Book: Ефремовы. Без ретуши



Ефремовы. Без ретуши

Федор Раззаков

Ефремовы. Без ретуши

Купить книгу "Ефремовы. Без ретуши" Раззаков Федор

Олег

От фотолюбителя до форточника по кличке Лисья Мордочка

Будущий артист и режиссер Олег Ефремов родился 1 октября 1927 года в семье, которая не имела никакого отношения к искусству. Его отец – Николай Иванович – работал в легкой промышленности, а мать – Анна Дмитриевна – была домохозяйкой. В жилах обоих текло несколько кровей. Например, в роду отца была не только русская кровь, но и, вполне вероятно, еврейская – его родителя звали Иван Абрамович, он из крестьян. А мама Ефремова была наполовину русская, наполовину мордовка.

Жили Ефремовы на Арбате, поэтому на свет будущий артист и режиссер появился в знаменитом роддоме имени Грауэрмана, что находился по соседству со знаменитой улицей. А из роддома его привезли в просторную коммунальную квартиру, где помимо них обитало еще три семьи. Причем в отличие от многих коммуналок, где обычно жизнь била ключом и круглые сутки мог стоять шум и гам, в ефремовской всегда была интеллигентная тишина, поражавшая всех, кто туда приходил.

Уже с детских лет Олег был чрезвычайно активным ребенком, заводилой во всех дворовых начинаниях. Эта черта передалась ему от мамы – женщины весьма энергичной и жизнерадостной. А вот отец Олега отличался противоположным характером – это был тихий и мягкий человек, всегда сохранявший здравый рассудок и спокойствие.

Никаких предпосылок к тому, что Ефремов в будущем станет видным актером и режиссером, в детстве за ним не наблюдалось. К театру и кино он тогда относился вполне спокойно, более увлеченный совсем иными профессиями и науками. Например, ему очень нравилась история, из-за любви к которой он, будучи школьником (а учился Ефремов сначала в школе номер 9 в Староконюшенном переулке, а со второго класса в школе номер 70 в Гагаринском переулке), записался в исторический кружок при местном Дворце пионеров. Занимался он там столь самозабвенно, что за успехи на этом поприще его (и его приятеля Колю Якушина) наградили поездкой в туристический лагерь.

Однако уже спустя год Ефремов увлекся новым творчеством – фотографическим. Оно появилось в его жизни после того, как родители подарили ему фотоаппарат «Фотокор» – был такой очень популярный в те годы советский пластиночный складной фотоаппарат. Он представлял собой универсальную прямоугольную камеру формата 9×12 сантиметров с откладной передней стенкой и двойным растяжением меха. «Фотокор» был первым массовым фотоаппаратом в СССР, который начал выпускаться с 1930 года[1]. Поэтому увлечение Ефремова фотоделом в конце 30-х было совершенно естественным – «фотолихорадка» тогда охватила многих, причем как взрослых, так и подростков. В итоге вместе с тем же Колей Якушиным герой нашего рассказа записался в фотокружок. А первым профессиональным фотоснимком Ефремова стал портрет его друга Якушина.

В самом начале 40-х, когда в воздухе уже запахло войной, Ефремов внезапно загорелся идеей стать… моряком. Для этого он надумал поступить в мореходное училище. А пока он интенсивно посещал в школе оборонный кружок, где учился правильно надевать и снимать противогаз, пользоваться аптечкой и т. д. Однако и моряка из Ефремова в итоге тоже не получилось.

Кстати, было у него в школьные годы и увлечение театром. Правда, не драматическим, а кукольным. В итоге Ефремов раздобыл ширму и попросил своего двоюродного брата, который умел рисовать, расписать ее как декорацию. Потом они с Якушиным нашли в одном из детских журналов какую-то пьесу о мальчике, который мечтает служить в армии, и быстренько ее разучили. Роль мальчишки взял себе герой нашего рассказа, а другу досталась роль… пса Барбоса, который отговаривал хозяина уходить из дома. С этой пьесой они не только с успехом дебютировали на школьном вечере, но и были выдвинуты школой на районный конкурс самодеятельности. Но там приятели провалились, после чего Ефремов «закрыл» свой театр – он не любил проигрывать.

Одним словом, энергия била из Ефремова ключом уже с детских лет, поэтому, глядя на него, многие не сомневались: этот парень далеко пойдет. И в шутку добавляли: если, конечно, милиция не остановит. Поскольку лидерские способности Ефремова могли завести его куда угодно: как в хорошую компанию, так и в плохую. Ведь он еще в 12 лет стал курить тайком от родителей, а также «выпивать». Конечно, выпивка была не настоящей, а имитационной: Ефремов покупал сушки с солью и закусывал ими квас, который он пил на улице из кружки, сдувая пену – так он имитировал пивное питие взрослых. В итоге в будущем это подражание дорого ему обойдется: курение и алкоголь доставят ему во взрослой жизни множество хлопот.

Между тем был в жизни Ефремова момент, когда он по-настоящему едва не связался с урками. Это случилось в 1942 году, когда он оказался в Воркуте. Каким образом? Его отца отправили туда работать в бухгалтерию одного из лагерей ГУЛАГа, а жена с сыном пока остались в Москве. Но летом они решили навестить мужа и родителя, а в результате остались погостить… на несколько лет. Именно там Олег и познакомился с местными уркаганами, которым понравился заводной характер москвича, а также его худощавая фигура. Они взяли его в свою компанию, надеясь сделать из него форточника – специалиста по проникновению в чужие квартиры через форточку. Даже кличку ему придумали – Лисья Мордочка. С ними он воровал, там же впервые закурил и попробовал алкоголь – неразбавленный спирт.

Но эти отношения едва не стоили Ефремову здоровья, а то и самой жизни. Во время одного из «форточных» дел случилась разборка с хозяином жилища: тот схватил в руки палку и ударил щуплого форточника по голове. И хотя тому удалось вырваться, однако удар оставил след на всю жизнь – у Ефремова потом возникнут проблемы с одним глазом, на котором начнется отслаивание сетчатки. После этого случая родители нашего героя настолько испугались за судьбу своего отпрыска, что предпочли увезти его от греха подальше – вернулись в Москву.

А вот как эту историю рассказывает уже в наши дни Михаил Ефремов – сын героя нашего рассказа:

«Дедушка был финансовый работник, а бабушка – сестра двоих белогвардейских офицеров, которые ушли через Харбин в Австралию… У нас, кстати, в Австралии родственники, и мы поддерживаем пускай не сильную, но все же связь.

Дедушка, Николай Иваныч, в 34-м, по-моему, году, понимая, что и за бабушкой начнут присматривать, и вообще всех бывших будут резать под корень, завербовался на Север бухгалтером и уехал туда с семьей. Был бухгалтером в лагерях – вольнонаемным, но если бы решился на это позже, их всех бы отправили просто валить лес.

Где-то до середины войны они находились там, а потом вернулись в столицу, жили в переулках арбатских…»

Красивая история, но она больше похожа на легенду. Почему? Посудите сами. Ефремовых якобы хотели пустить под корень, но глава семейства оказался хитрее – увез семье подальше, причем не куда-нибудь в Среднюю Азию, а непосредственно… в ГУЛАГ! Более того: в разгар войны они вернулись назад в Москву, уже под бок Лубянки. И поселились не где-нибудь, а на Арбате, по которому проходила правительственная трасса номер 1 – по ней ежедневно ездил Сталин с дачи в Кунцеве в Кремль и обратно. Зададимся вопросом: как это неблагонадежных Ефремовых, которых совсем недавно хотели пустить под корень, теперь прошляпили и разрешили им жить на Арбате? Загадка! Хотя, если принять за основу изложенную мной выше версию, никакой загадки вовсе нет. То есть не было никаких гонений и возможных репрессий и все, о чем рассказал Ефремов-младший, всего лишь красивая семейная легенда, которая так удобно ложится на тот сегодняшний антисталинский дискурс, что утвердился в постсоветской России.

Женщины Олега

Таня

Лидерские качества Ефремова чрезвычайно импонировали не только уркаганам, но и девочкам, с которыми его сводила тогда судьба. Много позже на многочисленные упреки своей мамы в его чрезмерной любвеобильности Ефремов заявит: «Помнишь, в детстве у меня над кроватью висела картина с обнаженной женщиной? Вот, все из-за этого!» Наверное, в таком ответе был свой резон: картина была настолько эротичной, что не могла не пробудить раннее сексуальное влечение в тщедушном на вид подростке. Другой вопрос: зачем родители повесили на стену картину именно такого содержания?

Первое серьезное увлечение противоположным полом Ефремов пережил в старших классах, когда влюбился в соседскую девочку, которая была на два года младше его. Звали ее Таня Ростовцева, она родилась в декабре 1929 года. Девочка была очень симпатичной, унаследовав это качество от своей мамы Марии Петровны, которая всегда пользовалась повышенным вниманием со стороны мужчин. Именно это, кстати, разрушило ее личную жизнь. Устав ревновать жену к каждому встречному, муж попросту бросил Марию вместе с дочкой перед самой войной (в самом ее начале он уйдет в ополчение и погибнет в одном из первых же боев).

Ефремов сильно влюбился в Таню, однако та не обращала на него никакого внимания. Чего наш герой никогда не терпел, уверенный в том, что он неотразим. Во всяком случае, отношения с другими девочками его к этому приучили. Поэтому, чтобы обратить на себя внимание Тани, Ефремов решил применить оригинальный способ. Он наполнял аптечные соски водой и кидал их в окна квартиры, где жила его неприступная пассия. Но та продолжала держать стойкую оборону. Это еще сильнее заводило Ефремова. В конце концов он попал впросак. В момент очередного обстрела он промахнулся и соска, выпущенная им, угодила в соседнее окно, где проживала Танина тетя – жена ответственного работника. Она пригрозила парню такими карами, что тот испугался. После чего его увлечение Таней Ростовцевой сошло на нет. И скажем прямо, слава богу. Почему? Дело в том, что в 1949 году Татьяна познакомится с другим человеком, за которого спустя два года выйдет замуж и благополучно проживет с ним более сорока лет. Звали этого человека Юрий Никулин. Вряд ли бы такая история могла произойти с Татьяной, ответь она на ухаживания Олега Ефремова и выйди замуж за него.

Олег

Школа-студия

Вернувшись в 1943 году из Воркуты в Москву, Ефремов впервые серьезно заинтересовался театром. В эти круги его ввел приятель по двору Александр Калужский – внук знаменитого мхатовца Василия Лужского. Последний был одним из основателей Художественного театра, в труппе которого он оставался до конца жизни. В первом сезоне он играл Ивана Петровича Шуйского в «Царе Федоре Иоанновиче» А. К. Толстого, Сорина в «Чайке» А. П. Чехова («Иг рал как очень крупный артист», – по словам Немировича-Данченко), Креона в «Антигоне» Софокла, принца Мароккского в «Венецианском купце» Уильяма Шекспира. К. С. Станиславский, знавший Лужского с начала театральной карьеры, писал о том, что дар имитатора на первых порах мешал Лужскому найти самого себя, свою индивидуальность. Но в дальнейшем его талант определился как талант «психологической характерности». Лужский был первым исполнителем Серебрякова в «Дяде Ване», Андрея в «Трех сестрах» и Лебедева в «Иванове» А. Чехова, Бессеменова в «Мещанах», Бубнова в «На дне» и Чепурного в «Детях солнца» М. Горького. Умер Лужский в Москве 2 июля 1931 года.

Еще одним другом детства Ефремова был Сергей Шиловский, сын Елены Сергеевны Булгаковой, – в доме М. А. Булгакова в Нащокинском переулке Ефремов часто бывал в предвоенные годы. По его же собственным словам: «Самого хозяина дома, конечно, не помню, но осталась в памяти атмосфера прекрасной, веселой, интеллигентной семьи… Не имел я тогда никакого понятия ни о «Днях Турбиных», ни о «Мольере», ни о самом главе этого дома… Просто булгаковский дом оказался частью жизни, «предвестием» встречи с Художественным театром…»

Однако в Школу-студию МХАТа Ефремов попал не сразу. Окончив школу в 1944 году, он год проучился в Институте стали и сплавов. Но быстро понял, что рабочая среда – это не его стихия, и в 1945 году поддался уговорам Александра Калужского и решил попытать счастье в Школе-студии МХАТа, которая появилась на свет двумя годами ранее, еще во время войны. Дело было так. В начале 43-го В. Немирович-Данченко имел разговор со Сталиным и сказал, что нужна смена поколений во МХАТе, хорошо бы создать студию. «И кого видите руководителем?» – спросил вождь. «Василия Григорьевича Сахновского. Но он сидит в лагере», – последовал ответ. Сталин тут же распорядился выпустить Сахновского на свободу.

Итак, Ефремов решил поступить в недавно созданную Школу-студию МХАТа. Хотя до этого окончил подготовительные курсы при Институте стали и собирался направить свои стопы именно туда. Но потом решил внять совету Калужского. Почему? Видимо, в его мечтах театральная действительность была куда предпочтительнее заводской. Одно дело – варить сталь, другое – выступать на сцене. Впрочем, «варить» сталь на сцене ему тоже придется – в спектакле «Сталевары», о чем я еще обязательно расскажу.

Итак, Ефремов отправился поступать в Школу-студию МХАТа. Причем пришел на экзамены в костюме, что было уже необычно – студенты тогда ходили в более простенькой одежде. Этот костюм достался маме Ефремова от родственницы, мужа которой расстреляли в 1937 году. Восемь лет костюм берегли, хранили и извлекли на свет только для того, чтобы Олег отправился в нем на экзамены. Как выяснилось, этот костюм принес абитуриенту удачу – он был принят.

Отметим, что в качестве поэтического отрывка наш герой выбрал стихотворение А. Пушкина «Желание славы» («Когда, любовию и негой упоенный…»), написанное в 1825 году и обращенное к Е. Воронцовой. Кстати, друг поэта В. Раевский, узнавший о любви Пушкина к Воронцовой и сам влюбленный в нее, сообщил об этом Воронцову, что, по предположению самого Пушкина, явилось причиной высылки его из Одессы в Михайловское. В этом стихотворении были строки:

Желаю славы я, чтоб именем моим

Твой слух был поражен всечасно…

Ефремов с таким энтузиазмом произносил строку «Желаю славы я», что члены отборочной комиссии ему поверили: дескать, этот парень так желает славы, что грех не пойти ему навстречу. В итоге его приняли, хотя конкурс был огромный – 500 человек на место. Позднее сам он так описывал свое поступление: «Мы с Сашей Лужским предстали перед лицом Василия Александровича Орлова, который после смерти Сахновского был некоторое время ректором школы. Я читал «Как хороши, как свежи были розы». Он посоветовал взять что-нибудь из Короленко. На экзамене я читал также «Желание славы». Конкурс был тогда колоссальный – 500 человек на место (это весной 45-го). После второго тура ко мне пришли Игорь Дмитриев и Толя Вербицкий – они тогда уже были студентами – и сообщили, что я, кажется, прохожу. Тогда я решил побриться наголо перед третьим туром, надел чужой костюм (достался от расстрелянного родственника) и в этом самом виде (от самолюбия и закомплексованности) заявился на третий тур. В центре сидел Хмелев, тогда худрук МХАТа, а рядом – все ведущие актеры театра. Начал читать, чувствую – колени трясутся. За столом – смех, а я смотрю на Хмелева, которому почему-то невесело. Смотрит исподлобья и изучает меня. И тут голос Вербицкого: «Может быть, вы нас порадуете и прочтете Пушкина?» Именно так витиевато-уничижительно. Ну, тут я и громыхнул: «Желаю славы я». Без всякого понимания, без любви, а просто так, наотмашь: желаю, мол, славы, и все. Представляешь картину: тощий, длинный, наголо бритый, в коротеньких брючках… Когда я вышел в предбанник, за мной выскочил С. Блинников (до этого я успел увидеть его в «Пиквике») и говорит мне: «Не волнуйся, тебя взяли». А потом я подошел к двери – там должен был Саша Калужский читать – и слышу эту фразу (на всю жизнь она в меня засела) – «зрители живо сгрудились вокруг сироты, прижавшегося к забору» – и ничего не понимаю. Текст Сашкин, а голос девичий. Это он так зажался».

На своем курсе Ефремов считался одним из лучших студентов. Впрочем, случилось это не сразу, а постепенно. И большую роль при этом сыграл преподаватель Школы-студии Виталий Яковлевич Виленкин, который был личным секретарем В. Немировича-Данченко и написал о нем несколько книг. Виленкин, что называется, образовывал Ефремова, давая ему списки тех книг, которые следует прочитать. Он же потом будет помогать Ефремову советами при создании «Современника». Однако, самое интересное, спустя годы именно Виленкин превратится в самого яростного критика Ефремова и как режиссера, и как человека, даже назовет его «могильщиком МХАТа». Почему? Об этом речь у нас пойдет чуть позже, а пока вернемся в конец 40-х, к годам учебы Ефремова в Школе-студии МХАТа.

Естественно, что все ее студенты мечтали после окончания учебы попасть не куда-нибудь, а именно в Художественный театр. Ефремов не был исключением. Он еще на третьем курсе дал себе клятву кровью, что будет только мхатовцем. И в том же году действительно впервые вышел на сцену этого прославленного театра – в производственной пьесе «Зеленая улица» А. Сурова. Правда, роль у него там была бессловесная и играл он ее в паре с другим студентом – Алексеем Покровским. Поскольку этот человек впоследствии тоже станет знаменитым, скажем несколько слов и о нем.



Покровский был на три с половиной года старше Ефремова и тоже родился в Москве (на Верхней Масловке). Сначала он учился в Щепкинском училище, после чего перевелся в Школу-студию МХАТа. Дебютировав студентом в спектакле «Зеленая улица» (в эпизодической роли), Покровский затем играл в нем главную роль, за что был награжден первой премией на конкурсе молодых артистов. В итоге постепенно он стал ведущим актером МХАТа. А вот с кино его отношения не сложились – снимался он мало. Хотя узнаваемые роли у него есть. Например, милиционер в «Верных друзьях» (1954). Но еще большую славу Покровский приобрел как певец, исполняя романсы («Бубенцы», «Выхожу один я на дорогу», «Две гитары», «Гори, гори, моя звезда», «Очи черные» и др.), народные песни («Ах вы, сени», «Вдоль да по речке», «Тонкая рябина», «Степь да степь», «Солдатушки, браво-ребятушки», «Черный ворон» и др.), советские песни («Весна на Заречной улице», «А где мне взять такую песню», «А годы летят», «Главное, ребята», «На безымянной высоте», «Сережка ольховая», «Эх, дороги», «Бери шинель» и др.).

Став актером МХАТа в 1949 году, Покровский прослужил в нем почти тридцать лет – до 1977 года. А ушел он из него из-за непростых отношений с главрежем – Олегом Ефремовым, которого, в отличие от него, после окончания Школы-студии в МХАТ не взяли. Причем именно из-за Покровского. Дело в том, что прима МХАТа Алла Тарасова на распределении сказала: «Зачем нам два одинаковых актера, они так похожи…» Ефремов был возмущен до глубины души и, что называется, рвал и метал. Даже в пылу гнева заявил: «Я буду в этом театре главным режиссером! Я въеду сюда на белом коне!» Что, собственно, и произойдет, но чуть позже. Правда, Покровскому в итоге из МХАТа придется уйти. Но это уже другая история, а мы вернемся в 1949 год, когда Ефремов окончил Школу-студию (третий выпуск).

Олег

Детский театр

Итак, в МХАТ Ефремова не взяли. Более того, его… вообще никуда не взяли. Почему? Загадка. То ли не увидели в нем какого-то особого таланта, то ли еще что-то. Тогда все тот же В. Виленкин встретился с худруком Центрального детского театра Ольгой Пыжовой и буквально уговорил ее взять Ефремова в свою труппу. С трудом, но она все же согласилась. И потом осталась очень довольна этим своим решением.

Согласно другой версии, все решил звонок ректора Школы-студии директору ЦДТ Константину Шах-Азизову. Якобы ректор сказал: «У меня есть для тебя очень талантливый студент. Но жутко ершистый, шебутной. Личность!» На что последовал ответ: «Нам как раз такие нужны».

Шах-Азизов пришел в ЦДТ в 1942 году. А сам театр, первый детский театр в СССР, возник в 1921 году в помещении кинотеатра «Арс». Тогда он назывался Московским театром для детей, а ее организатором и первым руководителем стала юная Наталья Ильинична Сац. Она руководила им до 1937 года, пока ее не арестовали, обвинив в связи с маршалом М. Тухачевским. Только если последнего расстреляли, то Сац отделалась лагерным сроком. На тот момент театр был переименован в Центральный детский и размещался в здании на Театральной площади, рядом с Большим и Малым театрами (где он и находится поныне).

