заметил, что Бремеру, как главе американских оккупационных властей, на рабочем столе стоило бы поставить табличку с напоминанием: «Безопасность и рабочие места, глупый»19.

Нефтяная промышленность к тому времени уже несла потери. Бывшие баасисты сделали саботаж в отрасли одним из ключевых пунктов. Мятежники подрывали трубопроводы, из-за постоянных диверсий была остановлена экспортная магистраль, идущая в Турцию и к Средиземному морю. Радужные ожидания в отношении быстрого увеличения поставок иракской нефти рухнули.

Осенью 2003 г. истек срок полномочий Филипа Кэрролла на посту главного советника при Министерстве нефтяной промышленности Ирака, и он вернулся в США. На его место был назначен Роберт Макки, бывший глава по разведке и добыче в ConocoPhillips.

«Как только я приехал туда, я сразу увидел, что нам попросту не хватает людей, чтобы делать хотя бы самое необходимое, – сказал Макки. – Было разрушено все. Не было полиции, порядка, судов, инфраструктуры, не было даже воды и электричества. Каждый день был битвой в прямом и переносном смысле. Вы приезжали утром на работу, и первое, о чем узнавали – это, где что взорвано или разграблено. Сначала нужно было решить, как это исправить, и только потом браться за более важные стратегические вопросы».

Не упрощали ситуацию и порядки в американском правительстве. «Из-за всех этих бюрократических процедур по проведению торгов и заключению контрактов дела продвигались с черепашьей скоростью, – вспоминал Макки. – Это было самым обескураживающим из всего, с чем мне пришлось столкнуться»20.

Крушение надежд на Ирак

В 2004 г. объемы добычи из-за царившего в стране насилия, экономического хаоса и перебоев с электричеством были более чем на 20 % ниже довоенного уровня. Экспортные поставки постоянно прерывались. Один раз двоим террористам-смертникам удалось подобраться на надувной моторной лодке почти к ключевому экспортному нефтяному терминалу, находящемуся в море, но лодка взорвалась на подходе. Катастрофы не случилось. После этого военно-морское патрулирование было значительно усилено.

Активизация повстанцев начала сказываться на мировом рынке нефти21. Сокращение объемов и временные остановки экспорта стали обычным делом. На протяжении нескольких лет после вторжения добыча нефти в Ираке составляла в лучшем случае две трети от возможной. Только в 2009 г. Ирак сумел выйти в годовом исчислении на довоенный уровень 2001 г., что, однако, было значительно ниже потенциала, которого можно было достичь при необходимых инвестициях. Перед войной надежды возлагались на то, что увеличение поставок иракской нефти будет способствовать стабилизации мирового нефтяного рынка. Но на деле все оказалось совершенно иначе, и осажденная нефтяная индустрия Ирака внесла свою лепту в глобальное нарушение поставок нефти.

Осенью 2003 г. Фил Кэрролл, который завершил свою миссию в Ираке и возвращался домой в Хьюстон, остановился в Вашингтоне, чтобы нанести визит в Пентагон. Его принял министр обороны Дональд Рамсфелд. У министра было к Кэрроллу два вопроса: «Вам там понравилось?» и «Что нового вы там узнали?» На этом его интерес заканчивался. Кэрролл вернулся домой.

Глава 8

Шок спроса

В спокойные полуденные часы под безмятежным солнцем Оклахомы на горизонте не было ни облачка «волатильности». Взору открывались лишь резервуары с нефтью, сотни резервуаров, усеивавших окрестные холмы, новые и 70-летние, серебристо-белые и ржаво-оранжевые, в каждом из которых было более полумиллиона баррелей нефти.

Здесь физически находился мировой центр ценообразования на нефть. Это был терминал Кушинг, штат Оклахома, ключевой пункт сбора легкой малосернистой нефти, известной как западнотехасская средняя нефть, или, в английской аббревиатуре, – WTI. Именно эта нефть ежедневно упоминается в новостях: «Цена закрытия на нефть марки WTI составила…»

Кушинг объявил себя «нефтепроводным перекрестком мира», как гласит надпись на главном въезде в город. Через этот тихий городок проходит целая сеть трубопроводов, по которым со скоростью 6 км/ч нефть из Техаса, Оклахомы, Нью-Мексико, Луизианы, с побережья Мексиканского залива, из Северной Дакоты и Канады течет в резервуары Кушинга. Оттуда сырая нефть поступает на нефтеперерабатывающие заводы, где из нее производят бензин, реактивное и дизельное топливо, мазут, т. е. продукты, незаменимые в жизни людей. Но не это придает Кушингу такую значимость. В конце концов есть и другие места, через которые проходит еще больше нефти. Уникальность роли Кушинга в новой глобальной нефтяной отрасли объясняется тем, что нефть марки WTI является общепризнанным эталоном, относительно которого устанавливается цена на другие марки.

Вскоре после своего открытия в 1912 г. месторождение Кушинга было признано «Первым среди нефтяных месторождений». Одно время здесь добывалось почти 20 % всей американской нефти. Кушинг превратился в классический образец бурно растущего нефтяного города начала XX в., где, как писал в то время один журналист, «каждый настоящий мужчина болел нефтяной лихорадкой»1.

После того как добыча нефти упала, Кушинг превратился в большой трубопроводный узел. В 1983 г. началась торговля нефтяными фьючерсами, и возникла потребность в пункте физической поставки. Кушинг с его разветвленной сетью трубопроводов и резервуарами, а также удобным местоположением в центре страны стал очевидным выбором. Каждый день через Кушинг проходит 1,1 млн баррелей нефти. Нефть в Кушинге является физическим товаром, «реальным воплощением» бумажных и электронных баррелей, торгуемых по всему миру.

Есть два других сорта нефти, которые также используются в качестве ценовых ориентиров. Один из них – североморская нефтяная смесь Brent. Однако цены на значительную часть сырой нефти устанавливаются относительно эталонной марки WTI, которая хранится в тех самых резервуарах в тихом оклахомском городке Кушинг, давным-давно пережившим нефтяную лихорадку, а ныне превратившемся в один из центров мировой экономики. Но умиротворенность Кушинга резко контрастировала с растущей суматохой и обеспокоенностью, которые были вызваны всплеском цен на мировом рынке нефти. И для такой суматохи и обеспокоенности были причины.

Цены растут

Взлет цен на нефть, начавшийся в 2004 г., вызвал жаркие споры о том, что было причиной столь резкого скачка – соотношение спроса и предложения, ожидания или финансовые рынки. Правильным ответом было «все вместе». Спрос и предложение – и без того большая сила, но она теперь повышалась финансовыми рынками. Это порождало новую динамику цен на нефть.

XXI в. принес в нефтяную отрасль глубокое принципиальное изменение – «глобализацию спроса», что отражало реорганизацию мировой экономики в целом. В течение многих десятилетий основными потребителями нефти в мире были промышленно развитые страны, прежде всего страны Северной Америки и Западной Европы, а также Япония. Именно там ездило больше всего автомобилей, находилось больше всего асфальтированных дорог и производилась львиная доля мирового ВВП. Но доминирование развитых стран начало слабеть по мере подъема развивающихся экономик и растущего воздействия глобализации.

Даже при том что общемировое потребление нефти с 1980 по 2000 г. выросло на 25 %, в начале нового столетия индустриальные страны по-прежнему потребляли почти две трети всего объема. Но в 2004 г. нефтяной рынок испытал шок – шок спроса. Значительный рост потребления на фоне глобального нарушения поставок резко поднял уровень цен. Это также был шок от осознания новой глобальной реальности. С 2000 по 2010 г. мировой спрос на нефть вырос на 12 %. Но теперь потребление развитых и развивающихся стран было равным.

В далеком 1973 г. казалось, что любые потрясения на мировом рынке нефти, приводящие к взлету цен, всегда связаны с «шоком предложения», другими словами, с нарушением поставок. Действительно, это было так – возьмите арабское нефтяное эмбарго в период октябрьской войны 1973 г. или сокращение поставок во время иранской революции 1978–1979 гг. или кризиса в Персидском заливе 1990–1991 гг. Последний значительный шок был вызван быстрым ростом потребления в Европе и Японии в конце 1960-х – начале 1970-х гг., что нарушило глобальный баланс спроса и предложения и подготовило почву для нефтяного эмбарго 1973 г. Но это было очень давно.

Причиной нового шока спроса стали максимальные за последние 30 лет темпы глобального экономического роста и возрастание роли развивающихся стран, которые стали главными двигателями мировой экономики. Все это застало мир врасплох.

В начале 2004 г. консенсус соответствовал ценовому коридору $22 – $28 за баррель, обозначенному ОПЕК. Рыночные прогнозы были основаны на стандартном увеличении потребления. В феврале 2004 г. министры стран – членов ОПЕК встретились в Алжире. «Все имевшиеся у нас отчеты, – впоследствии сказал один министр, – указывали на то, что мы вступаем в стадию перенасыщения рынка». Опасаясь обвала цен, ОПЕК объявила о планах существенного сокращения добычи.

«Цена может упасть, причем нижнего предела у этого падения нет, – предостерег министр нефти Саудовской Аравии Али аль-Наими после встречи. – Нам следует быть осторожными». И добавил, ссылаясь на встречу в Джакарте и последующий азиатский финансовый кризис: «Нельзя забывать 1998 год».

Как и следовало ожидать, после объявления о сокращении добычи цены на нефть подросли. Но затем, вопреки ожиданиям, они не остановились, а продолжили рост. Без каких-либо очевидных причин. Вскоре после Алжира Наими поехал в Китай.

То, что он увидел в этой стране, заставило его радикально изменить точку зрения: ОПЕК нужно было не сокращать, а наращивать добычу. «Мы видели эту тенденцию в Китае с начала 1990-х годов, – сказал один из представителей Саудовской Аравии. – Однако ее кумулятивный эффект оказался намного больше, чем кто-либо из нас мог представить. На тот момент Китай уже испытывал дефицит энергоресурсов. Это было структурным изменением нефтяного рынка»2. Китай переживал период бурного экономического роста. Уголь, главный источник энергии в стране, был не в состоянии удовлетворить растущие запросы китайской экспортной машины. Помимо нехватки самого угля, в стране начался транспортный коллапс из-за перегруженности железнодорожной системы. Нефть была единственной доступной альтернативой что для электростанций, что для дизель-генераторов на фабриках. Предприятия накапливали запасы нефти. В среднем спрос на нефть на китайском рынке рос на 5–6 % в год. Но в 2004 г. он влетел на ошеломляющие 16 %, обогнав по темпам роста саму экономику. Мировой рынок не был к этому готов. В августе новостные заголовки кричали о стремительном повышении цен и «невероятно сильном рынке сырой нефти».

Мировая экономика вступила в новую эру интенсивного роста. С 2004 по 2008 г. китайская экономика росла в среднем на 11,6 % в год. В этот же период Индия двигалась по «магистрали роста» со средней скоростью более 8 % в год. Набирающая обороты глобальная экономика тянула за собой спрос на нефть. Если с 1999 по 2002 г. спрос на нефть увеличился на 1,4 млн баррелей в день, то в интервале между 2003 и 2006 гг. он вырос уже на 4,9 млн баррелей, т. е. почти в четыре раза больше.

Это и был настоящий шок спроса.

Рынок с недостаточным предложением

Все составляющие бума были налицо. Страны-экспортеры не торопились увеличивать добычу, травмированные воспоминаниями о катастрофическом обвале цен в 1998 г. Но спрос устойчиво рос, а события в Венесуэле, Нигерии и Ираке сокращали предложение. В результате сформировался нефтяной рынок с самым высоким дефицитом предложения в истории.

Обычно глобальная нефтяная отрасль имеет в резерве законсервированные мощности на несколько миллионов баррелей. Например, с 1996 по 2003 г. мировые резервные мощности в среднем составляли около 4 млн баррелей в день. Резервные мощности выполняют функцию подушки безопасности, амортизатора, который компенсирует неожиданные скачки спроса и нарушения поставок. В 2005 г. резкое повышение спроса и нарушение глобальных поставок сократили мировые резервные мощности до 1 млн баррелей в день. Другими словами, рынок фактически лишился амортизирующей подушки. С точки зрения абсолютной величины резервных мощностей нефтяной рынок стал значительно более дефицитным, чем накануне нефтяного кризиса 1973 г. В относительном выражении он выглядел еще дефицитнее, поскольку в 2005 г. мировой рынок нефти был на 50 % больше рынка 1973 г.

В таких условиях произошло неизбежное. Чтобы восстановился баланс спроса и предложения, цена начала расти, а это стимулировало наращивание добычи и инвестиций и служило сигналом необходимости умерить рост спроса. К весне 2005 г. намеченный ОПЕК ценовой коридор $22–28 за баррель канул в Лету. Теперь многие считали, что «справедливая цена» на нефть находится в интервале между $40 и $50. Но это было только начало.

Другие факторы усилили тенденцию к росту цены. После ценового обвала 1998 г. нефтяная промышленность сократила производственные мощности и продолжала их сокращать в ожидании низких цен в районе $20. Она сконцентрировалась на жестком контроле расходов. Как выразился финансовый директор одного из супермейджеров, «мы соблюдаем осторожность». Отрасль продолжала опасаться очередного обвала цены, который мог похоронить новые проекты. Инвесторы давили на руководство компаний, требуя соблюдения дисциплины капиталовложений и сдерживания расходов. Если же компании не подчинялись требованиям инвесторов, они наказывались снижением курса акций3.

Где взять инженеров-нефтяников?

«Дисциплина капиталовложений» на практике означала осторожность. Отрасль жила под двумя лозунгами: «снижение затрат» и «сокращение мощностей». А это означало сокращение количества людей, буровых установок и всего остального. В конце 1990-х и начале 2000-х гг. из отрасли ушло много квалифицированных специалистов, а в вузах резко уменьшился поток студентов, желающих обучаться нефтепромысловому делу и другим связанным с нефтью профессиям. Если нет рабочих мест, то какой смысл учиться?

Но в 2004–2005 гг. ситуация неожиданно изменилась. На фоне устойчиво растущего спроса больше не была страха перед повторением 1998 г. и тем, что огромный избыток предложения может обрушить цены. Теперь ситуация была прямо противоположной – нефти не хватало. Нефтяная промышленность в срочном порядке принялась переходить на повышенную передачу, чтобы как можно быстрее увеличить поставки. Между компаниями усилилась конкуренция за нефтяные участки и доступ к ресурсам. Как и следовало ожидать, плата за вход – доступ к новым сырьевым источникам – увеличилась. Государства стали предъявлять более жесткие финансовые требования к компаниям, поскольку в условиях возросшей конкуренции у них появилась возможность диктовать условия. Конкуренция за возможности в сфере разведки и добычи стала еще интенсивней с выходом на международную арену новых игроков – государственных нефтяных компаний из развивающихся стран, которые не скупились на расходы ради получения доступа.

Нефтяная промышленность не справлялась с растущими запросами рынка. Несколько лет спада не прошли даром. Не хватало инженеров-нефтяников и геологов, не хватало буровых установок и трубопроводов, не хватало транспорта для осуществления поставок, не хватало всего. В результате стоимость всего возросла. Нехватка людей и задержки с поставкой оборудования означали, что новые проекты занимали больше времени, чем планировалось, а бюджеты превышались.

Вдобавок ко всему быстрыми темпами поднималась цена на материалы – такие как сталь, используемая для производства платформ, никель и медь – на фоне растущих аппетитов Китая, сокращавших предложение по всему миру. На товарных рынках начался беспрецедентный бычий период.

Экономическое воздействие указанных факторов было ошеломляющим. Суммарные затраты на ведение бизнеса более чем удвоились менее чем за полдесятилетия. Другими словами, бюджет на разработку месторождения нефти в 2008 г. был вдвое больше, чем бюджет на разработку такого же месторождения в 2004 г. Растущие затраты неизбежно вели к повышению цены на нефть4.

Финансиализация

Валютный фактор также играл свою роль, особенно взаимосвязь между ценой на нефть и долларом США. В период, когда доллар снижался, цены на нефть росли (цена на нефть устанавливается в долларах). Какое-то время доллар был слабым и падал относительно других валют. Традиционно во времена политической нестабильности и неопределенности инвесторы «бегут в доллар», чтобы защитить свои активы. Но в условиях обесценивающегося доллара они бежали в сырьевые товары, главным образом в нефть и золото. Нефть служила инструментом хеджирования от слабеющего доллара и инфляционных рисков. В результате когда «цена» доллара понижалась против других валют, особенно евро, цена нефти шла вверх5.

В целом финансовые рынки и нарастающий приток денег инвесторов оказывали все большее влияние на цену нефти. Многие заговорили о разгуле спекуляции. Но спекуляция была только частью картины, поскольку нефть перестала быть исключительно физическим товаром, а все больше превращалась в финансовый инструмент, финансовый актив. Некоторые называли этот процесс «финансиализацией» нефти. Но каким бы ни было его наименование, этот процесс углублялся с течением времени6.

В 1970-е гг. реально не существовало мирового рынка, где свободно продавалась бы и покупалась нефть. Львиная доля мировой торговли нефтью осуществлялась внутри вертикально-интегрированных нефтяных компаний между разными операционными подразделениями в процессе движения нефти от скважин к танкерам, затем к нефтеперерабатывающим предприятиям и, наконец, к АЗС. На протяжении этого длинного пути нефть фактически не выходила за пределы компании. Собственно говоря, именно это и имелось в виду, когда говорили «интеграция». Такой порядок вещей считался нормальным, единственно правильным с точки зрения управления нефтяным бизнесом.

Но политика и национализация изменили все. В 1970-е гг. в нефтедобывающих странах была осуществлена национализация концессий, предоставленных частным компаниям, которые рассматривались как пережитки колониальной эпохи. Отныне находящаяся в недрах земли нефть не принадлежала компаниям. Интеграционные связи были нарушены. Хотя значительное количество нефти продавалось по долгосрочным контрактам, постепенно нефть превращалась в ходовой товар, который активно торговался на растущем и разнообразном мировом нефтяном рынке. Сделки осуществлялись через трейдинговые отделы, создаваемые в традиционных компаниях, или через недавно появившихся независимых трейдеров товарного рынка.

Дополнительный импульс развитию торговли нефтью придавало изменение политики США. С начала 1970-х гг. цена на нефть в США контролировалась и устанавливалась федеральным правительством. Регулирование цен было введено во время правления Никсона как мера по борьбе с инфляцией. Правительство преуспело в формировании нового федерального бюрократического аппарата, обеспечило юристов работой в сфере нормотворчества и судебных разбирательств и создало источник постоянных политических разногласий. Но с точки зрения поставленной цели, ограничения инфляции, регулирование цен оказалось малоэффективным, а кроме того, ничего не давало для обеспечения энергетической безопасности. К 1981 г. от контроля цен отказались.

Переход от контроля над ценами к рыночному ценообразованию был характерен не только для США. В Великобритании правительство перешло с фиксированной цены при расчете ставок нефтяных налогов на спот-цену. В качестве ориентира была взята североморская смесь Brent7.

От яиц к нефти: бумажный баррель

Теперь нефть была всего лишь «еще одним сырьевым товаром». Хотя ОПЕК по-прежнему пыталась управлять ценами, у нее появился новый конкурент – мировой рынок. Или, точнее говоря, новая торговая площадка, помогавшая покупателям и продавцам управлять ценовым риском. Это была Нью-Йоркская товарная биржа NYMEX. Сама биржа существовала давно. Свою историю она ведет с 1872 г., когда несколько десятков торговцев, которым требовалось место для организованной торговли молочными продуктами, основали Нью-Йоркскую биржу масла и сыра. Вскоре стали проводиться торги по яйцам, и биржа была переименована в Нью-Йоркскую биржу сыра, масла и яиц. В 1920-е гг. на бирже начали торговаться фьючерсы на яйца, но эта инновация по большому счету прошла незамеченной.

В 1940-е гг. на площадке, которая теперь называлась Нью-Йоркской товарной биржей, торговали широким ассортиментом товаров, от репчатого лука до яблок и фанеры. Основной статьей торговли был знаменитый картофель из штата Мэн. Но в какой-то момент картофель потерял свои позиции: в конце 1970-х гг. вокруг контрактов разгорелась серия скандалов, и, что было совсем непростительным, картофель не соответствовал базовым требованиям санитарной комиссии Нью-Йорка. Казалось, биржа пойдет ко дну. Но как раз в это время NYMEX стала торговать фьючерсами на мазут и бензин. И это было только началом.

30 марта 1983 г. ознаменовалось историческим событием, так как в этот день биржа начала торговать фьючерсами на легкую малосернистую сырую нефть, эталоном для которой стала та самая западнотехасская средняя, WTI, которая хранится в резервуарах Кушинга, штат Оклахома. Теперь цена на нефть устанавливалась в процессе взаимодействия между биржевыми трейдерами на NYMEX и другими трейдерами, хеджерами и спекулянтами со всего мира. Так началась эпоха «бумажного барреля». Развитие технологий в последующие годы привело к тому, что цена на нефть определяется и изменяется даже не ежедневно или ежечасно, а ежесекундно.

Хеджеры против спекулянтов

Сегодняшние фьючерсные рынки берут начало от рынков фьючерсов на сельскохозяйственную продукцию, которые возникли в XIX в. на Среднем Западе США. Благодаря фьючерсным контрактам фермер, сажая весной пшеницу, мог зафиксировать цену, по которой он продаст ее осенью. Разумеется, если цена на пшеницу к осени поднималась, фермер терял дополнительную прибыль. Однако он избегал убытков в том случае, если небывалый урожай обрушивал цену.

Теперь рынок нефтяных фьючерсов на NYMEX давал производителям и потребителям нефти то, что называют «инструментом управления рисками». Авиакомпания могла купить фьючерсные контракты на нефть, чтобы защититься от возможного роста цен на физический товар. При этом за право купить 100 контрактов – эквивалент 100 000 баррелей – со сроком исполнения через год или два года по текущей цене она отдавала определенную долю стоимости барреля. Цена на нефть и реактивное топливо через год могла вырасти на 50 %. Но цена фьючерсных контрактов вырастала соответственно, и прибыль от закрытия позиций на фьючерсном рынке компенсировала авиакомпании ту разницу, которую она переплачивала за топливо на наличном рынке, за вычетом стоимости покупки фьючерсов. Другими словами, покупкой фьючерсных контрактов авиакомпания защищала себя от роста цен, хотя такое хеджирование безусловно стоило денег. Впрочем, это была небольшая плата, которую она готова была заплатить.

Чтобы авиакомпания, независимый поставщик нефти, который хотел застраховаться от падения цены, или оптовый продавец мазута, беспокоящийся об уровне цен зимой, могли воспользоваться фьючерсами, им нужен был контрагент. Кто же играл на другой стороне? Этим игроком был спекулянт, которого интересовала не поставка физического товара, а прибыль в сделке, получаемая, как сформулировала NYMEX, благодаря «успешному предвидению движения цен». Когда вы покупали фьючерсный контракт для защиты от роста цены, спекулянт его продавал. Когда вы продавали контракт для защиты от падения цены, спекулянт его покупал. Спекулянт входил в сделки и выходил из них в поисках прибыли, компенсируя одну позицию открытием другой. Без спекулянтов такое хеджирование было бы невозможно8.

Слово «спекулянт» часто путают с понятием «манипулятор». Но в данном случае «спекуляция» используется как технический термин с четко определенным значением. Под «спекулянтом» понимается «некоммерческий игрок» – маркетмейкер, крупный инвестор или трейдер, торгующий на основе технического анализа. Спекулянт играет на рынке важнейшую роль. Без спекулянтов не было бы ни ликвидности, ни фьючерсного рынка, ни контрагентов по сделкам, ни возможности для потенциального хеджера – вышеупомянутой авиакомпании, поставщика нефти, сеющего пшеницу фермера или международной компании, беспокоящейся о волатильности валютного курса, – приобрести своего рода страховку в виде фьючерсного контракта от непостоянства цены и фортуны.

С середины 1980-х гг. объемы торговли фьючерсами и опционами на нефть существенно выросли. В 2004 г. объем торгов по нефтяным фьючерсам на NYMEX был в 30 раз больше, чем в 1984 г. Аналогичный рост наблюдался на другой крупной фьючерсной площадке – лондонской бирже ICE, которая первоначально носила название Международной нефтяной биржи, где торговалась североморская смесь Brent. Лондонский контракт на нефть марки Brent и нью-йоркский контракт на «легкую малосернистую нефть» стали мировыми стандартами, относительно которых оценивались все остальные марки нефти.

После спада на фондовом рынке в 2000 г. инвесторы принялись искать альтернативные возможности для инвестиций. Было замечено, что цены на сырьевые товары двигались не так, как цены на другие инвестиционные инструменты, другими словами, сырьевые товары не коррелировали с акциями и облигациями. В соответствии с теорией, если цена акций падала, а вместе с ней и стоимость портфелей пенсионных фондов, то товарные цены могли не падать, а наоборот расти. Это значит, что сырьевые товары могли защитить портфели от падения фондовых рынков и помочь пенсионным фондам обеспечить требуемую доходность, от которой зависели пенсионеры. В последующие годы включение сырьевых товаров в портфели стало ведущей инвестиционной стратегией пенсионных фондов.

Инвесторы стремились приобретать «страховку» и от других видов рисков. Например, один крупный европейский государственный пенсионный фонд покупал фьючерсы, чтобы защитить свой портфель на случай, как выразился его главный управляющий, «конфликта на Ближнем Востоке», другими словами, войны с Ираном. Если бы это произошло, стоимость портфеля акций фонда могла существенно упасть, в то время как цена на нефть, скорее всего, взлетела бы. Этот пенсионный фонд действовал как благоразумный инвестор, хеджируя стоимость своего портфеля и распределяя активы с целью защиты интересов пенсионеров. Но с точки зрения фьючерсного рынка он был спекулянтом9.

БРИК: новые инвестиционные возможности

Вложение денег в финансовые инструменты на основе нефти также рассматривалось как использование самой значительной экономической тенденции последних десятилетий: глобализации и экономического роста Китая, Индии и других развивающихся стран.

В ноябре 2001 г. главный экономист банка Goldman Sachs Джим О’Нил опубликовал статью, в которой впервые предложил концепцию «БРИК – Бразилия, Россия, Индия и Китай». Эти четыре крупнейших развивающихся государства, по его словам, по темпам экономического роста в скором времени должны были обогнать ведущие промышленно развитые страны. Он сделал ошеломляющий прогноз, что в ближайшие десятилетия совокупный ВВП четырех участников блока превзойдет совокупный ВВП США и пяти других наиболее экономически развитых стран мира.

О’Нил пришел к идее блока БРИК после событий 11 сентября. «Я понимал, если процесс глобализации будет продолжаться, Америка перестанет играть в нем ведущую роль», – сказал он. Нужно было исходить из того, что источник всеобщего подъема – это международная торговля. По словам О’Нила, на него снизошло «озарение»: во время поездок в Китай он обратил внимание на неуклонное повышение качества обслуживания, приближающихся к мировому уровню. «Справедливо или нет, но я связал это с участием Китая в глобальном развитии». Нечто новое происходило в мировой экономике.

Первоначально многие сочли концепцию БРИК сомнительной. Они качали головами и спрашивали, что может быть общего у таких разных стран. «Они думали, что это всего лишь некая маркетинговая уловка», – сказал О’Нил. Но к 2004 г. концепция БРИК предложила новый – и доказавший свою состоятельность – взгляд на мировую экономику и международный рост. Конкурирующие банки, которые раньше высмеивали идею, теперь открывали собственные фонды БРИК. Штамп «утверждено» был поставлен тогда, когда лидеры вышеупомянутой четверки стали собираться на собственные саммиты БРИК.

«Аббревиатура БРИК, – писала газета Financial Times, – стала фактически общепринятым термином, сквозь призму которого целое поколение инвесторов, финансистов и политиков смотрит на развивающиеся рынки». Инвесторы начали покупать акции, связанные со странами БРИК. Они также покупали финансовые инструменты, связанные с нефтью, поскольку стремительный экономический рост этих стран, особенно «К» – Китая, повышал спрос на сырьевые товары и, соответственно, цены. Таким образом, для инвесторов – управляющих хеджевыми и пенсионными фондами или индивидуальных инвесторов – розыгрыш товарной карты был связан не только с самой нефтью, но и с быстрорастущими экономиками, которые потребляли все больше нефти10.

Торговые площадки

Теперь на нефтяном рынке было гораздо больше игроков, которые вкладывали деньги в бумажные баррели, не планируя и не нуждаясь в поставке физического товара. Это были пенсионные и хеджевые фонды и фонды национального благосостояния. Это были индексные товарные фонды и биржевые фонды, состоятельные частные лица, трейдеры и инвесторы всех мастей с разными горизонтами инвестирования.

Нефть перестала быть только физическим сырьевым товаром, из которого производилось топливо для автомобилей и самолетов. Она превратилась в нечто новое и гораздо более абстрактное. Теперь бумажные баррели в виде фьючерсов и других деривативов стали полноценным финансовым инструментом, финансовым активом. И благоразумные инвесторы могли диверсифицировать свои портфели акций, облигаций и недвижимости за счет вложений в этот новый класс активов.

Экономический рост вкупе с финансиализацией начал двигать цену на нефть вверх. Это сопровождалось увеличением волатильности, ценовых колебаний, которые привлекали трейдеров. Последние были ловкими игроками, которые выискивали подходящие моменты для входа и выхода из сделок и использовали в своих интересах малейшие отклонения и ошибки в определении цены на рынках.

Финансиализации нефти способствовало и развитие технологий – появление электронных торговых платформ, которые напрямую связывали продавцов и покупателей. Теперь сделка совершалась мгновенно одним нажатием кнопки. Даже «кнопка» и та была метафорой, потому что торговля часто осуществлялась специальными программами – роботами, которые выставляли заявки за доли секунды и не нуждались ни во сне, ни даже во вмешательстве человека после задания нужных параметров. Бумажные баррели превратились в баррели электронные11.

Внебиржевой рынок

Фьючерсные контракты на товарных биржах были только частью нового мира трейдинга. Были еще внебиржевые рынки, которые не подчинялись регулированию и требованиям о раскрытии информации как фьючерсные рынки. Скептики называли их «темными рынками» из-за отсутствия надзора и прозрачности, а также сомнительных методов работы. По сути дела, они представляли собой рынки производных финансовых инструментов – финансовых активов, цена которых формировалась на основе одного или нескольких базовых активов. Кумулятивный риск и системный эффект таких производных инструментов могли быть значительными вследствие большого кредитного плеча, сложности и отсутствия прозрачности.

Внебиржевые рынки были местом для индивидуальных, нестандартизированных сделок, где участники могли купить широкий набор производных инструментов на нефть, специально разработанных для удовлетворения конкретной потребности рынка или инвестиционной стратегии. Интенсивный рост внебиржевых рынков начался примерно в 2003–2004 гг. Эти рынки имели ряд преимуществ перед биржами. Иногда хеджерам было выгоднее пойти на внебиржевой рынок, где затраты оказывались более низкими и предсказуемыми и где они могли заключить сделки, которые соответствовали их конкретным нуждам, условиям и срокам. Например, кому-то требовалось хеджировать реактивное топливо в порту Нью-Йорка, а нефть WTI в Кушинге представлялась не самым близким ценовым ориентиром. На внебиржевых рынках можно было заключать более крупные сделки, не привлекая внимания и не провоцируя преждевременное повышение или понижение цены в зависимости от характера хеджирования.

В целом на нефтяной рынок притекало все больше денег через разного рода фонды и финансовые инструменты. Это влекло за собой повышенную активность и порождало ажиотаж среди инвесторов, от которого чего предостерегал профессор Роберт Шиллер, исследователь финансовых пузырей и автор термина «иррациональный оптимизм». Трейдеры видели на рынке импульс, другими словами – растущие цены, и начинали вкладывать деньги, что способствовало дальнейшему росту цен и усилению импульса и привлекало еще больше денег. В результате цены поднимались все выше и выше.

Система представлений

Но в основе этого импульса лежала четко сформулированная система представлений, которая объясняла растущие цены или же оправдывала их. В своих исследованиях финансовых пузырей и иррационального рыночного поведения Шиллер выделяет одну ключевую особенность мышления – так называемый миф о «новой эре», представление о начале чего-то нового и совершенно иного, оправдывающего быстрый рост цен на конкретном рынке. На самом деле миф о «новой эре» является неотъемлемой чертой всех пузырей – на фондовых рынках, рынках недвижимости и многих других рынках, начиная с тюльпаномании в Голландии в начале 1600-х гг. и пузыря Южных морей в начале 1700-х гг. «Формируются взгляды и придумываются истории, которые оправдывают дальнейший рост пузыря, – говорит Шиллер. – При этом происходящее не рассматривается как пузырь»12.

В случае нефтяного рынка такая объяснительная модель, набор представлений относительно «новой эры», проповедовалась финансовым сообществом едва ли не с религиозной приверженностью. Представления больше смахивали на положения катехизиса:

Отныне нефть будет всегда в дефиците (десятилетием ранее говорилось совершенно обратное).

В мире кончается нефть.

Китай будет потреблять всю нефть, до которой только сумеет добраться, и еще сверх того.

Саудовская Аравия вводит мир в заблуждение относительно своих запасов нефти, и саудовские поставки, весомый стабилизатор мировых рынков, в скором времени начнут снижаться.

Мир достиг или скоро достигнет «нефтяного пика» – максимального уровня добычи, после чего начнется неизбежное падение добычи, в то время как будет требоваться все большее количество нефти.

Последний пункт – о «нефтяном пике» – был ключевым положением, связывающим все остальное. По мере роста цен эта точка зрения приобретала все больше сторонников, особенно на финансовых рынках, и, в результате обратной связи, укрепляла бычьи настроения среди инвесторов и способствовала дальнейшему повышению цен.

На фоне перечисленных причин возникало логичное, абсолютно логичное предположение, что цены будут повышаться и дальше. В конце концов, прогнозы самых известных экспертов предсказывали именно это. Данные, противоречащие этой модели, например анализ одиннадцати сотен нефтяных месторождений, который не выявил «пика» в глобальном масштабе, игнорировались и отбрасывались13.

А имеет ли значение цена?

Этот вопрос расколол нефтяной мир на два лагеря. Одни считали, что цены не имеют значения, другие были убеждены, что имеют. Первые исходили из предположения, что цены продолжат рост по всем вышеупомянутым причинам, но его влияние на потребителей и производителей – и на мировую экономику в целом – будет незначительным.

Вторые утверждали, что влияние будет ощущаться, хотя, возможно, и не сразу. В конце концов, растущие цены сделают то, что делали всегда – приведут к увеличению поставок, привлекут дополнительные инвестиции, подтолкнут развитие альтернативной энергетики и одновременно подавят спрос. Они также опасались более серьезных последствий, таких как замедление экономического роста или даже рецессия, что в свою очередь также ведет к падению спроса.

Однако последняя точка зрения, казалось, опровергалась реальностью. В первый торговый день 2007 г. WTI закрылась на отметке $61,05 за баррель. Год спустя, в первый день торгов 2 января 2008 г. нефть на короткое время подскочила выше $100 за баррель и откатилась. Но уже через месяц она уверенно преодолела этот уровень. И продолжила рост. Нефтяная лихорадка, поразившая Кушинг в далеком 1912 г., вновь вернулась в 2008 г. на этот раз в виде глобальной эпидемии, охватившей всю планету14.

В конце 2007 г. – начале 2008 г. силы, толкавшие вверх цену на нефть, окончательно оторвались от фундаментальных показателей и породили феномен, известный как «гиперрост цен на активы». Или, говоря простым языком, рыночный пузырь.

Взрывной рост

Теперь даже самые крупные и искушенные институциональные инвесторы активно вкладывали в сырьевые товары. В феврале 2008 г. пенсионный фонд штата Калифорния CalPERS, крупнейший пенсионный фонд в США, объявил, что отныне он рассматривает сырьевые товары как самостоятельный класс инвестиционных активов и планирует увеличить свои вложения в «товары» в 16 раз. «Мы ожидаем взрывного роста значимости энергетического и сырьевого секторов», – предварительно объяснил директор по инвестициям CalPERS.

Но град прогнозов продолжался. Один аналитик с Уолл-стрит предсказывал, что в ближайшие два года следует ожидать суперпика цены на нефть на уровне $200.

Этот прогноз поверг в ужас авиакомпании, которые уже пострадали от резкого подорожания реактивного топлива. «Это было, как в страшном сне, – сказал финансовый директор Northwest Airlines. – Мы твердили, что цена скоро начнет падать, но она продолжали расти. Рынок использовал малейшую возможность, чтобы поднять цену еще выше»15.

Свою лепту во всеобщую лихорадку внес и один из наиболее именитых нефтяных аналитиков с Уолл-стрит, опубликовав отчет, в котором объявлял о «структурной переоценке» нефти, отражающей долгосрочные ожидания относительно нехватки нефти и «устойчивого повышения спроса со стороны БРИК». Это означало формирование «рынка с бычьей структурой» на вершине «суперцикла», который будет двигать цены на нефть на «самые высокие в истории уровни». Рост продолжался. К концу мая был установлен рекорд – $130 за баррель. Продажи автомобилей в США резко упали16.

Нефтяной дотком

Некоторые голоса, выбивавшиеся из спетого хора Уолл-стрит, предупреждали о том, что цены на нефть слишком сильно оторвались от реальности. Ветеран нефтяной аналитики Эдвард Морс в своем докладе «Нефтяной дотком» сказал следующее: «Как и во времена доткомов, когда акции “новой экономики” приобрели популярность, все больше аналитиков Уолл-стрит начинают значительно повышать свои прогнозы… Эти прогнозы являются одной из причин притока новых инвесторов, что толкает цены вверх до невыносимого уровня». И далее: «Налицо все классические составляющие пузыря на товарном рынке. Финансовые инвесторы демонстрируют стадное поведение и смотрят на прошлые результаты… Но после достижения некого пика рынок обычно резко падает. Именно так всегда происходит разворот цикла». Больше этого, однако, анализ сказать не может. «Правильно определить момент такого разворота очень трудно», – добавил он.

Морсу не удалось поколебать всеобщую уверенность. Некоторые из его клиентов не просто не соглашались, а громко обвиняли его в неправоте. Цена продолжала крутой подъем, деньги еще больше наводнили рынок на ожиданиях дальнейшего роста. «Пожалуй, главным результатом сегодняшнего уровня цен на нефть являются страхи перед “нефтяным пиком”, – писало одно отраслевое издание. – Мысль об этом заставляет инвесторов покупать»17.

Этому нужно положить конец

Улучшения ситуации не предвиделось. Высокие цены на бензин в сочетании с приближающимся Днем поминовения и открытием сезона летних поездок заразили всю страну тяжелейшей формой агрессии на дорогах. «Наступил идеальный момент, – писала The New York Times, – для конгресса продемонстрировать свою солидарность с разгневанными американскими автомобилистами». Один конгрессмен во время слушаний прямо обвинил руководителей нефтяных компаний в том, что «они грабят американский народ, и этому нужно положить конец». Другой заявил, что нефтяная промышленность должна быть срочно национализирована.

На слушаниях с другой стороны Капитолийского холма сенатор спросил у присутствующих топ-менеджеров нефтяных компаний: «Кого-нибудь из вас беспокоит происходящее?» Один руководитель попытался ответить: «Мы инвестируем всю нашу прибыль. Мы инвестируем в будущие поставки для всего мира, и я горжусь этим».

«Вы, – немедленно вмешался другой сенатор, – бессовестно завышаете цены на бензин»18.

Но на другом конце планеты высокие цены на нефть воспринимались как благо. Каждый год в июне в Санкт-Петербурге в период белых ночей, когда в полночь светло, как днем, российское правительство проводит собственный вариант Давоса – Петербургский международный экономический форум. Форум проходит в огромном модернистском конгресс-центре в выставочном комплексе «Ленэкспо», который вдается в Финский залив. В июне 2008 г. Россия была на подъеме благодаря высоким ценам на нефть и природный газ, что проявлялось в оживленной атмосфере форума.

Во время перерыва между заседаниями главу одной очень крупной трейдинговой компании спросили, в чем, по его мнению, причины наблюдаемого роста цен. Его объяснение было предельно простым. Как и любые другие рынки, ответил он, рынок нефти пытается предвосхитить будущее. В данном случае рынок загодя, в 2008 г., установил цены, которые ассоциируются с резким увеличения спроса на нефть со стороны Китая в 2014 г. Это казалось совершенно очевидным.

Несколько дней спустя глава одной из крупнейших в мире государственных энергетических компаний заявил, что «в обозримом будущем» нефть будет стоить $250 за баррель. Если это произойдет, ответил представитель туриндустрии, авиаперевозки прекратятся, и этот сектор придется национализировать. Иначе в воздухе не останется самолетов.

15 июня цена на нефть достигла $139,89. Авиакомпании были приперты к стене. В прежние годы затраты на топливо составляли примерно 20 % общих операционных издержек, теперь же они возросли до 45 %, что было даже больше, чем затраты на рабочую силу. Банкротство казалось неизбежным и единственным выходом19.

Джидда против Bonga

В воскресенье 22 июня в Джидде, Саудовская Аравия, по инициативе короля Абдуллы была поспешно созвана конференция с участием 36 стран. Саудовцы были серьезно обеспокоены влиянием высоких цен на спрос на нефть и на мировую экономику, от состояния которой в значительной степени зависело их собственное благополучие.

На открытии король Абдулла и британский премьер-министр Гордон Браун вошли в зал вместе под звуки военного оркестра. Но на этом гармония закончилась. Страны-потребители обвиняли производителей в намеренном создании дефицита. Производители возлагали ответственность за цены на «спекулянтов» и говорили, что никакой нехватки сырой нефти нет. Саудовская Аравия заявила, что она увеличит поставки, если сумеет найти покупателей. Но на это потребуется какое-то время. На следующее утро торги в Сингапуре открылись выше уровня закрытия в Нью-Йорке в предыдущую пятницу.

Через несколько часов после встречи в Джидде трагическое событие напомнило рынку о рисках поставок энергоносителей и усилило и без того серьезное беспокойство. На тот момент Нигерия уже сократила на треть свои поставки из-за царящего в стране насилия и атак боевиков. Но при этом предполагалось, что новые морские объекты нефтедобычи стоимостью во много миллиардов долларов находятся в безопасности, защищенные от нападений расстоянием от берега. Однако это чувство защищенности оказалось необоснованным.

Боевики из Движения за освобождение дельты Нигера (MEND), передвигавшиеся на хорошо вооруженных скоростных катерах, без труда преодолели водную преграду и напали на нефтяную платформу на крупнейшем шельфовом месторождении Bonga, расположенном более чем в 100 км от берега. Им удалось подняться на платформу, однако их атака была отбита, но они все же сумели захватить пункт управления и взорвать его. Это был тревожный звонок, и очень пугающий. В послании, разосланном журналистам по электронной почте, представитель MEND заявил, что «объект для сегодняшней атаки был выбран намеренно, чтобы развеять иллюзии по поводу недосягаемости морских нефтепромыслов». Bonga взяло верх над Джиддой, и цены на нефть продолжили рост20.

Между тем физический рынок развернулся. Хотя и едва заметно, мировой спрос на нефть начал снижаться, а поставки нарастать. Постепенно увеличивались резервные мощности – разрыв между глобальным потенциалом добычи и глобальным спросом. Но, казалось, все это не имело никакого значения. Цены на нефть по-прежнему шли вверх. «Я не спускал глаз с котировок на Bloomberg, – вспоминал финансовый директор Northwest Airlines. – Это было невероятно».

В начале июля цены преодолели отметку в $140. Прогнозы постоянно повышались, усиливая уже упомянутое ощущение, и нарастающий гул предсказаний эхом разносился по всему миру21.

Переломный момент

По правде говоря, шестерни уже вращались в обратном направлении. Разворот был близок. Как оказалось, цены все же имели значение. Они имели значение с точки зрения экономики и, учитывая рост беспокойства и негодования общественности, с политической точки зрения тоже.

Самым красноречивым признаком того, что переломный момент наступил, являются решения потребителей энергии, будь то крупные промышленные компании, нашедшие новые способы снижения энергопотребления, авиакомпании, сократившие число самолетов в воздухе или индивидуальные потребители, изменившие свое поведение.

А поведение потребителей менялось. Люди стали меньше ездить на автомобилях и покупать меньше бензина. Потребители в США также голосовали ногами. Они стали реже посещать автосалоны, а при покупке автомобилей сторонились больших внедорожников. Теперь они хотели экономичных автомобилей, если вообще чего-то хотели. Детройт, который раньше специализировался на популярных внедорожниках, попытался переключиться на выпуск автомобилей, которые соответствовали новым требованиям и новым предпочтениям потребителей, но на это требовались миллиарды долларов и не один год. Любовь к внедорожникам внезапно пропала22.

Между тем нефтедобывающие компании резко увеличили расходы на разработку новых источников поставок, хотя им пришлось столкнуться со значительным ростом стоимости проектов. Рынок перестал страдать от недостатка предложения. Мировые поставки нефти росли, а спрос снижался. Высокие цены на нефть также создали политические и коммерческие стимулы для развития возобновляемых и альтернативных источников энергии.

Автомобильный парк: перемены

Потрясения на нефтяном рынке оказали глубокое влияние на публичную политику и политику в сфере энергетики, но сильнее всего сказались на американском автопроме.

США имеют самый большой в мире парк автомобилей – примерно 250 млн легковых машин при их общей численности 1 млрд. Несмотря на бурный рост развивающихся рынков, каждый девятый баррель нефти, ежедневно потребляемый в мире, сжигается как моторное топливо на американских дорогах. Во время первого нефтяного кризиса в 1975 г. в США были введены стандарты топливной экономичности, предусматривавшие удвоение пробега с 22 км на галлон до 44 км в течение 10 лет. Эти стандарты действовали на протяжении более трех десятилетий, с незначительными корректировками23.

Но обстоятельства изменились. В своем послании о положении в стране 2006 г. президент США Джордж Буш осудил то, что он назвал «болезненной зависимостью нации от нефти».

В следующем году Буш использовал послание о положении в стране 2007 г., чтобы объявить об ужесточении стандартов топливной эффективности для автомобилей. Через неделю Буш встретился с крупными бизнесменами и военными. Президент ясно объяснил геополитическую подоплеку проводимой им энергетической политики. Я хочу, как он выразился, изгнать иранского президента Махмуда Ахмадинежада и венесуэльского президента Уго Чавеса «из Овального кабинета».

На одном из слушаний в Сенате член совета отставной адмирал Деннис Блэр, бывший командующий Тихоокеанский флотом (и впоследствии директор Национальной разведки США в администрации Обамы), попытался убедить сенаторов в том, что чрезмерная зависимость от нефти в сфере транспорта «противоречит интересам национальной безопасности США», и самый действенный способ снизить эту зависимость – «ужесточить нормы топливной эффективности»24.

Стандарты топливной эффективности автомобилей перестали быть вопросом политиков радикального или консервативного толка. Они стали делом национальной безопасности и благополучия экономики в целом. Новые стандарты были одобрены обеими палатами конгресса. В декабре 2007 г. Буш подписал закон, устанавливающий более высокие нормы топливной эффективности – впервые за последние 32 года.

Разумеется, чтобы новые стандарты принесли ощутимые результаты, требовались годы. Автомобилестроителям предстояло переоснастить производство, да и парк автомобилей обновляется за год в среднем не более чем на 8 %. Но когда влияние этих мер наконец начнет ощущаться, оно будет значительным.

Великая рецессия

Между тем процессы, которые происходили в экономике, также понижали спрос на нефть. Великая рецессия согласно нынешним оценкам началась в декабре 2007 г., задолго до того, как о ней заговорили публично. В ее основе лежал кредитный кризис: слишком много долгов, слишком большой кредитный рычаг, слишком много деривативов, слишком много дешевых денег, слишком много оптимизма, что в совокупности привело к раздуванию пузырей на рынке недвижимости и других активов в США и других частях мира.