В ноябре 1949 года в ЦДТ состоялась премьера спектакля «Ее друзья» по пьесе молодого драматурга Виктора Розова. Кстати, еще до того, как стать драматургом, в 1929 году, Розов был актером-любителем в Театре юного зрителя, но только в Костроме. В годы войны он ушел на фронт, был тяжело ранен и после госпиталя возглавил фронтовую бригаду. Тогда же он написал и свою первую пьесу – «Вечно живые», с которой через тринадцать лет и начнется театр «Современник». Но до этого еще есть время, а пока Розов написал еще одну пьесу – «Ее друзья». Это был рассказ о слепнущей десятикласснице Людмиле, которой школьные товарищи и учителя помогают не упасть духом, получить аттестат зрелости и поступить в институт.

Свою пьесу Розов принес в ЦДТ и оставил ее там, особо не надеясь на постановку. Но пьеса понравилась, и начались репетиции. Причем Розову об этом сообщить не смогли, поскольку он не оставил своего адреса. А когда он спустя какое-то время вновь объявился в театре, он был в шоке – оказывается, пьесу не только приняли, но уже вовсю ее репетировали. Как напишет много позже критик А. Снаткина: «В ЦДТ как раз искали что-нибудь, что заинтересовало бы старшеклассников, где они бы узнали себя. На фоне эпохальных полотен, создававшихся в то время, пьеса Розова с простыми, обыденными ситуациями и тонко прорисованными человеческими чувствами стала настоящим драматургическим прорывом. Была еще у Розова манера подавать серьезное в смешной, легкой оболочке, потяжелевшей впоследствии под жизненным опытом… Но в его пьесах всегда оставалось, как говорил Анатолий Эфрос, образовавший с ним замечательный творческий тандем, – «это интимное, непосредственное, сердечное…»

С этого спектакля и началась эпоха «розовских мальчиков» – пылких и бескомпромиссных молодых идеалистов. Началась эта эпоха сначала в ЦДТ, а уже потом все это перекочевало в кино, где были экранизированы многие пьесы В. Розова.

В 1950 году в ЦДТ пришла в качестве нового художественного руководителя Мария Осиповна Кнебель – бывшая мхатовка. Она проработала в театре десять лет, в течение которых поставила на его сцене «Горе от ума» A. Грибоедова и «Мертвые души» Н. Гоголя, «Конька-Горбунка» (совместно с Анной Некрасовой) и «Страницу жизни» В. Розова… Именно при ней сюда пришел Олег Ефремов, а затем и Анатолий Эфрос. В те годы ЦДТ определял пульс театральной жизни советской столицы, сюда стремились зрители всех возрастов, труппа театра была очень сильной, громкие премьеры шли одна за другой. Театр жил в полную силу, заявив о своих нравственных принципах, эстетических задачах.

Самой заметной ролью Ефремова в тот период была роль Кости Полетаева в спектакле «Страницы жизни» B. Розова. Вот как об этом писала драматург Л. Петрушевская: «Нас водили всем классом в Детский театр. Среди жутких пацанов и идеальных девушек с косами, тургеневских Лолит, ходили слухи о Косте с гитарой из Детского театра. Действительно, занавес открылся, и он появился в глубине сцены, внимание! Мы забыли обо всем. У него было какое-то небывалое лицо. Тогда на экранах царил Кадочников – Дружников – Столяров, в крайнем случае Жаров – Черкасов, ну или рабочий Крючков – Алейников – Чирков, а Костя, наш Ефремов, был личный для каждого, школьный, московский, с Пушкинской улицы, с известнейшего проходного двора, кумир с гитарой. У Кости к тому же была странная манера говорить (так говорят сейчас Кваша, Табаков, так говорил Евстигнеев). Он произносил фразы ясно, но слегка с замедлением, с оттяжечкой в бас, его непередаваемое тайное веселье как будто что-то обещало – во всяком случае, от голоса Кости у девочек и мальчиков замирало сердце, хотелось вокруг него стоять кружком, слушаться его, бегать для него за папиросами и пивом или быстро вырасти и куда-нибудь с ним пойти. Куда угодно, вплоть до «воронка» и знаменитой «Черной кошки»…»

Попав в ЦДТ, Ефремов разделил одну гримерку (или грим-уборную) с таким же, как и он, молодым актером – Геннадием Печниковым (тот потом прославится ролью Федора Савина в фильме «Шумный день»). Последний вспоминает:

«Какой Олег был активный! Чуть ли не каждый день – новое предложение: «Пойдем в волейбол играть?» – «Пойдем!»; «Открылся новый бассейн, пойдем плавать?» – «Пойдем!»; «В пинг-понг стало модно играть. Давай научимся?» – «Давай!» А еще он вел дневник, в котором в основном записывал события будущего. Составлял план работы на год. Цели были такие: «Развивать актера в себе», «Развивать режиссера в себе», «Вылечить зубы».

Казалось бы, новенький, молодой парень – в сложившемся коллективе нужно вести себя скромно. Но Ефремов сразу во все стал вмешиваться: а это кто, а здесь у вас что? В комсомольской организации тут же выбрали его секретарем. И Олег, зайдя в кабинет и увидев сейф для хранения членских взносов, сразу потребовал: «Дайте ключи!» Конечно, старожилы на него косились: «Пришел тут, понимаешь, какой-то нахал из Школы-студии МХАТа!» Особенно когда Олег горячился на репетициях: «Это не по Станиславскому!» Его так и прозвали – «мхатовский нахал».

И конечно, Олегу сразу стали давать главные роли…»

Отметим, что только в период 1949–1952 годов Ефремов сыграл 13 ролей в 13 спектаклях. Назовем их все: Володя Чернышев – «Ее друзья» В. Розова (1949), Янис – «Я хочу домой» С. Михалкова (1949), Учитель – «Драгоценное зерно» А. Мусатова (1950), Степан – «Настоящий друг» В. Любимовой (1950), Митрофан – «Недоросль» Д. Фонвизина (1950), Крестьянин – «Дубровский» А. С. Пушкина (1950), Николай Шаповалов – «Романтики» Э. Цюрупы (1950), Стражник – «Город мастеров» Т. Габбе (1950), Французик и Молчалин – «Горе от ума» А. Грибоедова (1951), Гриша Фабер и Саня Григорьев – «Два капитана» по В. Каверину (1951), Иван – «Конек-Горбунок» П. Е. Ершов (1952), Шванда – «Волынщик из Стракониц» Йозефа Каетана Тыла (1952).

Между тем в марте 1953 года скончался И. Сталин. Это событие произвело на Ефремова такое впечатление, что он на одном из комсомольских собраний заявил, что по «сталинскому призыву» подаст заявление в партию. Кстати, такой порыв в те дни охватил многих людей, в том числе и тех, кто чуть позже станет антисталинистом. Например, Владимир Высоцкий в марте 53-го написал стихотворение «Моя клятва», где были следующие строчки:

В эти скорбно-тяжелые дни

Поклянусь у могилы твоей

Не щадить молодых своих сил

Для великой Отчизны моей.

Имя Сталин в веках будет жить,

Будет реять оно над землей,

Имя Сталин нам будет светить

Вечным солнцем и вечной звездой.

Другое дело, что Высоцкому в марте 53-го было 15 лет, а Ефремову на десять лет больше. Но думали они тогда одинаково. Впрочем, они и потом будут двигаться в русле единомыслия, но уже противоположного характера – как антисталинисты. При этом Ефремов будет иметь в кармане билет члена КПСС, а Высоцкий так и останется беспартийным. Но Сталина они будут ненавидеть одинаково, в духе заложенного Хрущевым шестидесятничества. Но не будем забегать вперед.

В 1954 году в ЦДТ пришел новый режиссер – Анатолий Эфрос. И тут же взялся ставить пьесу В. Розова «В добрый час!», которая спустя два года будет экранизирована Виктором Эйсымонтом на Киностудии имени Горького. Как написал в своем отклике на спектакль Н. Погодин[2]:

«В этой пьесе и в этом спектакле перед зрителем предстает живая, неотразимая современность. Когда смотришь спектакль, то все время радуешься тому, как автор, а вместе с ним и актеры сумели передать эту бездну жизненности, жизненности, схваченной во множестве точных черт, жизненности, дорогой нам, потому что она до конца правдива и, значит, поучительна. Слово это обычно отпугивает нас от книг и пьес, как отпугивало во все времена и эпохи читателей и зрителей. Поучительно – часто значит скучно. Но в пьесе «В добрый час!» нет ни одного резонерского места, и в спектакле нет ни одной скучной минуты. И если пьеса эта поучительна и педагогична, то лишь постольку, поскольку поучительно и педагогично всякое глубокое, умное, сильное художественное произведение…

Большое искусство писать пьесу, между прочим, состоит в том, чтоб зритель не только не чувствовал ее тенденции, но и не замечал самой пьесы с ее ходами, нитями, узлами. Мне думается, что у автора много тенденций, потому что пьеса зовет к большим раздумьям о людских отношениях в семье, в делах дружбы, любви, отношениях поколений и о многом другом, чем поучительна наша жизнь. Но раздумья эти – светлые, от которых радостно жить. А причина этой большой радости от спектакля состоит в том, что автор и театр смело и поэтично выделили из жизни черты нового, составляющего гордость и достоинство советских людей».

В этом спектакле Ефремов исполнил одну из главных ролей – Алексея, который приехал из Сибири к своей московской родне, чтобы поступить в институт. Вот как написал об этой его роли в «Московском комсомольце» 22 января 1955 года Ю. Волгин:

«Артист О. Ефремов вводит своего героя, племянника Авериных Алексея, в первый раз в дом Авериных просто, без излишних восторгов, какие, возможно, были бы и уместны в поведении юноши, добравшегося, наконец, до близкого ему дома после шести суток езды. Скромно, но уверенно, проходит по комнате Алексей – Ефремов, и твердо взвешивает все за и против в первом недоразумении с Анастасией Ефремовной, выражающей сомнение в надобности приезда к ним гостя, сразу находит правильный – не высокомерный и в то же время достаточно «взрослый» – тон в отношениях с Андреем, во многом отставшим от своего нового приятеля в жизненном опыте.

Алексею не доставалось все так легко, как Андрею, жившему под крылышком не в меру заботливой матери. На плечи Алексея после гибели на фронте отца легла значительная часть заботы о семье.

Черты волевого характера юноши, не всегда легко, но твердо и уверенно делающего первые шаги в жизни, нашли образное отражение в игре О. Ефремова. Сдержанная, скромная по внешнему рисунку манера игры артиста как нельзя лучше выражает облик сибирского паренька Алексея…»

В других ролях были заняты: В. Заливин (Андрей Аверин), М. Нейман (Петр Иванович Аверин), Л. Чернышева (Анастасия Ефремовна Аверина; эту же роль она исполнит и в фильме), Г. Печников (Аркадий Аверин), А. Елисеева (Маша, возлюбленная Аркадия), О. Анофриев (Вадим Развалов; эту же роль он исполнит и в фильме), Л. Дуров (Афанасий, друг Алексея).

Кстати, Лев Дуров пришел в ЦДТ в том же 54-м. Вот как об этом вспоминает все тот же Г. Печников:

«Вот поступил в труппу Лев Дуров. Сначала пытался втиснуться в нашу с Олегом пару, потом отошел. А годами позже признался: «Вы с Олегом так дружили, что я из зависти пытался вас поссорить! Но не вышло». Надо отдать должное, поссориться с Олегом было не так просто. Он был необидчив, совершенно немнителен. Ну а мне для него ничего было не жалко, из-за чего же ссориться? Помню, мы с ним по очереди играли рабочего Николая в пьесе «Романтики». Но роль эта так подходила Олегу, что я ему ее совсем отдал. А себе попросил у режиссера бессловесную роль вахтера. Надел фуражку, приклеил усы – все как у дяди Мити из нашего подъезда. В итоге мой маленький выход стал неожиданно срывать аплодисменты. От ревнивого к успеху Олега это не укрылось, и он говорит: «Давай по очереди: то ты вахтера играешь, а я Николая, то наоборот».

Ну да, Олег был тщеславен, конечно, как и любой актер. Помню, уже много лет спустя мы ехали в машине втроем со Смоктуновским. И тот говорил Ефремову: «Ты, Олег, – лучший артист России!» Ефремов насторожился: «А как же ты, Кеша?» Смоктуновский развел руками: «Ну, я… Я – это вообще уже космос!» Вот тогда, помню, Ефремов разозлился, аж желваки заиграли. Так было всегда, когда он приходил в ярость. Помню, когда в Центральном детском театре его вводили в спектакль «Горе от ума» на роль Молчалина. И режиссер, Мария Кнебель, деликатно, немного краснея, говорила ему на репетиции: «Понимаете, Олег… Вот эта сцена с Лизой… Понимаете, вам тут немного… немного не хватает мужского начала». Он покраснел от злости да как жахнет кулаком по столу: «Зато есть конец!» Режиссер сразу смутилась: «Дальше, дальше!»

Вообще, шутки у Олега были смелые, порой – просто мальчишеские выходки. Однажды придумал себе в штаны положить спринцовку с водой. И вот сидим в гостях, чинно, благородно, и вдруг Олег: «Ой, я так хочу в туалет, уже нет сил терпеть!» И прыснул водой. Гости в шоке! В другой раз он пустил в ход свою спринцовку, встретив в туалете одного актера, который вечно с ним ругался. Слово за слово, стали препираться, ну Олег его и обдал струей. Того актера не сразу удалось успокоить и убедить, что это была вода…»

А вот что вспоминает о тех годах другой приятель Ефремова – друг его детства Н. Якушин: «По выходным Олег приходил ко мне – я уже жил отдельно от родителей. У меня он мог расслабиться, отдохнуть от театральных разговоров. Мы играли в шахматы, а то и в карты. Когда не было денег, на кон ставилась какая-нибудь книга. Олег садился играть, считая, что ни в коем случае не проиграет. А когда это все-таки случалось, он страшно огорчался. Один раз в сердцах оставил такую надпись на проигранном томике (это был сборник американских новелл): «Чтоб ты подавился этой книгой!» Ну а когда деньги у нас появлялись, мы с Олегом шли в Сандуны, стоившие аж шесть рублей за посещение. Там были хорошие банщики. Уже тогда Олег следил за собой, как и положено артисту: делал не только маникюр, но и педикюр. Иногда мы могли зайти и в пивную, выпить по сто граммов. Там встречалась интереснейшая публика, фронтовики, и Олег любил расспрашивать их о жизни. Этот опыт позже помогал ему правдоподобнее играть свои роли…»

Женщины Олега

Жена – Лилия Толмачева

В процессе учебы в Школе-студии Ефремов пережил несколько любовных романов. Так, одно время он был увлечен одной из самых красивых студенток студии Ириной Скобцевой, но, когда она предпочла ему Алексея Аджубея (чуть позже она станет женой Федора Бондарчука), Ефремов женился на другой однокурснице – Лилии Толмачевой.



Толмачева родилась 6 июня 1932 года в городке Руднево Нижне-Волжского края (по другим данным – в Саратове). В 1946 году поступила в Школу-студию МХАТа. А уже спустя три года у нее случился роман с Ефремовым, который спустя год привел их к свадьбе. Ефремов тогда уже работал в ЦДТ, а Толмачева, окончив студию, постоянного места работы не имела. Молодые жили с родителями Ефремова в одной комнате, перегороженной шкафом. Виделись они только ночью, а днем у каждого были свои дела. По словам Л. Толмачевой:

«Не хочется говорить об этом подробно, но наше отношение к семье, к дому было абсолютно разным. Я слишком устала от его пьянства. Кто я была? Несмышленая девчонка, приехавшая из Саратова… Конечно, Олег был по-настоящему болен алкоголизмом, и я не могла видеть, как из тонкого, застенчивого (Олег тогда писал стихи) и интеллигентнейшего человека мой муж превращается в нечто совершенно ужасное. Я не понимала, как в нем уживались два таких разных человека. У нас был слишком короткий брак (всего полгода), чтобы Олег успел мне изменить. Хотя Олегу женщины были, как и алкоголь, нужны, чтобы поддерживать себя в творческом накале…

Кажется, была очередная ссора, и я решила уехать, к тому же мама в Саратове тяжело заболела. Я спросила Олега: «Ты меня любишь?» – «Ну! – ответил Олег и добавил: Я хочу быть с тобой». – «Ты меня любишь, как Ромео Джульетту?» – не унималась я. «Ну и дура ты, – сказал Олег, – и погибнешь оттого, что дура». Кстати, эту фразу он говорил чуть ли не при каждой нашей встрече до конца своей жизни…»

Формально этот брак продлился всего лишь два года – до 1952-го, хотя жили молодые друг с другом всего лишь полгода. А развестись тогда было не просто. Нужно было или обвинить супруга в чем-то серьезном, или долго жить порознь. В итоге Толмачева решила уехать из Москвы в Саратов, к маме, где поступила в тамошний ТЮЗ. В 1955 году она вернулась в Москву и выиграла конкурс на роль в престижном Театре имени Моссовета. Тогда же она развелась и с Ефремовым. По словам Л. Толмачевой: «Когда я решила уйти от него, он сказал: «Учти, я всем буду говорить, что это я тебя бросил». Спустя много лет Олег мне признался: «Зря ты ушла, это самая большая твоя ошибка, должна была терпеть, мы с тобой тогда до сих пор были бы вместе…» Но я ни о чем не жалею: после Олега я встретила человека, с которым тридцать пять лет была по-настоящему счастлива…» (Вторым супругом актрисы стал главный редактор отдела поэзии издательства «Советский писатель» Виктор Фогельсон.)

Самое интересное, но, когда Ефремов в 1956 году возглавит театр «Современник», он пригласит в него и свою бывшую первую жену. Толмачева сыграет в этом театре множество ролей, в их числе скопидомку Леночку и преуспевающую Агнию Шабину в спектаклях по пьесам Розова «В поисках радости» и «Традиционный сбор», Тамару в «Пяти вечерах» и Надю в «Старшей сестре» А. Володина, Женщину, которую любил Он (эту роль, кстати, исполнял Ефремов) в «Четвертом» К. Симонова. Среди лучших ролей актрисы – Елизавета Александровна в «Обыкновенной истории» И. Гончарова и Милда в «Крутом маршруте» Е. Гинзбург.

В кино самой известной ролью Толмачевой станет женщина-прорва Леночка в фильме «Шумный день».

В 1968 году ей присвоили звание заслуженной артистки РСФСР, в 1981-м – народной.

С конца 1970-х Толмачева вплотную занялась режиссурой, как и ряд других ведущих артистов театра. В 1977 году, по поручению Галины Волчек, она поставила спектакль «Фантазии Фарятьева» Аллы Соколовой со Станиславом Садальским в главной роли, в 1978-м – «Генриха IV» Луиджи Пиранделло, а в 1980 году, по приглашению Олега Ефремова, – «Все кончено» Эдварда Олби во МХАТе с Марией Бабановой (спектакль был записан для телевидения).

Умерла Лилия Толмачева в Москве ночью 25 августа 2013 года после продолжительной болезни. Похоронили актрису на Ваганьковском кладбище.

Женщины Олега

Все примы ЦДТ

Столь короткий брак Ефремова и Толмачевой объяснялся несколькими причинами. И одна из них – нашему герою было мало одной женщины, поэтому он позволял себе романы на стороне, в частности в стенах ЦДТ. В начале 50-х там работало больше трех десятков актрис разных возрастов. Среди них: Клавдия Коренева, Антонина Елисеева, Людмила Чернышева, Татьяна Булкина, Татьяна Струкова, Софья Волховская, Валентина Сперантова, Галина Новожилова, Галина Иванова, Галина Степанова, Валерия Меньковская, Ольга Фрид, Надежда Румянцева, Татьяна Гулевич, Анна Некрасова, Нинель Шефер, Маргарита Куприянова, Ольга Пыжова, Нинель Терновская, Валентина Бруснигина, Магдалена Лукашевич, Антонина Дмитриева, Татьяна Надеждина и др.

У Ефремова случились романы (или были попытки таковых) с тремя из этих актрис: с Маргаритой Куприяновой, Антониной Елисеевой и Галиной Новожиловой. Расскажем о каждой из них.