Другим важнейшим фактором, спровоцировавшим рецессию, был скачок цен на нефть. С июня 2007 г. по июнь 2008 г. цены на нефть удвоились – прирост составил $66, что в абсолютном выражении было самым большим повышением цен с начала 1970-х гг. По словам профессора экономики Джеймса Гамильтона, специализирующегося на изучении взаимосвязи между энергетикой и экономикой, периодические всплески нефтяных цен являются одной из главных причин рецессий в США. Нефтяной шок вкупе со спадом на рынке жилья повергли американскую экономику в глубокий кризис. Резкое повышение розничных цен на бензин снизило покупательную способность потребителей с низким доходом, многие из которых стали не в состоянии погашать низкокачественные ипотечные кредиты и другие долги. Деньги, которые они могли бы потратить в другом месте, теперь уходили на бензин, чтобы добраться до места работы. Последствием этого, как замечает Гамильтон, стало «снижение уверенности потребителей и падение уровня потребительских расходов».

Когда цены на бензин выросли, резко упали продажи автомобилей. «Автомобильная промышленность переживала тяжелейшие времена, – заметил Рик Вагонер, экс-глава General Motors. – GM практиковала всестороннее сценарное планирование, но ни один сценарий не предполагал, что цены на нефть могут взлетать так высоко и так быстро. Люди перестали ходить в автосалоны, потому что космические цены на бензин съедали их доходы. Темпы и масштабы падения продаж были беспрецедентными. Спрос умирал». И добавил: «Всех интересовало одно: до какого уровня могут вырасти цены на нефть и, когда произойдет разворот, до какого уровня они могут упасть. Наши прогнозы говорили о том, что будущее будет трудным или же очень и очень трудным»25.

В других развитых странах воздействие нефтяного шока было не столь ощутимым, поскольку значительную часть цены на бензин там составляли налоги. Многие европейские правительства используют бензозаправки как филиалы своих казначейств. Например, если в США средняя полная налоговая нагрузка на бензин составляла 40 центов на галлон, то в Германии этот показатель достигал $4,60. Поэтому в Германии рост розничных цен в результате удвоения цены на сырую нефть был не таким заметным, как в США.

Многие развивающиеся страны субсидировали розничные цены на горючее, а страны-экспортеры делали это особенно щедро. Повышение цен означало бы социальные волнения, забастовки и даже мятежи. Поэтому правительства вынуждены были компенсировать из своего кармана растущий разрыв между мировой ценой на нефть и ценами, которые платили граждане. Так, правительству Индии такие субсидии в 2009 г. обошлись примерно в $21 млрд26.

Фонды национального благосостояния

Когда все эти факторы сложились, высокие цены привели к значительному перераспределению доходов в пользу стран-производителей. Суммарные доходы членов ОПЕК от экспорта нефти выросли с $243 млрд в 2004 г. до $693 млрд в 2007 г. В середине 2008 г. казалось, что в этом году они могут заработать $1,3 трлн.

Что они делали с этими деньгами? В определенной мере ответ дает аббревиатура ФНБ, которая обозначала «фонды национального благосостояния». По сути, это были правительственные банковские счета и инвестиционные счета для части выручки от экспорта нефти и газа, которую держали отдельно от государственного бюджета. В одних странах они создавались как стабилизационные фонды, предназначенные на «черный день». В других странах они служили для предотвращения инфляции и «голландской болезни», которые могли стать результатом сырьевого бума. Эти фонды переводили выручку от продажи нефти и газа в портфели акций, облигаций, недвижимости и прямых инвестиций.

Но когда цены на нефть достигли рекордных высот, эти фонды превратились в гигантские пулы капитала, раздувавшиеся от десятков миллиардов долларов непредвиденных сверхдоходов и обладавшие колоссальной финансовой мощью, что могло иметь далекоидущие последствия для мировой экономики. Перед самими фондами стояла проблема разумного и своевременного вложения этих дополнительных доходов. Обратной стороной медали было то, что такое перераспределение глобальных доходов вело к значительному сокращению покупательной способности стран-импортеров и способствовало экономическому спаду.

Пик

Лихорадка, однако, продолжалась. 11 июля 2008 г. цена на нефть достигла исторического максимума $147,27 за баррель, что в несколько раз превышало тот коридор $22–28, который считался «справедливой ценой» на нефть всего четыре года назад. Заголовки в СМИ предсказывали еще большие экономические потрясения. Но вдруг случилось непредвиденное. «Вскоре после 10.00, во время выступления г-на Бернанке перед конгрессом, – сообщала The New York Times 16 июня, – цена на нефть, которая ранее торговалась на исторических максимумах, неожиданно пошла вниз. Инвесторы не могли поверить своим глазам». Быки успокаивали, что это был «всего лишь незначительный откат»27.

Лихорадка закончилась. Под давлением рекордных цен спрос на нефть начал снижаться. Но теперь он падал еще по одной причине – мировая экономика демонстрировала явные признаки замедления. США уже скатились в рецессию. В китайской провинции Гуандун, новой мастерской мира, из-за заметного сокращения потока заказов снизился экспорт, начались массовые увольнения рабочих. В глобальной торговле начался спад. Глобальную финансовую систему тоже сотрясали спазмы надвигающегося катаклизма. Инвесторы кинулись сбрасывать «рискованные» активы, такие как акции, нефть и другие сырьевые товары.

В сентябре 2008 г. произошло решающее событие. Достопочтенный банк Lehman Brothers, четвертый по величине инвестиционный банк в США со 158-летней историей, объявил о банкротстве. Никто не пришел ему на помощь. Вслед за ним была готова пойти ко дну и крупнейшая страховая компания страны AIG, но была спасена в последний момент Федеральной резервной системой.

Холодный ветер неизвестно откуда

После краха Lehman Brothers мировая финансовая система впала в ступор. Прекратилось финансирование и текущей деятельности крупных компаний, и торговли. Призрак Великой депрессии 1930-х гг., воспринимавшейся как нечто далекое и давно забытое, казалось, восстал из небытия.

Кризис перерастал в глобальную панику, подобную которой мир не видел уже много десятилетий. Происходящее стало для здоровых экономик, в том числе и стран БРИК, по выражению председателя Федеральной резервной системы Бена Бернанке, «порывом холодного ветра неизвестно откуда».

В разгар экономического спада, впоследствии названного Великой рецессией, спрос на нефть продолжал снижаться, в то время как поставки нарастали. Но даже в ту неделю, когда произошел крах Lehman Brothers, на обложке ведущего делового издания красовался прогноз «$500 за баррель». Тогда цена на нефть уже шла вниз, причем весьма стремительно. Еще до конца года нефтехранилища в Кушинге, Оклахома, были заполнены под «горлышко», и цена на WTI рухнула до невероятных $32 за баррель.

Хотя цены потом восстановились, с лихорадкой было покончено.


В поисках энергии. Ресурсные войны, новые технологии и будущее энергетики

Осмотрительность некоторых с лихвой окупилась, когда цены пошли вниз. Пожалуй, самый наглядный пример того, насколько важным может быть заблаговременное хеджирование экспорта для производителя нефти, продемонстрировала Мексика. Ее правительство очень уязвимо к колебаниям цены на нефть, поскольку около 35 % его доходов поступает от государственной нефтяной компании Pemex. Внезапное падение цен может привести к бюджетному и социальному кризису. На протяжении многих лет Мексика хеджировала часть своего экспорта нефти. Но в 2008 г. она напрягла силы и захеджировала весь экспорт, зафиксировав цену на приемлемом уровне. Это было недешево – такая страховка обошлась стране в $1,5 млрд. Но, когда цена резко упала, Мексика заработала на хедже $8 млрд прибыли. Таким образом, она сохранила для своего бюджета $8 млрд, которые иначе потеряла бы. Такое можно было провернуть только на внебиржевом рынке. Попытайся Мексика сделать это непосредственно на фьючерсном рынке, масштаб операций привлек бы внимание других участников рынка еще до того, как был захеджирован весь необходимый объем.

Со стороны Мексики эта сделка была не только проявлением благоразумия, но и немалой смелости. После громкого успеха этой операции министр финансов Мексики удостоился уникальной чести – его окрестили «самым успешным в мире, но самым низкооплачиваемым менеджером нефтяной отрасли»28.


В какой мере то, что произошло на нефтяном рынке, можно объяснить фундаментальными факторами, ситуацией на физическом рынке, а в какой финансиализацией и тенденциями на финансовых рынках? По правде говоря, здесь сложно провести четкую границу. Цена формировалась в равной степени под влиянием физического и финансового рынков29.

Первоначальное повышение цен на нефть не было пузырем. Цены шли вверх под действием фундаментальных сил спроса и предложения; шока спроса, вызванного неожиданно высокими темпами роста глобальной экономики и глубокими изменениями, двигателями которых выступали Китай и Индия; а также геополитическими факторами и глобальным нарушением поставок. Но затем стал надуваться ценовой пузырь, который в конечном итоге лопнул30.

Глава 9

Подъем Китая

Это была одна из тех холодных пекинских ночей, когда дует пронизывающий ветер и темный воздух наполнен чуть сладковатым запахом гари. На дворе был конец 1990-х гг., и потоки автомобилей только начали заполнять новую восьмиполосную автостраду, оттесняя на обочину привычные велосипеды. Запах гари исходил главным образом не от автомобилей, а от сотен тысяч допотопных угольных печей, которые по-прежнему широко использовались городскими жителями для приготовления пищи и обогрева домов.

Обед в China Club, который некогда был домом богатого торговца, а ныне любимым рестораном Дэн Сяопина, давшего старт реформированию китайской экономики в конце 1970-х гг., затянулся. Хотя дух угля витал в воздухе в буквальном смысле, главным пунктом повестки дня была нефть. По окончании обеда генеральный директор одной государственной нефтяной компании вышел во внутренний дворик ресторана вместе с другими гостями. Пальто у всех присутствующих были застегнуты наглухо, чтобы защититься от пронизывающего ветра. Но генеральный директор не ощущал холода: перед ним и его командой была поставлена задача, которая показалась бы невероятной 30 лет назад, когда он начал свою карьеру геологом в западном Китае. Им предстояло взять под управление значительную часть нефтегазовой промышленности Китая, созданной под нужды командно-административной плановой экономики Мао Цзэдуна, и превратить ее в конкурентоспособную компанию, удовлетворяющую требованиям листинга на Нью-Йоркской фондовой бирже.

Причины столь резкого отхода от прошлого были ясны – ожидаемые потребности Китая в нефти и необходимость их удовлетворения, хотя в тот знаменательный вечер вряд ли кто мог представить, насколько быстро эти потребности реализуются. Пока группа гостей стояла во внутреннем дворике ресторана, генеральному директору задали логичный вопрос: зачем связываться с преобразованием в публичную компанию? Ведь в этом случае руководство компании будет отчитываться не только перед властями в Пекине, но и перед целой армией аналитиков и инвестиционных менеджеров в Нью-Йорке, Лондоне, Сингапуре и Гонконге, которые будут дотошно изучать и оценивать стратегии, расходы и прибыльность, а также эффективность самого руководства.

Было очевидно, что генеральный директор не очень рад подобной «перспективе». Но он ответил: «У нас нет выбора. Если мы хотим преобразований, то должны ориентироваться на мировую экономику».

Это было время, когда Китай постепенно превращался из незначительного игрока на глобальном нефтяном рынке в нечто большее, хотя насколько большее, пока не мог сказать никто. Очевидным было одно – Китай быстро интегрируется в мировую экономику и начинает играть в ней новую, гораздо более значимую роль.

В последующие годы этот процесс трансформировал представления о мировой экономике и глобальном балансе сил. К чему ведут подобные перемены, к формированию более взаимосвязанного и единого мирового пространства? Или же, как говорили некоторые, к обострению конкуренции, соперничества за нефть и росту риска столкновений между странами за доступ к ресурсам и морским путям, по которым транспортируются эти ресурсы?

Китайский риск

Ни один из этих вопросов не тревожил умы собравшихся в тот зимний вечер, в канун нового века – нового и с точки зрения энергетики. По правде говоря, на тот момент перспективы выхода на IPO трех государственных компаний выглядели, в лучшем случае, спорными и даже сомнительными.

Первой публичное размещение акций провела самая крупная из компаний, PetroChina, новая дочерняя компания Китайской национальной нефтегазовой корпорации (CNPC). IPO прошло успешно, но подготовка к нему оказалась куда сложнее, чем представлялось вначале. Необходимо было внедрить систему финансовой отчетности, соответствующую правилам Комиссии по ценным бумагам и биржам США, для чего требовалось систематизировать массивы сырых, противоречивых и плохо организованных данных огромной китайской государственной организации, которая никогда не уделяла внимания подобным вещам и уж конечно не имела причин оглядываться на американское правительственное агентство, регулирующее деятельность Нью-Йоркской фондовой биржи. Руководство понимало, что ему предстояло привить организации совершенно новую систему ценностей и норм. Добавьте к этому неурядицы с некоторыми из зарубежных проектов компании, и картина станет в высшей степени неопределенной. Проспект эмиссии, где детально раскрывались все риски, насчитывал 384 страницы1.

Международные инвесторы в США и Великобритании, и даже те, что находились по соседству с Китаем, в Сингапуре и Гонконге, были настроены скептически. Их беспокоил китайский риск – неопределенность, связанная с политической стабильностью и экономическим ростом страны. Кроме того, это была нефтяная компания, а в период расцвета «новой экономики» и бума доткомов нефтяной бизнес выглядел олицетворением старой экономики – застойным, неинтересным и погрязшим в вечном спаде из-за избыточных мощностей и низких цен.

В начале 2000 г. настроения глобальных инвесторов казались прохладными. Масштабы IPO пришлось существенно уменьшить. Наконец, в апреле 2000 г. акции были размещены, хотя и по самому нижнему порогу диапазона, и PetroChina стартовала как публичная компания, частично принадлежавшая международным инвесторам, но с контрольным пакетом у CNPC.

На следующий год были проведены IPO двух других компаний, также выведенных из-под крыла некогда единых министерств – Sinopec (Китайская нефтяная и химическая корпорация) и CNOOC (Китайская национальная компания по эксплуатации морских нефтяных ресурсов). Прием со стороны инвесторов был таким же прохладным. Но несколько лет спустя скептицизм инвесторов рассеялся, и не без оснований. За десятилетие, прошедшее после IPO, PetroChina увеличила рыночную капитализацию в 100 раз. По рыночной стоимости она обогнала и Royal Dutch Shell, компанию со 100-летней историей, и Walmart, и вышла на третье место в мире по стоимости.

Такое увеличение стоимости отражало растущую значимость Китайской Народной Республики (КНР) на мировом энергетическом рынке и подъем самого Китая. Благодаря начатому в 1979 г. процессу реформирования более 600 млн китайцев сумели преодолеть порог бедности, а 300 млн граждан пополнили слой со средним доходом. За этот период экономика Китая выросла более чем в 15 раз. В 2010 г. она опередила Японию и стала второй по величине экономикой в мире2.

«Застройка» Китая

Значительный рост экономики изменил положение Китая на нефтяном рынке. Два десятилетия назад Китай не только полностью обеспечивал себя нефтью, но и экспортировал ее. Сегодня он импортирует примерно половину потребляемого объема, и доля импорта растет вместе с увеличением спроса. Китай является вторым по величине потребителем нефти в мире, уступая только США. В 2013 г. он стал крупнейшим импортером нефти. С 2000 по 2010 г. потребление нефти в Китае более чем удвоилось. И это неудивительно, когда экономика страны с населением 1,3 млрд человек стабильно растет на 9, 10, а то и 11 % в год.

По мере роста китайской экономики спрос на нефть будет только увеличиваться. По оценкам, примерно к 2020 г. Китай может обогнать США и стать крупнейшим потребителем нефти в мире. Это почти неизбежный результат так называемой «великой застройки Китая» – урбанизации невиданных темпов и масштабов, массированных инвестиций в новую инфраструктуру, широкомасштабного строительства зданий, электростанций, дорог, высокоскоростных железнодорожных магистралей, что сильно меняет китайскую экономику и китайское общество.

В течение следующих двух-трех десятилетий «великая застройка» будет оставаться одним из определяющих факторов не только для самого Китая, но и для всей мировой экономики. Безусловно, этот процесс является одной из главных причин продолжительного бума на глобальных товарных рынках. Городское население Китая увеличивается стремительными темпами. В 1978 г. всего 18 % населения жило в городах. Сегодня уровень урбанизации составляет почти 50 %. В стране насчитывается больше 170 городов с населением более миллиона человек и несколько мегаполисов с населением свыше 10 млн. Ежегодно 20 млн китайцев мигрируют из сельской местности в города в поисках работы, жилья и более высокого уровня жизни. Когда Джордж Буш поинтересовался у президента КНР Ху Цзиньтао, какая проблема не дает ему спать по ночам, тот ответил, что его постоянная головная боль – «создание 25 млн новых рабочих мест в год». Это ключевое условие дальнейшего развития и социальной стабильности3.

В результате подъема экономики страна превратилась в гигантскую стройплощадку – возводится жилье, фабрики и заводы, административные здания и объекты общественной инфраструктуры, что не только увеличивает спрос на энергию, но и создает фактически неограниченный спрос на другие материалы, такие как цемент, сталь, медный провод. При таких темпах роста следует ожидать бумов на рынке недвижимости, надувания пузырей и их схлопывания. И только когда этот процесс завершится, и Китай будет урбанизирован, т. е. в 2030–2040 гг., темпы роста спроса начнут замедляться.

Этот рост, новое строительство, новые здания и квартиры и новые бытовые приборы в этих квартирах, а также транспортные перевозки – все требует энергии. Добавьте к этому колоссальные потребности в энергии, которые делают Китай ведущим мировым производителем и экспортером. В результате растет спрос на уголь, нефть, природный газ, атомную энергию, возобновляемую энергию. На сегодня основой энергетики Китая остается уголь. Но с точки зрения отношений с мировыми рынками и мировой экономикой доминирующим фактором является нефть.

Рост и тревога

Быстрый рост спроса на нефть в Китае вызывает серьезную обеспокоенность как самого Китая, так и остального мира. Китайские нефтяные компании и правительство рассматривают обеспечение достаточных поставок нефти как национальный императив. С точки зрения Пекина энергетическая безопасность означает гарантию того, что нехватка энергии не ограничит экономический рост, который необходим для уменьшения бедности и сглаживания социальной и политической напряженности, способной быстро нарастать в столь динамично меняющемся обществе. Наряду с этим пришло ясное осознание того, что рост спроса на энергию должен уравновешиваться защитой окружающей среды.

В других странах существуют опасения по поводу того, что в поисках нефти китайские компании захватят будущие поставки по всему миру, лишив остальных доступа к ним. Некоторых также беспокоит то, что неизбежный рост спроса со стороны Китая и других быстрорастущих развивающихся рынков станет непосильным для глобальных поставок нефти и приведет к дефициту.

Эти тревоги обострились в 2004 г. под влиянием глобального шока спроса, когда мировое потребление нефти за один год увеличилось настолько, насколько раньше увеличивалось за два с половиной года. Одной из главных причин такого скачка спроса, как уже говорилось, был взрывообразный рост потребления в Китае.

Шок спроса заставил пересмотреть представления в соответствии с новыми фундаментальными реалиями. До сих пор многие рассматривали Китай главным образом как производителя дешевых товаров, обеспечивающего продукцией магазины экономкласса по всему миру. Китай с его низкой себестоимостью выступал главным «тормозом» мировой инфляции, позволяя центробанкам допускать более высокие темпы экономического роста, чем те, что считались бы безопасными в иной ситуации.

Но теперь Китай превратился в крупнейшего мирового потребителя, обладающего значительным влиянием на баланс спроса и предложения и, соответственно, на цены – на нефть, а также на многие другие виды сырья и товаров потребления. До 2004 г. автомобилисты в США и Европе едва ли могли вообразить, что когда-нибудь цена на бензин, которую они платят на местных автозаправках, будет зависеть от проблем с поставками угля и нехваткой электричества в Китае, который вынужден переключиться на нефть. И, разумеется, руководство General Motors, «самой американской» автомобильной компании, вряд ли могло представить, что через несколько лет в Китае будет продаваться больше их новых автомобилей, чем в США. Но таковы были новые реалии глобальной экономики. И это касалось всей мировой торговли. Отныне Китай был ведущим экспортным рынком не только для таких традиционных экспортеров сырья, как Бразилия и Чили, но и для промышленно развитых стран вроде Германии.

Что касается быстрорастущих аппетитов Китая на рынке нефти, то просматривается лишь один аналог – массированное увеличение спроса на нефть и ее импорта в Европе и Японии в 1950-е и 1960-е гг. в результате так называемого экономического чуда. Тогда всплеск спроса на нефть изменил баланс сил на мировой энергетической арене и повлиял на глобальную политику в целом.

Между тем подобное нарушение баланса на мировом нефтяном рынке связано с риском превращения коммерческого соперничества в соперничество между странами в плоскости «угроз» и «национальной безопасности», разрушающее конструктивные деловые отношения, важные для мировой экономики. И, как всегда, в международных отношениях существует риск того, что из-за просчетов и недопонимания эти «угрозы безопасности» могут перерасти в нечто более серьезное – конфронтацию и конфликты.

Это показывает, насколько важно сегодня не допустить перерастания коммерческой конкуренции в борьбу за нефть и соперничество на межгосударственном уровне. В конце концов, перемены неизбежны: китайская экономика продолжит расти быстрыми темпами и изменять существующий баланс сил. Кроме того, мировые рынки нефти и газа существуют не в вакууме. Они являются частью гораздо более обширной и плотной сети экономических связей и взаимодействий, включающей колоссальные торговые, финансовые и инвестиционные потоки и даже потоки людей. Эти связи создают свои источники напряженности, особенно вокруг торговли и валютного обмена. Но в целом взаимные выгоды и общие интересы существенно перевешивают причины для конфликтов.

Несмотря на сохраняющуюся напряженность в отношениях Китая с другими странами, сегодняшняя степень интеграции и сотрудничества была немыслима в эпоху конфронтации, когда Мао Цзэдун объявил Восток «красным» и отгородил Китай «бамбуковым занавесом» от остального мира.

Беден нефтью

Поздним воскресным вечером на верхнем этаже роскошного пекинского отеля China World стоял человек и смотрел вниз на бесконечные потоки фар, скользящие в разных направлениях с восьмиполосной Чан’ань авеню, главной магистрали Пекина, на расположенную на эстакаде скоростную Третью кольцевую дорогу, всегда загруженную на полную. Это был новый Китай. И удовлетворение этих потоков спроса было одной из его забот, когда речь шла о нефти.

Едва ли почтенный главный экономист CNPC Чжоу Цинцзу мог вообразить себе такую панораму, которую он наблюдал сейчас с 20-го этажа отеля, в далеком 1952 г., когда пришел на работу геологом в нефтедобывающую отрасль. Тогда вся добыча Китая составляла меньше 3500 баррелей в день. Его первым заданием была командировка на запад Китая, где в то время разворачивались геологоразведочные работы. Цинцзу был одним из немногих геологов, которые решили связать свою судьбу с этой малоперспективной, как казалось на тот момент, отраслью. Несколько десятилетий назад, после Первой мировой войны, профессор Стэнфордского университета сделал заявление, которое было воспринято многими как окончательный вердикт: «Китай никогда не будет добывать много нефти». И скудные результаты последующих лет, казалось, подтверждали этот вывод.

После Второй мировой войны уже никто не сомневался в том, что нефть важна для современной экономики, а также для военного и политического могущества. Но Китай фактически не имел собственной нефти и был вынужден ее импортировать для удовлетворения своих потребностей. После победы коммунистической революции во главе с Мао Цзэдуном в 1949 г. США оказывали давление на другие страны, чтобы ограничить экспорт нефти в Китай, а когда началась корейская война, и вовсе его прекратить, что сдерживало действия китайской армии. «Самообеспечение» стало настоятельной необходимостью, и в пятилетних планах Мао развитие нефтедобывающей промышленности вошло в число главных приоритетов. Несмотря на неутешительные результаты поисково-разведочных работ, китайское руководство отказывалось признать, что Китай «беден нефтью».

У Китайской Народной Республики было к кому обратиться за помощью в поисках нефти – ее связывали тесные отношения с собратом по коммунизму Советским Союзом, который сам был крупным производителем нефти. «Мы только начинали, – вспоминал Чжоу. – Нашими главными учителями были русские. Мы называли русских “нашими старшими братьями”». Советский Союз направил в Китай экспертов, оборудование, технологии и финансовую помощь, в то время как целое поколение молодых китайцев отправилось в другом направлении, в Москву, чтобы учиться нефтяному делу4.

С помощью русских в отдаленной западной части Китая был открыт ряд нефтяных месторождений, но в целом результаты, как убедился Чжоу на практике, были ничтожными. Пессимизм бы настолько силен, что некоторые китайские специалисты видели выход в производстве синтетического жидкого топлива из каменного угля, как это делали немцы во время Второй мировой войны.

Дацин: «великое празднество»

Но неожиданно в покрытой лугами Маньчжурии на северо-востоке страны было обнаружено крупное месторождение нефти. Его назвали Дацин, что означает «великое празднество».

Разработка месторождения, сама по себе сопряженная со значительными трудностями, еще больше осложнилась, когда «братские отношения» с Советским Союзом были разорваны и две страны стали ярыми соперниками в борьбе за лидерство в коммунистическом мире. Москва отозвала своих людей и оборудование и потребовала выплаты долгов. В ответ Мао обрушил на Советы потоки брани, назвав русских «отступниками и предателями… рабами и приспешниками империализма, фальшивыми друзьями и двурушниками».

Теперь китайцам предстояло осваивать Дацин самостоятельно. Без современных технологий. Без крупных поселений вблизи месторождения. Буквально в чистом поле. В Дацин подобно войскам на передовую в срочном порядке начали перебрасываться тысячи и тысячи рабочих-нефтяников. Несмотря на стоявшие холода, они спали в палатках, шалашах, землянках и даже под открытым небом, использовали для освещения и обогрева свечи и костры и прочесывали окрестности в поисках дикорастущей зелени и овощей. Административные службы размещались на крытых скотных дворах. Люди работали героически. В довершение всего Советский Союз сократил поставки нефти в Китай. «Если импорт прекратится, наши самолеты останутся на земле, – заметил один высокопоставленный чиновник. – Это же касается военной техники. – И добавил: – Мы больше никогда не должны зависеть от импорта». С тех пор самообеспечение и решимость, олицетворяемая «духом Дацина», стали руководящими принципами развития нефтяной промышленности Китая5.

«Железный» Ван

Олицетворением «духа Дацина» стал рабочий-бурильщик по имени Ван Цзиньси. Благодаря своему трудовому героизму он получил почетное звание «образцового рабочего страны», и слава о «железном человеке из Дацина» разнеслась по всему Китаю. Согласно легенде, когда Ван приехал в Пекин, он увидел автобусы с большим агрегатом на крыше, в которых сжигался уголь для производства газа, служившего горючим для двигателей. Вана возмутили столь явные признаки отсталости великой страны, вынужденной страдать от нехватки нефти. «Мне захотелось треснуть кулаком по земле, – сказал он, – да так, чтобы из нее хлынули фонтаны нефти и смыли нашу отсталость в воды Тихого океана».

Бригада Вана принялась бурить бешеными темпами. Сам Ван не мог оставаться в стороне. Рассказывают, что после производственной травмы он сбежал из больницы, вернулся на буровую и руководил работой на костылях. Его самым известным подвигом стало предотвращение выброса нефти, который мог разрушить буровую вышку. Ван приказал залить скважину цементом, но бетономешалки на площадке не оказалось, поэтому он прыгнул в чан и начал мешать цемент ногами. Выброс был предотвращен, но Ван еще сильнее травмировал ноги. После успешного начала добычи в Дацине премьер-министр Чжоу Эньлай приветствовал «железного» Вана и его товарищей-рабочих в Пекине как национальных героев. Сам Мао заявил, что вся китайская промышленность должна «учиться на примере Дацина».

За Дацином одно за другим последовали другие месторождения, которые осваивались ускоренными темпами под руководством легендарного министра нефтяной промышленности, впоследствии вице-премьера, Кана Шиэня. Теперь Китай сам обеспечивал себя нефтью, что, как писала китайская «Народная ежедневная газета», «разбило в прах миф о скудости нефтяных ресурсов Китая». В другой публикации говорилось, что «так называемая теория о том, что Китай беден нефтью, играет на руку агрессивной грабительской политике империалистических государств во главе с США». Но США были не единственным врагом Поднебесной. Победа нефтяной кампании была торжественно провозглашена успешным залпом по «советской клике ревизионистов-ренегатов»6.

Хунвейбины

В середине 1960-х гг. Мао начал опасаться оттеснения от власти в результате провала экономической доктрины «Большого скачка», из-за которой страну охватил голод, унесший около 30 млн жизней. В 1966 г. Мао контратаковал и объявил войну самой коммунистической партии, заявив, что партийная власть была захвачена ренегатами «с буржуазным менталитетом». Для осуществления задуманной им «культурной революции» Мао мобилизовал молодых фанатиков в отряды хунвейбинов, которые принялись рьяно очищать общественные институты, предприятия, правительственные учреждения, университеты и саму коммунистическую партию от следов буржуазности. Известных людей подвергали унижениям, выставляли напоказ с ослиными головами, избивали, отправляли на тяжелые физические работы или убивали. Университеты закрывались, а бывших студентов отправляли на фабрики и в деревни трудиться вместе с массами. В стране властвовал террор7.

Но из-за важности нефтедобывающей промышленности для национальной безопасности она была взята под личную защиту премьер-министром Чжоу Эньлаем, который задействовал армию, чтобы оградить промышленность от царивших в стране беспорядков и обеспечить ее стабильную работу. Иногда происходящее доходило до полного абсурда. «Днем я руководил производством, как обычно, – вспоминал Чжоу Цинцзу, главный экономист CNPC. – А по ночам сидел перед студентами и рабочими, говорил, что я был неправ, приносил извинения и излагал свои ошибки. Я очень внимательно выслушивал их критику и делал заметки. Днем я был начальником. Ночью я был никем»8.

В конечном счете культурная революция зашла слишком далеко даже с точки зрения Мао – страна оказалась на грани хаоса и беспорядков, – и он использовал армию, чтобы устранить хунвейбинов.

Экспортировать столько нефти, сколько мы сможем

В июле 1971 г. во время визита в Пакистан Генри Киссинджер, специальный советник по национальной безопасности президента Никсона, внезапно почувствовал недомогание во время обеда, данного в его честь. Хозяин приема, президент Пакистана, тут же предложил Киссинджеру перебраться в его загородную резиденцию на холмах, где более прохладный климат позволит американскому гостю избежать городского пекла и ускорит его выздоровление. Совершенно определенно, это была дипломатическая болезнь. Предлагаемая поездка на холмы была уловкой, скрывающей настоящую цель Киссинджера. Спустя несколько часов Генри Киссинджер – теперь под кодовым именем «Главный пассажир», – в целях конспирации одетый в шляпу и темные очки, прибыл в аэропорт, чтобы сесть на самолет до своего истинного пункта назначения. Надо сказать, что подобная маскировка казалась немного излишней, поскольку на часах было 4:009.

Только через неделю эта новость превратилась в сенсацию. Из Пакистана Киссинджер тайно через Гималаи перелетел в Пекин, проделав брешь в «бамбуковом занавесе», отделявшем Китай от внешнего мира после победы коммунистической революции в 1949 г. Полгода спустя проделанной Киссинджером брешью воспользовался президент Ричард Никсон. В ходе своего исторического визита в Пекин Никсон ужинал вместе с Мао, чокался с Чжоу Эньлаем и заново сервировал стол международных отношений.

Для обеих сторон это была реальная политика. США, которые искали выход из тупика вьетнамской войны, хотели создать противовес Советскому Союзу. Китай видел возможность укрепить свою стратегическую позицию в противостоянии с Советским Союзом и уменьшить риск «войны на два фронта» – с США и Советским Союзом. Последняя угроза была совсем не теоретической – между русскими и китайскими вооруженными силами уже случались столкновения на границе.

У китайцев имелись и другие причины. Самая разрушительная фаза культурной революции закончилась. Вице-премьер Дэн Сяопин и другие пытались вернуть страну к работе. Они понимали, что доктрина «самообеспечения» нежизнеспособна. Китай нуждался в доступе к международным технологиям и оборудованию, чтобы модернизировать экономику и возобновить экономический рост. Но у него на пути стояло серьезное препятствие: чем платить за импорт?

«Рост будет обеспечиваться экспортом нефти» – таков был ответ Дэна. «Чтобы импортировать, мы должны экспортировать, – сказал он в 1975 г. – Первое, что мне приходит на ум, – это нефть». Страна должна «экспортировать столько нефти, сколько сможет. Взамен мы получим много полезных вещей».

На тот момент Дэн был главным проводником новой стратегии открытости Китая по отношению к внешнему миру. Убежденный коммунист еще со студенческих времен во Франции, где он учился после Первой мировой войны, Дэн занимал ряд высоких постов после прихода коммунистов к власти. Но во время культурной революции он стал одной из главных мишеней леворадикальных соперников. Его семья сильно пострадала – хунвейбины вытолкнули его сына из окна четвертого этажа, в результате чего тот стал инвалидом. Сам Дэн работал эти годы простым рабочим на тракторном заводе и некоторое время жил в полном уединении. Он часами мерил шагами двор, спрашивая себя, в чем ошибки Мао и как восстановить экономику Китая. В конце концов, Дэн всегда был прагматиком. (Даже активное участие в подпольном коммунистическом движении во Франции после Первой мировой войны не мешало ему открыть китайский ресторан.) Травмы, нанесенные культурной революцией стране и лично ему, только усилили его прагматизм и реализм. Фундаментальные лозунги Дэна были исключительно практическими: «Мы будем пересекать реку осторожно, нащупывая камни» и, самый знаменитый из всех, «Неважно, черная кошка или белая, если она ловит мышей – это хорошая кошка»10.

После смерти Мао и короткой борьбы с радикальной «бандой четырех» Дэн Сяопин стал фактическим лидером Китая. У него появилась возможность начать великое преобразование, которое должно было привести к интеграции Китая с глобальной экономикой. Историческое решение о начале политики «реформ и открытости» было провозглашено на третьем пленуме ЦК Коммунистической партии 11-го созыва в 1978 г.

Нефтяной промышленности отводилось центральное место в новой политике. К тому времени Китай, который больше не был «беден нефтью», добывал нефть сверх собственных нужд и мог начать ее экспорт. Тем более что ближайший рынок находился по соседству, в Японии, которая хотела бы уменьшить свою зависимость от Ближнего Востока и получить экспортные рынки в Китае для собственных производителей. Покупка китайской нефти помогла бы достижению обеих целей.

Когда дверь во внешний мир приоткрылась, китайские нефтяники были потрясены масштабом технологического разрыва, отделявшего их от мировой промышленности. Но теперь благодаря выручке от экспорта нефти они могли покупать за границей современные буровые установки, сейсмическую аппаратуру и другое оборудование, что существенно расширяло их технические возможности.

Хотя смерть Мао и приход к власти Дэн Сяопина открыли Китай миру, эти события не положили конец социальным потрясениям и нестабильности в стране. Инфляция, коррупция и неравенство подогревали недовольство противников реформ. В 1989 г. на площади Тяньаньмэнь произошли кровавые столкновения с протестующими студентами. Из-за этих событий у партийного руководства ослабла решимость продолжать рыночные реформы. Чтобы дать толчок забуксовавшему процессу реформ, в январе 1992 г. Дэн Сяопин осуществил свою последнюю большую кампанию – знаменитое «южное турне». Целью поездки была демонстрация беспрецедентных экономических успехов особой экономической зоны Шеньжень, которая постепенно превращалась в центр экспортного производства. На более фундаментальном уровне стояла задача снять клеймо позора со стремления зарабатывать деньги. Послание товарища Дэна было простым: «Единственное, что имеет значение, – это развитие экономики». Во время этой поездки Дэн Сяопин также сделал ошеломляющее признание – оказывается, он не читал библию коммунизма, «Капитал» Карла Маркса. «У меня никогда не было времени, – сказал он. – Я был слишком занят»11.

Конец самообеспечения

После «южного турне» Дэна Китай продолжил курс на реформы и начал активную интеграцию в мировое хозяйство. 1 января 1995 г. была создана Всемирная торговая организация, целью которой является снятие торговых барьеров и содействие международной торговле и инвестициям. Мировая торговля росла намного быстрее, чем мировая экономика. Американские и европейские компании создавали глобальные цепочки поставок, по которым детали и компоненты из одних частей света поступали в сборочные цеха других частей света, откуда готовая продукция отправлялась потребителям по всему миру. Хотя Китай официально присоединился к ВТО только в 2001 г., к тому моменту он уже стал ключевым звеном в новой системе глобальных цепочек поставок.

Большие и малые фабрики заполонили прибрежные районы, и надпись Made in China отныне можно было увидеть на самых разных товарах по всему миру. Если два столетия назад «мастерской мира» была Великобритания, то теперь ее место занял Китай. Со временем эти новые торговые и инвестиционные связи скажутся на мировой энергетике куда сильнее, чем кто-либо мог предположить. Как любая мастерская нуждается в энергии, чтобы работать, так и эта новая мастерская мира нуждалась в колоссальных объемах ископаемого топлива.

Китай, однако, пересек важный с точки зрения энергетики водораздел еще за несколько лет до вступления в ВТО. К 1993 г. национальная нефтяная промышленность перестала успевать за потребностями быстрорастущей экономики. В результате Китаю пришлось отказаться от экспорта нефти и превратиться в импортера. Хотя для остального мира эта перемена прошла незамеченной, Китай пережил шок. «Правительство смотрело на происходящее как на катастрофу, – заметил один китайский специалист по нефтяной промышленности. – Это было воспринято крайне отрицательно. Как отрасль, мы чувствовали себя посрамленными. Это была потеря лица. Мы не могли обеспечить собственную экономику. Однако ученые и эксперты сказали: “Невозможно быть самодостаточными во всем. Что-то вы экспортируете, а что-то должны импортировать”»12.

Это подчеркнуло необходимость дальнейшей модернизации структуры нефтяной промышленности – перехода от громоздких министерств, контролирующих все отрасли нефтегазовой и нефтехимической промышленности, и жесткой системы централизованного планирования, к современной системе, в основе которой находятся независимые компании и рыночная экономика. Фундамент для такого перехода был заложен еще в 1980-е гг. Тогда из-под крыла министерств были выделены три государственные компании: Китайская национальная нефтегазовая корпорация (CNPC), Китайская нефтяная и химическая корпорация (Sinopec) и Китайская национальная компания по эксплуатации морских нефтяных ресурсов (CNOOC). Следующим шагом в конце 1990-х гг. стала кардинальная реструктуризация этих национальных корпораций, чтобы сделать их более современными, технологически продвинутыми и более независимыми. «Они должны были сами зарабатывать себе на жизнь», – сказал Чжоу Цинцзу. В скором времени все три компании осуществили IPO на международных рынках и перешли в частичную собственность акционеров со всего мира. Ставшая публичной дочерняя компания CNPC получила новое название – PetroChina, а Sinopec и CNOOC использовали для своих публичных дочерних компаний существующие названия. Их корпоративная культура претерпела глубокие изменения. «Теперь нам требовалась конкурентоспособность, – сказал Чжоу. – А ведь мы сроду ни с кем не конкурировали»13.

Стратегия выхода в мир: идти на двух ногах

Сегодня Китай активно расширяет свое присутствие в мировой индустрии нефти и природного газа. Это происходит под флагом стратегии выхода в мир. Как политический курс данная стратегия была сформулирована в 2000 г., однако ее корни восходят к реформам Дэн Сяопина.

Первые шаги Китая за границей были небольшими, сначала в Канаде, затем в Таиланде, Папуа – Новой Гвинее и Индонезии. В середине 1990-х гг. CNPC приобрела фактически заброшенное месторождение нефти в Перу. Благодаря применению методов повышения нефтеотдачи, которые позволяли ей выжимать нефть из сложных старых месторождений в Китае, она увеличила добычу с 600 до 7000 баррелей в день. Но эти проекты были незначительными и не привлекали к себе внимания. Прежде чем браться за крупные международные проекты, нужно было приобрести опыт и уверенность в силах, а на это требовалось время. «Мы знали, что нефтяная промышленность с самого своего зарождения в середине XIX в. носила международный характер, – сказал Чжоу Цзипин, президент CNPC. – Следовательно, если мы хотели стать международной нефтяной компанией в подлинном смысле этого слова, нам нужно было выходить в мир». К началу нового столетия в руководстве КНР был достигнут политический консенсус относительно идеи международной экспансии, а китайские нефтяники приобрели уверенность в своих силах, необходимую для ее осуществления14.

В целом стратегия выхода в мир подразумевала интернационализацию китайских компаний – превращение их в конкурентоспособные международные компании, имеющие доступ к сырью, столь необходимому для быстрорастущей экономики, и к экспортным рынкам для сбыта продукции. Для энергетических компаний это означало, что частично приватизированные государственные нефтяные компании должны владеть, разрабатывать, контролировать или вкладывать капитал в зарубежные источники нефти и природного газа. Для нефтедобывающей промышленности эта стратегия была дополнена лозунгом «Идти на двух ногах», т. е. развивать национальную промышленность и одновременно осуществлять международную экспансию.

Сегодня результаты стратегии выхода в мир видны по всему земному шару. Китайские нефтяные компании активно работают на африканском континенте и в Латинской Америке (как, впрочем, и китайские компании из других секторов). Они приобрели значительные нефтяные активы в соседнем Казахстане и после многочисленных попыток сумели добиться некоторого присутствия в России. В Туркменистане они разрабатывают месторождения природного газа. Поскольку китайские нефтяники вышли на международную арену с опозданием, они обладают не только хорошими техническими навыками, но и финансовыми ресурсами вкупе с готовностью платить премию за вход в игру. Кроме того, они стараются быть предпочтительными партнерами, предлагающими значительные «дополнительные выгоды», особенно на африканском континенте. Другими словами, они приносят с собой финансируемые государством программы развития, помогая строить железные дороги, порты и автомобильные дороги, что редко практикуется традиционными западными компаниями. Все это порождает жаркие споры. Критики обвиняют Китай в колонизации Африки и в том, что китайские компании предпочитают использовать китайских рабочих, а не местную рабочую силу. Китайцы отвечают, что они помогают создавать рынки для африканского сырьевого экспорта, что гораздо лучше жить на доходы от экспорта, чем на иностранную помощь, и что они стимулируют устойчивый экономический рост. (Надо сказать, что некоторые из этих программ развития потерпели неудачу.) Китайские банки в сотрудничестве с китайскими нефтяными компаниями предоставили ряду стран многомиллиардные кредиты, которые будут погашаться поставками нефти или газа на протяжении многих лет (одна такая сделка рассчитана на 15 лет)15.

Стратегия энергетической безопасности также включает очевидные шаги – строительство трубопроводов в целях диверсификации, уменьшение зависимости от морских путей и укрепление отношений со странами-поставщиками. В рекордные сроки были построены новые трубопроводные системы, по которым нефть и газ из Туркменистана и Казахстана стали поступать в Китай. По российскому трубопроводу Восточная Сибирь – Тихий океан стоимостью $22 млрд, по которому нефть перекачивается на тихоокеанское побережье (главным образом для поставки в Японию и Корею), нефть идет и в Китай в обмен на кредит размером $25 млрд, предоставленный Китаем. В сентябре 2010 г. президент КНР Ху Цзиньтао и российский президент Дмитрий Медведев вместе нажали символическую кнопку, пустив нефть по новой ветке трубопровода через границу. Было также объявлено о планируемой крупной сделке по природному газу. На церемонии Ху Цзиньтао провозгласил «новый старт» китайско-российским отношениям. Но если в прошлом эти отношения были основаны на идеях Маркса и Ленина, то теперь в их основе лежали нефть и, возможно, газ16.

Горящая спичка в комнате с бензином

Но наибольшие разногласия стратегия «выхода в мир» вызывала не в Африке, а в США. В 2005 г. между Chevron и CNOOC разгорелась борьба за приобретение крупной американской независимой компании Unocal, которой принадлежали значительные добывающие активы в Таиланде и Индонезии, а также в Мексиканском заливе. Соперничество между двумя компаниями было очень жестким, с яростными спорами о финансовых условиях, роли китайских финансовых институтов, а также времени подачи предложений. Для многих в Пекине такая глобальная битва за поглощение была не только непривычной, но и обескураживающей. Предложенная CNOOC цена была больше, чем стоимость самой дорогой и большой плотины в мире «Три ущелья», которая строилась несколько десятилетий. Длившаяся несколько месяцев борьба закончилась победой Chevron, которая предложила за Unocal меньше, а именно $17,3 млрд.

Дело в том, что поглощение вызвало ожесточенные политические дебаты в Вашингтоне, несоизмеримые с масштабами самого вопроса. Тем не менее когда весть о соперничестве за Unocal дошла до Вашингтона, по словам одного из американских участников, «она оказалась горящей спичкой в комнате, облитой бензином». Новость спровоцировала взрыв антикитайских настроений на Капитолийском холме, где Китай давно был больной темой из-за вопросов, связанных с торговлей, валютой и рабочими местами. Жаркая полемика отражала ту настороженность, с которой, по крайней мере, некоторые круги относились к методам и мотивам Китая. «Мир был потрясен тем, что китайская компания способна претендовать на такие поглощения, – сказал Фу Ченюй, в то время глава CNOOC. – Запад замечал, что в Китае происходят перемены, например строительство современных автострад. Но он не обращал внимания ни на сам Китай, ни на то, как он изменился».

Мир продолжал идти вперед. Когда Китай организовал саммит руководителей африканских государств для обсуждения экономического сотрудничества, на него приехали 48 президентов. «Китай должен покупать у Африки, а Африка должна покупать у Китая, – заявил президент Ганы. – Я имею в виду взаимовыгодное сотрудничество». В 2010 г., пять лет спустя после ожесточенного сражения за Unocal, Chevron и CNOOC объявили о том, что они объединяют свои усилия для совместной разработки нефтяных месторождений, но не в Мексиканском заливе, а в прибрежных водах Китая. Примерно в это же время CNOOC стала вкладывать средства в добычу сланцевого газа и трудноизвлекаемой нефти в США. Эти сделки не получили широкого освещения17. В 2012 г. было объявлено о покупке Nexen, крупной канадской нефтегазовой компании, за $15,1 млрд. На тот момент это была крупнейшая китайская энергетическая сделка.

Международные национальные нефтяные компании

Спустя десятилетие после сомнительно успешных IPO китайские компании превратились во влиятельных игроков на мировом нефтяном рынке.

Между тем мотивы, которые движут этими компаниями на международной арене, вызывают жаркие споры за пределами Китая. Одну группу целей для них, безусловно, определяют правительство (держатель контрольного пакета акций) и партия, которые осуществляют надзор за их деятельностью. Компании обязаны содействовать достижению национальных целей в области энергетики, экономического развития и внешней политики. Генеральные директора крупнейших компаний также имеют чин вице-министров в правительстве – а многие занимают высокие посты в коммунистической партии.

В то же время китайские компании преследуют коммерческие и конкурентные цели, как и любые другие международные нефтяные компании, и эти цели все в большей степени определяются их коммерческой сущностью. Им приходится учитывать интересы международных инвесторов, которые сравнивают их с другими международными компаниями. Вдобавок они подпадают под международное регулирование и международные стандарты корпоративного управления. И, наконец, они управляют крупным и сложным бизнесом, который постепенно приобретает глобальный размах.