М. Куприянова родилась 24 ноября 1924 года в Москве. В 1948-м окончила Студию при Центральном детском театре (ныне РАМТ), на сцене которого начала играть еще студенткой. Как написано о ней на сайте kino-teatr.ru: «Обладая внешними данными актрисы-травести, на протяжении нескольких десятилетий Куприянова играла роли мальчиков, но параллельно с этим (что большая редкость для актрисы этого амплуа) создала значительные женские образы в пьесах В. С. Розова «В поисках радости» (Лена) и «В добрый час!» (Катя). В. А. Сперантова отмечала уже в ранних работах Куприяновой «огромную и легко возбудимую эмоциональность… внутренний артистизм», продолжая свою мысль: искусству Куприяновой свойственно «редкое сочетание абсолютной психологической правды с острой характерностью». Широкая палитра помогала Куприяновой в создании образов мальчишек, где лирика и гротесковая заостренность не противоречили друг другу, а причудливо соединялись в характере подростка, осознающего жизнь. Незаурядные пластические данные актрисы позволили ей, в отличие от многих травести, перейти со временем на роли не возрастные, а женские, лирико-драматические».

С Ефремовым Куприянова играла в нескольких спектаклях: «Ее друзья» (1949; Светлана), «Настоящий друг» (1950; Рита Вольская), «Два капитана» (1951; Катя), «Конек-Горбунок» (1952; Царь-девица), «Волынщик из Стракониц» (1952; Зулика), «Страница жизни» (1953; Наташа), «В добрый час!» (1954; Катя). Причем в некоторых из этих постановок Ефремов и Куприянова играли любовь – как, например, в «Двух капитанах», где он был Саней Григорьевым, а она Катей Татариновой. А в 1955 году Ефремов впервые дебютировал на сцене как режиссер, поставив спектакль «Димка-невидимка» по В. Коростылеву и М. Львовскому, где роль Димки исполнила Куприянова. Как напишут потом критики:

«В роли Димки сыграла актриса-травести Маргарита Куприянова. Именно мальчики стали наиболее запоминающимися ее ролями. Притом что, в отличие, например, от Сперантовой, которая была в них настолько органична, что не всегда можно было и разобраться, кто именно играет, мальчик или девочка, женственность Куприяновой всегда была очевидной. Но в каждой роли она была настолько внутренне искренна и правдива, что созданию мальчишеских персонажей это совершенно не вредило и, можно сказать, не имело решающего значения».

Не одно поколение детей выросло на «Димке-невидимке». Ее лучшие образы – открытые, непосредственные, щедрые натуры, мечтатели. Вот маленький фантазер Димка (четвероклассник, которого решили разыграть, убедив, что он может стать невидимым) был ролью, от которой Куприянова собиралась отказываться, а в результате стал всеобщим любимцем – в первую очередь ее собственным. В этом спектакле, режиссерском дебюте Олега Ефремова, она чувствовала себя очень свободно, могла делать что хочет…

Художественный руководитель РАМТа Алексей Бородин вспоминает, что «первый спектакль ЦДТ – «Димку-невидимку» молодого режиссера Ефремова увидел по телевизору и сразу побежал в театр». Эта была такая яркая трактовка пьесы, что она надолго стала эмблемой театра и несколько десятилетий шла с непременным аншлагом.

Армен Медведев, восхищаясь Ефремовым, описал действие «Димки-невидимки»: «Помню и первый режиссерский спектакль Олега Ефремова в ЦДТ – «Димка-невидимка». В нем волшебство театра представало во всю мощь. Превращения на сцене происходили самым необычайным образом. Когда составленные столы, стулья и швабра, воткнутая на вершину этой мебельной пирамиды, вдруг, иначе освещенные, превращались в корабль, это завораживало. И Геннадий Печников, и Олег Анофриев, и Рита Куприянова играли озорно, фарсово. Странно и удивительно, почему Ефремов больше никогда не возвращался к этому жанру игры. Как режиссер он оказался в этом жанре не менее могучим, чем впоследствии как актер в фильме Ролана Быкова «Айболит-66». Это была его стихия – перевоплощение…»

Говорят, что Куприянова была так сильно влюблена в Ефремова, что мечтала выйти за него замуж. Но он этого не хотел, предпочитая жить с ней без штампа в паспорте. К тому же это положение не связывало ему руки и позволяло «крутить любовь» с другими актрисами ЦДТ.

Куприянова была широко известна в СССР, но не благодаря своему лицу (в кино она не снималась), а из-за голоса – она озвучивала радиоспектакли и мульфильмы. Самые известные ее роли: Маугли (р/сп, 1955) и Чиполлино (м/ф, 1961).

В 1962 году она стала заслуженной артисткой РСФСР, в 1992-м – народной.

Ушла из жизни М. Куприянова в феврале 2005 года, пережив Ефремова почти на пять лет.


Еще одна пассия нашего героя из ЦДТ – Антонина Елисеева. С ней он пересекался в спектаклях: «Настоящий друг» (1950; Таня Карташева), «Недоросль» (1950; госпожа Простакова), «Город мастеров» (1950; Вероника), «Романтики» (1950; Нина Еремина, сверловщица), «Волынщик из Стракониц» (1952; Лесана), «Гельголанд зовет!» (1953; Герда), «В добрый час!» (1954; Маша Полякова), «Оливер Твист» (1956; Нэнси).

Елисеева была старше Ефремова на десять лет (пришла в ЦДТ в 1939 году) и была замужем за известным актером Алексеем Консовским, прославившимся ролью Принца в фильме «Золушка». Но Ефремова эти обстоятельства нисколько не смущали – он любил преодолевать препятствия, они его только подхлестывали.


Наконец, после Елисеевой Ефремова увлекла актриса Галина Новожилова, которая тоже была старше его, но всего лишь на пять лет. Она училась в Театральном училище имени Б. Щукина, затем перевелась в МГТУ. В 1945 году пришла в Центральный детский театр. С Ефремовым она играла в спектаклях: «Ее друзья» (1949; Светлана Бутова), «Драгоценное зерно» (1950; Маша Ракитина), «Волынщик из Стракониц» (1952; Доротка), «В добрый час!» (1954; Галя).

Однако в этом случае Ефремова постигла неудача – Новожилова ему отказала во взаимности, поскольку увлеклась… его другом и партнером по сцене Геннадием Печниковым. Но тот к тому времени был уже несвободен. Видимо, в отместку за это Ефремов чуть позже решит… соблазнить жену самого Печникова. Вот как тот вспоминает об этом: «Что касается того, что Олегу не отказала ни одна женщина… Как минимум одна – точно отказала, и я эту женщину знаю. Она моя жена. Я ведь, как и Олег, создал семью после 30 лет[3], и мы с Валерией прожили всю жизнь вместе. Конечно, она знала Олега, он ведь бывал у нас в гостях. Но однажды Ефремов пришел к нам, зная, что меня дома нет. Немного удивившись, жена пригласила его пообедать. Какое-то время Олег сидел спокойно, а потом вдруг «пошел в атаку», попытавшись натиском покорить ее. Он всегда так делал… Но Валерия неожиданно оказала сопротивление и со словами «Олег, да ты что, с ума сошел!» решительно его оттолкнула. Когда она рассказала мне об этом, я спросил: «А почему ты ему отказала-то?» До того я уже привык, что в Олега все влюбляются и никто ему не отказывает. Но тут уж удивилась моя жена. Говорит: «А что в нем такого особенного-то, чтобы замужняя женщина перед ним не устояла? Долговязый, некрасивый». Так что были все же женщины, которым Ефремов не нравился. Хотя большинство по одному его слову, вопреки здравому смыслу, готовы были идти за ним на край света… Я не стал ничего говорить Олегу. Не вызвал на разговор, не сказал: «Ты теперь мне не друг». Я его простил. Просто потому, что слишком хорошо его знал. Тем более что и раньше у нас с ним были ситуации, когда нравилась одна женщина…»

Олег

Перед «Современником»

В последние два года своего пребывания в ЦДТ Ефремов сыграл четыре новые роли: Саню Григорьева в «Двух капитанах» В. Каверина (1955), Кочергина в «Дочке» В. Каверина (1956), Монкса в «Оливере Твисте» Ч. Диккенса (1956) и Самозванца в «Борисе Годунове» А. С. Пушкина. Последний спектакль поставил Анатолий Эфрос, и о нем много писала тогдашняя пресса. Например, в «Московском комсомольце» К. Щербаков поделился следующими впечатлениями от игры Ефремова: «…Не может полностью удовлетворить и исполнение роли Дмитрия Самозванца О. Ефремовым. Некоторые сцены, такие как «Келья в Чудовом монастыре» и «Корчма на литовской границе», сыграны темпераментно, на самом высоком уровне. Но интересно, четко намеченный образ в дальнейшем мельчает, расплывается. В спектакле исчезли или прозвучали очень приглушенно такие характерные для Самозванца черты, как удаль, отвага, беспечность, та пылкость и неуравновешенность, которые в сочетании с трезвым расчетом создавали характер самобытный, неповторимый. Вместо этого появился совершенно чуждый пушкинскому образу элемент комизма, в конце сцены у фонтана до такой степени переносится Ефремовым в бытовой план, что становится просто досадно…»

Вообще этот спектакль появился на свет не случайно. В последний раз в московских театрах ставили пушкинского «Бориса Годунова» в 1937 году, когда в СССР отмечали 100-летие со дня гибели А. С. Пушкина. После чего на это произведение был наложен негласный запрет. Но в марте 1953 года из жизни ушел И. Сталин и начался процесс переосмысления времени его правления. Причем переосмысление это было по большей мере критическое, а задал этот дискурс в феврале 1956 года XX съезд КПСС, на котором Н. Хрущев выступил с докладом «О культе личности И. Сталина». С этого момента на покойного «вождя народов» стали вешать всех собак, тем самым расколов общество и все мировое коммунистическое движение в целом. Зачем это было сделано? Во-первых, Хрущеву для укрепления своей власти было нужно дискредитировать верных соратников Сталина и убрать их со своего пути, во-вторых, того требовал Запад, с определенной частью элиты которого Хрущев собирался «мирно сосуществовать» (об этом было заявлено на том же XX съезде). Ведь можно было при желании разоблачить некие деяния времен правления Сталина без большого шума, не вынося этого на суд широкой общественности. При таком раскладе общество не оказалось бы расколотым, из-за чего удалось бы избежать многих потрясений. Но раскол, судя по всему, был нужен новой власти, которая решила пойти по римскому пути «разделяй и властвуй». Власть (центр) пыталась лавировать между «правыми» (консерваторы) и «левыми» (либералы), надеясь сохранить баланс и не свалиться в пропасть. А в качестве сакральной жертвы был выбран Сталин, которого намеренно измазали грязью, начисто забыв, что пресловутую «оттепель» замыслил именно он еще в 1952 году. Для чего на XIX съезде КПСС был существенно обновлен высший партийный ареопаг – Президиум ЦК (он был расширен с 12 человек до 25), что ясно указывало на то, что Сталин собирается делать ставку на молодых выдвиженцев. Одновременно готовились реформы в области идеологии и экономики, которые должны были расширить демократические рамки советской системы.

Однако в марте 53-го Сталин внезапно скончался (скажем прямо, при подозрительных обстоятельствах, наталкивающих на мысль об его убийстве), после чего «старая гвардия» тут же «задвинула» молодую (сталинские выдвиженцы были раскиданы по стране, отосланные подальше от Москвы), а демократические процессы, задуманные Сталиным, стали ассоциироваться исключительно с именем Хрущева. В итоге тот очень скоро вошел во вкус и спустя три года после смерти вождя всех народов повел атаку на тех партийных деятелей, кто мог помешать ему стать единоличным правителем страны. Так на свет появился упомянутый выше доклад «О культе личности И. Сталина», и началась широкая кампания по реабилитации людей, осужденных в годы правления «вождя народов». Последние должны были стать социальной опорой Хрущева в его наполеоновских планах по переустройству страны. Вот почему многих пострадавших (как реально, так и мнимо) в годы правления Сталина стали тянуть наверх, предоставляя им командные посты в разных сферах общественной жизни. Например, среди творческой интеллигенции таких людей были сотни. Назову лишь некоторых – тех, кто стал пострадавшим через своих родителей и достаточно высоко поднялся в одной только Москве или Ленинграде (их отцы, занимавшие при Сталине высокие партийные посты, были репрессированы): Булат Окуджава, Лев Кулиджанов, Марлен Хуциев, Георгий Товстоногов, Марк Захаров и др. А ведь были еще и такие деятели, кто пострадал лично, а также те, у кого в числе репрессированных значились братья, сестры или, например, родня со стороны жены. И всех этих людей тянули наверх, множа ряды антисталинистов во властных структурах – в политике, экономике, идеологии. Чуть позже эти люди составят тот самый легион, который поможет М. Горбачеву развалить СССР. Кстати, сам будущий генсек (как и его супруга) тоже из «этих». Читаем в Википедии: «Дед М. Горбачева по матери, Пантелей Ефимович Гопкало (1894–1953), происходил из крестьян Черниговской губернии, был старшим из пяти детей, в 13 лет потерял отца, позднее переселился в Ставрополье. Стал председателем колхоза, в 1937 году был арестован по обвинению в троцкизме. Находясь под следствием, провел в тюрьме 14 месяцев, вынес пытки и издевательства. От расстрела Пантелея Ефимовича спасло изменение «линии партии», февральский пленум 1938 года, посвященный «борьбе с перегибами». В итоге в сентябре 1938 года начальник ГПУ Красногвардейского района застрелился, а Пантелей Ефимович был оправдан и освобожден. Уже после отставки и крушения СССР Михаил Горбачев заявлял, что рассказы деда послужили одним из факторов, склонивших его к неприятию советского режима…»

А вот что написано про родню Раисы Максимовны Горбачевой: «Дед по отцу Андрей Филиппович Титаренко переехал из села в Чернигов, был беспартийным, четыре года провел в тюрьме, работал железнодорожником… Дед по материнской линии Петр Степанович Парада (1890–1937) был богатым крестьянином, расстрелян как троцкист, так как выступал против коллективизации и стахановского движения, посмертно реабилитирован в 1988 году…»

Но вернемся к Олегу Ефремову.

Он проходил по другой категории. Его отец, как мы помним, не был пострадавшим от сталинской власти, но зато служил в системе ГУЛАГа. Здесь могла прослеживаться иная связь – по линии спецслужб, которые имели обширную сеть агентуры (как штатной, так и агентуры влияния) в разных слоях общества и были заинтересованы в том, чтобы эта агентура (или ее родственники) продолжала свою работу и в новых реалиях постсталинского времени. Поэтому к детям энкавэдэшников или гулаговцев, даже несмотря на громкое «дело Берии», в хрущевские годы относились более чем хорошо. Взять того же Олега Ефремова или кого-то другого: например, Элема Климова (его отец работал в прокуратуре и занимался делами репрессированных), Марка Розовского (еще один отпрыск человека, работавшего в системе ГУЛАГа), Леонида Броневого (его отец работал в НКВД, потом был репрессирован) и т. д. Все эти люди начали свое восхождение в профессии в конце 50-х – начале 60-х и занимали антисталинские позиции. И еще – многие из них были евреями, имевшими к Сталину особые счеты. Безусловно, что одним из главных мотивов их продвижениях наверх был природный талант. Но последний без поддержки извне очень часто не имеет возможности раскрыться. А вот если его поддерживают заинтересованные силы, тогда путь наверх становится гораздо легче. Не случайно в те годы и термин такой родился – «дети XX съезда». Это те самые дети (как в прямом смысле, так и в фигуральном), которые сделали себе карьеру на антисталинской почве. И Олег Ефремов был именно таким «дитем».

Но вернемся к спектаклю ЦДТ «Борис Годунов» в постановке Анатолия Эфроса. Это был спектакль с антисталинским подтекстом. Впрямую говорить об этом тогда было еще нельзя (это произойдет чуть позже), поэтому в рецензиях вещи назывались не впрямую. Например, так: «В спектакле осмысливались вечные вопросы человека и власти. Ответственности за принятые решения не только перед собой и своими близкими, но и перед народом и государством. Ответственность за пролитую кровь, смерти сотен людей. Цена, оплаченная за жажду власти, корыстолюбие и жестокость…»

Роль Самозванца в «Борисе Годунове» оказалась последней ролью Ефремова в ЦДТ. Еще в период репетиций наш герой задумал создать свой собственный театр, где он был бы полновластным хозяином, как в творческом плане (как главный режиссер), так и в личном (как тот петух в курятнике). Всего лишь несколько лет назад о таком развитии событий можно было только мечтать. Но тогда, в 56-м, сразу после XX съезда КПСС, таким людям, как Олег Ефремов, судьба явно благоволила. Причем по разным причинам – как явным, так и тайным, о чем речь уже шла чуть выше. Хотя за плечами Ефремова была всего лишь одна режиссерская работа – «Димка-невидимка». Плюс к тому же он преподавал в Школе-студии МХАТа. Именно там, собственно, он и решил набрать костяк своего будущего театра, который назвали «Современником». Хотя началось все (в теории) чуть раньше – с поездки Ефремова на Волгу в 1952 году. Во всяком случае, так об этом думает Геннадий Печников, который составил герою нашего рассказа компанию в той поездке. Вот как он сам вспоминает об этом:

«У меня родилась неожиданная идея – поехать вместе в путешествие по Волге. В 1951 году я прочитал рассказы Горького и сразу подумал, что он так правдиво пишет, потому что видел все сам. А мы? Что мы видели, московские мальчики? Ведь, как ни крути, и у Олега, и у меня – дом, мама-папа, обеды-ужины. И я сказал Ефремову: «Нам надо набираться жизненного опыта!» Он загорелся: «Конечно!» И был очень огорчен, когда я попросил отложить поездку из-за съемок в фильме. Взял с меня обещание: «Ну только чтоб в следующем году – точно!» И вот весной 1952 года мы оформились в Туристическом клубе и составили маршрут на 42 дня вниз по Волге… Раздобыли одну палатку на двоих, один рюкзак, даже приличная шляпа была одна – для переговоров с председателями колхозов. Мы рассуждали так: денег у нас нет, значит, их нужно зарабатывать в дороге! Поэтому взяли с собой реквизит для представлений. Перед выездом договорились: в дороге не ныть, не ссориться! Все делать сообща. Олег уточнял: «А если я, например, выпить захочу?» Говорю: «Я против!» И, надо отдать ему должное, он выполнил это условие.

Лишь только тронулись из Москвы на поезде до Ярославля – произошло ЧП, у нас украли сумку с продуктами. Как Олег бесился! Стучал кулаком по столу: «Ну, раз у нас украли, и мы будем воровать!» Но это, конечно, он так, сгоряча. В общем, в Ярославль мы приехали голодными. Пошли в местный театр, попросили у главного режиссера рекомендацию, чтобы в области нас принимали как серьезных артистов. Ну а дальше – городки, деревеньки, маленькие совхозы… Иногда ночевали у местных жителей, иногда просто ставили палатку посреди поля… Приходишь к председателю колхоза – в той самой шляпе, говоришь: «Мы туристы, но мы и артисты! Можем дать у вас спектакль». Собираются колхозники. Мы им читали стихи Маяковского, Твардовского. Особым успехом у крестьян пользовалась басня Сергея Михалкова «Как старик корову продавал». Еще разыгрывали маленькие рассказы Чехова. Несмотря на то что выступали перед простой публикой, готовились серьезно.

Но, даже несмотря на эти заработки, денег было в обрез. Поэтому один раз, видя, что на пароходе никто не проверяет билеты, мы их не стали покупать. А потом выяснилось, что контролер стоит на выходе. Что делать? Тут пошел страшный ливень. И Олег разыграл целое представление: картинно упал в лужу, я – на него… Еще кого-то задели, началась свалка… И контролер сказал: «Да проходите уже, ребята! Устроили тут столпотворение!» Несмотря на все трудности, мы с Олегом были по-настоящему счастливы в эти дни. И ничего не боялись. Хотя ведь могли сойти за шпионов. В одном селении бдительные колхозники даже доставили нас к председателю, чтобы проверить наши личности. Тогда ведь, начитавшись газет, все граждане «ловили шпионов». Вот на такой-то случай и пригодились маршрутные книжки из Туристического клуба. Без преувеличения можно сказать, что в Москву мы вернулись повзрослевшими.

Позже Олег говорил мне: «Если бы не та наша поездка, «Современника» бы не было. Он родился там, из нашего «передвижного театра». Но еще до «Современника» Олег попробовал себя в качестве режиссера в нашем Центральном детском. Поставил пьесу «Димка-невидимка» – блистательный водевиль с куплетами, танцами, шутками. Олег на репетициях воодушевленно творил. Ему кто-то говорит: «Я танцевать не умею». А он: «Танцуй, как умеешь!» Я ему жалуюсь: «Не могу я петь, слуха нет…» – «Можешь! Не слышишь музыку? Хрен с ней! Давай!»

Практически сразу Олега, вчерашнего студента, позвали преподавать в Школу-студию МХАТа, где он сразу нашел общий язык со студентами. Его советы студентам были четкими, ясными, конкретными. Не случайно именно среди некоторых своих учеников он нашел актеров для «Современника» – Ефремов ко всем присматривался уже тогда. Повсюду видел и «вербовал» единомышленников. Например, рассказывали, что Лилю Толмачеву – свою первую жену – он переманил в «Современник» из Театра имени Моссовета, где та репетировала Нину в «Маскараде». Он ее встретил на улице и заявил: «Твоя Нинка никому не нужна! Это прошлый век! Давай сейчас же к нам. Во всяком случае, попробуешь». – «Так когда же мне пробовать? Я целый день в театре». – «Балда, да мы сами все где-то работаем и днем заняты. У нас репетиции в полночь только начинаются!» Это было еще до того, как «Современник» получил имя и дом, – актеры действительно вели двойную жизнь. И ночью приходили репетировать к Ефремову.

А когда «Современник» был собран, Олег ушел из Детского театра. Он и меня приглашал с собой. Но я ответил «нет», и Олег кивнул: «Понимаю». Он видел, что я нашел себя в Детском театре, а репертуар «Современника» был мне не близок. Как друг Ефремов понял меня, и больше к этой теме мы не возвращались. И главное – наша дружба не прервалась. Это же редко бывает, что такой человек, как Олег – прирожденный лидер, находит в себе силы думать не только о том, что ему нужно от друзей, но и о том, что нужно самим друзьям…»

Олег

«Современник» – начало

Итак, еще будучи актером ЦДТ, Ефремов становится руководителем театра-студии (нормальным театром он станет в 1964 году) под названием «Современник». Это был первый в послевоенной истории страны театр, рожденный свободным творческим объединением группы единомышленников и сумевший отстоять себя как целостный художественный коллектив. Возник он не случайно, а на волне той самой «оттепели», которую задумал еще Сталин. Правда, проживи он еще пяток-другой лет, вряд ли эта «оттепель» приобрела бы столь либеральные очертания и заложила бы основы к будущему разрушению СССР. Думается, и «Современник» вряд ли бы стал тем театром, каким его сделал Ефремов, опираясь на антисталинизм того времени. Именно это время и родило на свет тот спектакль, с которым дебютировал «Современник», – «Вечно живые» Виктора Розова. Но расскажем обо всем по порядку.

Как мы помним, Ефремов с 1949 года был преподавателем в Школе-студии МХАТа. Сам Художественный театр в те годы уже переживал кризис идей. Как итог: в начале 50-х билеты во МХАТ уже продавали в нагрузку к оперетте или цирку. Как писала критик И. Соловьева о молодых актерах МХАТа, пополнивших труппу в конце 40-х:

«Набиравшие сценический опыт во «Второй любви» Елизара Мальцева, в «Чужой тени» К. Симонова, в «Заговоре обреченных» Н. Вирты, в «Зеленой улице» А. Сурова, в «Залпе Авроры» М. Чиаурели и М. Большинцова, молодые актеры приучались к органичности без заботы о правдивости. Органичность без правдивости, органичность в лжи – поругание души МХТ, извращение его наследственной техники. Для тех, кто втянулся, возврата в общем-то нет…

Репертуар строился так, что каждый спектакль не замечал соседства, тем более не рассчитывал на него, на какую-то перекличку нравственных и художественных мотивов, на какое-то развитие мыслей, взглядов на жизнь или искусство. К постановкам нередко привлекались непрофессиональные режиссеры – ведущие актеры театра. МХАТ терял зрителя, тем не менее, превращенный еще в конце 1930-х годов в эталон и образец для подражания, он по-прежнему оставался вне критики, что усугубляло ситуацию…»

XIX съезд КПСС (октябрь 1952 года) как раз намечал контуры будущей перестройки советской идеологии (в том числе и в области театра: например, были сняты табу с сатирических пьес М. Салтыкова-Щедрина, В. Маяковского и др.). Но Сталин умер, и эта перестройка приняла несколько иные формы, чем планировалось при живом «вожде народов». Началось постепенное освоение тем, которые ранее считались запретными. Эти темы особенно манили молодежь, а она всегда настроена революционно. Именно на такую молодежь и решил опираться Ефремов, который и сам ходил в молодых (в 1955 году ему исполнилось 28 лет). У Ефремова и его единомышленников возникает идея о собственном театре-студии, который бы «реанимировал» устаревший МХАТ. Среди этих единомышленников были: Галина Волчек (некоторые утверждали, что она в ту пору была возлюбленной Ефремова) и Игорь Кваша (оба они в 1955 году окончили Школу-студию МХАТа, курс А. Карева и Е. Морес), Лилия Толмачева (бывшая супруга Ефремова, которая тогда работала в Театре имени Моссовета), Виктор Сергачев (в 55-м он учился на четвертом курсе Школы-студии МХАТа, курс П. Массальского), Евгений Евстигнеев (однокурсник Сергачева) и Олег Табаков (самый молодой из «шестерки» – ему было 20 лет, он учился на третьем курсе Школы-студии, курс В. Топоркова).

Была выбрана соответствующая пьеса – «Вечно живые» В. Розова. По тем временам – пьеса-бомба. Почему? В ней впервые в советской драматургии главным героем была девушка (Вероника), которая, проводив любимого человека на фронт, не смогла его дождаться – получив известие, что он пропал без вести, она очень быстро выходит замуж за его двоюродного брата, который оказывается подлецом. Отметим, что пьеса была написана в разгар войны – в 1943 году в Костроме, но тогда так и не вышла на подмостки, запрещенная цензурой. По словам В. Розова: «Я отнес пьесу в ЛИТ, где получил милый отказ. Старичок – работник ЛИТа – сказал: «Читал, товарищ Розов, вашу пьесу, плакал, но запрещаем». Я ушел довольный, так как старичок плакал».

Самое интересное, но в начале 50-х пьеса все-таки была поставлена – в Костромском театре. А потом она попала в руки Ефремова, который, как мы помним, был знаком с Розовым еще по его спектаклям, шедшим на сцене ЦДТ («Ее друзья», «Страницы жизни»). Именно «Вечно живых» Ефремов и решил поставить в 1955 году, положив его в основу своего будущего театра. Причем Розов специально несколько переработал пьесу, сняв мелодраматические акценты, оказавшиеся неуместными в постановке Ефремова. Вот как выглядел сюжет этой легендарной пьесы.

Ее действие начиналось в Москве 3 июля 1941 года, когда по радио передают сообщение Совинформбюро: «Наши войска ведут упорные бои»… Борис Бороздин, несмотря на бронь, уходит добровольцем на фронт, заявив: «Если я честный, я должен». Причем уходит он накануне 18-летия своей невесты Вероники Богдановой, которую он зовет Белкой. Борис оставляет ей в подарок игрушку – белку с орешками, под которыми спрятана записка; но Вероника, сохраняя даже орешки как память о Борисе, записку не находит.

Вскоре Борис на фронте пропадает без вести, а Вероника, потеряв родителей и кров, с отчаяния выходит замуж за двоюродного брата своего возлюбленного – Марка, но этот брак не становится для нее утешением. В то время как одни сражаются на фронте или круглосуточно оперируют раненых, как отец Бориса – доктор Бороздин и его дочь – Ирина, другие умудряются наживаться на общей беде. В доме Монастырской собирается «избранное общество» – люди, прекрасно приспособившиеся к войне. В этом доме бывает и Марк, влюбленный в Монастырскую: посредственный пианист, он всеми правдами и неправдами откупается бронью от призыва в армию. Он дарит Монастырской игрушку Вероники, и таким образом находится записка Бориса, которая побуждает Веронику решительно порвать с Марком.

К Анне Михайловне Ковалевой, в доме которой в эвакуации живут Бороздины, приезжает в отпуск по ранению сын Владимир; не догадываясь о том, кто его соседи, он рассказывает о своем однополчанине Борисе, который свою любимую девушку называл Белкой, – от него Бороздины узнают, что Борис погиб на фронте.

После эвакуации Бороздины возвращаются в Москву, с ними Анна Михайловна и Володя. Марку дают понять, что его присутствие в доме нежелательно. Володя влюблен в Веронику, но она просит его не требовать от нее ответа: она все еще помнит Бориса и любит его. За окнами начинается салют в честь перехода советских войск через германскую границу.

Самое интересное, но руководство МХАТа не захотело, чтобы эта пьеса попала на его подмостки (видимо, понимало ее «взрывоопасность»). Но выручил Ефремова и Ко их педагог по Школе-студии Виталий Яковлевич Виленкин. Он уговорил мхатовских «стариков» разрешить молодым артистам репетировать по ночам на сцене Школы-студии. И дело завертелось. Будущие современниковцы работали как одержимые, до трех-четырех часов утра, а если и этого времени не хватало, тогда они шли к кому-нибудь домой, закрывались на кухне и еще раз, вполголоса, чтобы не разбудить домочадцев, оттачивали очередной отрывок пьесы. Спали как придется – урывками, после чего шли работать в свои театры.

В этом спектакле Ефремову досталась главная роль – Борис. Пяти его единомышленникам выпало сыграть следующих героев: Г. Волчек перевоплотилась в Нюрку-хлеборезку, И. Кваша – во Владимира, Л. Толмачева – в Ирину, В. Сергачев – в Анатолия Кузьмина (сослуживца Бориса), Е. Евстигнеев – в Николая Николаевича Чернова (администратора филармонии), О. Табаков – в Мишу (студента).

На остальные роли были приглашены следующие актеры: Михаил Зимин (актер МХАТа) – Федор Иванович Бороздин, Светлана Мизери (супруга Зимина, в 1955 году окончила Школу-студию МХАТа, курс А. Карева и Е. Морес) – Вероника, Любовь Студнева (актриса Ленинградского ТЮЗа) – Варвара Капитоновна, Галина Степанова (актриса ЦДТ) – Анна Михайловна Ковалева, Николай Пастухов (актер Театра Советской армии) – Степан (товарищ Бориса), Елена Милиотти (первокурсница Школы-студии МХАТа) – Даша (сослуживица Бориса), Лариса Качанова (третьекурсница Школы-студии МХАТа) – Люба (сослуживица Бориса), Антонина Елисеева (актриса ЦДТ) – Антонина Монастырская, Карина Филиппова (второкурсница Школы-студии МХАТа) – Варя (работница мыловаренного завода).

В 1955 году шли репетиции «Вечно живых», а 15 апреля следующего года, спустя полтора месяца после XX съезда КПСС (кстати, тогда же «Вечно живые» вышли и в Ленинграде, в драматическом Театре имени В. Ф. Комиссаржевской, где в роли Вероники блистала Эмма Попова). Как вспоминают очевидцы:

«Спектакль шел на крохотных учебных подмостках на площади Маяковского в полночь. Зрителями первого спектакля от «Студии молодых актеров» стали студенты московских вузов. Закончился спектакль около четырех часов утра. Когда актеры ушли в гримерку, из зала прибежал человек: «Срочно все идите в зал! Там люди отказываются расходиться! Они хотят говорить с вами, обсуждать спектакль!» Артисты вернулись в зал. Зрители горячо поддержали студийцев: «Вы не должны расходиться, потерять друг друга!!! Это будет театр нашего поколения!!! Вы должны его создать во что бы то ни стало!»

Те, кому посчастливилось видеть первые спектакли студии, говорили об этом с восторгом. В стране началась «оттепель». Академический театр этого времени не готов был разговаривать со своим зрителем. «Студия молодых актеров»[4] в этом диалоге, по сути, существовала. Критики моментально обрушились на нее. Обвиняли в инакомыслии, в искажении смысла событий. Но билеты расходились, едва поступив в продажу, и за три часа до спектакля купить билеты в театр можно было только по тройной цене. Поход в Москве в «Современник» стал знаком культуры и интеллигентности…»

После этого успеха директор МХАТа Александр Васильевич Солодовников разрешил по выходным играть спектакль на сцене филиала театра – на улице Москвина.

Женщины Олега

От Галины Волчек к Ирине Мазурук

Как уже говорилось, в период зарождения «Студии молодых актеров» Олег Ефремов «крутил любовь» со своей единомышленницей – Галиной Волчек. Далеко не красавицей, но зато дочерью известного кинематографиста – оператора и режиссера Бориса Волчека (1905), трижды лауреата Сталинской премии. Как оператор он снял такие фильмы, как «Пышка» (1934), «Тринадцать» (1936), «Ленин в Октябре» (1937), «Ленин в 1918 году» (1939), «Мечта» (1941), «Человек № 217» (1944), «Белый Клык» (1946), «Русский вопрос» (1947), «Секретная миссия» (1950), «Опасные тропы» (1954), «Убийство на улице Данте» (1956). Матерью Галины тоже была киношница – сценаристка Вера Маймина. Да и жила семья в «киношном» доме – их соседями были режиссеры Юлий Райзман и Михаил Ромм.

В годы войны семейство Волчек проживало в Свердловске и Алма-Ате, куда была эвакуирована студия «Мосфильм». Когда Галине исполнилось 13 лет (1946), ее родители расстались, и девочка осталась жить с отцом. Вскоре из общеобразовательной школы она уходит в экстернат. Потом вопреки пессимистическим прогнозам родных и друзей 16-летняя Галина поступает сразу в два театральных училища – Щукинское и Школу-студию МХАТа. В первое ее затащила мама, Вера Исааковна, хотя сама Галина всегда мечтала учиться в Школе-студии. В итоге ее взяли в оба училища и она выбрала последнее. Там ее преподавателем был Олег Ефремов. Но мыслей вскружить ему голову у Волчек не было – у нее тогда был роман со студентом-международником из МГИМО, который дружил с ее отцом. Кстати, на курсе Волчек была самой юной, но из-за внешности и поведения (она уже курила) ее считали старше ее лет. И даже шептались, что она уже успела сделать… аборт. Хотя никакого аборта у нее тогда еще не было. Просто она так себя держала – как опытная и все повидавшая дама.

Но отношения с Ефремовым ничем серьезным закончится не могли, и это было понятно сразу. Но обоих связывала общая работа – репетиции спектакля «Вечно живые» и мысль о создании собственного театра-студии. А потом на горизонте Волчек появился человек, связь с которым сулила куда более прочную перспективу. Это был третьекурсник Школы-студии МХАТа, входивший в их современниковскую «шестерку», – Евгений Евстигнеев. Именно за него Волчек и вышла замуж, приведя его в дом отца на Полянке. А Ефремова, чтобы он не горевал по женской ласке, познакомила со своей подругой – 18-летней Ириной Мазурук (то же самое Волчек проделает и с другим коллегой по «Современнику» – Игорем Квашой, познакомив его со своей подругой Таней Путиевской, которая в итоге станет его женой). Что касается Ирины Мазурук, то она, как и Волчек, тоже была дочерью известного человека. Только не из среды творческой богемы. Отцом девушки был «сталинский сокол» – летчик Илья Павлович Мазурук (1906), который в 1937 году в качестве командира самолета ТБ-3 участвовал в высадке первой дрейфующей научной станции «Северный полюс—1», которую возглавлял Иван Папанин. За мужество и героизм, проявленные при выполнении этого задания, 27 июня 1937 года Мазуруку было присвоено звание Героя Советского Союза (он был седьмым по счету) с вручением ордена Ленина.

Женой «сталинского сокола» в ту пору была Виктория Юрьевна Мазурук, которая в 1936 году и родила ему дочь Ирину. Чуть позже Виктория Юрьевна рассталась с летчиком и вышла замуж за писателя Вадима Кожевникова (будущего автора бестселлера «Щит и меч»). Дочь Ирину мама забрала с собой, а жили они то на даче в Переделкине, то в квартире в Лаврушинском переулке. В 1947 году Ирина снялась в своем единственном фильме – «Мальчик с окраины» (роль – Лида в детстве).

В 1953 году Ирина окончила десятилетку и поступила на сценарный факультет ВГИКа. Вышла замуж за сверстника, но этот брак быстро закончился. Во время учебы она познакомилась с Ефремовым, с которым ее свела Волчек (Ирина дружила с женой Игоря Кваши, Татьяной Штейн, и через нее познакомилась с Волчек). Роман закрутился стремительно, благо Ефремов был легок на это дело, успевая менять женщин как перчатки (как пел герой Михаила Жарова в кинотрилогии о Максиме). Кстати, откуда пошло это выражение? В начале XIX века в Англии были сформулированы правила для «идеального джентльмена», согласно которым перчатки надо было менять шесть раз в день! Отсюда и произошло выражение «менять что-либо как перчатки».

На тот момент Ефремов был официально женат на Лилии Толмачевой, но, как мы помним, они с 1952 года уже не жили вместе. Поэтому ничто не мешало нашему герою жениться во второй раз. Несмотря на то что официально молодые не расписывались, свадьбу они все равно сыграли. В тот день на улице бушевал жуткий ливень (дело было в 1956 году), что, согласно старой примете, сулило удачный брак. Но в случае с Ефремовым эта примета в итоге не сработает.

Молодые поселились в коммунальной квартире родителей невесты в Лаврушинском переулке, но вместе практически не жили. Ефремов, который именно тогда стал создавать «Современник», буквально днями и ночами пропадал на репетициях. Дело дошло до того, что Ирина… стала писать мужу письма. А весной 1957 года она забеременела. Когда Ефремов узнал об этом, он стал настаивать на аборте. Что и понятно: жили они в тесноте, денег не было, работы выше крыши. Однако врачи предупредили, что у Ирины в результате предыдущей внематочной беременности осталась одна труба, и рисковать было нельзя. В итоге в ноябре на свет появилась дочь Настя. Послушаем ее рассказ:

«Мама была неординарной женщиной. Как я теперь понимаю, вероятно, по уровню дарования она не уступала папе. Окончив сценарный факультет ВГИКа, она писала рассказы, публиковалась, стиль ее был безупречен. Говорят, по ее сценариям до сих пор учат студентов. Конечно, она вращалась в литературно-театрально-богемных кругах. Было тогда в Москве такое популярное место – Коктейль-холл, где собирались после спектаклей, обсуждали премьеры, знакомились… Посещать это место было модно. Сохранилось письмо, в котором мама пишет другу, уезжавшему на время из Москвы: «Пока тебя не было, произошли два события – закрыли Коктейль-холл, и я вышла замуж за Олега Ефремова».

Сказать, что Олега Николаевича хорошо приняли в семье мамы, – ничего не сказать. Его просто обожали и прощали ему все! Когда уже родилась я и мама возилась со мной, папа, придя домой, иногда нетрезвый, шел к теще, чтобы попросить ее что-нибудь приготовить. И говорил ей так: «Ну что, жена модного писателя, пошли говорить за искусство». И бабушка надевала шелковое кимоно и бежала с ним на кухню. Папино обаяние было совершенно непреодолимо!..

У папы было много женщин. В результате стала изменять и мама. Нет, это была не месть – как всякой женщине, ей просто нужны были внимание, ласка. Ну что за жизнь, когда муж вроде бы есть, а на самом деле его нет?! Мне вообще кажется, что они изначально не любили друг друга. Это была просто влюбленность. Однажды по рассеянности мама оставила на супружеской кровати подробнейшее, на 15 страницах, письмо бабушке о своем очередном романе. Естественно, его обнаружил и прочел папа. В следующий раз он застал ее уже с кавалером, и потом они втроем выпивали на кухне, обсуждая, как жить дальше. Тогда-то мама и поняла, какой Ефремов великий режиссер. Сначала отец провозгласил: «Ну, раз вы любите друг друга, живите вместе, пожалуйста». Дальше последовала мхатовская пауза, после которой Олег Николаевич «трагически» воскликнул: «Настю – не отдам!» Понятно, что ему было не до меня, но сделать такой режиссерский ход мог только он!..»

Отмечу, что дочь Ефремова стала вторым ребенком, рожденным в среде актеров «Современника». Первым был сын Игоря Кваши и Татьяны Путиевской (последняя, кстати, была подругой Ирины Мазурук) – Володя. Затем родились дети у Олега Табакова и Людмилы Крыловой (Антон), Галины Волчек и Евгения Евстигнеева (Денис).

И еще. Ирина Мазурук прекрасно была осведомлена о том, что ее возлюбленный имеет на стороне связь с другой женщиной – Ниной Дорошиной. Но ничего не могла с этим поделать. А может, просто было недосуг этим заниматься. Хотя однажды некая попытка была ею сделана.

Однажды она пришла в «Современник» и встретила там Дорошину. Та ей радостно: «Привет, Ириш!» А в ответ получила: «Знаешь, Нин, ты бы со мной не здоровалась, у меня рука-то тяжелая». Но Дорошина была хорошей актрисой – засмеялась и весело сказала: «Хорошо!» После чего поцокала каблучками по коридору.