Вот как сказал об этом президент CNPC Чжоу Цзипин: «Как национальная нефтяная компания мы несем ответственность за обеспечение внутреннего рынка нефтью и газом. Как публичная компания, котирующаяся на биржах в Нью-Йорке, Гонконге и Шанхае, мы несем ответственность перед нашими акционерами и должны стремиться к максимизации акционерной стоимости. И, разумеется, мы несем ответственность перед 1,6 млн сотрудников нашей компании».

Короче говоря, китайские нефтяные компании представляют собой гибриды, нечто среднее между привычными международными нефтяными компаниями, и принадлежащими государству национальными нефтяными компаниями. Они стали ярким примером новой категории игроков на этом рынке – международных национальных нефтяных компаний. «За то время, которое прошло после IPO, психология и подходы людей претерпели глубокие изменения, – сказал глава одной из таких компаний. – Раньше мы думали только о том, сколько добываем. Теперь для нас стала важна ценность того, что мы делаем».

Если сегодня зайти в штаб-квартиру такой компании в Пекине, вы увидите не призывные лозунги, а олицетворение международного духа бизнеса – мерцающие мониторы с ценами акций в Нью-Йорке, Гонконге и Шанхае. Но в холле штаб-квартиры CNPC массивная статуя Железного Вана напоминает посетителям о том, как создавалась китайская нефтяная промышленность.

Так каков же баланс сил в этих международных национальных нефтяных компаниях? Иногда китайские компании представляют как «инструменты» государства. Но в последнем исследовании Международного энергетического агентства сделано другое заключение, согласно которому «главным двигателем являются коммерческие стимулы» и что компании работают «с высокой степенью независимости» от государства. Как говорилось в его отчете, хотя «контрольный пакет принадлежит государству», компании «не управляются государством». И по мере их интернационализации они начинают все больше работать так же, как другие международные компании.

Для всех заинтересованных сторон развитие китайских компаний было эволюцией. Фу Ченюй, в настоящее время председатель правления Sinopec, так подвел итог этим изменениям: «Переход из разряда государственных предприятий в ряды ведущих международных корпораций представляет собой гигантскую трансформацию, которая показалась бы немыслимой, когда я пришел в нефтяную промышленность и начал работать на месторождениях Дацина. В те дни главным источником валютной выручки для Китая было не производство товаров, а продажа нефти Японии! Сегодня мир вокруг нас изменился. Но и мы изменились тоже»18.

Масштабы

Безусловно, китайские компании будут становиться все более крупными и значимыми игроками, разумеется, они будут конкурировать, но им придется делить сцену с американскими, европейскими, ближневосточными, российскими, азиатскими и латиноамериканскими компаниями – и зачастую в качестве партнеров.

При всех разговорах о том, что Китай активно «перехватывает» мировые поставки, вся его зарубежная добыча не превышает объема добычи одного супермейджера. Сложно представить, что когда-нибудь Китай будет в состоянии подмять под себя все мировые поставки. Кроме того, лишь небольшая доля добываемой за рубежом нефти поставляется в Китай – бóльшая часть продается на мировых рынках по существующим на них ценам. Конечный пункт поставки определяется самой выгодной ценой, на местном и международном уровне, с учетом стоимости транспортировки. И это тем более верно для нефти, добываемой в рамках совместных предприятий, на которые приходится львиная доля зарубежной добычи Китая.

Есть и еще одно критическое соображение. Китайские инвестиции и усилия по увеличению поставок нефти на рынок способствуют стабильности на глобальном рынке. Не будь этих дополнительных баррелей, растущий спрос со стороны Китая (и других стран) увеличил бы давление и привел бы к еще более высоким ценам. Инвестиции означают наращивание поставок и способствуют укреплению энергетической безопасности. Например, китайские нефтяные компании вкладывают в расширение добывающих мощностей Ирака больше капитала и ресурсов, и берут на себя больше риска, чем компании из других стран.

Было бы странно, если бы страна в положении Китая – быстрорастущий спрос, быстрорастущий импорт, развитая национальная нефтяная промышленность, огромные долларовые активы – не отважилась выйти во внешний мир в поисках новых источников ресурсов. Более того, не делай он этого, Китай бы резко критиковали во всем мире за нежелание инвестировать.

Кроме того, китайские компании делают ставку не только на стратегию «выхода в мир». Примерно 75 % всей добываемой ими нефти извлекается на территории Китая. В целом по объему внутренней добычи Китай занимает пятое место в мире, опережая таких крупных производителей, как Канада, Мексика, Венесуэла, Кувейт и Нигерия. В стране применяются новые технологии и подходы к поиску и разработке внутренних нефтяных ресурсов, а также уделяется значительное внимание освоению богатейших (по последним оценкам), но неразработанных запасов нетрадиционного природного газа.

Это новые реалии глобальной экономики – Китай как растущий потребитель нефти, Китай как все более значимый участник глобальной нефтяной промышленности. Что же касается самого Китая, то для него остро встает проблема энергетической безопасности, связанная с растущей зависимостью от внешних поставок, отчасти непривычная для страны, для которой «самообеспечение» на протяжении многих лет было национальным императивом.

Глава 10

Китай на полосе обгона

В конце 1990-х гг. китайскому правительству были представлены предложения по обеспечению энергетической безопасности, но их отложили в долгий ящик. «Нам сказали, что у Китая нет проблем с энергетической безопасностью, – сказал старший советник, – и в определенной мере это соответствовало действительности. Рынок был очень благоприятным».

Но ситуация резко изменилась, когда потребление нефти подскочило, объем импорта вырос, а цены пошли вверх. Страна, для которой некогда самообеспечение нефтью было делом принципа, теперь все больше зависела от мирового рынка, что было немыслимо еще совсем недавно. Эта зависимость сделала проблему энергетической безопасности одной из главных забот Пекина. Как выразился один из высокопоставленных чиновников, «энергетическая безопасность Китая – это гарантированные поставки нефти».

События 2003 г., а именно война в Ираке, усилили обеспокоенность по поводу энергетической безопасности. Пекину трудно было поверить в то, что целью вторжения США в Ирак в марте 2003 г. было продвижение демократии на Ближнем Востоке. Цель должна быть более определенной, более неотложной и критически важной. А что может быть важнее, чем нефть? А раз проблема нефти тревожила США настолько сильно, что они решились на вторжение, то, с точки зрения многих китайцев, вопрос энергетической безопасности стоял намного острее, чем могло показаться1.

Отчасти это новое ощущение небезопасности ассоциировалось с морскими путями – этими магистралями мировой торговли, приобретавшими все большую значимость для китайского импорта нефти и торговли в целом. Половина ВВП страны зависела от морских путей. В ноябре 2003 г., семь месяцев спустя после вторжения США в Ирак, президент КНР Ху Цзиньтао на съезде коммунистической партии, по сообщениям, заявил, что страна должна решить так называемую «малаккскую дилемму». Имелась в виду зависимость Китая от Малаккского пролива, узкого водного пути, соединяющего Индийский океан и Южно-Китайское море, через который идет более 75 % нефтяного импорта Китая. «Обосновавшиеся там под разными предлогами определенные силы пытаются контролировать судоходство в проливе», – сказал Ху Цзиньтао. Под «определенными силами», безусловно, имелись в виду США2.

Внимание к рискам обострилось в 2004 г. в связи с неожиданным скачком китайского и глобального спроса на нефть и резким ростом цен. Еще в конце 2002 г. стало очевидно, что Китай столкнулся с энергетической проблемой. Но первоначально эта проблема была связана с углем и электричеством, а не с нефтью. Около 70 % всей энергии в Китае и примерно 80 % электроэнергии производилось с использованием угля. В результате быстрого роста спроса, за которым поставки угля не поспевали, в большинстве провинций начались регулярные перебои и масштабные отключения электричества. Страну охватило ощущение кризиса. Фабрики работали по полдня, а то и вовсе закрывались из-за нехватки электроэнергии. В некоторых частях страны нехватка электричества была настолько острой, что не работали светофоры, а дети делали домашние задания при свечах. Отелям в Пекине было приказано поддерживать в номерах температуру не выше 26 °С, а персоналу пользоваться лестницами, а не лифтами3.

Существовала лишь единственная возможность быстро удовлетворить резко возросший спрос на энергию – замена угля на нефть. В результате спрос на нефть в Китае в 2004 г. вырос не на ожидаемые 7–8 %, а на 16 %, что привело к резкому увеличению объемов нефтяного импорта. Китайские нефтяные компании принялись в спешном порядке наращивать добычу внутри страны и пытаться получить доступ к источникам поставок за пределами Китая.

Именно в это время в Пекине, как и во всем мире, возникла тема нефтяного пика и исчерпаемости ресурсов. Страх перед неизбежным и необратимым дефицитом энергоносителей, охвативший в этот период весь мир, усиливал ощущение надвигающегося энергетического кризиса и толкал к новому витку борьбы за нефть.

Борьба за нефть?

Но в чем должна состоять «новая стратегия энергетической безопасности»? Этот вопрос стал неотъемлемой частью непрекращающихся дебатов о возможности нефтяного противостояния США и Китая. Некоторых стратегов в Пекине беспокоит зависимость Китая от мирового рынка нефти, по их словам, ненадежного, подверженного манипуляциям и находящегося под чрезмерным влиянием США. Утверждают даже, что США намерены перекрыть морские поставки нефти – перерезать «нефтяную артерию» Китая – в случае обострения конфронтации между двумя странами, независимым островным государством Тайвань и материковым Китаем. США предъявляются претензии в связи с присутствием их военного флота в регионе и поддержкой Тайваня, несмотря на процесс стабильного укрепления экономических связей между Тайванем и Китайской Народной Республикой. Некоторые из китайских военачальников, по словам одного адмирала, обвиняют США в стремлении к мировой «гегемонии».

Прямо противоположные опасения высказываются некоторыми стратегами в США. Они утверждают, что Китай, движимый ненасытным аппетитом к сырьевым ресурсам и имперскими интересами, осуществляет продуманную стратегию, цель которой – распространить свое господство на Азию и завладеть значительной частью мировых поставок нефти. По их словам, Китай реализует эту стратегию расчетливо и целенаправленно, подкрепляя ее растущей военной мощью. В качестве доказательства они указывают на рост военных расходов Китая, интенсивное строительство военно-морского флота, погоню за авиационными и военно-морскими технологиями и потенциал создания полноценного океанского флота, который позволит Китаю распространить военное влияние далеко за пределы соседних государств. Иначе для чего, спрашивают они, Китай создал сеть стратегических портов, баз и гидроакустических постов в Индийском океане? Эти скептики ссылаются на то, что Китай успешно разрабатывает новые ракеты для уничтожения морских целей, т. е. американских авианосцев, а значит и для подрыва безопасности морских путей, обеспечиваемой ими, – безопасности, от которой Китай выигрывает точно так же, как любая другая страна.

Такие настроения вполне могли вызвать к жизни призрак гонки военно-морских вооружений, подобной той, что развернулась около века назад между Англией и Германией и стала одной из причин нарастания напряженности и в конечном итоге – Первой мировой войны. Несмотря на обширные и расширяющиеся экономические связи в годы, предшествовавшие августу 1914 г., отношения между Великобританией и Германией накалялись из-за соперничества и подозрений, вызванных гонкой вооружений, стремления взять под контроль морские пути и доступ к ресурсам, конкуренции за место под солнцем и нарастающей националистической лихорадки. Отзвуки той далекой англо-германской гонки военно-морских вооружений слышны и в сегодняшних спорах.

Разногласия по Южно-Китайскому морю уже привели к напряженности между США и Китаем, а также между Китаем и его соседями по региону. Это море площадью 3,5 млн км2 омывает восточное побережье Китая, Вьетнама (где его называют Восточным морем) и Малайзии, спускается на юг к Сингапуру и Малаккскому проливу и затем тянется на восток вдоль берегов Индонезии, Брунея, Филиппин и Тайваня. Через его воды осуществляется большая часть торговли между Восточной Азией и Ближним Востоком, Африкой и Европой – и большая часть поставок энергоносителей в Китай, Японию и Южную Корею. «Это действительно жизненная артерия нашей торговли, нашего транспорта, для всех нас – Китая, Японии, Кореи, Юго-Восточной Азии и западных стран», – сказал генеральный секретарь АСЕАН, ассоциации 10 стран Юго-Восточной Азии4.

В 2002 г. Китай и АСЕАН подписали соглашение, которое, как казалось, урегулировало территориальные претензии. Но спустя какое-то время высшие военные чины КНР заговорили о «бесспорной принадлежности» Южно-Китайского моря Китаю, контроль над которым возводился ими в ранг hexin liyi, «жизненно важных интересов». Представители внешнеполитических кругов КНР впоследствии назвали подобные заявления «опрометчивыми» и «сделанными без официальной санкции». Если бы Китаю удалось отстоять этот «жизненно важный интерес», он бы контролировал критически важные торговые морские пути, а также получил бы возможность запретить свободный проход военного флота США. Неудивительно, что страны АСЕАН, как и США, отвергают любые претензии Китая. Но для того чтобы подчеркнуть, что такие претензии существуют, китайская подводная лодка погрузилась на дно самой глубокой впадины Южно-Китайского моря, где установила флаг КНР5.

Энергоресурсы приобретают все больший вес в этих спорах. В регионе Южно-Китайского моря добываются значительные количества нефти и газа, особенно в Индонезии, Брунее и Малайзии. По оценкам, неразведанные запасы нефти в самом Южно-Китайском море более чем достаточны для распрей. Главный предмет спора – архипелаг Спратли, в шельфовой зоне которого предположительно находятся большие запасы нефти и газа, и претензии на который предъявляются несколькими странами, включая Китай и Вьетнам. Между тем в Восточно-Китайском море в последнее время также резко усилились трения между Китаем и Японией по поводу принадлежности нескольких крошечных островов и прав на разработку морских месторождений.

Именно такие источники напряженности нагнивают, подобно язвам, прорываются, распаляют националистические страсти и приводят к гораздо более серьезным и разрушительным последствиям. Вот почему сегодня так важно найти новые парадигмы, отвечающие интересам всех участников.

Ответственные заинтересованные стороны

Хотя вышеуказанные источники напряженности по прежнему существуют, обеспокоенность Китая по поводу энергетической безопасности, похоже, начинает ослабевать. Ответ «Малаккской дилемме» был предложен самим Ху Цзиньтао, который представил на встрече «Большой восьмерки» в 2006 г. свое понимание глобальной энергетической безопасности. По его словам, страны-импортеры нефти, такие как США и Китай, зависят друг от друга. Энергетическая нестабильность для Китая означает энергетическую нестабильность также и для США, и наоборот. Таким образом, сотрудничество является одним из главных решений проблем энергетической безопасности.

Такая перемена отчасти объясняется растущим осознанием того, что Китай может получить необходимую ему энергию на тех же самых глобальных рынках, на которые он экспортирует свои товары. Проще говоря, Китай может купить энергию, которая ему нужна. Если несколько лет назад это было не так очевидно, то теперь опыт показал, что данная практика абсолютно надежна. Речь идет не только о нефти, но и о природном газе. «Не существует никакого другого решения, кроме рыночного, – сказал один из пекинских стратегов в области энергетики. – Какая разница между экспортом товаров в Америку и импортом энергоносителей из других частей мира? Китай является полноправным участником мировых рынков».

Кроме того, Китай располагает огромными запасами угля. Если приплюсовать сюда национальное производство нефти и гидроэлектроэнергии, то Китай может сам обеспечивать более 80 % своих потребностей в энергии. Признаком возросшей уверенности является изменение характера дискуссии о производстве синтетического жидкого топлива из угля. Если некоторое время назад, когда цены на нефть шли вверх, а прогнозы пессимистично предсказывали неминуемый дефицит, это было одним из приоритетных направлений, то теперь налаживание такого производства рассматривается больше как страховка на случай перебоев с поставками, нежели полноценная альтернатива6.

Усилия по ослаблению напряженности заметны и в более широких отношениях. Это стало следствием признания новой реальности – веса, который приобрел сегодняшний Китай в глобальной экономике и мировом сообществе. «Растущая мощь» и «мирный рост» – вот те слова, которые используются китайским руководством для описания новой роли и положения страны на мировой арене. Некоторые китайские стратеги подчеркивают необходимость управления и ослабления трений, которые неизбежно возникают между новыми и старыми игроками. Со своей стороны США выдвинули концепцию «ответственного заинтересованного лица», которая впервые была предложена Робертом Зелликом, бывшим президентом Всемирного банка. Идея состоит в том, что Китай может играть в различных сферах международной жизни более важную конструктивную роль, соизмеримую с его новым положением. Китайцы истолковали концепцию «ответственного заинтересованного лица» как коллективную «международную ответственность» за международную систему, выгодами которой они пользуются и которую помогают формировать.

Новая ориентация американо-китайских отношений воплотилась в ряде договоренностей, целью которых является урегулирование вопросов, разрядка напряженности и обеспечение фундаментальных стратегических гарантий.

Все это происходило на фоне изменения общей позиции. Финансовый кризис 2008–2009 гг. Пекин воспринял под знаком made in America, что подрывало уважение к американской экономической модели как к эталону и укрепляло веру в его собственную экономическую систему. Более того, рано начатое широкомасштабное стимулирование производства в Китае вывело его в первые ряды по темпам роста в восстанавливающейся глобальной экономике. Главным форумом для координации действий во время кризиса, были уже не «Большая семерка» и «Большая восьмерка» ведущих промышленных стран. Им стала «Большая двадцатка» с участием развивающихся стран. Это обеспечило Китаю центральное место.

Напряженность вокруг Южно-Китайского моря и его энергетического потенциала возродилась в результате конфликта претензий на эти воды и игры мускулами. Изменение политики администрации Обамы – «поворот» или «смещение баланса» в сторону Азии – было нацелено на отход от фокусирования на Ближнем Востоке и на придание Азии большего веса в глобальной экономике. В Пекине, однако, некоторые восприняли его как попытку «замедлить или остановить подъем Китая». Так или иначе, энергетическое соперничество в Южно-Китайском море могло усилить «стратегическое недоверие сторон»7.

Именно в ответ на эти риски Си Цзиньпин, ныне президент Китая, призвал во время визита в Вашингтон к более глубокому «стратегическому доверию» между двумя странами, к более активному обмену информацией между военными и к более ясному пониманию взаимных «стратегических намерений»8.

Разумеется, все вышеперечисленное не гарантирует, что отныне заинтересованные стороны избавлены от угроз, связанных с обострением соперничества за энергию и трений по поводу доступа к ресурсам и безопасности. Но это означает, что существует основа, на которой могут решаться проблемы и не допускаться эскалация. Один из высокопоставленных китайских политиков так сформулировал эволюцию мышления: «Правительство КНР по-прежнему рассматривает энергетическую безопасность как один из важнейших, ключевых приоритетов. Но изменилось понимание ситуации. Теперь мы признаем, что у нас есть множество вариантов и альтернатив, чтобы решить вопросы энергетической безопасности»9.

Это тем более важно, что потребление нефти в Китае в ближайшие годы будет только расти на фоне быстрого вступления страны в автомобильную эру.

На полосе обгона

Сегодня Китай входит в эпоху массовой автомобилизации и делает это невероятными темпами и с невиданным доселе размахом. В США на нефть как источник энергии приходится около 40 %. В Китае, несмотря на быстрый рост спроса, эта доля составляет всего 20 %, причем бóльшая часть нефти используется в промышленности и как дизельное топливо для грузовых машин и сельхозтехники. Но ситуация быстро меняется. По мере того как автомобильная промышленность Китая набирает обороты, ее влияние начинает ощущаться не только в стране, но и по всему миру.

В 1924 г. Генри Форд получил неожиданное письмо. «Я читал… о вашей выдающейся деятельности в Америке, – писал президент Китая Сунь Ятсен. – И я считаю, что вы можете вести подобную же деятельность в Китае в гораздо более широких и значительных масштабах». И далее: «В Китае у вас есть возможность облечь ваши идеи и идеалы в долговечную форму новой индустриальной системы». Это приглашение было тем более любезным, что сам Сунь благоволил к автомобилям Buick, которые производились главным конкурентом Форда концерном General Motors. В конце 1920-х гг. компания Ford Motor поставляла свои автомобили в Китай и открыла там филиал по продажам и обслуживанию. Но мечте Сунь Ятсена не суждено было сбыться.

В «новой индустриальной системе», которую начал внедрять после 1949 г. блистательный Мао, автомобилям фактически не было места. Даже в 1983 г. Китай производил меньше 10 000 легковых машин в год. Но к тому времени Мао уже ушел, и создание автомобильной промышленности рассматривалось как важная составляющая процесса реформ, запущенного Дэн Сяопином. Современное общество немыслимо без автомобильной промышленности, это один из «столпов» экономического развития, критически важный для технического прогресса и создания новых рабочих мест для перемещающегося из сел в города населения.

Но как это сделать? Отставание Китая от США и Японии в технологиях и промышленном потенциале было настолько значительным, что начинать с нуля не было никакого смысла.

Решить эту проблему могли совместные предприятия. Первые успешные совместные предприятия были созданы компанией Volkswagen, которая в середине 1980-х гг. объединила свои усилия с Shanghai Automotive Industry Corporation (SAIC) и компанией First Auto Works (FAW Group). Несмотря на это, к 1990 г. Китай производил всего 42 000 автомобилей в год, и дороги по-прежнему были заполнены велосипедистами. Между тем совместные предприятия начали открывать и такие международные гиганты, как General Motors, Toyota и Hyundai, за ними последовали Nissan и Honda.

Вступление Китая в ВТО в 2001 г. подстегнуло рост автомобильной промышленности – в стране как грибы после дождя начали появляться местные автопроизводители, такие как Chery, Geely, Great Wall, Lifan, Chang’an, BYD и Brilliance. Когда продажи в Китае резко пошли вверх, другие международные автопроизводители осознали, что они не могут оставаться в стороне от самого динамичного автомобильного рынка в мире, и срочно принялись создавать свои совместные предприятия.

Руководители компаний уже видели точку на горизонте, в которой Китай обгонит США и станет крупнейшим автомобильным рынком в мире. Это неизбежно, говорили они. Это всего лишь вопрос времени. В 2004 г. General Motors считала, что это произойдет в 2025 г. Некоторые шли еще дальше и утверждали, что такое вполне может произойти уже в 2020 г. Возможно, даже в 2018 г. Но, добавляли они, для этого придется серьезно поднапрячься.

На деле все произошло намного раньше – в 2009 г., в разгар Великой рецессии. В этом году Китай не только догнал США, но и уверенно обошел. Поскольку автомобильная промышленность рассматривалась руководством КНР как один из «столпов роста», на нее были нацелены широкомасштабные программы экономического стимулирования, предусматривавшие снижение налогов на новые автомобили, предоставление субсидий и снижение цен на некоторые автомобили. В 2008 г. продажи автомобилей в Китае выросли на 46 %, тогда как в США упали до самого низкого уровня с 1982 г. Если смотреть в перспективе, изменение относительных позиций этих двух рынков ошеломляло. В 2000 г. в США было продано 17,3 млн новых автомобилей по сравнению с 1,9 млн в Китае. В 2010 г. продажи в США упали до 11,5 млн, в то время как в Китае достигли 17 млн. К 2020 г. продажи автомобилей в Китае, по оценкам, могут увеличиться до 30 млн и продолжить рост. Если дома американским автопроизводителям приходится бороться за выживание, то в Китае они едва поспевают за стремительно растущим рынком. Сегодня General Motors продает в Поднебесной больше автомобилей, чем на национальном рынке10.


В поисках энергии. Ресурсные войны, новые технологии и будущее энергетики

Выход в мир – теперь на колесах

Некоторые китайские компании уже производят дешевые автомобили для развивающихся стран, и их продажи становятся все значительнее. Китайские производители, как и их индийские собратья, нацеливаются также на новый, потенциально очень большой рынок – автомобили в ценовом диапазоне от $2500 до $7500, целевыми потребителями которых могут стать сотни миллионов человек, постепенно поднимающихся по лестнице доходов.

Между тем Детройт, Токио, Штутгарт и другие центры автомобильной промышленности с тревогой задают себе вопрос, сумеют ли – и когда – китайские компании (поддерживаемые местными поставщиками компонентов) достичь такого уровня развития, при котором они смогут конкурировать с GM, Ford, Toyota и Daimler непосредственно в США и Европе. Одной цены, скорее всего, будет недостаточно. Ключевыми критериями являются качество, безопасность и топливная эффективность. Кроме того, им придется создать собственные дилерские сети.

Одна из китайских компаний уже частично решила эту проблему – это Geely, которая начала свою деятельность в 1986 г. с производства комплектующих для холодильников, а первый автомобиль выпустила только в 1998 г. За 10 лет она превратилась в крупнейшего национального автопроизводителя. В 2010 г. Geely выкупила у переживавшей серьезные финансовые трудности Ford шведский автоконцерн Volvo, что дало Geely доступ к глобальной дилерской и сервисной сети. Пока неясно, появятся ли в итоге автомобили Geely в американских и европейских автосалонах. Но, производя Volvo в Китае, Geely будет иметь надежный бренд премиум-класса, который позволяет бросить вызов BMW и Mercedes на их территории.


Интенсивное развитие автомобильной промышленности создает много рабочих мест и стимулирует внутреннее потребление – два шага, к которым торговые партнеры Китая призывали на протяжении многих лет. В то же время китайское руководство беспокоит перспектива дополнительного увеличения импорта нефти, а также ухудшения качества жизни. Крупные китайские города уже испытывают проблемы с транспортными потоками, для которых они не были предназначены, и пробки на улицах вместе с растущим загрязнением воздуха являются платой за экономические успехи. По некоторым прогнозам, если в Пекине количество транспорта продолжит расти сегодняшними темпами по 2000 автомобилей в день, средняя скорость передвижения в городе может упасть до 15 км в час11.

Цена успеха

Абстрактные показатели ВВП и потребления энергии показывают впечатляющую картину. Мир никогда не видел, чтобы так много людей так быстро перешли из мира нищеты в мир интенсивного экономического роста и расширяющихся возможностей. Голод и плохое питание, извечные бичи Поднебесной, быстро отступают. Но за это приходится расплачиваться экологией. Остро стоит проблема с водой как в целом из-за дефицита пресной воды, так и из-за загрязнения неочищенными сточными водами. Но главное бремя быстрорастущего потребления энергии несет воздух. Жители Китая ощущают это своими легкими.


В поисках энергии. Ресурсные войны, новые технологии и будущее энергетики

Главным источником загрязнения воздуха является уголь, который сжигается в домах для приготовления пищи и отопления, на фабриках в производственных целях или используется для выработки электроэнергии. Спрос на электроэнергию растет примерно на 10 % в год. Быстро увеличивающийся парк автомобилей усугубляет проблему смога в крупных городах. Регуляторы принимают меры, чтобы новые автомобили соответствовали европейским стандартам по уровню выбросов, но результаты неоднозначны.

Между тем в последние годы Китай снизил эффективность энергопотребления, изменив длительную тенденцию. С 1980 по 2000 г. экономика Китая выросла в четыре раза, тогда как потребление энергии всего лишь удвоилось. Такой уровень энергоэффективности был важным достижением. Однако в новом столетии это соотношение вдруг изменилось. Потребление энергии стало расти быстрее, чем экономика. С 2001 г. огромный приток инвестиций стимулировал интенсивное развитие промышленности, особенно тяжелой индустрии. Но большинство фабрик и заводов – как старых, так и новых – не были нацелены на рациональное использование энергии. Когда Китай превратился в мастерскую мира, его энергоемкие отрасли тяжелой промышленности начали работать в ускоренном режиме, обеспечивая продукцией мировые рынки. Например, Китай стал крупнейшим производителем и экспортером стали (на его долю приходится почти половина мирового производства). Таким образом, можно сказать, что китайская промышленность частично забрала энергоемкое производство из США и Европы и часть их энергопотребления. Или, другими словами, США и Европа передали часть своего энергопотребления на сторону. Под давлением резкого повышения спроса на энергию Пекин был вынужден включить энергоэффективность в число ключевых государственных приоритетов12.

Как и в других странах, изменение климата и проблема выбросов становятся все более важными факторами в определении энергетической политики Китая. При этом борьба с климатическими изменениями используется как механизм для решения более конкретных и, с точки зрения Китая, более насущных проблем экологической деградации, загрязнения атмосферы, возрастающего энергопотребления и энергетической безопасности. Снизить выбросы углекислого газа – это значит уменьшить загрязнение атмосферы и сдержать энергопотребление, что, в свою очередь, позволит затормозить рост зависимости от импорта энергии.

Скачок напряжения

Во втором десятилетии XXI в. одной из главных задач, стоящих перед Китаем, стало обеспечение электроэнергией быстрорастущей экономики и защита самой экономики от экологических последствий интенсивного экономического роста. В течение многих лет Китай увеличивал генерирующие мощности в объеме, эквивалентном всем установленным мощностям Франции или Великобритании. В среднем это равносильно введению в эксплуатацию новой современной угольной электростанции каждые одну-две недели. Сегодня темпы несколько замедлились, но ежегодный прирост мощностей по-прежнему остается значительным.

Трудно осмыслить масштабы и темпы этого роста. Всего лет 10 назад генерирующие мощности Китая немногим превышали треть мощностей США. Сегодня Китай обошел США. С 2005 по 2010 г. Китай удвоил общую установленную мощность. Это равносильно строительству за пять лет новой системы энергоснабжения, равной той, что существовала в 2005 г.! Хотя доля мощностей, приходящихся на гидроэлектроэнергию и возобновляемые источники, растет, в 2011 г. 54 % прироста оставалась за углем (что меньше чем 77 % в 2005 г.). Но это также означает интенсивный ввод в строй новых высокоэффективных угольных электростанций на основе технологий сверхкритического и ультрасверхкритического давления, с лучшим контролем загрязнений, которые вытесняют старые электростанции.

Уголь продолжает оставаться главной опорой электроэнергетической промышленности. В результате возросшего спроса на уголь Китай больше не в состоянии обеспечивать свои потребности в этом энергоресурсе. Некогда крупный экспортер угля, сегодня Китай является вторым по величине импортером в мире.

Страна понимает всю важность дальнейшей диверсификации источников энергии. Планируется, что значительная доля энергии, получаемой из альтернативных источников, будет поставляться крупными гидроэлектростанциями. ГЭС «Три ущелья», которая начала вырабатывать электроэнергию в 2003 г., имеет установленную генерирующую мощность, эквивалентную примерно 20 АЭС. При этом Китай имеет самое большое в мире число атомных электростанций, находящихся на стадии строительства или проектирования.

Крупнейшая в мире государственная электросетевая корпорация State Grid Corp. тратит порядка $50 млрд в год на строительство самой высокотехнологичной, по некоторым оценкам, системы электросетей в мире. Это еще один способ повышения энергоэффективности. По словам генерального директора Sate Grid Лю Чжэня, Китай нуждается в «мощных и интеллектуальных сетях», чтобы передавать электроэнергию за тысячи миль с запада и севера через всю страну на восточное побережье и в центр страны, где сосредоточен спрос. Это также позволит уменьшить перевозки угля и снизить нагрузку на железнодорожный и автомобильный транспорт. Большая ставка делается на огромный ветроэнергетический потенциал в малонаселенной северо-западной части страны. Это не только экологически чистая энергия, но и доступный местный источник возобновляемой энергии, который в перспективе может играть важную роль в удовлетворении энергетических потребностей Китая. Но чтобы это произошло, необходимо значительное развитие дальних линий электропередачи13.

В 12-м по счету пятилетнем плане, принятом в 2011 г., важнейшее значение придается развитию так называемой новой энергетики – интенсивному продвижению альтернатив углю и нефти, т. е. возобновляемых источников энергии (включая гидроэлектроэнергию), атомной энергии, природного газа, электромобилей и энергоэффективности.

Энергия и внешняя политика

Когда дело доходит до нефти, возникают риски столкновения интересов Китая и других стран, особенно стран Юго-Восточной Азии и Японии. Серьезность этих рисков зависит от того, как вовлеченные страны определяют и корректируют свою морскую политику.

Что касается отношений с США, то здесь риски появляются не столько в результате конкуренции на рынке, сколько из-за привнесения в сферу нефте– и газодобычи геополитических устремлений, внешней политики и проблем соблюдения прав человека.

На настоящий момент есть только одна страна, где высока опасность переплетения энергетических интересов с внешней политикой. Это Иран с его ядерной программой и погоней за ядерным оружием. В результате Иран является самой сложной, спорной и трудноразрешимой проблемой. Западные и японские нефте– и газодобывающие компании уже ушли из Ирана из-за тупиковой ситуации вокруг ядерной программы и ужесточающихся санкций ООН. Образовавшийся вакуум открывает Китаю возможность расширения присутствия в стране, являющейся одним из крупнейших ближневосточных производителей нефти и газа. Китайские компании уже договорились, по крайней мере на бумаге, об инвестициях в нефтегазовую промышленность Ирана на десятки миллиардов долларов, которые должны открыть доступ к огромным нефтяным и газовым ресурсам, однако китайцы не торопятся. В то же время Китай серьезно заинтересован в стабильности в Персидском заливе, откуда поступает значительная доля импортируемой им нефти. Китайские компании также играют ведущую роль в Ираке.

На фоне нарастания напряженности вокруг ядерной программы Ирана экономические связи Китая с Ираном и его готовность или нежелание ограничить связи с Ираном могут стать критическим фактором в отношениях Китая с США и странами Европы. Как отметило Международное энергетическое агентство, «что произойдет с крупнейшими инвестициями, обязательства по которым приняли на себя китайские компании, пока не ясно»14.

Пересечение интересов

С момента того разговора холодным ветреным вечером во внутреннем дворике ресторана China Club в Пекине в конце 1990-х гг., когда решался вопрос, нужно ли Китаю ориентироваться на мировую нефтяную промышленность, утекло много времени. Тогда Китай был незначительным игроком. Сегодня он самый динамично развивающийся участник глобального нефтяного рынка. В то же время стремительный рост энергопотребления и нефтяного импорта в Китае служит источником неопределенности как для самого Китая, так и для других крупных импортеров, создавая почву для конфликтов.

И все же у Китая и других потребителей нефти, особенно США, есть общие интересы. Эти две страны связаны между собой – и гораздо теснее, чем принято считать, – глобальными торговыми и финансовыми сетями, питающими экономический рост. Их связывают общие интересы как двух крупнейших потребителей нефти в мире. В значительной мере свои потребности в нефти и та и другая страна удовлетворяет за счет импорта. Причем в случае Китая эта доля, скорее всего, будет расти. На эти две страны приходится 35 % общего мирового потребления нефти. Они в равной мере заинтересованы в стабильности рынков, открытости для торговли и инвестиций и укреплении энергетической безопасности. Однако Китаю еще предстоит научиться доверять надежности глобального рынка и институтов, обеспечивающих его безопасность. В свою очередь, бóльшая прозрачность в сфере использования энергии и запасов Китая позволит повысить уверенность и ясность для других импортеров. Обе страны заинтересованы в увеличении эффективности использования энергии, стимулировании инноваций в сфере возобновляемой и альтернативной энергетики, а также традиционной энергетики, и в сокращении выбросов углекислого газа для уменьшения опасности климатических изменений. Совершенно очевидно, что у них общие цели и в отношении экологически чистой энергии. Владея крупнейшими и вторыми по величине запасами угля в мире, за счет которого они удовлетворяют существенную часть своих потребностей в электроэнергии, обе страны ищут пути к коммерчески рентабельному «чистому углю».

В целом существует огромное пространство для сотрудничества. Такое сотрудничество должно улучшить экономическое и энергетическое положение обеих стран. А это, в свою очередь, должно способствовать укреплению благополучия как этих стран, так и глобального сообщества.

Часть II

Безопасность поставок

Глава 11

Кончается ли в мире нефть

В начале XXI в. миром овладел страх перед исчерпанием запасов нефти, который усилил тревоги по поводу будущей глобальной стабильности в целом. Этот страх имеет вполне конкретное название: пик нефти. Согласно теории пика нефти мировое производство нефти приближается к максимуму, после чего начнется неуклонное падение добычи. Последствия этого, как предупреждают эксперты, будут разрушительными. «Беспрецедентный кризис уже на горизонте, – пишет один из сторонников теории нефтяного пика. – С его наступлением нефтяную промышленность, правительства и национальные экономики ожидает хаос». Другой предрекает такие последствия, как «войны, голод, экономический спад и, возможно, даже исчезновение человека разумного с лица земли». Между тем дата наступления нефтяного пика постоянно отодвигается. Вначале предполагалось, что он наступит ко Дню благодарения в 2005 г. Затем «непреодолимый разрыв между спросом и предложением» стали ожидать «после 2007 г.» Затем его назначили на 2011 г. Теперь же некоторые говорят, что «существует значительный риск наступления пика до 2020 г.»1

В рамках теории пика нефти существует представление о «конце технологий/конце возможностей», согласно которому никакие инновационные прорывы в добыче нефти больше невозможны, а все значительные запасы нефти на планете уже открыты.

Пик нефти является, пожалуй, самым известным графическим представлением будущего поставок нефти. Но есть и другой, более спокойный вариант визуализации: плато. У мира есть еще несколько десятилетий наращивания добычи, прежде чем она достигнет плато, скорее всего в середине столетия, и начнет постепенное снижение.

Риски

Безусловно, в грядущие годы не будет недостатка в рисках. Развитие ресурсной базы для удовлетворения потребностей растущего мира – колоссальная и дорогостоящая задача. По оценкам Международного энергетического агентства в ближайшую четверть века в разработку новых запасов углеводородов придется вложить более $10 трлн. Проекты станут крупнее и сложнее с точки зрения геологических и технологических трудностей2.

Но многие ключевые риски будут, что называется, «надземными». Их длинный перечень включает экономические, политические и военные риски. Какую политику будут проводить правительства, какие условия они поставят, как будут претворять в жизнь свои решения и каково будет качество и своевременность принятия решений? Предоставят ли страны компаниям доступ к ресурсам и смогут ли компании получить необходимые для работы лицензии? Что будет с затратами на нефтяных месторождениях? Каким будет баланс сил между государственными национальными нефтяными компаниями и традиционными международными нефтяными компаниями, а также между странами-экспортерами и странами-импортерами? Насколько стабильна страна и насколько велики в ней угрозы, связанные с гражданской войной, коррупцией и преступностью? Каковы взаимоотношения между центральной властью и регионами? Насколько велики угрозы войны и беспорядков в разных частях мира? Насколько чувствительна система поставок к терроризму?

Все эти вопросы имеют критическое значение с точки зрения нефтедобычи. От ответов на них – не только по отдельности, но и в комплексе – во многом зависят будущие уровни производства нефти. Но они не имеют отношения к подземным физическим запасам, а касаются того, что происходит над землей.

Кроме того, принятие решений на основе теории пика нефти может создавать свои собственные риски. Спикер иранского парламента Али Лариджани заявил, что Ирану необходима ядерная программа, потому что «ископаемое топливо заканчивается. Мы знаем дату исчерпания наших запасов». Странно слышать подобное заявление от страны, которая располагает вторыми по величине запасами природного газа в мире и одними из крупнейших в мире запасов нефти3.

Теория пика нефти не нова. Нефть в мире «кончалась» не один, а уже пять раз. И сейчас, как и в предыдущих случаях, достижение пика объявляется в свете существующих технологических ограничений и без учета экономических факторов.

Нефть заканчивается снова и снова

Современная нефтедобывающая промышленность родилась в 1859 г., когда «Полковник» Эдвин Дрейк нашел нефть неподалеку от крошечной деревушки лесорубов Тайтусвиль в северо-западной Пенсильвании. Вскоре холмы и равнины в окрестностях Тайтусвиля превратились в знаменитый «Нефтяной район». В конце XIX в. появились и другие крупные центры нефтедобычи – в Российской Империи в районе Баку, на Каспийском море и на Кавказе, в голландской Ост-Индии и в австро-венгерской Галиции. Но Пенсильвания была Саудовской Аравией тех дней, обеспечивая нефтью не только Северную Америку, но и Европу с Азией. В первые 40 лет нефть использовалась главным образом для освещения, заменяя китовый жир и другие горючие жидкости, использовавшиеся в масляных лампах. Нефтяной бизнес быстро приобрел глобальный размах. Джон Рокфеллер стал самым богатым человеком в мире не благодаря транспортировке нефти, а благодаря тому, что продавал людям свет (керосин).

Однако текущая из недр земли нефть была таинственной субстанцией. Скважины то выбрасывали в небо чудовищные фонтаны, то иссякали по неведомым причинам. Появился страх, что нефть закончится. В 1885 г. геологическая служба штата Пенсильвания предупреждала, что «удивительное появление нефти» всего лишь «временное и преходящее явление, и те, кто сейчас молоды, увидят, как придет его естественный конец». В том же году Джон Арчболд, партнер Рокфеллера в Standard Oil, услышал от специалиста компании, что падение американского производства нефти практически неизбежно. Встревоженный этим известием, он срочно продал со скидкой свои акции Standard Oil. Приблизительно тогда же Арчболду рассказали о выходах нефти в Оклахоме. «Ну что ж, – ответил он, – я выпью каждый галлон, добытый западнее Миссисипи!» Но вскоре после этого были открыты новые месторождения нефти сначала в Огайо и Канзасе, а затем гигантские месторождения в Оклахоме и Техасе4.

Эти новые источники нефти появились вовремя, поскольку новый потребитель – автомобиль – быстро шел на смену традиционному рынку осветительного керосина, который, впрочем, и так был обречен с наступлением эпохи электричества. Появление легкового автомобиля превратило нефть из источника света в источник мобильности.

В 1914 г. европейские страны развязали войну, полагая, что это будет короткий вооруженный конфликт. Однако, вопреки ожиданиям, Первая мировая война превратилась в затяжную, кровопролитную окопную войну. И стала первой большой механизированной войной. Все достижения техники конца XIX – начала XX в. – автомобили, грузовики и самолеты – были поставлены на военную службу так быстро и с таким размахом, которого вряд ли кто ожидал. Одно из главных механических новшеств появилось на поле боя в 1916 г. Ему дали было кодовое название «цистерна», но быстро заменили его на более короткое «танк». Поскольку США активно поставляли нефть в Европу, чтобы обеспечить мобильность собственных и союзнических войск, саму страну охватил бензиновый голод. Фактически в 1918 г. цены на бензин, с учетом инфляции, были самыми высокими за всю историю США. Чтобы немного облегчить ситуацию, в стране были введены «воскресенья без бензина», когда людям рекомендовалось воздерживаться от использования автомобилей. Сам президент Вильсон с сожалением заметил: «Полагаю, что и мне отныне придется ходить в церковь пешком».

К тому времени, когда война закончилась, никто не сомневался в стратегическом значении нефти. Лорд Керзон, будущий министр иностранных дел Великобритании, так подвел итог: «Дело союзников приплыло к победе на гребне нефтяной волны». Именно тогда миром во второй раз овладел страх перед исчерпанием запасов нефти отчасти под влиянием стремительного роста числа потребителей – двигателей внутреннего сгорания. Между 1914 и 1920 гг. число зарегистрированных в США автомобилей увеличилось в пять раз. Директор Горнорудной администрации в 1919 г. предсказывал, что «в течение ближайших двух – пяти лет нефтепромыслы страны достигнут максимальной добычи, после чего мы столкнемся с быстрым ее падением». «Похоже, что ни дома, ни за рубежом нет способа, с помощью которого мы могли бы обеспечить себя необходимыми ресурсами», – посетовал президент Вильсон5.

Поиск новых источников поставок становился стратегической задачей. Именно нефтяной интерес был одной из причин, заставившей британцев в спешном порядке объединить три самые восточные, богатые нефтью провинции оккупированной ими бывшей Османской империи – одна из которых была населена курдами, другая арабами-суннитами, и третья шиитами – в единое государство Ирак.

«Хронический» дефицит нефти продлился недолго. Были открыты новые нефтеносные районы и разработаны новые технологии, среди которых особого упоминания заслуживает сейсморазведка. Исследователи подрывают специальные заряды и, регистрируя возникающие волны, могут получить представление о структуре земных недр и идентифицировать геологические образования, способные содержать нефть и газ. Благодаря применению сейсморазведки в США и других странах были найдены крупные месторождения. К концу 1920-х гг. вместо хронического дефицита рынок стал купаться в нефти. С открытием Восточно-Техасского месторождения в 1931 г. избыток превратился в перенасыщение: на какое-то время цена на нефть упала до 10 центов за баррель.

Когда началась Вторая мировая война, излишки предложения на американском рынке превратились в чрезвычайно ценный стратегический резерв. Из 7 млрд баррелей, потребленных армией союзников, 6 млрд поступили из США. В этой мировой схватке нефть не раз играла ключевую роль. Страх Японии лишиться доступа к нефти, что, по словам начальника Генерального штаба ВМФ, превратило бы ее боевые корабли в «пугала», был одним из критических факторов в решении Японии вступить в войну. Гитлер принял роковое решение о вторжении в Советский Союз не только потому, что ненавидел славян и коммунистов, но и чтобы захватить нефтяные ресурсы Кавказа. Немецким подводным лодкам дважды почти удавалось перекрыть поставки нефти из Северной Америки в Европу. Союзники, в свою очередь, стремились лишить нефти Германию и Японию. Нехватка горючего затормозила победоносное шествие генерала Эрвина Роммеля по Северной Африке («Нехватка горючего такова, – писал он жене, – что хочется плакать») и марш-бросок войск генерала Джорджа Паттона после высадки на побережье Франции в День «Д»6.

Вторая мировая война, как и Первая, привела к осознанию стратегической важности нефти и породила третью волну страха перед скорым исчерпанием ее запасов. Страхи усугублялись тем фактом, что вскоре после окончания войны США пересекли критический рубеж. Страна перестала удовлетворять свои растущие потребности в нефти и превратилась в нетто-импортера. Впрочем, в течение нескольких лет квоты на нефтяной импорт ограничивали его долю в общем потреблении до 10 %.

Но угроза дефицита вновь отступила, когда открытие богатейших месторождений нефти на Ближнем Востоке и развитие технологий привели к переизбытку предложения и снижению цен. Одностороннее снижение в 1959 и 1960 гг. объявленной цены на нефть крупнейшими нефтяными компаниями заставило пять ведущих стран-экспортеров собраться в 1960 г. в Багдаде и основать Организацию стран – экспортеров нефти (ту самую знаменитую ОПЕК) для защиты своих доходов. Но нефть все равно оставалась дешевой и доступной, имеющейся в избытке, и служила топливом для послевоенного экономического чуда во Франции, Германии, Италии и Японии.

Однако к началу 1970-х гг. резкий скачок потребления нефти, вызванный бумом в мировой экономике, привел к недостатку имеющихся добывающих мощностей. Этот же период ознаменовался всплеском националистических настроений среди стран-экспортеров и обострением напряженности на Ближнем Востоке. Угроза нехватки ресурсов вновь стала носиться в воздухе, чему немало способствовали пессимистичные прогнозы в инициированном Римским клубом исследовании «Пределы роста», предсказывавшие «трудности для человечества». В исследовании отмечалось, что сохранение текущих тенденций ведет не только к быстрому истощению природных запасов, но и ставит на порог гибели современную индустриальную цивилизацию7.

В октябре 1973 г. арабские страны внезапно напали на Израиль, начав четвертую по счету арабо-израильскую войну. В ответ на поставки американского оружия осажденному Израилю они объявили эмбарго на экспорт нефти. На рынке началась гиперпаника, и за несколько месяцев цена на нефть подскочила в четыре раза. Между 1978 и 1981 гг. цена еще удвоилась, когда иранская революция положила конец прозападному режиму шаха и привела к перебоям с поставками нефти. Все это воспринималось как подтверждение прогноза Римского клуба о надвигающемся дефиците. Известный ученый, бывший председатель Комиссии по атомной энергии, предостерегал: «Мы живем на закате нефтяной эры». Это был четвертый раз, когда мир заговорил об истощении запасов нефти8.