Вообще, чтобы удержать возле себя Ефремова, надо было предпринять титанические усилия, на что Ирина по молодости лет оказалась неспособна. Она должна была бы полностью раствориться в Ефремове, наплевав на собственную жизнь и карьеру. Но она была слишком молода для этого. Поэтому Ефремов и в этом браке был предоставлен самому себе. Дело доходило до смешного. Вот как об этом рассказывает их дочь Анастасия: «Одевался отец лет до пятидесяти ну просто чудовищно! Особенно в молодости, когда еще жил с моей мамой. Иногда даже из театра звонила Галина Волчек и отчитывала маму: «Ирина, ты обалдела? Ты вообще хоть смотришь, в чем он выходит?» А папа мог запросто прийти на репетицию в разных носках, в коротких штанишках, домашней рубашке. Много лет на выход у него был один рыжий костюм, который я ненавидела. Это единственная его вещь, которую я потом выбросила… Ему было совершенно все равно, как одеваться и уж тем более что там у него дома. Какие там стенки, какая посуда? Да у него лампы висели без абажуров и занавесок на окнах не было, мебели не хватало…»

Олег

Кинематограф

Мимо такого талантливого актера, как Олег Ефремов, никак не мог пройти советский кинематограф. Тем более тогда, в 50-х годах, когда в советском искусстве наступила новая эпоха – приход в искусство молодого послевоенного поколения. А первым фильмом с участием Ефремова суждено было стать современной драме «Первый эшелон», посвященной освоению целинных земель.

Чтобы привлечь молодежь на целину, советское искусство всеми возможными способами популяризировало это дело – кинематограф наладил выпуск документальных и художественных фильмов на эту тему («Первый эшелон», «Это начиналось так», «Иван Бровкин на целине», «Аленка» и др.).

В «Первом эшелоне» («Мосфильм») речь шла о том, как в один из степных районов Казахстана прибывает по комсомольским путевкам отряд молодежи. Суровые морозы и потоки весенней грязи, изнуряющая работа не по специальности усложняют и без того трудную жизнь прибывших, но не могут помешать молодым ребятам радоваться жизни. На фоне этих трудностей развивается трогательный роман секретаря комсомольской организации Алексея Узорова и трактористки Анны. Роль Узорова и досталась Ефремову. Причем режиссер Михаил Калатозов пошел на определенный риск, назначив на роль положительного героя актера без привычных внешних данных. Поэтому он честно сказал Ефремову перед началом съемок: «Я пошел на риск, взяв на эту роль некрасивого актера. Но я надеюсь на твое обаяние». И режиссер не ошибся.

Кстати, тот экранный роман, который разыгрывали в кадре Ефремов и Извицкая, вполне мог бы вылиться и за пределы съемочной площадки, но этого не случилось. Дело в том, что Изольда Извицкая на тот момент уже вышла замуж за актера Эдуарда Бредуна и тот тоже снимался в этом фильме – играл роль Генки Монеткина. Но Ефремов не был бы Ефремовым, если бы и там, на целине, не нашел себе пару – молодую актрису Нину Дорошину (1934), которая от любви к нему буквально потеряла голову. Она тогда окончила третий курс Театрального училища имени Щукина, и это был ее дебют в большом кинематографе (как и у Ефремова). Впрочем, про этот роман речь у нас еще пойдет чуть позже.

Отметим, что в «Первом эшелоне» дебютировала еще одна актриса – Татьяна Доронина из ленинградского БДТ. Много позже она будет работать с Ефремовым в МХАТе, а также снимется вместе с ним в культовом фильме «Три тополя на Плющихе». А при разделе МХАТа возглавит отколовшуюся половину – МХАТ имени М. Горького. Но подробный рассказ об этом нас тоже ждет впереди.

Режиссером фильма «Первый эшелон», как уже говорилось, был Михаил Калатозов. Тот самый, который следом снимет свою самую легендарную картину – «Летят журавли», в основу которой будет положена все та же пьеса В. Розова «Вечно живые». Видимо, и приглашение на главную роль в «Эшелон» Олега Ефремова было не случайным. Не случись этого, глядишь, Калатозов и не снял бы свою версию розовской пьесы.

Но вернемся к киноролям Олега Ефремова.

Особенно «урожайным» на этот счет выдался у него 1957 год, когда он снялся сразу в четырех фильмах. Причем если одна роль у него была эпизодическая («Саша вступает в жизнь»), то три другие – центральные. Расскажем о каждой из них подробно.

В фильме Адольфа Бергункера «Рядом с нами» («Ленфильм») Ефремов снова исполнил роль секретаря райкома комсомола. И опять это было кино из современной жизни. Согласно сюжету, два героя – инженер (Леонид Быков) и журналист (Иннокентий Смоктуновский) – приехали на один из заводов Алтая. На заводе все отношения складываются вокруг сомнительной славы токаря Яши Миловидова (Георгий Юматов) и обманутой девушки Антонины (Клара Лучко). Вновь прибывший редактор газеты и новый мастер производства вступают в профессиональный конфликт с прославленным токарем – себялюбцем и карьеристом…

Кстати, в этом фильме опять вместе с Ефремовым снималась Нина Дорошина – она исполняла роль секретаря комсомольской организации завода Любы Звонаревой. Думается, это не было случайным совпадением. Таким образом они получили возможность вновь встретиться за пределами Москвы – на этот раз в Ленинграде. И это происходило в тот момент, когда гражданская супруга Ефремова Ирина Мазурук уже была беременна (как мы помним, дочь Анастасия родится в ноябре 1957 года, а премьера «Рядом с нами» состоится 6 января 1958 года).

Следующим фильмом Ефремова, датированным 1957 годом, стала лента «Рассказы о Ленине» Сергея Юткевича. Она снималась на «Мосфильме», и в ней герой нашего рассказа исполнял роль из разряда исторических – руководителя ВЧК Феликса Эдмундовича Дзержинского. Напомним, что отец Ефремова служил когда-то в ГУЛАГе, а сам Олег Николаевич тоже мог быть на хорошем счету у чекистов, как и Сергей Юткевич, который восемь лет служил в Ансамбле песни и пляски НКВД.

Впрочем, все лавры за тот фильм достались не исполнителю роли Дзержинского, а другому актеру – Михаилу Штрауху, воплотившему на экране образ В. И. Ленина. Актер был удостоен премии МКФ в Карловых Варах, почетного диплома Всесоюзного кинофестиваля (вместе с С. Юткевичем) и, наконец, Ленинской премии в 1959 году.

Еще одна мосфильмовская картина с участием Олега Ефремова – «Трудное счастье». Правда, роль была небольшая – безымянный рыжий парень, убивший кулака-эксплуататора и мечтающий попасть в Красную армию. Это была драма Александра Столпера из цыганской жизни. Речь в ней шла о судьбе юноши-цыгана Коли Нагорного. Эту роль исполнил Михаил Козаков, который на тот момент уже два года как был… агентом КГБ. По его же словам:

«Началось это знакомство[5] с милиции, потом выше, выше, выше, и, наконец, вопрос был поставлен ребром: «Вы советский человек? Мы вам слово даем, что стучать на своих не будете, – вы нам нужны для другого». Слово они сдержали… Благами не осыпали и денег не платили, но намек был: «Будешь посвободнее, чем другие». Это тоже сработало…

Меня завербовал американский отдел. Первое задание, кстати, было весьма непростое – для начала мне поручили переспать с американской журналисткой Колетт Шварцебах. Она работала в «Вашингтон пост». Красива была. Я в нее просто влюбился. Дело было в Сочи. Именно там я ей во всем и признался, хотя было страшно. Открылся ей, кто я, что делаю в Сочи, и решил, что на этом все, поскольку не выполнил то, чего от меня ждали. Хотя меня инструктировали, как себя нужно вести, и даже деньги давали. Иначе на какие шиши я мог бы водить ее по ресторанам? Даже костюмы чужие выдали. Но я с ней так и не переспал. Неудачный Штирлиц из меня получился…»

В некоторых словах «театрально-киношного Штирлица» можно усомниться. Например, в таких: «Благами не осыпали и денег не платили…» Однако в 1959 году Козаков, еще не обладая никакими званиями, сумел каким-то образом купить себе отдельную квартиру и автомобиль «москвич». В СССР такие блага считались престижными и просто так на голову не сваливались. Поэтому можно предположить, что руку к этому приложила Лубянка, чтобы ее агент не чувствовал себя в чем-то обделенным. И это несмотря на то, что свое первое задание агент Козаков провалил. Но первый блин, как известно, всегда выходит комом. В КГБ это, видимо, учли и решили не ставить на агенте Козакове крест – верили в его перспективы. Как итог: в том же 1959 году Козаков был принят и в театр «Современник», который за год до этого из студии Художественного театра под названием «Студия молодых актеров» превратился в театр-студию «Современник», обретя тем самым официальный статус. И с этого момента туда стали прокладывать дорожку иностранные дипломаты и бизнесмены, для которых новый театр стал модным. Не потому ли чекисты отрядили туда своего агента Михаила Козакова – чтобы работать в гуще иностранцев? Вот и он сам рассказывал о том же: «Вторая история была связана точно с разведчиком, который был в Москве. И тут я слегка помог, каюсь… Мне дали задание: «поработать» с секретарем американского посла, который тянулся к «Современнику», – пригласить его домой. Не я единственный в этом участвовал, но грех был: его напоили, вытащили какие-то документы – словом, скомпрометировали, и он вынужден был из Союза уехать. Что поделаешь – так наши бдительные органы противостояли американской разведке…»

Обратим внимание на слова «Не я единственный в этом участвовал» – видимо, в операцию были вовлечены еще несколько актеров «Современника», а то и сам его главный режиссер. Впрочем, это только догадки, которые для одних имеют под собой основания (учитывая хорошие отношения Ефремова с властью), а для других не имеют (и поэтому выглядят кощунственно). А вот что говорил М. Козаков: «Коллег, тоже работавших на КГБ, я знаю, но никогда не назову их фамилии. Причем среди них есть популярные актеры, и не только актеры…»

Кстати, следом за ролью Ф. Дзержинского Ефремов сыграл роль диаметрально противоположную – дезертира и спекулянта Сеньку Радунского в фильме режиссера с «Мосфильма» Леонида Трауберга «Шли солдаты». Действие фильма разворачивалось в октябре 1917 года, когда русские и немецкие солдаты, измученные трехлетней войной, начали брататься. Но офицерские пули расстреляли братающихся. Оставшиеся в живых – Илья (Андрей Петров), Матвей (Сергей Бондарчук), медсестра Ольга (Эльза Леждей) и немецкий солдат Якоб (Эраст Гарин) – поклялись перед павшими солдатами дойти до Петрограда и добиться мира для всех…

В этом фильме Ефремов вновь встретился на одной съемочной площадке с Татьяной Дорониной – у нее была роль деревенской девушки Христи. Здесь же играла и Галина Волчек (медсестра в ресторане).

Между тем в год выхода фильма на экраны страны Ефремов снялся в главной роли в другой картине. Но теперь это была роль положительная – опытный агент угрозыска Ульян Григорьевич Жур в картине опять же мосфильмовского режиссера – Владимира Герасимова – «Испытательный срок» по повести П. Нилина. И здесь партнером Ефремова снова оказался один из актеров «Современника» – на этот раз Олег Табаков, исполнивший роль Саши Егорова, который по комсомольской путевке направлен для работы в уголовный розыск.

Как пишет критик А. Федоров:

«Действие фильма «Испытательный срок» происходит в 1923 году. Саша Егоров (Олег Табаков) и Сергей Зайцев (Вячеслав Невинный) получают «распределение» в уголовный розыск, под начало следователя Жура (Олег Ефремов). Напористо-лихой Серега пытается учить тихого интеллигентного Сашу жизни: дескать, подозревать нужно всех подряд, и никому нельзя верить. Тот, само собой, не соглашается… Словом, первый следует железной логике: лес рубят, щепки летят. А другой – пытается остаться «абстрактным гуманистом»…

В фильме воспроизводится стандартный набор кинематографической «фактуры» начала 20-х: пыльные улочки и тумбы с обрывками афиш, фигуры людей в тужурках и телогрейках, толпящихся в очередях за хлебом и сахарином… «Испытательный срок» не поражает режиссерским и операторским умением выстроить композицию кадра, удивить острым ракурсом. Фильм поставлен просто, добротно и скромно. С любовью к актеру, обстановке, быту. Это не детектив, а драматическая история столкновения двух мировоззрений.

Бесспорно, сегодня «комсомольская идеология» фильма выглядит устаревшей и наивной. Но для своего времени «Испытательный срок» был фильмом довольно заметным, точно попадавшим в русло тогдашней «борьбы с культом личности»…»

Олег

«Современник» – премьера за премьерой

Итак, первым спектаклем «Студии молодых актеров» (будущий «Современник») были «Вечно живые» В. Розова. После чего следующей постановкой опять должна была стать розовская пьеса – «В поисках радости». Но часть труппы сочла ее слишком «соцреалистичной» – из разряда «розовые сопли» (про советских абитуриентов, стоящих перед выбором жизненного пути). Молодым актерам захотелось чего-нибудь серьезного, да еще с политическим подтекстом. Благо политика тогда была в фаворе – «оттепель» продолжалась. И тут на горизонте как раз «нарисовалась» пьеса «Матросская тишина» А. Галича.

Это была пьеса из еврейской жизни. В центре повествования (время действия – 1929, 1937, 1944 и 1955 годы) – судьба Абрама Шварца, старого еврея из провинциального городка Тульчина, и его сына Давида. Последний уезжает в Москву учиться в консерватории и становится известным скрипачом. У него начинается новая жизнь, в которую внезапно врывается его отец, приехавший к сыну из провинции. И отпрыск своего родителя-провинциала одновременно и любит и ненавидит. Основная канва пьесы развивается на истории Давида: его взрослении не только физическом, но и духовном, нравственном.

Пьеса была начата в 1945 году, а закончена в 1956 году, вскоре после XX съезда КПСС. Тогда же она получила «лит» в Ленинграде, то есть была разрешена цензурой. И вскоре оказалась в «Современнике», который считался театром про-еврейским. Евреям тогда все сочувствовали как жертвам не только фашистского геноцида, но и сталинского террора. Хотя при этом затушевывалось, что значительная доля руководителей сталинского НКВД были именно евреями. Даже ГУЛАГ в 1930–1938 годах возглавляли сплошь люди этой национальности: Ф. Эйхман, Л. Коган, М. Берман, И. Плинер. Затем ГУЛАГ перешел в руки людей с русскими фамилиями.

В конце 50-х в среде либеральной интеллигенции были очень популярны стихи Е. Евтушенко:

Еврейской крови нет в крови моей.

Но ненавистен злобой заскорузлой

я всем антисемитам,

как еврей,

и потому – я настоящий русский!

Но еврейская тема всегда имела большое значение для политики, творимой в СССР. Евреи имели большой зуб на Сталина, поэтому почти все поголовно в годы оттепели состояли в рядах антисталинистов. После XX съезда КПСС в их рядах начался закономерный процесс давления на хрущевское руководство с тем, чтобы оно признало евреев жертвами сталинской политики и позволило им снова занять достойное место в верхах, как это было в СССР в 1917–1937 годах. К этому процессу в 1956 году подключились и международные еврейские круги. Именно в этот период и получила «лит» пьеса «Матросская тишина». И начались ее репетиции в «Современнике», в концертном зале в гостинице «Советская» на Ленинградском проспекте. Почему именно в «Современнике»? Как уже говорилось, этот театр в неофициальных кругах значился как либеральный, проеврейский. Его костяк (Игорь Кваша, Галина Волчек, Олег Ефремов) был вхож в компанию драматурга Александра Штейна (зятя Кваши с 1956 года – тот был женат на падчерице Штейна Татьяне Путиевской, дочери художника кино и театра Семена Манделя). Штейн был дважды лауреатом Сталинской премии, автором пьесы «Пролог» (1935), где одним из героев был Сталин. Но в годы хрущевской «оттепели» Штейн выбросил «вождя народов» из своего произведения, чтобы пьеса снова была поставлена в театрах страны. А в 1956 году, на волне XX съезда, Штейн написал пьесу «Гостиница «Астория», где тоже вплел свое лыко в антисталинскую строку. В либеральных кругах эта пьеса весьма ценилась (в Москве ее поставил в Театре Маяковского Н. Охлопков).

Компания современниковцев собиралась на двухэтажной даче Штейнов в Переделкине. Вот как это описывает дочь писателя В. Кожевникова Надежда (кстати, у писателя была еще одна дочь, тоже родная, а также дочь от первого брака – та самая Ирина Мазурук, которая, как мы помним, была женой Олега Ефремова):

«Дом Штейнов и был средоточием слухов-шептаний, хотя крамола в них отсутствовала, а скорее ну просто выпускались пары. Хозяевам, как и гостям, было что терять. Но Штейны особенно тем притягивали, что никого ни за что не осуждали.

В этой кажущейся неразборчивости действовал механизм, безупречно отлаженный, проверенный и основанный на, скажем, гибкости, характерной для так называемых культурных слоев. Впрочем, понятно: иметь убеждения, открыто их выказывать, требовало либо геройства, либо упрямства, когда все сомнения в зародыше убивались в самом себе.

Режим всех принуждал к подчинению, но одни становились в известную позу с видом жертвы, а другие – мой отец, например, – так держались, будто им это нравится, они-де удовольствие получают, корежа свою личность, свой талант.

Вот причина, как мне представляется, по которой Кожевников дистанцировался от Штейнов. Ведь иначе следовало бы разделить и униженность, подневольность, в той среде не только не утаиваемые, а декларируемые с вызовом, как единственно возможный протест…

Штейны с удивительной грациозностью балансировали: сами не рисковали, но привечали гонимых (и не гонимых тоже), умудряясь прослыть вольнодумцами, казалось бы, очевидному вопреки.

Александр Петрович пьесы писал исключительно правоверного содержания, зять его, Игорь Кваша, снимался в роли вождя мирового пролетариата Карла Маркса, но на их репутации в либеральном кругу это не отражалось. Сливки творческой интеллигенции, такие, скажем, как поэтическая небожительница Ахмадулина или пламенный трибун Ефремов, не морщились, не брезговали бывать завсегдатаями на посиделках у Штейнов. Такая эпоха: компромиссы являли основу существования. Их понимали, прощали. А вот цельность изображать, наверное, не следовало, как это пытался делать мой отец…»

Отметим эти слова: «Цельность изображать не следовало». Цельные люди из среды творческой интеллигенции (вроде писателей В. Кожевникова или В. Кочетова) либералами отторгались и третировались, поскольку либералы исповедовали иной принцип отношений с властью: с трибун (или со сцены) хвалить ее, а в своем узком кругу – презирать и ненавидеть. И всегда держать фигу в кармане. И чем больше фиг удавалось протащить либералам в своих произведениях, тем выше был их рейтинг в собственном кругу.

Итак, в «Современнике» взялись ставить пьесу драматурга-еврея А. Галича «Матросская тишина». Вот как об этом вспоминает Игорь Кваша, игравший в спектакле роль сына – Давида:

«У нас в руках была пьеса «В поисках радости» В. Розова. Но нам казалось, что это слишком привычная стилистика, что мы не сможем что-то свое с помощью этой пьесы сказать. Ефремов дал нам 10 дней, чтобы найти пьесу. Кто-то принес «Матросскую тишину», которая всем безумно понравилась. Решили делать ее.