Страх перед хроническим дефицитом подстегнул лихорадочный поиск новых источников поставок и ускоренное освоение новых ресурсов. Были открыты и введены в эксплуатацию богатые нефтеносные провинции в Арктической низменности на Аляске и в Северном море. Одновременно правительства промышленно развитых стран стали ужесточать требования к топливной эффективности автомобилей и поощрять переход электроэнергетических компаний с нефти на более широкое использование угля и атомной энергии.

Результат был значительным и на удивление быстрым. Всего за пять лет рынок, казалось бы, навсегда обреченный на дефицит предложения, оказался перенасыщенным нефтью. В 1986 г. цена на нефть рухнула до $10 за баррель. Цены восстановились лишь в конце 1980-х, достигли максимума во время кризиса в Персидском заливе в 1990 г. и, казалось, стабилизировались. Но в конце 1990-х гг. азиатский финансовый кризис спровоцировал очередной обвал цен.

В пятый раз

В начале XXI в. цены на нефть снова пошли вверх. И миром вновь – уже в пятый раз – начал овладевать страх, что нефтяные ресурсы скоро иссякнут. Теперь это был «пик». Стремительный рост потребления нефти в Китае и других развивающихся странах и ожидаемые масштабы будущего спроса по понятным причинам усиливали беспокойство. Тревоги, связанные с пиком нефти, переплетались с растущим беспокойством относительно изменения климата, и угроза надвигающегося дефицита дала мощный импульс к отходу от углеводородов как основного источника энергии.

Теория пика нефти в ее нынешней формулировке довольно проста. Она утверждает, что мировое производство нефти в настоящее время достигло или скоро достигнет максимально возможного уровня (пика), что примерно половина нефтяных богатств уже исчерпана и что падение добычи неизбежно. «Это абсолютно простая теория, и ее поймет любой пьющий пиво человек, – сказал один из ее сторонников. – Сначала стакан полон, а в конце он оказывается пустым. И чем быстрее вы пьете, тем быстрее закончится пиво». (Разумеется, для этого нужно знать, насколько велик этот стакан.) Теория нефтяного пика обязана своим рождением, обоснованием и даже своей популярностью американскому геофизику Кингу Хабберту, который, хотя и давно сошел со сцены, продолжает вызывать жаркие споры. Его имя неразрывно связано с этой точкой зрения на будущее нефти и увековечено в названии «пик Хабберта»9.

Кинг Хабберт

Мэрион Кинг Хабберт был одним из выдающихся геофизиков своего времени и одной из самых противоречивых фигур. Хабберт родился в Техасе и получил университетское образование, включая степень доктора философии, в Чикагском университете, где он в числе первых объединил геологию с физикой и математикой. В 1930-е гг., преподавая в Колумбийском университете в Нью-Йорке, он стал активистом движения Технократия. Технократы возлагали ответственность за Великую депрессию на политиков и экономистов, называли демократию фикцией и продвигали идею, что ученые и инженеры должны взять бразды правления в свои руки и привнести рационализм в экономику. Руководителя организации называли Великим Инженером. Члены организации носили униформу и отдавали Великому Инженеру честь, когда тот входил в помещение. Хабберт в течение 15 лет был директором по образованию в Технократии и даже написал инструкцию, в соответствии с которой функционировала организация. «Я постоянно возвращался в мыслях к Великой депрессии, – впоследствии сказал он. – У нас была рабочая сила и было сырье. И тем не менее мы парализовали страну». Технократы пропагандировали идею общества с нулевым экономическим ростом и отмену системы установления цен, которую предполагалось заменить мудрыми системами управления. Хабберт предложил модель социальной структуры, в основе которой должна находиться не денежная система, а расчет потребностей в энергии, т. е. термодинамика. Он считал, что коммерчески ориентированная финансовая система, неверно интерпретируемая «иероглифическим письмом» экономистов, была путем к краху.

Несмотря на свой вздорный и воинственный характер, Хабберт был требовательным и талантливым преподавателем. «Да, он был высокомерным, самовлюбленным догматиком, нетерпимым к идеям, которые в его понимании являлись неверными, – вспоминал один из его студентов. – Но прежде всего я видел в нем великого ученого, который стремился решать проблемы на основе простых физических и математических принципов».

У Хабберта были непростые отношения с коллегами по Колумбийскому университету. Когда университетская администрация отказала ему в месте штатного преподавателя, он упаковал чемоданы и отправился работать геологом в Shell Oil10.

Способность работать в команде не входила в число его достоинств. Коллеги считали его неуживчивым, чересчур уверенным в собственном мнении и пренебрежительно относящимся к иным точкам зрения. Он плохо скрывал свое презрение к тем, кто осмеливался с ним не согласиться.

«Гениальный ученый, но с глубоко укоренившимися комплексами», как выразился один из его коллег, Хабберт был настолько властной личностью, что в Shell молодые геологи никогда не задерживались под его началом больше года. Однажды к нему направили первую женщину-геолога, окончившую Университет Райса, Марту Лу Бруссар. «Перенаселение» было одним из коньков Хабберта. Во время собеседования он поинтересовался у Бруссар, собирается ли она иметь детей. Затем, чтобы разубедить ее в этой идее, он потребовал подойти к доске и рассчитать, к какому году население мира вырастет настолько, что на каждого человека будет приходиться по 1 кв. м.

Из Shell Хабберт перешел в Службу геологии, геодезии и картографии США, где постоянно воевал с некоторыми из коллег. «Он был самым трудным человеком из всех, с кем мне доводилось работать», – пожаловался Питер Роуз, его босс в этой организации.

Однако Хабберт был признанным авторитетом в своей области, в развитие которой он внес важнейший вклад, включая новаторскую работу «Механика гидроразрыва пласта», опубликованную в 1957 г. По словам Хабберта, его целью был перевод геологии из «стадии естествознания» в «стадию физической науки», имеющей прочный фундамент в виде физики, химии и особенно строгой математики. Через четыре десятилетия после того как Хабберту было отказано в должности преподавателя, Колумбийский университет фактически принес ему извинения, присудив премию Ветлесена, одну из самых престижных наград в области геологии11.

На пике

В конце 1940-х гг. Хабберта заинтересовало высказывание одного геолога о том, что нефтяных ресурсов на Земле осталось на 500 лет. Такого не может быть, подумал он. И решил провести собственный анализ. В 1956 г. на конференции в Сан-Антонио он представил теорию, которая навсегда соединилась с его именем. Хабберт заявил, что добыча нефти в США, вероятно, достигнет пика между 1965 и 1970 г. Эта теория получила название пика Хабберта.

Его прогноз вызвал яростные споры. «Я не был уверен, что меня не повесят на ближайшем столбе», – сказал он несколько лет спустя. Но когда в 1970 г. американское производство действительно достигло пика, за чем последовало эмбарго 1973 г. и нефтяной кризис, Хабберт был более чем реабилитирован. Он стал пророком и прославился12.

Выход американского производства нефти на максимальный уровень свидетельствовал о важной геополитической перемене. США больше не могли выплыть в одиночку. В течение всех 1960-х гг., несмотря на импорт, внутреннее производство удовлетворяло 90 % спроса. Но теперь этому пришел конец. Чтобы удовлетворить растущие потребности, США пришлось стать крупнейшим импортером, сильно зависящим от мирового рынка нефти. В то же время быстрое увеличение американского импорта было одним из ключевых факторов, который привел к образованию дефицитного рынка и подготовил почву для кризиса 1973 г.

Хабберт был очень пессимистичен в отношении перспектив будущих поставок. Буквально повторяя предостережение геологической службы штата Пенсильвания 1885 г., он предупреждал, что эра нефти – лишь мгновение в истории человечества. В 1978 г. он предсказал, что поколение, рожденное в 1965 г., увидит исчерпание мировых запасов нефти еще до конца своей жизни. Человечество, по его словам, стояло на пороге «эпохи нулевого роста»13.

Почему поставки продолжают расти

Хабберт использовал статистический подход для построения кривой падения добычи, характерной для некоторых – но не для всех – месторождений, и затем представил США как одно гигантское нефтяное месторождение. Последователи Хабберта применили этот подход к глобальным поставкам. Оригинальный прогноз Хабберта для американского производства был смелым и, по крайней мере, в первом приближении точным. Сегодня сторонники его теории настаивают на том, что добыча нефти в США «продолжает следовать кривым Хабберта с незначительными отклонениями». Все сводится к тому, что понимать под словом «незначительный». Хабберт правильно предсказал дату, но его прогнозы по объемам добычи не сбылись. Он существенно недооценил количество нефти, которое будет найдено и добыто в США.

В 2012 г. в США добывалось нефти почти в пять раз больше, чем предсказывал Хабберт, – 5,8 млн баррелей в день, тогда как в 1971 г. Хабберт называл 1,5 млн баррелей в день. С 2008 г. добыча нефти в США выросла фактически на 40%14.

Критики указывают на то, что Хабберт упустил в своем анализе два ключевых момента – развитие технологий и цену. «Гениальность и новаторство Хабберта состояли в том, что он разработал свой прогноз с использованием математических методов, – вспоминал Питер Роуз. – Но в нем не было места ни техническому прогрессу, ни экономическим факторам, ни освоению новых ресурсов. Это был очень статичный взгляд на мир». Хабберт также исходил из того, что максимальные объемы извлекаемых запасов нефти точно известны, а в действительности их оценки постоянно меняются.

Хотя Хабберт может показаться упрямым бунтарем, и даже революционером, на самом деле он был человеком своего времени. Его основные прогнозы сделаны в 1950-е гг., в период относительно низких и стабильных цен на нефть и технологического застоя. Он утверждал, что в полной мере учел влияние инноваций в своем анализе, даже тех, которые можно ожидать в будущем. И тем не менее развитие технологий как таковое отсутствовало в его прогнозах. В середине 1960-х гг. началась новая эра технологического прогресса и возможностей15.

Хабберт настаивал на том, что цена также не имеет значения. Экономика, рыночные силы спроса и предложения, по мнению Хабберта, никак не влияют на размеры конечных физических запасов нефти, которые можно извлечь из недр. В этом же духе сегодня сторонники теории пика пренебрежительно называют тех, кто подвергает сомнению неизбежность спада, «экономистами», даже если те в действительности являются геологами. И все же непонятно, почему цена – со всеми сигналами, которые она подает людям относительно распределения ресурсов, предпочтительных вариантов и развития новых технологий, – важна в столь многих сферах, но только не для нефти. Активность повышается, когда цены идут вверх, и снижается, когда цены падают. Более высокие цены стимулируют инновации и заставляют людей находить новые способы увеличения поставок. Привычный слуху термин «доказанные запасы» – не только физическое понятие, характеризующее фиксированное количество нефти в недрах земли, но и экономическое понятие – сколько нефти может быть рентабельно извлечено при существующем уровне цен. Такие запасы начинают учитываться только тогда, когда сделаны инвестиции. Наконец, это также техническое понятие, потому что развитие технологий открывает доступ к ресурсам, которые раньше считались неизвлекаемыми по техническим или экономическим причинам.

История нефтегазовой промышленности, как и история любой другой отрасли, – это история технического прогресса. Новые технологии разрабатываются для поиска новых месторождений и увеличения добычи на существующих. Например, на типичном нефтяном месторождении с использованием традиционных методов извлекается всего 35–40 % нефти. Чтобы повысить коэффициент извлечения нефти, разрабатывается и применяется множество передовых технологий. Внедряется концепция цифрового (интеллектуального) месторождения будущего. На всех участках месторождения, в том числе в скважинах, размещаются датчики, что значительно улучшает точность и полноту данных и коммуникацию между производственной площадкой и технологическими центрами компании, и позволяет операторам использовать более значительные вычислительные мощности для обработки данных. В мировом масштабе внедрение технологий «цифрового месторождения» позволило бы извлечь огромное дополнительное количество нефти, по некоторым оценкам, около 125 млрд баррелей, что эквивалентно всем запасам Ирака16.

Новейшим достижением является добыча «трудноизвлекаемой нефти» из плотных пород, подобно добыче сланцевого газа. Эта технология применяется пока только в Северной Америке, и она находится на начальной стадии развития. Однако не исключено, что ее более широкое использование в мире, включая Западную Сибирь, позволит очень значительно увеличить глобальные поставки.

Супергигант

В 2000-е гг. неизбежное падение добычи в Саудовской Аравии стало центральным догматом теории пика нефти. Внимание было сосредоточено на супергиганте Ghawar, крупнейшем по запасам нефти месторождении в мире. Первая скважина там была пробурена в 1948 г., через 10 лет после того, как в Саудовской Аравии была впервые обнаружена нефть. Потребовались десятилетия, чтобы оценить масштабы этого поистине экстраординарного месторождения, которое на самом деле представляет собой группу из пяти месторождений, осваиваемых постепенно на протяжении вот уже нескольких десятилетий из-за их колоссальных размеров. Разработка последнего сегмента была начата только в 2006 г.17

Утверждение, что Саудовская Аравия снижает общий объем добычи, представляется несколько странным на фоне увеличившихся в последние годы саудовских мощностей. Более 60 лет спустя Ghawar, по словам президента госкомпании Saudi Aramco Халида аль-Фалиха, все еще находится «в цветущем среднем возрасте». Потребности в инвестициях растут. Но при уровне добычи более 5 млн баррелей в день месторождение продолжает оставаться высокопродуктивным. Внедрение новых технологий позволяет получать доступ к ранее недоступным ресурсам и открывает новые горизонты18.

Открытие месторождений или прирост запасов

В качестве доказательства достижения пика последователи Хабберта ссылаются на то, что темпы открытия новых месторождений сегодня снижаются. Но здесь игнорируется один критически важный момент. Бóльшая часть глобальных поставок сегодня обеспечивается не за счет открытия новых месторождений, а за счет разведанных запасов и их прироста. Когда месторождение только открыто, о нем мало что известно, и первоначальные оценки обычно бывают ограниченными и очень сдержанными. По мере разработки появляются более точные сведения о запасах и потенциале добычи. Чем больше пробуривается скважин, тем точнее знания, и очень часто оценки доказанных запасов пересматриваются в сторону повышения.

Разница между объемами запасов при открытии новых месторождений и их приростом в результате переоценки существенна. Согласно одному из исследований Службы геологии, геодезии и картографии США 86 % запасов нефти в США – результат не первоначальной оценки на момент открытия месторождения, а переоценки в ходе дальнейшей разработки. Как говорит бывший глава Royal Dutch Shell Марк Муди-Стюарт, вспоминая о тех днях, когда он работал геологом-разведчиком в полевых условиях: «Мы обычно шутили, что инженеры-нефтяники, которые разрабатывают и осваивают месторождения, находят гораздо больше нефти, чем мы, геологоразведчики, которые их открывают».

Многочисленные примеры месторождений и бассейнов указывают на еще одну проблему теории Хабберта и ее применимости ко всему миру. В 1956 г. Хабберт вывел кривую в форме колокола, где сторона падения добычи является зеркальным отражением стороны роста. На самом деле первоначально график был настолько крутым, что его называли «прыщом Хабберта». На некоторых месторождениях темпы добычи действительно падают так же быстро, как в свое время росли. Но на большинстве нет. Сначала идет быстрое увеличение добычи, за этим следует выход на максимальный уровень и плато и, наконец, постепенный, а не резкий, спад. Как заметил один исследователь, занимающийся вопросами обеспеченности ресурсами: «Нет имманентных причин для того, чтобы график зависимости объемов добычи любого вида ископаемого топлива от времени имел вид симметричной колоколообразной кривой»19.

Плато не так впечатляет. Но, исходя из современных знаний, это более адекватное изображение будущего поставок нефти, чем пик. И, судя по всему, у мира впереди еще много лет, прежде чем он взойдет на это плато.

Сколько осталось нефти

В конце 2011 г., после года добычи, мировые доказанные запасы нефти составляли 1,653 трлн баррелей, что на 2 % больше, чем в начале того же года. Другими словами, открытие новых месторождений и прирост запасов в результате переоценки полностью компенсировали тот объем нефти, который был добыт в 2011 г., – тенденция, которая наблюдается вот уже много лет подряд. Возмещение запасов является одной из основных задач мировой нефтяной промышленности. Это сложная задача, требующая огромных инвестиций и дальнего временного горизонта. Так, работы на месторождении, где запасы в 2012 г. были сочтены доказанными, могли начаться более десятилетия назад. Возмещение запасов усложняется и естественными темпами истощения месторождений, которые в целом по миру составляют около 3 % в год.

Каковы перспективы? Один из ответов основан на анализе, проведенном с использованием базы данных по 70 000 нефтяных месторождений и 4,7 млн скважин, включая действующие месторождения и 350 новых проектов. Вывод однозначен: нефть в мире не заканчивается. Напротив. Оценки общемировых запасов нефти продолжают расти.

С момента зарождения нефтяной промышленности в XIX в. в мире было добыто около 1 трлн баррелей нефти. По текущим оценкам, нефтяные ресурсы на планете составляют не менее 5 трлн баррелей, из которых 1,64 трлн достаточно разработаны и доступны с технической и экономической точки зрения, чтобы рассматриваться как доказанные запасы, плюс прогнозные запасы. Совокупный объем добычи жидких углеводородов вырос с менее 10 млн баррелей в день в 1946 г. примерно до 90 млн баррелей в 2012 г. Исходя из текущих и перспективных планов, объем добычи жидких углеводородов должен вырасти с 92 млн баррелей в день в 2010 г. примерно до 114 млн баррелей к 2030 г., т. е. почти на 25%20.

Однако тут есть много но, начиная с многочисленных политических и других надземных рисков, которые были перечислены выше. Кроме того, выход на такой уровень добычи к 2030 г. потребует интенсивного развития действующих месторождений и реализации новых проектов, что в свою очередь потребует доступа к ресурсам. В отсутствии такого доступа будущее поставок представляется более проблематичным.


В поисках энергии. Ресурсные войны, новые технологии и будущее энергетики

Достижение этого уровня добычи также потребует освоения труднодоступных ресурсов и включения в дефиницию нефти так называемых нетрадиционных видов нефти. Мир не стоит на месте. Со временем эти нетрадиционные виды нефти во всем своем разнообразии могут стать одним из столпов будущих мировых поставок. И они помогают объяснить, почему плато все продолжает отступать за горизонт.

Глава 12

Нетрадиционные углеводороды

Х. Уильямс был спиритуалистом и ловким дельцом. В 1880-е гг. он приобрел ранчо к югу от Санта-Барбары в штате Калифорния, где стал проводить спиритические сеансы. Свое ранчо он назвал Саммерлендом, что означало «Страна вечного лета». Уильямс также занялся недвижимостью. Он разослал любителям спиритизма письма, в которых обещал, что Саммерленд станет «путеводной звездой для мира» и что здесь они смогут «работать над улучшением духовного и материального состояния человечества». Чтобы потенциальным участникам было проще собираться на спиритические сеансы и устраивать летние лагеря, он продавал им небольшие участки по $25, где они могли построить собственные коттеджи. Но вскоре эти участки стали лихорадочно перепродаваться по $7500. Под ними была обнаружена нефть.

Уильямс активно занялся нефтяным бизнесом. Самые продуктивные скважины находились у самого пляжа. Почему бы не попробовать добывать нефть прямо в океане? Уильямс построил несколько эстакад и начал бурить морское дно.

К сожалению, морские скважины оказались не такими удачными, и уже через 10 лет запасы нефти иссякли. Эстакады были брошены за ненадобностью, и через много лет их остовы смыло свирепым штормом. Саммерленд так и не воплотил в жизнь великую мечту Уильямса. Но Уильямс сделал нечто большее. Он стал пионером морского бурения1.

Сегодня примерно 27 % всей нефти в мире – 25 млн баррелей в день – добывается в море на мелководье и на больших глубинах. Общемировой объем глубоководной добычи в 2011 г. составлял 5,3 млн баррелей в день – больше, чем производство любой страны, кроме Саудовской Аравии, России и США. К 2020 г. глубоководная добыча может достичь 25 млн баррелей в день.

Глубоководная добыча – один из важных так называемых нетрадиционных источников поставок углеводородного сырья. Такие нетрадиционные источники очень разнообразны. Но у них есть нечто общее: для их разработки необходимы новые технологии. Нетрадиционные источники углеводородов обеспечивают весомую часть сегодняшних поставок углеводородов и будут играть еще бóльшую роль в будущем.

Жидкости в природном газе

Крупнейший источник нетрадиционной нефти давно используется в энергетической промышленности, хотя и не так широко известен. Это жидкости, сопутствующие природному газу. Газовые конденсаты выделяются из природного газа в тот момент, когда он выходит из скважины. Жидкости из природного газа отделяются во время очистки газа перед закачкой в трубопровод. Они сходны с высококачественной легкой нефтью.

Их производство увеличивается быстрыми темпами в связи с общим увеличением добычи природного газа в мире и созданием новых мощностей на Ближнем Востоке. В 2010 г. производство газоконденсатных жидкостей составляло почти 10 млн баррелей в день. К 2030 г. оно может превысить 16 млн баррелей в день, т. е. примерно 15 % от общемировой добычи нефти, или жидких углеводородов2.

В открытом море

В первые десятилетия XX в., вслед за Х. Уильямсом и другими первопроходцами, добыча нефти все больше велась за пределами побережий, хотя на тот момент экспансия ограничивалась платформами на озерах в Техасе и Луизиане и озере Маракайбо в Венесуэле, где имеются большие запасы нефти.

Бурение и добыча в море с отдельно стоящих платформ, подверженных постоянному воздействию волн и приливов, – совсем другое дело. После Второй мировой войны независимая добывающая компания Kerr-McGee решила выйти в море. По ее мнению, это был верный способ найти «действительно первоклассные» нефтеносные участки, главным образом потому, что более крупные компании считали добычу в открытом море, вне видимости берега, невозможной.

Солнечным воскресным утром в октябре 1947 г., ведя буровые работы в 17 км от берега с собранной на скорую руку небольшой флотилии оставшихся после Второй мировой войны судов и барж, рабочие Kerr-McGee наткнулись на нефть. «Впечатляющее открытие в Мексиканском заливе», гласил заголовок авторитетного отраслевого журнала Oil & Gas Journal. По его мнению, оно было «революционным»3. К концу 1960-х гг. добыча на мелководье постепенно превратилась в важный источник нефти и газа.

В январе 1969 г. при проведении буровых работ в проливе Санта-Барбара, неподалеку от Саммерленда, был потерян контроль над скважиной, в результате чего произошел неконтролируемый выброс нефти. Сама скважина была забетонирована. Но нефть начала просачиваться через неотмеченную на карте трещину в породе. Огромное нефтяное пятно нанесло урон всему побережью, что привело к введению моратория на бурение новых скважин вдоль всего побережья Калифорнии и ужесточению регулирования морской добычи. Покрытые липкой нефтяной жижей пляжи и умирающие на них птицы стали одним из символов нового экологического сознания американской нации. Катастрофа в Санта-Барбаре также ознаменовала начало непримиримого противостояния между активистами экологического движения и нефтегазовыми компаниями в вопросе морской добычи.

Северное море и рождение «неОПЕК»

И тем не менее через девять месяцев после разлива нефти в Санта-Барбаре, в конце 1969 г. началась новая эпоха морской нефтедобычи в условиях куда более суровых, чем у калифорнийского побережья, – в штормовом Северном море между Норвегией и Великобританией. На тот момент нефтяные компании уже пробурили 32 дорогостоящие скважины в норвежском секторе Северного моря. Но все они оказались сухими. После очередной безрезультатной скважины Phillips Petroleum уже готова была отказаться от этой затеи и вернуться домой в Бартлсвилл, Оклахома. Но напоследок она решила попытать счастья еще раз, тем более что за использование буровой установки уже было заплачено. В конце октября 1969 г. она открыла нефтегазовое месторождение Ekofisk. Как оказалось впоследствии, одно из крупнейших на шельфе.