Но долго даже с первых реплик не могли сдвинуться. Все искали, как это должно быть. Первый период репетиций был очень подробный, жутко мучительный, но очень радостный, потому что мы понимали, что находим что-то свое. Конечно, нас вел Ефремов, предлагал методику, путь, но работали все вместе. Все сидели на репетиции. Независимо от того даже, занят ты в пьесе или нет. Потому что был поиск. Каким языком мы хотим говорить, что мы хотим сделать на сцене. Хотелось сказать со сцены правду… У нас был тогда термин – мы его у Немировича-Данченко взяли: «мужественная простота». Как воплотить это на сцене? Что он имел в виду? В «Матросской тишине» мы пытались это понять и добиться этой «мужественной простоты…

Роль Абрама Шварца – отца Давида – была если не лучшая, то одна из лучших ролей Евстигнеева за всю жизнь. Более того, единственная его по-настоящему трагическая роль. Самое поразительное тогда для меня было – как он сумел сыграть старого еврея! Я больше не видел, чтобы так играли! Как он сумел это ухватить? Он же из русской семьи, с завода. И мама у него такая же… Просто у него это рождалось из каких-то, может, случайных, мелких наблюдений…Что-то мы в этом спектакле нашли все вместе. Ка кую-то общую атмосферу правды, подлинности. Там все было настоящее – связи, проживание, какое-то очень глубинное прочтение. До такой степени настоящее, что мне до сих пор стыдно и больно, как будто я по-настоящему выгнал отца, понимаете? Но у Давида сильнее было желание карьеры, той жизни, которая уже сейчас настанет. Конкурс. На него, на Давида, ставят. Он хочет быть великим скрипачом. А тут приехал этот провинциальный еврей со своими примочками, со своим акцентом… и я не могу, чтобы это видели товарищи. Сейчас Чернышев[6] придет, а только что мой друг пострадал из-за отца. А тут вдруг вот это приехало. Я ведь его не знаю в новом качестве: что он перестал мухлевать, живет нормальной жизнью. Он совсем не нужен, я ведь живу совсем другой жизнью, все другое. Я другой совершенно… И вдруг из прошлого появляется это… Евстигнеев очень резко играл. Давид его любил – отец все-таки. Но и ненавидел – помнил, как тот приходил пьяный, жуткий. А в третьем акте, когда к умирающему Давиду является отец и рассказывает, как он погиб, – на сцене был вагон, полки с ранеными. Мне кажется, мы очень точно передали атмосферу вагона, войны – мы же все ее знали, Гусев вообще весь фронт прошел, я мальчишкой перед ранеными в госпиталях выступал. И у нас получилось это передать на сцене. Именно военный вагон. Давид бредил, на соседней полке кричал что-то антисемитское раненый мальчик, которого играл Табаков, а потом все уходило в темноту, и Давид со Шварцем оставались в луче света. Я лежал на полке, он сидел рядом. И рассказывал – не в зал, а мне, Давиду. Даже сейчас спокойно вспоминать не могу, как он говорил, как их вели на расстрел…

Мы знали, что у «Матросской тишины» есть ленинградский «лит», разрешение тамошней цензуры, – значит, пьеса разрешена к представлению. Но когда мы вчерне сделали первый акт, пришел Солодовников, директор МХАТа, и сказал, что «лит» с пьесы снят. Соответственно, играть нельзя. Но мы очень быстро – не то что мы схалтурили, но уже было такое понимание, чего мы хотим от этой работы, и так был проработан первый акт, что второй, третий и четвертый акты сделали месяца за полтора-два. И показали целиком пьесу…»

Здесь стоит на время прерваться и рассказать, почему же «лит» с этой пьесы был снят. В дело вмешалась все та же большая политика. В своей книге «200 лет вместе» А. Солженицын пишет следующее о том времени – о 1956 годе:

«А тут накатили и события: Суэцкая война, нападение Израиля – Англии – Франции на Египет («Израиль идет к своему самоубийству», – грозно писала советская печать) – и венгерское восстание, имевшее еще и тот, почти замолчанный в истории, оттенок, что оно приняло антиеврейский характер – быть может, из-за обилия евреев в венгерском КГБ. (Не в этом ли одна из причин, пусть не главная, почему Запад уж совсем никак и ничем не поддержал восстание? – да к тому же был захвачен суэцкой проблемой. А для Советов не вытекал ли вывод, что еврейскую тему лучше бы приглушать?)

А еще через год[7] Хрущев победил своих противников на партийных верхах – и среди других был свергнут и Каганович.

Кажется – много ли? кажется, далеко не он один, и не он же среди свергнутых главный? и выкинут он совсем не как еврей. Однако «его уход с еврейской точки зрения несомненно символизировал конец эпохи». Оглянулись, посчитали: «Евреи исчезли не только из руководящих органов партии, но также из ведущих правительственных кругов»…»

Отметим, что евреи исчезли из правительственных верхов, но в среде научной и творческой интеллигенции их оставалось очень много. Поэтому и влияние их было велико. Особенно это ощущалось в области идеологии, где у евреев было много сочувствующих. Именно они и тянули «наверх» пьесу «Матросская тишина». Но другая сторона оказалась сильнее. Как вспоминает актриса «Современника» Л. Иванова: «О приеме этого спектакля подробно написал Галич в своей повести «Генеральная репетиция». Спектакль принимала комиссия из ЦК и райкома партии: две дамы – одна в платье кирпичного цвета, другая – в бутылочно-зеленом. Также в комиссию входил Георгий Товстоногов. В зал не пустили никого, даже артистов труппы, не занятых в этом спектакле. Спектакль запретили с формулировкой: «Артисты слишком молоды для такой серьезной темы, спектакль художественно слаб».

Галич пишет, что после этого он просил разрешения еще раз побеседовать с «бутылочной» дамой из ЦК. Она пригласила писателя в свой кабинет и прямо сказала: «Вы что же хотите, товарищ Галич, чтобы в центре Москвы, в молодом столичном театре шел спектакль, в котором рассказывается, как евреи войну выиграли?!»

И снова вернемся к воспоминаниям И. Кваши:

«На первом прогоне были человек четыреста – пятьсот, друзья, студенты, приглашенные. Успех был очень большой. А на второй генеральной сидели восемь человек в зале, Солодовников привез мхатовских билетеров, которые никого не пускали.

Конечно, пьеса была закрыта только по еврейским делам. Вообще первые наши спектакли почти все хотели закрыть. Но нам часто помогали обстоятельства, и мы как-то проскакивали. Не смогли мы пробить два спектакля: «Матросскую тишину» и первый вариант «Случая в Виши». «Матросская тишина» – это же был патриотичный спектакль. Человек возвращался из Израиля в Союз и говорил, что там хорошо, конечно, но он не может без этих криков за окном, там был скрипач, который добровольно уходил на фронт и отдавал свою жизнь за родину, там был еврей, который шел на расстрел, бил полицая скрипочкой и кричал: «Когда вернуться наши, когда вернутся русские, они тебя повесят как бешеную собаку!», там была жизнь общежития, парторг, который все расставлял на свои места… Но – закрыли.

И мы стали репетировать «В поисках радости». Хорошую пьесу. Мы знали, как ее делать, и был шумный успешный спектакль. Но это было уже не то…»

Можно понять разочарование Кваши – ему, как еврею, тема «Матросской тишины» была очень близка. Однако стала бы она так же близка миллионам других советских людей – большой вопрос. Куда ближе им была тема пьесы «В поисках радости», которую, кстати, с большим успехом поставил в 1959 году в ЦДТ Анатолий Эфрос. Эта версия прогремит намного громче, чем версия Ефремова (и В. Сергачева), что станет поводом к тому, чтобы Эфрос (в тандеме с Г. Натансоном) снял замечательный фильм «Шумный день» с участием актеров, занятых в спектакле ЦДТ: Валентины Сперантовой, Геннадия Печникова, Татьяны Надеждиной, Евгения Перова, Роберта Чумака. Из современниковской версии в фильм перекочуют лишь три актера: Олег Табаков (Олег Савин), Лилия Толмачева (Лена-прорва) и Владимир Земляникин (Николай Савин).

Сюжет у пьесы был следующий. В старой московской квартире живет Клавдия Васильевна Савина. У нее четверо детей, все живут с ней. Старший Федор – химик, кандидат наук, недавно женился. Его жену зовут Лена. Дочь Татьяна – ей 19 лет – учится в институте. Восемнадцатилетний Николай работает в ремонтных мастерских. Младшему – Олегу – пятнадцать. Утром Лена спешит на распродажу чешских сервантов. Им скоро должны дать отдельную квартиру, и поэтому Лена целыми днями простаивает в очередях за красивой, дорогой мебелью. Комната, в которой происходит действие пьесы, вся заставлена уже купленной мебелью. Она закрыта чехлами и тряпками, и к ней никто не прикасается, так как Лена боится что-либо «попортить». Она говорит с мужем только о мебели и о деньгах, «точит его и точит». Ситуация в доме накаляется…

0 том, каким в те годы была «Студия молодых актеров», рассказывает одна из его актрис – Людмила Иванова:

«У нас все имеют свои обязанности, – первым делом заявил мне Ефремов. – Возьми и ты на себя какую-то общественную работу. Вот, например, нам нужен секретарь правления…» Театр, который создавал Олег, был не похож ни на что существовавшее раньше. И действительно, все выполняли какие-то обязанности кроме актерских. Игорь Кваша, например, отвечал за повышение квалификации актеров, занятия мастерством, Табаков – за внешние связи. Ну а Галина Волчек помогала распространять билеты на спектакли, ведь о молодом театре тогда еще никто не знал. Ей позволяли приходить в театральную кассу на улице 25 Октября. И после того, как кассир оглашала для покупателя, выбирающего себе билет, весь список московских театров, Галина могла предложить приобрести дешевые билеты в «Студию молодых актеров». Потом уж постоянным нашим кассиром стала мама Галины Борисовны – Вера Исааковна, которая немало сделала для популярности «Современника». У Веры Исааковны были свои правила, иногда она говорила «Билетов нет!», даже если они на самом деле были: во времена, когда я только присоединилась к ефремовской студии[8], о нас еще мало кто знал. Где взять зрителя? Олег решил не переманивать его из других театров, а найти своего. И он ходил по комсомольским организациям и институтам, приглашал на спектакли молодежь. Первыми нашими зрителями были молодые рабочие и студенты, некоторые из которых до этого, может, и в театре-то никогда не были. Но именно им такой театр, как наш, и был нужен!

Не все, кто пришел к Ефремову в первые годы, прижились в «Современнике». Не всем подходил «метод Ефремова», наш бешеный ритм. Вначале, не имея собственного помещения, мы репетировали то на сцене Центрального детского театра, то на квартирах. Причем эти репетиции шли ночью, ведь днем кто-то учился, а кто-то работал. Репетировали часов до четырех утра, а потом еще шли к кому-нибудь в гости и там снова что-то обсуждали. Про нас ведь, знаете, как говорили? «Современник» – это театр, где играет много Ефремовых. Мы все тогда – люди очень молодые – были не просто единомышленниками Олега, мы были его поклонниками, многие даже ему подражали. Помню, особенно заметно перенял его тон и манеры Игорь Кваша… И почти все вслед за Ефремовым очень много курили…

Олег называл нас «компашка». Он был неистощим на идеи, как надо обустроить театр единомышленников, театр-семью. Главный принцип был такой: ни одно решение Ефремов не принимает единолично, вся власть в театре принадлежит правлению – так у нас называли основную часть коллектива. И вот я стала секретарем этого самого правления – то есть вела дневник театра, записывала решения, принятые на собраниях. Для Ефремова не существовало мелочей: если актеры, например, начинали опаздывать на репетиции, Ефремов не пытался призвать их к порядку сам – вопрос выносился на собрание правления, и там принимали решение ввести за опоздания небольшие денежные штрафы. Но главные собрания, которых ждали с тревогой, надеждой и волнением, происходили раз в году, весной. Мы так уж весну и воспринимали: начал таять снег, значит, скоро труппа будет решать, кому оставаться в театре, а кому нет. В постоянно действующей труппе было 16 человек, в число которых вошла и я. А всего в труппе должно было быть не больше 36 актеров…

Сейчас в это, наверное, трудно поверить, но мы сообща делили деньги. Все официальные зарплаты складывались в общий котел и оттуда перераспределялись. Того, кто отличился в работе, могли премировать, и тогда он получал, например, 90 рублей за месяц, а остальные – по 70–80 рублей. Сколько получит сам Ефремов, тоже решалось коллективом. Как могла существовать такая система, сейчас даже вообразить трудно. Но Олег в нее поверил и нас заразил своей верой – этого заряда хватило на несколько лет.

Олег хотел, чтобы театр работал по принципу колхоза и артисты получали деньги за трудодни. Кроме того, он мечтал, чтобы мы зарабатывали сами и не зависели от государства. И тут как раз в стране стали создавать бригады коммунистического труда, об этом много писали в газетах. И Олег пытался убедить райком, чтобы труппу «Современника» сделали такой бригадой – разумеется, понимания он не нашел, нам отказали. Но Олег продолжал выдавать идею за идеей по организации театра нового типа».

В 1958 году, как уже говорилось, «Студия молодых актеров» становится Театром-студией «Современник». Название придумали, вспомнив про пушкинский журнал «Современник». При этом кто-то сказал, что это «сверхнахальство», все-таки Пушкин! Но директор МХАТа Солодовников идею с названием одобрил.

Между тем театром студия стала не без поддержки свыше. Какой? Дело в том, что в приятелях у Ефремова ходил зять Хрущева Алексей Аджубей (в конце 40-х они учились на одном курсе в Школе-студии МХАТа и даже претендовали на сердце одной и той же девушки – Ирины Скобцевой). Вот Ефремов и воспользовался случаем – попросил друга о помощи. В итоге Аджубей организовал посещение спектакля студии секретарем ЦК КПСС, членом Президиума ЦК (с июня 57-го) Екатериной Фурцевой. Той увиденное понравилось, и она поспособствовала тому, чтобы союзный Минкульт выпустил приказ «Об организации театра-студии «Современник» при МХАТе имени М. Горького». Это будет первая «рука помощи» Фурцевой по адресу не столько молодого театра, сколько лично Олега Ефремова, к которому будущая министерша будет питать, судя по всему, какую-то тайную страсть. Чего нельзя было сказать о других деятелях культуры, вроде членов парткома Художественного театра. Так, они выступили против того, чтобы при МХАТе существовал молодежный театр-студия. Почему? Они, судя по всему, разглядели в современниковцах не столько талантливых людей, сколько носителей либеральных идей, замешанных на антисталинизме. И мхатовцам не хотелось, чтобы эти идеи нашли свое пристанище именно во МХАТе, к которому Сталин всегда благоволил (на это решение также повлияла и громкая история со спектаклем «Матросская тишина», которая ясно указывала на то, чьи именно идеи разделяет «Современник»). В итоге на свет появилась бумага, которую члены парткома отправили в Минкульт, – в ней новый коллектив был назван «идейно несформировавшимся». Да еще и финансово несостоятельным – к 1958 году он имел убытки в размере 65 тысяч рублей, которые ложились на баланс МХАТа. Было предложено прекратить дальнейшее финансирование «Современника» и предложить ему открыть самостоятельный счет с отдельным от МХАТа балансом. Но верха на это не пошли. Хотя переехать «Современнику» пришлось. Его труппе запретили выходить на сцену Художественного театра, и ее приютила администрация гостиницы «Советская» на Ленинградском проспекте, в концертном зале которой и стали идти спектакли «Современника».

В новом качестве новоиспеченный театр дебютировал спектаклем «Никто» по пьесе Эдуардо де Филиппо в постановке Анатолия Эфроса. Этот итальянский драматург в те годы был очень популярен в СССР – его считали главным неореалистом в театре. Поэтому в конце 50-х его пьесы шли во многих советских театрах: «Моя семья» (в Театре имени Ленсовета и ЦТСА), «Филумена Мартурано» (в Театре имени Вахтангова) и т. д.

В «Никто» речь шла о маленьком, скромном человеке Винченцо де Преторе, который хочет подняться над обыденностью и увлекает своими мечтами любимую девушку. В главной роли – Олег Ефремов. Как вспоминает Л. Иванова:

«Заняты были все актеры, так как в спектакле много массовых сцен. Главного героя играл Ефремов. Винченцо – мелкий вор: то сережки вырвет у женщины из ушей, то кошелек вытащит. Он носит кольцо и сам верит, что получил его в наследство, сочиняет легенду про то, что его отец – настоящий синьор, а его подкинули в младенчестве бедным людям.

Винченцо договаривается со своим святым (то есть со статуей), что будет ставить ему свечи после каждой удачной кражи, которую тот поможет ему совершить. Ефремов подробно, кропотливо работал над каждым шагом, старался сделать героя абсолютно наивным, мечтательным. Винченцо полагает, что останется безнаказанным, ограбив инкассатора банка, и потрясен до глубины души, когда святой его подводит.

Он так счастлив, воодушевлен – и вдруг инкассатор стреляет в него! Как сейчас помню его выражение лица: такое удивленное, наивное: «Как? Не может быть!» И в последние минуты перед смертью, когда ему являются родители, смешавшись с образами Девы Марии и Иосифа-плотника (родителей Винченцо играли мы с Игорем Квашой), он вспоминает запах яблок из своего детства. Он так говорил об этом, что и сейчас, когда я иду мимо яблоневых садов города Тарусы, где я иногда отдыхаю, мне вспоминается эта сцена и Ефремов в образе Винченцо…»

Еще один спектакль «Современника» в 1958 году в постановке Олега Ефремова (и Маргариты Микаэлян) – «Продолжение легенды» по пьесе А. Кузнецова. Это была очень популярная в те годы книга о строительстве Иркутской ГЭС, где Кузнецов работал несколько лет назад бетонщиком (в 1969 году писатель, написавший книгу «Бабий Яр» о геноциде евреев в оккупированном фашистами Киеве, сбежит на Запад). В этом спектакле Ефремов снова играл главную роль – Леонида.

В 1959 году в «Современнике» увидели свет три новых спектакля: «Два цвета» А. Зака и И. Кузнецова (постановка О. Ефремова и В. Сергачева), «Пять вечеров» А. Володина (постановка О. Ефремова и Г. Волчек) и «Взломщики тишины» О. Скачкова (постановка Сергея Микаэляна). Все эти постановки были посвящены современности, причем действия двух из них – «Пять вечеров» и «Взломщики тишины» – происходило в коммуналках. Однако только «Пяти вечерам» суждено будет стать советской классикой (в конце 70-х эту пьесу экранизирует Н. Михалков).

Ефремов был занят в двух из вышеназванных спектаклях, обе роли главные: в «Двух цветах» это Борис Родин, в «Пяти вечерах» – Ильин.

Между тем спектакли вызвали неоднозначную реакцию у театральных критиков. Например, в одной из них (автор О. Ремез) писалось следующее:

«Главная героиня «Пяти вечеров» А. Володина – Тамара – работает мастером на фабрике, она коммунистка. Живет она такой жизнью, которую можно назвать правильной по существу ее общественного положения, хотя в пьесе все эти понятия правильности, полноты жизни окружены явно иронической атмосферой. Почему иронической? Потому что при всем этом Тамара, по мысли автора, глубоко несчастлива.

Весь строй ее чувств, ее душевный облик – плоски, скучны. Она заученно-автоматически произносит понятные и дорогие для нас слова, и они в ее устах производят жалкое и даже отталкивающее впечатление. Как тускло и равнодушно звучат ее фразы о партийности, какой тоской и духовной бедностью веет от ее рассказа о фабрике, о товарищах по работе. Безрадостен ее быт.

Неужели те большие духовные дары, которые несет советскому человеку его труд, его общественная жизнь, лишены подлинной ценности, не способны обогатить и поднять его личность? Неужели в сфере трудовой и общественной деятельности нет той поэзии, что окрыляет человека, обогащает и наполняет большим светом его личную жизнь, поддерживает даже тогда, когда у него действительно бывают личные невзгоды?

«Пять вечеров» дают неверный ответ на эти вопросы. Полемизируя с формальными представлениями об идеале, иронически относясь к чисто внешнему, фразеологическому усвоению высоких понятий, драматург вместе с тем совершает горькую ошибку, когда разъединяет понятие о счастье человека и понятие общественного идеала, в котором высший смысл существования человека.

Жизнь бедна и бескрыла у володинских героев вовсе не потому, что их личные судьбы не устроены, а потому, что эти герои не видят ничего для себя интересного в большой, сложной, вдохновенной жизни страны, они искусственно отгорожены от кипучего потока современности, от исторического творчества народа.

Философия, содержащаяся в «Пяти вечерах», характерна и для других произведений такого же плана. Она заключается в том, что о человеке якобы надо судить не по его делам, ценить его не за общественно-творческую деятельность, а лишь за то, что он просто человек. Это измельченное, узкое понимание гуманизма является причиной идейной мелкотравчатости.

В советском обществе человек имеет несравнимо большие возможности для своего роста, развития, чем в каком-либо другом обществе. Вот почему и требования к человеку у нас значительно выше тех требований, какие, скажем, предъявлялись к нему даже передовой литературой прошлого. Не понимать этого – значит не понимать самого существенного в идейно-эстетических проблемах нашего времени.

Спору нет, в произведениях А. Володина есть много привлекательного, искреннего и задушевного. Это связано с живым интересом писателя к рядовому человеку, ко всем подробностям его жизни. Но таланту этого драматурга нужны более мощные крылья, и прежде всего чувство гражданственности, глубокое и последовательное понимание социалистического гуманизма. Именно это могло бы озарить истинно поэтическим светом творчество А. Володина, дать ему достойную высоту.

И уж вовсе досадно становится, когда в качестве «последователей» А. Володина выступают люди, не знающие должным образом ни жизни, ни сцены, и доводят некоторые ошибочные тенденции одаренного писателя почти до пародийного вида, – как это случилось, например, в пьесе «Взломщики тишины» – первом произведении начинающего драматурга О. Скачкова. Как бы доброжелательно ни относиться к этому драматургу, нельзя не заметить в его пьесе совершенно очевидных идейно-художественных недостатков, а подчас и нелепостей.