Морская нефтегазодобыча развивалась интенсивными темпами, подстегиваемая нефтяным эмбарго 1973 г., четырехкратным ростом цены на нефть и стремлением западных стран найти новые, безопасные источники нефти. Были построены гигантские платформы, настоящие промышленные мини-города, некоторые из которых находились за сотни миль от берега в открытом море. Эти конструкции должны были выдерживать ветра скоростью около 200 км в час и чудовищные по своей разрушительной силе «волны-убийцы». Североморский нефтегазоносный бассейн осваивался чрезвычайно быстро. В 1985 г. в норвежском и британском секторах вместе взятых добывалось более 3,5 млн баррелей в день, что превратило Северное море в один из оплотов так называемого «неОПЕК».

На новые рубежи

Но добыча в Северном море велась на относительном мелководье. В США «прибрежная» добыча, казалось, ушла в море так далеко, насколько это было возможно – на глубины до 200 м, подойдя к самой границе континентального шельфа. Дальше морское дно резко уходит вниз, на глубины в тысячи метров, что было за пределами досягаемости для существующих технологий. Не видя дальнейших перспектив развития добычи в Мексиканском заливе, нефтяники стали называть его «мертвым морем».

Однако некоторые компании искали способы выхода за пределы мелководья – не только в Мексиканском заливе, но и в других местах, особенно в бассейне Кампос у северо-восточного побережья Бразилии. Перед Бразильской государственной нефтяной компанией Petrobras стояла задача снизить неприемлемо высокую зависимость страны от импорта нефти. В 1992 г. после многих лет упорного труда Petrobras успешно преодолела глубоководный барьер и установила стационарную платформу на месторождении Marlim на глубине 780 м.

Тем временем Shell Oil использовала новые сейсмические технологии для поиска месторождений нефти на более глубоководных участках Мексиканского залива. В 1994 г. была введена в эксплуатацию первая глубоководная платформа Auger, которая имела над морем 26 этажей и уходила под воду на глубину 870 м. На это потребовалось девять лет – с момента заключения контракта на аренду участка – и $1,2 млрд, и даже в самой Shell расценивалось как большая авантюра. Но месторождение оказалось намного богаче, чем ожидалось, и в конечном итоге комплекс стал давать более 100 000 баррелей нефти в день. Платформа Auger вышла в глубоководную зону Мексиканского залива и превратила его в перспективный центр нефтегазодобычи и технологического прогресса. Между компаниями развернулась острая конкуренция за контракты на аренду участков, которые продавались федеральным правительством. Благодаря премиям и роялти они стали важным источником дохода для федерального бюджета4.

Рост сектора глубоководной добычи в мировых масштабах был впечатляющим – с 1,5 млн баррелей в день в 2000 г. до 5 млн баррелей в 2009 г. К тому времени по всему миру на глубоководных участках было пробурено 14 000 поисково-разведочных и эксплуатационных скважин. Отныне глубоководную добычу стали называть передовым краем мировой нефтяной промышленности. Наиболее перспективные районы расположены в углах так называемого «золотого треугольника» – в водах Бразилии, Западной Африки и Мексиканского залива. На самом деле в 2009 г. Мексиканский залив был самой быстрорастущей нефтеносной провинцией в мире5.

Deepwater Horizon

Утром 20 апреля 2010 г. с побережья Луизианы взлетел вертолет и направился в сторону от берега над ровной, будто зеркало, морской гладью. Его пунктом назначения была буровая платформа Deepwater Horizon, находившаяся в 80 км от побережья Луизианы. Полупогружная установка пятого поколения для сверхглубоководного бурения, Deepwater Horizon была чудом передовых инженерных технологий. На борту вертолета в то безмятежное утро находилось два топ-менеджера компании Transocean, которой принадлежала буровая установка, и представители компании BP, арендовавшей платформу все девять лет ее эксплуатации. Они летели, чтобы поблагодарить персонал Deepwater Horizon за безупречное соблюдение техники безопасности.

Платформа работала на скважине Macondo вот уже 80 дней. Устье скважины находилось на глубине 1500 м, а сама скважина углубилась в морское дно приблизительно на 4 км, где была открыта очередная крупная нефтяная залежь. Работы были почти завершены. Все, что оставалось сделать, – установить на скважину гигантскую цементировочную пробку, после чего буровую установку планировалось переместить на другой участок. Через несколько дней на место должна была прибыть стационарная эксплуатационная платформа, снять заглушку с Macondo и начать добычу. В процессе бурения бригада постоянно сталкивалась с серьезными проблемами: самой опасной из них были так называемые газопроявления – сильный приток газа в скважину из газовых пластов. Иногда Macondo даже называли «скважиной в ад». Но теперь все трудности, казалось, были позади.

Буровой бригаде на Deepwater Horizon предстоял завершающий этап работ, требующий особого внимания и технически сложный, но в то же время хорошо знакомый с точки зрения необходимых операций. Предыдущим вечером, 19 апреля, было решено обойтись без акустической цементометрии – процедуры, которая представила бы данные о том, насколько надежно «схвачена» цементом скважина. Она была сочтена ненужной. Все остальное шло по плану.

Однако на глубине многих тысяч метров под морским дном по нарастающей шел опасный, скрытый процесс. Нефть и еще более опасный газ медленно просачивались сквозь цемент, который должен был обеспечивать герметичность скважины.

В 21:41 20 апреля капитан стоящего рядом судна снабжения Damon Bankston увидел, как из верхушки буровой вышки с невероятной силой вырвался гейзер. Он спешно позвонил на Deepwater Horizon. Дежурный на капитанском мостике сказал ему, что у них «проблема» на скважине, и приказал как можно скорее отойти от платформы. После этого связь оборвалась.

У нас проблема

На самой буровой платформе один из рабочих в панике позвонил начальству. «У нас проблема. На скважине выброс». Люди пытались взять ситуацию под контроль, но безуспешно. Этому мешала всеобщая растерянность, плохая коммуникация, отсутствие четкой информации и неумение персонала действовать в такой чрезвычайной ситуации.

Но оставалась еще одна линия защиты – 450-тонный пятиуровневый противовыбросовый превентор, находящийся на дне моря у устья скважины. Оборудованный мощными клешнеподобными устройствами, называемыми срезающими плашками, он должен был перерубить бурильную колонну и заглушить скважину, предотвратив выброс поднимающейся по трубе нефти или газа. Это было отказоустойчивое устройство, которое должно срабатывать при отказе всех остальных систем, последняя линия обороны. Превентор был активизирован. Но случилось невообразимое. Клешни не смогли полностью перерезать трубу.

В 21:47 раздался ужасающий шипящий звук. Из скважины под высоким давлением вырывается газ. Было достаточно искры, чтобы произошла катастрофа. В 21:49 платформу сотряс первый взрыв, затем второй, и еще и еще. На платформе вышли из строя двигатели, отключилось электричество. Она раскачивалась и бешено вибрировала. В конце концов вся буровая была охвачена огнем.

Незадолго до полуночи прибыла береговая охрана и начала поисково-спасательные работы. 22 апреля, два дня спустя после аварии, буровая платформа Deepwater Horizon, выпотрошенная и деформированная, ушла под воду. На следующий день поиск выживших был прекращен. Из 126 человек, находившихся на платформе, 11 погибли6.

Как остановить нефть?

На момент аварии на Deepwater Horizon в нефтегазовой отрасли не существовало иных проверенных способов остановки утечки нефти из глубоководных скважин помимо надлежащего срабатывания противовыбросового превентора. Если это не удавалось, оставался единственный выход – пробурить наклонную разгрузочную скважину, чтобы снизить давление нефти и зацементировать аварийную скважину. Но на это требовалось не меньше трех месяцев. Размышляя об этом сегодня, все признают, что никто всерьез не думал о возможности катастрофы такого масштаба. «Все наши корпоративные исследования говорили о том, – сказал тогдашний глава BP Тони Хейворд, – что такая авария просто не могла произойти»7.

За последние десятилетия произошло несколько серьезных аварий и крупных выбросов. Но воды США не видели крупных аварий со времен разлива в Санта-Барбаре в 1969 г. С 1971 по 2009 г., по данным Министерства внутренних дел США, общее количество нефти, попавшее в федеральные воды в результате выбросов, составляло всего 1800 баррелей, т. е. в среднем 45 баррелей в год8.

Но теперь случилось невероятное, и утечку нужно было срочно останавливать. Начался напряженный процесс инженерной и технологической импровизации, объединивший всех – BP, ее подрядчиков, другие компании, сторонних специалистов и даже чиновников и ученых, которые вначале мало что знали о нефти, но быстро стали экспертами.

Было перепробовано множество подходов в попытках закупорить скважину. Но все безрезультатно. Наконец, в середине июля, через 88 дней после аварии, BP установила защитный купол. Macondo была замурована, и нефть перестала вытекать в Мексиканский залив. Два месяца спустя, 19 сентября, аварийной скважины на глубине почти 5,5 км достигла разгрузочная скважина, через которую закачали глинистый раствор и цемент. Правительство США официально признало скважину Macondo «окончательно заглушенной»9.

Борьба с разливом

Как оказалось, ни правительство, ни нефтедобывающая промышленность не были готовы не только к самой аварии, но и к ее экологическим последствиям. Как бороться с выбросом нефти такого масштаба, приходилось решать на ходу. Целая флотилия из 6700 судов всех видов была задействована для ограничения распространения нефтяного пятна и сбора нефти, на суше многочисленная армия добровольцев занималась очисткой пляжей. В целом в кампании по очистке участвовало 45 000 человек.

Говорили, что на восстановление экологии Мексиканского залива уйдут десятилетия, а некоторые его части могут вообще никогда не оправиться от последствий аварии. Но в августе 2010 г. Национальная академия наук пришла к заключению, что три четверти разлитой нефти уже испарилось, было собрано, сожжено или растворилось в воде естественным образом. Становилось ясно, что последствия разлива на Макондо не такие катастрофические, как казалось вначале10.

Само море подсказало решение. Естественный выход нефти из трещин на дне залива, а это, по оценкам, миллион баррелей в год, в сочетании с теплыми водами создавал благоприятную среду для бактерий hydrocarbonolostic, которые питаются нефтью. Для них разлив нефти из Macondo был манной небесной, и они принялись за работу. В результате, нефть разложилась и исчезла намного быстрее, чем ожидалось11. В следующие несколько месяцев исследования подтвердили, что микробы разложили большую часть нефти и газа, попавших в море из скважины. Как выразился один ученый: «Бактерии сработали быстрее, чем мы ожидали»12.

Правительство и компании

Администрация Обамы ввела мораторий на любое бурение в Мексиканском заливе, который через некоторое время сняли. Администрация реорганизовала аппарат регулирования шельфовой добычи. Прежнее агентство было разделено на три, одно из которых отвечало за лицензирование, другое – за безопасность и защиту окружающей среды, а третье – за сбор лицензионных платежей. Администрация также хотела избежать любого намека на «потворство» нефтегазовому сектору. Теперь чиновники, отвечающие за контроль безопасности, обязаны были привозить с собой обеды, когда они летели за несколько сотен миль инспектировать платформы, и им запрещалось принимать что-либо от местных сотрудников, даже бутылку холодной воды в жаркий день13.

Методам ликвидации аварий с отказом всех систем безопасности пришлось учиться в условиях колоссального давления в предельно сжатые сроки – за несколько месяцев вместо нескольких лет. Впоследствии ряд ведущих мировых нефтяных компаний учредили некоммерческую организацию Marine Well Containment Corporation с первоначальным капиталом $1 млрд, которая должна иметь опыт и оборудование, позволяющее в случае крупной аварии быстро заглушить скважину и ликвидировать последствия разлива. Другие компании сформировали аналогичный консорциум Helix Well Containment Group, целью которого также является оперативная помощь в ликвидации аварий.

Что же касается аварии в Мексиканском заливе, то расследование пришло к заключению (как это часто бывает после крупных катастроф), что к ней привела не одна причина, а целый ряд ошибок, упущений и совпадений в человеческих оценках, технических решениях, эксплуатации, вылившихся в катастрофу. Не будь одного из этих звеньев, и катастрофа могла бы не случиться14.

Таково было заключение правительственной комиссии, назначенной президентом Обамой. «Неконтролируемый выброс произошел вследствие того, что наложение и взаимодействие отдельных факторов риска, упущений и прямых ошибок сокрушило все средства обеспечения безопасности, предназначенные для предотвращения таких событий», – отметила она в итоговом отчете. И добавила: «Подобный выброс из скважины при глубоководном бурении не был статистической неизбежностью»15.

Богатая полезными ископаемыми глубоководная часть Мексиканского залива скорее всего и дальше будет оставаться одним из важнейших источников энергоносителей для США. Морская нефтедобыча имеет большое значение не только для энергетики, но и для экономики страны. В 2010 г. этот сектор обеспечивал 400 000 рабочих мест только в четырех штатах Мексиканского залива – Техасе, Луизиане, Миссисипи и Алабаме. Кроме того, морская нефтегазовая индустрия может принести в государственный бюджет около трети триллиона долларов в виде налогов и роялти за следующий десятилетний период16.

Подсолевые месторождения: следующий рубеж

К тому времени Бразилия уже обошла США, став крупнейшим в мире производителем нефти на глубоководных месторождениях. «Нам нужно было найти нефть во что бы то ни стало, – сказал Хосе Серхио Габриэлли, бывший президент Petrobras. – Поскольку на берегу мы ее не нашли, пришлось искать в море». Сегодня Бразилия на пути к тому, чтобы стать крупнейшим поставщиком нефти в мире, оставив позади даже Венесуэлу, которая почти столетие была ведущим производителем нефти в Южной Америке. Это стало возможным благодаря техническому прогрессу, открывшему новые горизонты.

Нефтегазоносный бассейн Сантос протянулся на 800 км вдоль южного побережья Бразилии. Под морским дном находится пласт соли толщиной более 1,5 км. Разумеется, добыча нефти в подсолевых месторождениях ведется давно, в том числе и в Мексиканском заливе, но не под такими толстыми пластами. Нефтяники давно предполагали, что под соляным пластом в бассейне Сантос могут скрываться богатые запасы нефти, но сейсморазведка – картирование подземных структур – была фактически невозможна, поскольку соль настолько рассеивала сейсмические сигналы, что они не поддавались обычной интерпретации. «Нам помогла чистая математика, – сказал Габриэлли. – Мы разработали алгоритмы, которые позволили устранить искажения и заглянуть в толщу солевых слоев».

Первым было открыто месторождение Parati. Petrobras вместе со своими партнерами компаниями BG и Galp также бурила скважину на месторождении Tupi, которая стала самым сложным проектом, когда-либо предпринятым бразильцами. Ее стоимость составила $250 млн. На глубине 1800 м скважина углублялась в морское дно на 4,5 км. Чтобы справиться с особенностями соляного пласта, который постоянно перемещается, как слой ила, потребовались новые сложнейшие технологии.

Когда директор по разведке и добыче в Petrobras Гильерме Эстрелла докладывал правлению о результатах бурения, он начал издалека – с того, что происходило 160 млн лет назад, когда в результате расхождения двух континентов, Африки и Южной Америки, сформировался соляной пласт над залежами нефти, которые уже существовали и превратились в подсолевые.

«Когда мы слушали его, – вспоминал Габриэлли, – мы думали, что Эстрелла – не только великий геолог, но и великий мечтатель. Но когда он назвал нам цифры, мы вздрогнули».

Эта скважина наткнулась на супергигантское месторождение – по оценкам, от 5 млрд до 8 млрд баррелей извлекаемых запасов – самое крупное месторождение в мире, открытое после Кашагана в Казахстане в 2000 г. Становило ясно, что подсолевые месторождения в бассейне Сантос могут стать новым источником нефти, глубоководным Кувейтом. Дилма Руссефф, действующий президент Бразилии, назвала подсолевые месторождения «пропуском в будущее». Однако добавила: «Они станут пропуском… только в том случае, если мы добьемся сбалансированного сочетания технических достижений, социального прогресса и заботы об охране окружающей среды»17.

Если освоение месторождений будет продвигаться более-менее так, как запланировано, и не возникнет непредвиденных трудностей и разочарований, уже через полтора десятилетия совокупная добыча в Бразилии может подняться почти до 6 млн баррелей в день, что почти в два раза больше сегодняшнего уровня добычи Венесуэлы. Разумеется, потребуются колоссальные инвестиции – по оценкам, $0,5 трлн или более – но это выдвинет Бразилию в ряды ведущих мировых производителей нефти и сделает одним из ключевых источников глобальных поставок нефти на десятилетия вперед.

Из второстепенных источников в основные: канадские нефтяные пески

В апреле 2003 г., через несколько недель после начала войны в Ираке, в сенате США были проведены слушания по вопросам международной энергетической безопасности. Председатель подкомитета по международным отношениям был поражен услышанным. «Произошло нечто крайне важное, чему, как ни странно, никто не придал значения, – заявил один из выступавших. – Впервые с середины 1980-х гг. мировые запасы нефти существенно выросли». Но источником этой новости стал не Ближний Восток. Если раньше считалось, что второе место в мире по запасам нефти занимает Ирак, то теперь он отошел назад. Канада скорректировала данные о своих доказанных запасах нефти, увеличив их с 5 до 180 млрд баррелей, что поставило ее на второе место в мире после Саудовской Аравии18.

Первоначально заявление Канады было встречено с недоверием. Но в последующие годы оценки подтвердились. Мало того, этот специфический нетрадиционный источник нефти – канадские нефтеносные пески – оказался очень удачно расположен со стратегической точки зрения, буквально у порога США.

В течение многих лет разработка нефтяных песков, которые иногда называют битуминозными песками, казалась в лучшем случае экономически нецелесообразной, поэтому эти ресурсы как таковые сбрасывались со счетов. Но за последние несколько лет нефтяные пески превратились в быстрорастущий источник новых поставок в Северной Америке. Растущие объемы добычи поставили Канаду на пятое место среди крупнейших производителей нефти в мире. Значение этого огромно. Если бы «нефтяные пески» были независимой страной, эта страна стала бы самым крупным поставщиком сырой нефти в США19.

Нефтеносные пески расположены главным образом на севере канадской провинции Альберта, включая бассейн реки Атабаска. Пески представляют собой смесь песка, глины и полужидкого битума. Этот асфальтоподобный битум, форма сверхтяжелой нефти, имеет вязкую или твердую консистенцию и не течет, как обычная нефть. Именно поэтому его коммерческая добыча так трудна. В теплую погоду небольшое количество битума просачивается на поверхность земли в виде густой, смолистой жидкости. Столетия назад местные индейские племена использовали ее для смоления своих каноэ.

В первые десятилетия XX в. некоторые ученые, заинтригованные этими просачиваниями, вместе с дельцами, манимыми мечтами о богатстве, начали совершать походы в бассейн реки Атабаска в северной части провинции Альберта и в отдаленное поселение Форт-Макмюррей, которое в то время представляло собой дюжину строений и сообщалось с внешним миром четыре раза в год при доставке почты, да и то если позволяла погода. Экспедиции обнаружили признаки того, что простирающиеся вокруг Форт-Макмюррея на сотни миль болотистые низины богаты залежами нефтеносного песка, но как извлекать из них нефть, было совершенно непонятно. В 1925 г. химик из Университета Альберты наконец-то придумал, как отделить битум от песка и глины и сделать его текучим, но только в лабораторных условиях. В течение десятилетий исследователи пытались сделать извлечение жидкой нефти из песков экономически приемлемой.

Некоторые, однако, отказывались признать поражение перед нефтяными песками, например Ховард Пью, президент Sun Oil, который, по словам его коллеги, «буквально влюбился в тамошние ресурсы». В 1967 г. Sun Oil запустила первый масштабный проект по освоению нефтеносных песков. «В наш атомный век ни одна страна не может чувствовать себя в безопасности, если она не обеспечена нефтью, – говорил Пью. – Нефть из района Атабаски может сыграть важную роль». В рамках так называемого проекта «Великие канадские нефтяные пески» неглубоко залегающие пески извлекались и перерабатывались уже на поверхности, где битум превращался в жидкую нефть. Но результаты этого проекта никак нельзя было назвать «великими». Предприятие сталкивалось с одной технической проблемой за другой20.

Наряду со значительными техническими трудностями обескураживали и условия эксплуатации. Зимой температура в этом регионе падает до –40 °С, в результате чего болота настолько промерзают, что по ним может проехать грузовик. Весной они вновь превращаются в топи, в которых тот же грузовик может целиком уйти под воду.

Экономическая среда тоже была неблагоприятной. В 1970-е гг. Канада проводила чрезвычайно националистическую энергетическую политику с высокими налогами. Возможно, это и отражало дух времени, однако ставило на грань выживания рискованное долгосрочное предприятие, требовавшее вложения миллиардов долларов. Освоение нефтяных песков было заморожено, поскольку компании стали сворачивать операции и уходить в другие места.

Мегаресурсы

Только в конце 1990-х гг. нефтяные пески начали показывать себя, чему способствовала радикальная налоговая реформа, ослабление государственного вмешательства и значительный технический прогресс. Процесс добычи был модернизирован, стал более масштабным и более гибким. Стационарные ленточные транспортеры были заменены огромными грузовиками с самыми большими шинами в мире. Различными методами из песка выделялся битум, из которого в конечном счете можно было получить бензин, дизельное и реактивное топливо и другие традиционные нефтепродукты.

Прорывом стало внедрение нового способа разработки нефтяных песков in situ (что на латыни значит «на месте») без поднятия породы на поверхность, т. е. перенесение ключевого звена производственной цепи под землю. Это было значительным шагом вперед по ряду причин, в том числе и потому, что 80 % нефтяных песков залегают слишком глубоко для добычи открытым методом.

При использовании этого способа перегретый пар, получаемый при сжигании природного газа, подается под землю для разжижения битума. В результате образуется достаточно текучая жидкость – смесь битума и горячей воды, – которая поднимается через скважину на поверхность. Наиболее известен метод парового гравитационного дренирования – технология SAGD (Steam-Assisted Gravity Drainage), которая была названа «наиболее значимым усовершенствованием в области разработки нефтяных песков» за последние полвека21.

В общей сложности с 1997 г. в нефтяные пески провинции Альберта было вложено более $120 млрд. Теперь их называют «мегаресурсами». Производство нефти из нефтяных песков увеличилось с 600 000 баррелей в день в 2000 г. до 1,8 млн баррелей в 2012 г., т. е. утроилось. К 2020 г. оно может вырасти до 3 млн баррелей в день, что превышает текущие уровни суточной добычи в Венесуэле или в Кувейте. Если добавить к этому традиционные углеводороды, то к 2020 г. суточные объемы производства в Канаде суммарно могут достичь 4 млн баррелей.

Между тем проблемы в разработке нефтяных песков остаются. Проекты предполагают масштабное промышленное строительство в довольно отдаленных районах. Они являются одними из самых затратных, особенно когда конкуренция поднимает стоимость рабочей силы и оборудования. Но нефтеносные пески привлекательны в ином плане. Нет опасности, что разведывательные работы окажутся безрезультатными. Такие месторождения не иссякают так быстро, как традиционные, и функционируют на протяжении очень долгого времени.

Одна из экологических проблем связана с воздействием разработки недр на местную природу, которое, надо признать, бросается в глаза. Но это воздействие ограничено. На сегодняшний день территория, где осуществляется разработка, в совокупности не превышает 600 км2 в провинции Альберта, сопоставимой по площади со штатом Техас. Когда участок выработан, операторы обязаны рекультивировать его. Жидкие отходы, похожие на сметанообразную грязь, сливаются в пруды-отстойники. Общая площадь прудов составляет примерно 170 км2. Обустройство таких прудов, как и остальное производство, регулируется правительством провинции Альберта. В последнее время регулирующие органы стали требовать внедрения новых процессов, предназначенных еще больше ограничить экологическое влияние отстойников22.

Другая экологическая проблема носит не локальный, а глобальный характер и вызывает наибольшие с