Какую тишину взламывают герои пьесы? Что волнует их – обитателей старинного особняка, живущих какими-то на редкость странными для нашего времени интересами? Взвинченные до психопатического состояния, не любящие и не понимающие друг друга, они глубоко недовольны и собой и жизнью. Элла, Белла, Изабелла, вырывающие друг у друга принадлежности дамского туалета, полупомешанный полковник в отставке, вернувшийся на родину из-за рубежа блудный сын – вот галерея персонажей пьесы, отличающихся главным образом духовным ничтожеством. А каковы нравственные требования к человеку, пропагандируемые этой пьесой, видно хотя бы из следующего. Человеку, покинувшему в свое время родину, его близкие спокойно прощают все, даже всерьез не разобравшись в глубине его вины перед народом.

Что этим хотел сказать автор? Принимай человека таким, каков он есть, и люби его? Эта немудрящая философия, покоящаяся на морально-этической нетребовательности, и составляет существо авторского взгляда на жизнь. Почему же пьесы такого рода пользуются определенным вниманием публики?

Круг морально-этических проблем, связанных с пристальным вниманием к психологии человека, его душевной жизни, естественно заманчив для самого широкого зрителя. Кроме того, зрителю порядком надоели плоские, иллюстративные, назидательно-дидактические пьесы, которые, между прочим, дискредитировали и некоторые серьезные, общественно значимые темы.

Критика должна вовремя и с достаточной ясностью оценивать пьесы, подобные «Взломщикам тишины», убедительно показывать их идейно-эстетическую ущербность. Ведь мы имеем дело в данном случае со своеобразной спекуляцией на темах и мотивах, которые живо волнуют людей. Как во всякой спекуляции, здесь стремятся «под шумок» всучить явную дешевку, а иногда даже гниль. Драматургия, подобная «Взломщикам тишины», мешает развитию нашего театра, потому что не открывает перед ним широких творческих перспектив, уводит его в область обывательской душевной серости и сумеречных настроений…»

А вот что рассказала о появлении «Пяти вечеров» на сцене «Современника» актриса Лилия Толмачева:

«В 1956 году Москва была потрясена спектаклем «Фабричная девчонка» по пьесе Володина, которую Львов-Анохин поставил в Театре Советской армии. Удивительный был спектакль! Гремел он так, что невозможно было туда попасть – публика ломилась в зал, опасаясь, что спектакль скоро закроют. Помню, как я чудом прорвалась, и, признаюсь, по нынешний день это – одно из самых ярких театральных впечатлений. Это был гром среди ясного неба!.. Вот так в Москве родился ленинградский драматург Володин. И какое же было счастье, когда вскоре Ефремов привел Александра Моисеевича в нашу студию. Он его представил как драгоценность, очень любил его. А драгоценность-то была такого невзрачного вида. И молчаливый, и смущенный. Он смотрел: дескать, какое это имеет ко мне отношение? Причем эта черта была в нем не наигранной, это была подлинная скромность. Сразу прочитали пьесу. Решение приняли единогласно: «Утром начинаем репетировать!»…

Мне кажется, что Олег Николаевич раскрыл в Володине поэта раньше всех. Сегодня уже все знают, что Володин – действительно поэт. Но какой поэт?! Обычную жизнь он видит в необыкновенном свете! Он влюблен в простые проявления человеческих чувств: в дружбу, в общение, в любовь, в быт – такой, который советским чиновникам казался мелким, недостойным внимания: дескать, зачем это выводить на сцену. Критики, например, писали: «Где герои, которым следует подражать? Разве можно любить володинских персонажей?» (Ведь додумались до такого.) Но мы репетировали с большим увлечением. Олег Николаевич, боясь, что быт может победить, что сквозь него не прорвется володинская поэзия, искал разнообразные ходы, приспособления и в этом хотел как можно дальше уйти от привычного. Он стал мыслить сказочными красками: вдруг почудился серебряный дождь и вся сцена – в голубом. Сейчас покажется странным и смешным – на мне было голубое платье, рядом голубой диван, приносят голубые тарелки. На мужчинах голубые галстуки и такие же костюмы. Голубой цвет должен был показать некую романтику, что все это происходит вне быта.

Получалась почти сказочная история, притом что актеры играли очень реалистично. Когда спектакль был почти готов, приехал Володин, посмотрел и сказал: «Какой интересный спектакль, только я такой пьесы не писал». И – я дословно запомнила его реплику: «А где происходит действие – в больнице, что ли?» Помню его изумление ненаигранное: «Как же вы такое придумали, я этого не писал?!» Он говорил очень мягко, неагрессивно. Я смотрю, Олег замолчал, задумался. Репетиция закончилась, и они вдвоем куда-то ушли. О чем они говорили, я не знаю, но догадаться могу. Потому что на следующий день Олег Николаевич попросил быстро все перекрасить в нормальные цвета, мужчины надели нормальные пиджаки, на мне появилась обыкновенная кофта и юбка, диван был как диван, стол как стол…

Александр Моисеевич не участвовал в распределении ролей. Будучи расположенным к актерам, он мог любому из нас сказать: «Скоро вы будете ставить «Пять вечеров», там для тебя есть роль». Но потом выяснилось, что он так говорил направо и налево. Галина Волчек решила, что его опасно подпускать к актерам, поскольку он мог ненароком всех рассорить. Не по злой воле, конечно, а просто потому, что ему хотелось сделать что-то приятное.

В 1959 году, когда мы работали над «Пятью вечерами», репетиции шли и в БДТ. Там эту пьесу ставил Товстоногов. И много было разговоров на эту тему, мы ничего не знали, что делается в БДТ – но вдруг! – слышим в Москве, что Ленинград потрясен, что родился гениальный спектакль. Но чем потрясен и почему гениальный? Пытались представить себе, в чем победа, немного зная товстоноговскую эстетику. Думали, что Товстоногов берет проникновением в быт, абсолютной достоверностью, правдой чувств. А Ефремов хотел доказать, что он понимает Володина, как никто…

День премьеры «Пяти вечеров» – это один из самых ярких дней в моей жизни. Успех у зрителя был огромный! Казалось, что мы победители. Звучали громовые овации. Но никогда от успеха Ефремов не впадал в заблуждения. У нас было правило: каждый спектакль принимала труппа. Артисты садились в круг и разбирали шаг за шагом: что удалось, а что нет. «Пять вечеров» труппа приняла на ура. Все говорили о постановке как о счастье. Я помню, как подбежала ко мне Людмила Иванова. У нее были новые сережки, она их стала снимать, чтобы мне подарить, но сережки сломались, и Мила сказала: «Лилечка, я не знаю, что тебе отдать, я так счастлива, что я рядом с тобой!» Были такие восторги… Очень многие говорили: «Какое счастье, что вы сделали этот спектакль». И вот на обсуждении звучит много теплых слов, спектакль принят единогласно. И вдруг Галя (сегодня – Галина Борисовна) Волчек встает и одна из всего собрания говорит: «Я не принимаю этот спектакль, хотя артистов я не ругаю – хорошо играют, они меня этим не удивили. Меня удивил подход. Мне кажется, что володинская эстетика в другом». Представляете, каким характером и какой смелостью надо обладать, чтобы противопоставить свое мнение другим, практически всем. И Волчек очень четко формулирует, что Володин – поэт будней. Поэт простых вещей, которых мы не замечаем, а Володин замечает и пишет пьесу. Точнее и не сформулируешь. Позднее Ефремов ей предложил: «Галя, а ты попробуй сделай свой вариант». И она попробовала. И тот спектакль был ничуть не хуже. И получилось так, что один раз играем мы, другой раз – они. А потом кто-то заболел, и артиста из того состава поставили в наш. Были и другие перетасовки, но спектакль от этого хуже не стал. Он шел много лет в «Современнике». И потом уже остался один вариант, в котором Ефремов и Заманский играли по очереди, Табаков и Любшин – тоже. И когда ввелся Щербаков, он играл роль инженера в очередь с Евстигнеевым…»

Женщины Олега

От Ирины к Нине

В конце 50-х Ефремов жил в гражданском браке с Ириной Мазурук. Это был не самый благополучный союз. Каждый из супругов изменял другому (например, у Ефремова тогда тянулся его многолетний роман с Ниной Дорошиной, которая, окончив в 1956 году Щукинское училище, спустя три года была принята в «Современник» – прямиком к своему возлюбленному). Однако больше всего от этих измен страдал вовсе не Ефремов, а его вторая половина. В итоге дело дошло до того, что в 1960 году Ирина от отчаяния предприняла попытку самоубийства. Причем ее не остановило даже то, что их с Ефремовым дочке в ту пору было всего три года. Вот как об этом рассказывает сама Анастасия Ефремова:

«Мне было три года, когда эта «ячейка общества» перестала существовать. Мама тогда попыталась покончить с собой: перерезала себе вены на руках и горле. Ее спасли[9]. Чтобы скрыть шрамы, мама всю жизнь потом носила множество серебряных браслетов, которые звенели на ее руках.

Папы во время суицида дома не было, вскрыть дверь в ванную бабушке помог сосед. Конечно, папе обо всем тут же сообщили. Он приехал. Потом вспоминал, как я его встретила в коридоре и рассказывала, что маму «покусала собачка». Но он приехал – и уехал. Давить на него было бесполезно. Да и не могли мои родители существовать вместе. Ну вот гвозди от разных стен! Сейчас я понимаю, что, скорее всего, и любви между ними настоящей не было. В тот период у папы произошла гораздо более счастливая история большой любви с прекрасной актрисой Ниной Дорошиной, о чем я знаю в подробностях. Жаль, что у них не было детей…

Впоследствии у мамы было много романов, и она рассказывала мне о них. О папе же никогда не вспоминала. Иногда в ссоре говорила: «Вся в папашу!» – думая почему-то, что меня это должно обидеть. Что касается попытки самоубийства, она впоследствии не раз делала что-то подобное – то снотворного переберет, то еще что-нибудь…

Отец не оставил никакой раны на ее сердце, она на его – тоже. Но если мама ко всему относилась легко и весело, то папа даже какую-то неприязнь сохранил. Он не пришел ее хоронить…[10]

Им и сходиться не надо было. Мама была дама очень страстная, абсолютная максималистка в отношениях, а папа в этот момент строил «Современник», с ним не то чтобы любовь крутить – поссориться было невозможно! А как с ним жить жене, я до сих пор не знаю! Вот дочери – прекрасно. Он такой неприхотливый, мирный по характеру. И раствориться в нем, как многие пытались, было невозможно – он не нуждался в этом. Наивные женские мысли: «Бедный Олежек, такой необихоженный!» – или этот бред, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, – все это с ним не пролезало. Его, кроме театра, по большому счету ничего не интересовало. И мама, по-моему, была единственным случаем в его практике из нетеатральной среды…»

Итак, от Ирины Мазурук Ефремов ушел к Нине Дорошиной, о которой мельком я уже упоминал. Теперь самое время познакомиться с ней поближе.

Нина родилась 3 декабря 1934 года в городе Лосиноостровске[11], а тогда это был город-спутник Москвы – Лосиноостровск (с 1939 года – город Бабушкин). Поскольку в то время Лосинка была дачным пригородом, то до Москвы надо было добираться в битком набитой электричке. А жила семья Дорошиных в коммунальной квартире – в восемнадцатиметровой комнате. Отец Нины работал на Ростокинском меховом комбинате оценщиком и сортировщиком. Перед войной его направили в Иран для закупки мехов для Красной армии. По словам Н. Дорошиной: «Отец закупал овчину, каракуль. Работа была очень ответственная. Каждая шкурка (из них потом шили армейские полушубки, шапки, рукавицы, генеральские воротники и папахи) буквально прошла через его руки. В Иране наша семья пробыла всю войну. Иран был нейтральным государством, но я хорошо помню, как волновались взрослые, слушая по радио сводки с фронтов. Я хорошо знала персидский разговорный язык, мне очень нравилась восточная музыка, звучавшая в каждом магазинчике, женщины в разноцветных чадрах и красавцы мужчины в белых чалмах, с томными глазами, похожими на чернослив. И до сих пор Восток – моя слабость».

В 1946 году Дорошины вернулись в Лосинку. Нина тогда училась в 4-й женской школе, занималась в театральном кружке, причем в его спектаклях все мужские роли исполняли девочки. А затем в соседнюю мужскую школу пришел артист МХАТа Петр Васильевич Кудлай, и там тоже образовался драмкружок. А девочек из 4-й школы пригласили туда играть женские роли. И уже оттуда Дорошина попала в театральный коллектив Клуба железнодорожников, которым руководила актриса Камерного театра Мария Львовна Львовская. А для учебы Дорошина выбрала Щукинское училище, где потом, много лет спустя, стала преподавать актерское мастерство. В Щуку она поступила в 1952 году. А за год до поступления в нее она впервые увидела на сцене ЦДТ Олега Ефремова. Увидела и… тут же в него влюбилась. Она тогда и представить себе не могла, что очень скоро тоже окажется в поле его внимания.

В 1955 году, окончив третий курс, Дорошина была утверждена на роль юной подружки бандита в картине Михаила Калатозова «Первый эшелон». Кстати, эта роль изменит ее жизнь в Лосинке. Каким образом?

Дело в том, что на занятия в Щукинское училище Дорошиной приходилось выезжать в Москву рано утром, а возвращаться поздно вечером, что было порой небезопасно: в Лосинке шпаны хватало. И вот однажды, зимой, она возвращалась после репетиции последней электричкой. На улицах ни души. На ней была шубка, а на руке золотые часики с браслетом. Нина вошла в свой подъезд, абсолютно темный, лампочка там не горела, и кто-то схватил ее за руку, попытавшись сорвать часы. Девушка закричала, вор испугался и убежал. После этого случая родители разрешили дочери снять в Москве угол, чтобы иногда оставаться там ночевать. Но неожиданно в Лосинке у девушки появилась собственная «охрана». И взялись ее охранять все те же хулиганы, которые посмотрели «Первый эшелон» и были очарованы тем, как Дорошина играет роль подружки бандита. После этого вся лосиноостровская шпана зауважала Дорошину. Если она возвращалась поздно, ее встречали на станции и провожали до дому. С такой охраной она могла уже ничего не опасаться.

Итак, на съемках «Первого эшелона» Ефремов и Дорошина познакомились и между ними вспыхнул роман, который плавно перетек и за пределы съемочной площадки. И они продолжили встречаться и по возвращении в Москву. Благо Ефремов жил рядом с Щукинским училищем – в Староконюшенном переулке. И мог приглашать свою пассию не только к себе домой, но и посещал само училище, где видел все работы Дорошиной, в том числе и ее дипломные спектакли.

Окончив Щуку в 56-м (а с Дорошиной на одном курсе учились Вера Карпова, Инна Ульянова, Александр Ширвиндт, Лев Борисов), Дорошина состояла в штате «Мосфильма», благодаря которому, кстати, познакомилась с Ефремовым. А когда ее возлюбленный создал «Студию молодых актеров» в том же 56-м, он тут же пригласил туда и свою пассию. Ефремов вообще придерживался мнения, что если они зовутся «коммуной», то и пережениться должны внутри ее же. Поэтому всячески поощрял романы и свадьбы между современниковцами. Первым таким союзом стала пара Олег Табаков – Людмила Крылова, затем – Галина Волчек – Евгений Евстигнеев, Михаил Зимин – Светлана Мизери (до этого, еще студенткой, она была женой Игоря Кваши).

Дебют Дорошиной на сцене «Студии» состоялся 11 января 1958 года в спектакле «В поисках радости» (она играла одноклассницу героя Олега Табакова, заменив собой другую актрису, которая приболела). А с 1959 года Дорошина стала работать в «Современнике» на постоянной основе. Ее очередной ролью там стала Принцесса в знаменитом спектакле «Голый король» Е. Шварца. Об этой постановке стоит рассказать отдельно.

Олег

«Современник» – «Голый король»

Отметим, что первоначально на роль Принцессы планировалась другая актриса – Лилия Толмачева. Но она внезапно сама предложила отдать роль другой исполнительнице – Нине Дорошиной. Редчайший случай в театральной практике! Однако такие истории случались в тогдашнем «Современнике», который позиционировал себя как коммуна, где действовали демократические методы.

Что касается самой пьесы, то «Голый король» был написан Шварцем в 1934 году, но более четверти века нигде не издавался. Почему? Это была остросатирическая вещь с политическими аллюзиями (их потом будут называть «фигами в кармане»). В «Современник» ее принесла режиссер Маргарита Микаэлян (Гордон), которая работала в этом театре с 1959 года (со спектакля «Возвращение легенды»). Вот ее собственный рассказ на эту тему:

«Начиналось это в 1959 году так.

Я вылетела пулей из здания МХАТа, где размещался в одной комнате театр «Современник». Только что Олег Ефремов предложил мне поставить спектакль:

– Ну, найди какую-нибудь сказочку.

В воздухе чувствовалось приближение весны, снег стаял, и солнце уже слегка припекало. Казалось, что никто никуда не торопится. И только я, как безумная, мчалась в сторону площади Пушкина, в ВТО и там, в ресторане, разыскала Семена Дрейдена, друга Евгения Шварца и знатока его творчества. Он сидел за столиком, накрытым серой замызганной скатертью, один, обложенный кипой книг, и вкушал завтрак. Из-за бархатной занавески выплыл официант, шмякнул на его стол тарелку с фирменной закуской – красной маринованной капустой – и вяло удалился. Мой взъерошенный вид нисколько не нарушил покоя Дрейдена.

– У Шварца, – запыхавшись, начала я, – есть пьеса, которую никогда никто не ставил?

Он не торопился. Сделал глоток воды, вытер рот мятой салфеткой и, выдержав солидную паузу, сказал:

– Есть.

Я замерла в ожидании.

– «Голый король»…»

Сюжет в пьесе вращался вокруг следующих событий. Принцесса Генриетта влюбляется в свинопаса Генриха. Король, отец принцессы, не рад выбору дочери и собирается выдать ее замуж за короля из соседнего королевства. Генрих пытается расстроить намечающуюся свадьбу, а отец принцессы старается как можно быстрее ее устроить. Вроде, невинный сюжетец. Но сколько в нем было спрятано «фиг», направленных в сторону советской действительности! Например, такая. Принцесса говорит: «Здесь все это… ну, как… его, мили… милитаризовано… Все под барабан. Деревья в саду выстроены взводными колоннами. Птицы летают побатальонно. И, кроме того, эти ужасные, освященные веками традиции, от которых уже совершенно нельзя жить… Цветы в саду пудрят. Кошек бреют, оставляя только бакенбарды и кисточку на хвосте. И все это нельзя нарушить – иначе погибнет государство».

А эти слова звучали уже из уст камердинера (Михаил Козаков): «Господа ткачи!.. Предупреждаю вас: ни слова о наших национальных, многовековых, освященных самим Создателем традициях. Наше государство высшее в этом мире! Если вы будете сомневаться в этом, вас, невзирая на ваш возраст…» – и шепчет что-то на ухо Христиану. Тот: «Не может быть!» Камердинер: «Факт. Чтобы от вас не родились дети с наклонностями к критике».

В другой сцене король беседует с ученым на предмет родословной принцессы.

«Ученый. …Когда Адам…

Король. Какой ужас! Принцесса еврейка?

Ученый. Что вы, ваше величество!

Король. Но ведь Адам был еврей?

Ученый. Это спорный вопрос, ваше величество. У меня есть сведения, что он был караим.

Король. Ну то-то. Мне главное, чтобы принцесса была чистой крови. Это сейчас очень модно, а я франт…»

Еще более смешно и остро выглядел разговор первого министра с королем.

«Первый министр. Ваше величество! Вы знаете, что я старик честный, старик прямой. Позвольте мне сказать вам прямо, грубо, по-стариковски: вы великий человек, государь!

Король (он очень доволен). Ну-ну! Зачем, зачем?!

Первый министр. Нет. Мне себя не перебороть… Простите мне мою разнузданность – вы великан! Светило!..»

Учитывая, что в те годы уже вовсю начали славословить по адресу «кремлевского светила» Н. Хрущева, это место в пьесе вызывало дружный хохот в зале.

Ефремов с самого начала был на этой постановке художественным руководителем, отдав режиссуру Микаэлян. Но был момент, когда во время репетиций Игорь Кваша, игравший роль Первого министра, выступил против Микаэлян и потребовал заменить ее Ефремовым. Но это требование никто больше не поддержал.

Послушаем мнение критика А. Смелянского:

«Актеры «Современника» сыграли сказку Е. Шварца с отвагой канатоходцев, балансирующих над пропастью. Сказочный колорит не помешал им сохранить сходство министров, королей, официальных поэтов и придворных с совсем не сказочными советскими прототипами. Обвал смеха сопровождал спектакль, его ударные репризы и намеки. Когда Игорь Кваша (он играл Первого министра) «прямо, грубо, по-стариковски» резал Королю «правду-матку» о том, какой он, Король, мудрый и гениальный, то в этом был не только намек на нравы российского партийного двора, но нечто большее. Актер ухватывал тип советского выдвиженца и жополиза, того самого простого, цепкого малого «из низов», который стоял у каждого перед глазами.

В «Голом короле» открылось дарование Евгения Евстигнеева, одного из основных ефремовских спутников по всей его жизни. В сценических созданиях Евстигнеева и в самой его актерской технике свободно соединялись потрясающая житейская узнаваемость с легкой театральной игрой, доходящей иногда до трюка, почти циркового. В пьесе Шварца он впервые предъявил свои уникальные возможности. Играл он Короля-жениха, отказавшись живописать диктатора или тирана. Солнце и средоточие вселенной – в евстигнеевском варианте – было полным и абсолютным ничтожеством. Майя Туровская тогда писала: «Очень трудно играть ничто, от которого зависит все». Евстигнеев играл вот такое «ничто», каждое слово и даже каприз которого становились законом. О. Табаков, вспоминая Евстигнеева в той работе, уточнил: «Он попал на роль Короля и сразу занял то место, какое солнце занимает по отношению к другим планетам, вокруг него кружащимся. Он стал актерским солнцем нашего театра».

С течением времени сюжет спектакля оказался своего рода лакмусовой бумагой для проверки лояльности советских чиновников высшего ранга. Олег Ефремов рассказывал, что, как только кто-нибудь из высших сфер заканчивал карьеру и падал вниз, первой его акцией в новой жизни было посещение спектакля «Голый король». Никита Хрущев (естественно, после октября 1964 года) тоже стал добросовестным зрителем сказки. И он от души смеялся над системой, которую пытался реформировать…»

Этот спектакль, буквально переполненный «фигами в кармане», был типичным выхлестом той самой сатиры, на которую всегда была так горазда советская интеллигенция еврейского происхождения. Судите сами. Пьесу написал Евгений Шварц, срежиссировала Маргарита Гордон (по мужу Микаэлян), музыку сочинил композитор Эдуард Колмановский, текст к песням написал Михаил Светлов (Шейнкман), декорации изготовил художник Валентин Доррер.

Премьеру «Голого короля» показали 24 марта 1960 года в Ленинграде. На этом показе была вся тамошняя творческая элита, которая встретила показ на ура. Каждая «фига», звучавшая со сцены, сопровождалась аплодисментами и хохотом. А перед этим толпа с улицы выломала дверь и хлынула в зрительный зал, сметая на своем пути всех. Вызвали конную милицию.

Кстати, на всех афишах значилась лишь фамилия Маргариты Микаэлян, а вот фамилия Ефремова, хотя он и был худруком этой постановки, отсутствовала. Почему? Кто-то уверен, что Ефремов, зная о том, какая скандальная слава ждет спектакль, попросту не захотел подставляться. Сама Микаэлян уверена в том, что Ефремов вовсе не струсил, а сделал это из скромности – не хотел отнимать лавры победителя у молодого режиссера.

Когда через две недели «Современник» вернулся в Москву, слухи об успехе «Голого короля» уже вовсю гуляли по столице. В итоге билеты в театральных кассах оказались распроданы не только на «Короля», но и на все старые спектакли молодого театра, которые до этого не делали аншлагов. Но вместе со славой на театр обрушились и неприятности.

В союзном Минкульте была собрана коллегия, на которой министр Николай Михайлов метал громы и молнии.

После этого стало понятно, что спектакль из репертуара вылетит. Но потом произошло чудо. Спустя несколько недель (5 мая 1960 года) в Минкульте сменилось руководство – новым министром стала Екатерина Фурцева. Та самая поклонница Ефремова, которая в 58-м пробила решение о переводе «Студии молодых актеров» в категорию театра-студии. И вот теперь, став министром, она вызвала к себе Ефремова и сообщила: «Голый король» остается в репертуаре, а самому театру выделяют помещение на площади Маяковского. Правда, стоящее на городском балансе, как подготовленное к сносу, за что его, с легкой руки Александра Ширвиндта, прозвали «сносным». Но этот снос был назначен на дальнюю перспективу (это произойдет через тринадцать лет), поэтому радости современниковцев не было предела: наконец-то они обрели свой постоянный, а не временный дом. Ведь до этого в течение пяти лет они где только не выступали: в клубе газеты «Правда», ДК железнодорожников у трех вокзалов, концертном зале гостиницы «Советская» и даже на площадке Летнего сада имени Баумана (кстати, любимого места времяпрепровождения автора этих строк в детские годы, то бишь в 70-х).

Вот так завершилась история с премьерой «Голого короля» – переездом «Современника» в центр Москвы, на площадь Маяковского. Как говорится, удивительно, но факт, учитывая остросатирическую направленнность этого спектакля. Это к вопросу о том, умели ли советская власть и ее руководители смеяться над собой. Еще как умели, поскольку «Голый король» шел на сцене «Современника» при неизменных аншлагах еще несколько лет (до 1966 года).

Олег

«Современник» – другие спектакли

Учитывая, что в «Современнике» царили демократические нравы, спектакли там часто ставили сами современниковцы, не утруждая себя приглашением пришлых режиссеров. Например, спектакль «Третье желание» (1960) В. Блажека поставил Евгений Евстигнеев. А «Друга детства» (1961) М. Львовского – Виктор Сергачев, «Белоснежку и семь гномов» (1961) – Олег Табаков, «Двое на качелях» (1962) У. Гибсона – Галина Волчек, «Сирано де Бержерака» (1964) Э. Ростана – Игорь Кваша.

Что касается Олега Ефремова, то и он сложа руки не сидел – тоже выпускал один спектакль за другим. Так, в 1961 году это была постановка «Четвертый» по пьесе К. Симонова. Ее герой – американский журналист (его играл сам Олег Ефремов) – вместе с военными летчиками отправлялся в Пакистан, и там перед ним вставал нравственный выбор: написать правду или скрыть факт бомбовой атаки. В пьесе шел своеобразный разговор Человека и Совести, во время которого герой анализирует события и поступки прошлых дней. Это было универсальное произведение – его можно было приложить и к советской действительности, к мукам и терзаниям тамошней интеллигенции. Именно этим, судя по всему, оно и привлекло Ефремова.

В 1962 году он поставил спектакль «По московскому времени» по пьесе Л. Зорина, где речь уже шла о другом – о молодых людях, начинающих самостоятельную трудовую жизнь на нефтяном промысле. А год спустя Ефремовым (в тандеме с Г. Волчек) была выпущена еще одна премьера – спектакль «Без креста» по повести В. Тендрякова «Чудотворная» (это был, пожалуй, единственный советский писатель, который не боялся говорить в своих произведениях о религии в атеистическом советском обществе). Вещь весьма актуальная в свете той антирелигиозной кампании, которая была объявлена тогда Н. Хрущевым (он торжественно пообещал к 1980 году показать последнего попа). Отметим, что за три года до этого повесть Тендрякова под ее настоящим названием была экранизирована на «Мосфильме» режиссером В. Скуйбиным («Жестокость», «Суд»). Сюжет у нее был следующий. Ученик Гумнищенской сельской школы Родька Гуляев выкапывает на берегу реки древнюю потемневшую икону, а его бабка Авдотья распускает слух, что эта икона – чудотворная, а ее внук Родька – святой. Бабка и мать стали силой «обращать его в христианскую веру». Мальчика заставляли носить крест, молиться. Родька протестовал, стыдился товарищей. Доведенный до отчаяния, он решил уничтожить икону (расколол ее пополам), но был застигнут «на месте преступления» бабкой. Беспощадно избитый, не видя выхода, он бросился в реку, но учительнице Прасковье Петровне удалось его спасти.

Еще один спектакль 1963 года в постановке Ефремова – «Назначение» А. Володина («Пять вечеров»). Еще одна современная вещь, но уже с иным подтекстом. Сюжет: на место начальника, возглавлявшего в течение нескольких лет некое учреждение, приходит его выдвиженец (Лямин) – человек умный, талантливый, но не привыкший принимать жесткие решения. Он пытается вести политику, прямо противоположную той, которую – под девизом личной выгоды – проводил его предшественник. И, как это ни парадоксально, интеллигентному и мягкому человеку приходится проявлять черты, абсолютно не свойственные ему ранее. К тому же у него катастрофически осложняется личная жизнь: он полюбил собственную секретаршу. Роль Лямина исполнил Олег Ефремов.

В 1963 году в «Современнике» мог выйти в свет еще один спектакль, но не вышел. Речь идет о пьесе «Олень и шалашовка» А. Солженицына, которая была основана на личном лагерном опыте автора 1945 года (лагерный пункт «Калужская застава» в Москве) и 1952 года (Экибастузский лагерь). В те годы лагерная тема была весьма популярна в среде творческой интеллигенции. В итоге бардовская песня, например, откликнулась на это появлением таких певцов, как Александр Галич и Владимир Высоцкий. Однако в театр и кино эту тему в итоге так и не пустили, поскольку наверху попросту испугались широкой популяризации не только темы репрессий, но и лагерного быта как такового. Спустя два десятка лет с этой темы будет снято это табу, что тут же даст толчок криминализации массового сознания в СССР и началу бандитского беспредела на территории нашей страны. Кстати, именно тогда, в мае 1991 года, Ефремов и поставит-таки «Оленя и шалашовку» на сцене МХАТа имени А. П. Чехова, что весьма символично.

Однако в начале 60-х эту постановку все-таки не допустили – ума у наших правителей еще хватало. Поэтому пьесу Солженицына в «Современнике» ставить не разрешили, хотя актерам жуть как этого хотелось. По словам Б. Любимова:

«Современник» «жил Солженицыным». Его любили, ценили, постоянно говорили о нем, особенно о его пьесе «Олень и шалашовка». Предполагалась ее постановка. Пьеса лежала в литчасти, но текст получить было невозможно… Пьесу хорошо знал весь театр – не только актеры, но даже мои коллеги по электроцеху, рабочие. Они мне объяснили, что такое «олень», что такое «шалашовка», рассказывали о замысле спектакля, по которому мы, осветители, должны были в какой-то момент из зрительских лож софитами «слепить» зрительный зал – как прожекторами на зоне. … Врезался в память этот образ, очень театральный: осветители, направляющие свет софитов на созданную художником «зону»…

К пьесе автором прилагается «краткий словарь лагерного языка», в котором объясняется, что шалашовка – это «лагерница легкого поведения, способная на любовь в непритязательных обстоятельствах…»

Отметим, что, когда А. Твардовский узнал о том, что «Современник» хочет поставить эту пьесу, он в присутствии Солженицына назвал современниковцев «театральными гангстерами». Чем, конечно, сильно обидел писателя, который относился к этому театру как к новаторскому, передовому. А теперь послушаем самого А. Солженицына:

«Непростительным же считал Твардовский и что с «Оленем и шалашовкой» я посмел обратиться к «Современнику». Обида в груди А. Т. не покоилась, не тускнела, но шевелилась. Он много раз без необходимости возвращался к этому случаю и уже не просто порицал пьесу, не просто говорил о ней недоброжелательно, но предсказывал, что пьеса не увидит света, то есть выражал веру в защитную прочность цензурных надолб. Более того, он сказал мне (16 февраля 1963 г., через три месяца от кульминации нашего сотрудничества!):

– Я не то чтобы запретил вашу пьесу, если б это от меня зависело… Я бы написал против нее статью… да даже бы и запретил.

Когда он говорил недобрые фразы, его глаза холодели, даже белели, и это было совсем новое лицо, уже нисколько не детское. (А ведь для чего запретить? – чтоб мое имя поберечь, побуждения добрые…)

Я напомнил:

– Но ведь вы же сами советовали Никите Сергеевичу отменить цензуру на художественные произведения?

Ничего не ответил. Но и душой не согласился, нет, внутренне у него это как-то увязывалось. Раз вещь была не по нему – отчего не задержать ее и силой государственной власти?..

Такие ответы Твардовского перерубали нашу дружбу на самом первом взросте.

Твардовский не только грозился помешать движению пьесы, он и действительно помешал. В тех же числах, в начале марта 1963 г., ища путей для разрешения пьесы, я сам переслал ее В. С. Лебедеву, благодетелю «Ивана Денисовича». «А читал ли Твардовский? Что он сказал?» – был первый вопрос Лебедева теперь. Я ответил (смягченно). Они еще снеслись. 21 марта Лебедев уверенно мне отказал: «По моему глубокому убеждению, пьеса в ее теперешнем виде для постановки в театре не подходит. Деятели театра «Современник» (не хочу их ни в чем упрекать или обвинять) хотят поставить эту пьесу для того, чтобы привлечь к себе публику – (а какой театр хочет иного?) – и вашим именем и темой, которая безусловно зазвучит с театральных подмостков. И я не сомневаюсь в том, что зрители в театр будут, что называется, «ломиться», желая познакомиться… какие явления происходили в лагерях. Однако в конце концов театр вынужден будет отказаться от постановки этой пьесы, так как в театр тучами полетят «огромные жирные мухи», о которых говорил в своей недавней речи Н. С. Хрущев. Этими мухами будут корреспонденты зарубежных газет и телеграфных агентств, всевозможные нашинские обыватели и прочие подобные люди…»

В 1964 году Ефремов (в тандеме с Г. Волчек) поставил спектакль «В день свадьбы» В. Розова, действие которого происходило в деревне. Сюжет такой: идет подготовка к свадьбе – все в праздничном настроении, составляют меню, невеста Нюра покупает наряд, близкие готовят подарки.

Вся деревня только и говорит о свадьбе Нюры и Михаила. И все бы было хорошо, но в деревню приезжает первая любовь Михаила Клава, они вместе выросли в детдоме. Они тайно встречаются и признаются друг другу в том, что всегда любили друг друга. Но так как свадьба уже намечена, им придется расстаться навсегда. Василий, брат Михаила, уговаривает жениха расторгнуть свадьбу, ведь то, что испытывает Михаил к Нюре, не есть любовь. Но Михаил не соглашается с братом, он чувствует вину перед Нюрой. Но и та понимает его чувства. В итоге прямо за свадебным столом невеста… отпускает жениха. Это была пьеса о самопожертвовании, о том высоком человеческом чувстве, на которое сам Ефремов оказался не готов проявить. Ведь у него в тот самый момент, когда он ставил «В день свадьбы», произошел похожий случай.

Женщины Олега

Испорченная свадьба

Как мы помним, еще с середины 50-х Ефремов крутил любовь с актрисой Ниной Дорошиной. Причем в этом тандеме роли были следующие: Дорошина любила, а Ефремов позволял себя любить. При этом в ЗАГС они не шли, предпочитая жить гражданским браком. Более того, в процессе этого романа Ефремов успел жениться на другой женщине (Алле Покровской, в 1962 году), и спустя год у них родился сын Михаил, о чем я расскажу чуть ниже. Именно в 1963 году и произошла история, о которой пойдет речь в этой главе.

Дело было летом в Ялте, где Дорошина снималась в фильме «Первый троллейбус». Ее партнером там был молодой студент Щукинского театрального училища Олег Даль. Он влюбился в Нину с первого взгляда и буквально потерял голову – ночами стоял под ее окном, предлагая руку и сердце. Но Дорошина ответила отказом, поскольку любила Ефремова и с нетерпением ожидала его приезда на съемки. Но тот в ближайшие выходные так и не приехал.

Причем Нина узнала, что в Москве он увлекся другой актрисой – Аллой Покровской. Убитая этим известием, Дорошина поздно вечером отправилась на ялтинский пляж, чтобы искупаться. Море штормило, но Нину это не остановило – она стала отплывать от берега все дальше и дальше. А потом ее захлестнула волна и она стала тонуть. И наверняка бы утонула, если бы на берегу не оказался Олег Даль, который пришел туда со своими друзьями. Услышав крики о помощи, Олег первым бросился в море. И в итоге спас Дорошину от гибели. После чего они вдвоем вернулись в гостиницу и проговорили в номере всю ночь. А утром Олег снова предложил Нине выйти за него замуж. И та согласилась – назло Ефремову. В тот же день они отправились в ЗАГС и в Москву со съемок вернулись уже будучи мужем и женой. По словам самой Н. Дорошиной: «Во время съемок фильма мы с Олегом поженились. Я была его первой женой. И я готовила его к поступлению к нам в театр и, конечно, увлеклась им. Тогда это был двадцатилетний мальчик, очень обаятельный, искренний и влюбленный в меня. Я была старше его на семь лет. Он ухаживал за мной, и все было очень красиво. Мы на последние деньги купили обручальные кольца. А 21 октября 1963 года была наша свадьба, весь театр гулял на ней…»

Между тем на той свадьбе произошла весьма неприятная история, которая поставила крест на этом браке. Вот как об этом вспоминает сестра Даля Ираида:

«Первой женой брата стала Нина Дорошина. У нас, родных Олега, отношения с Ниной не сложились с самого начала, когда Олег привел ее к нам знакомить. Было в ней что-то такое, будто ненастоящее. Сам Олег называл Нину «социальная правдишка», имея в виду ее роли. Но любил сильно. И страшно переживал удар, который Нина ему нанесла – прямо на свадьбе.

Это была самая скандальная свадьба, какую только можно вообразить. Невеста почти сразу куда-то пропала и отсутствовала полвечера. Вместе с одним из гостей – Олегом Ефремовым. Потом они вдруг появились. Вместе. Где они пропадали все это время?.. Для нас, родных Олега, это было шоком. Да и другие испытывали недоумение. Что касается самого Олега, на него просто страшно было смотреть. Стерпеть такое на собственной свадьбе он не мог и сразу после праздника куда-то исчез на три дня. Фактически их брак продлился меньше недели. Интересно, что с Олегом Ефремовым Олег после этого общался так, словно ничего не произошло. Их ведь связывал «Современник», и это было для брата даже важнее любви, ревности, обиды. Правда, Нину Дорошину они с Ефремовым в разговорах между собой никогда не упоминали…»

Гости, присутствующие на той свадьбе, вспоминали и другие детали того инцидента. Например, то, как подвыпивший Ефремов усадил невесту себе на колени и громогласно объявил на всю квартиру: «А все равно любишь-то ты меня!»

Сам Ефремов выскажется по этому поводу следующим образом: «Дело в том, что мы тогда прощались с Дорошиной… То есть с Ниной у меня действительно был долгий серьезный роман. И до свадьбы[12] мы простились, и ей-богу, наше общение на свадьбе – это было совершенно невинно. Да никакой узурпации первой брачной ночи не было. Какая там первая брачная ночь, если до этого у нас с ней их было столько. Да, спектакль «Голый король» – это для нее…»

А теперь послушаем рассказ самой Н. Дорошиной: «Наша совместная жизнь с Олегом оказалась недолгой. Почему? Потому что с моей стороны она была замешана не на настоящей привязанности, а на том, что я хотела забыть другого человека. Знаете, как говорят: клин клином вышибают. Ничего я не вышибла и ощущаю свою вину перед этим человеком. И у нас все быстро кончилось, и тот клин, который я хотела вышибить, так до конца жизни и остался. И хочу сказать всем: никогда не вышибайте клин клином, потому что ничего хорошего из этого не получается. Только сплошные неприятности и боль для другого человека. Получилось по хорошей русской пословице: назло бабушке – себе в штаны. Вот таким образом и кончилось мое супружество с Далем. Мы довольно-таки быстро с ним расстались. Он был искренен в своем чувстве, и хотя потом любил многих женщин и был счастлив в браке, но тот период жизни, я думаю, для него был горьким воспоминанием…»


Напомню, что история на свадьбе случилась 21 октября 1963 года. На тот момент в жизни Ефремова уже появилась новая возлюбленная – актриса его же «Современника» Алла Покровская, более того – она была от него… на последнем месяце беременности.

Женщины Олега

Третья жена – Алла Покровская

Как это ни парадоксально, но Ефремов с середины 50-х крутил любовь с Ниной Дорошиной, но жениться предпочитал на других женщинах. Сначала это была Ирина Мазурук (она родила ему дочь Анастасию), потом Алла Покровская (она родит ему сына Михаила). Почему герой нашего рассказа не создал семью с Дорошиной, которая любила его не менее сильно, чем две названные женщины, непонятно. Как говорится, чужая душа потемки.

Что известно об Алле Покровской? Она родилась 18 сентября 1937 году в Москве в театральной семье. Ее мама – Анна Алексеевна Некрасова – была режиссером Центрального детского театра, того самого, где, как мы помним, Олег Ефремов работал актером в 1949–1956 годах. Кстати, именно там Алла его впервые и увидела, более того – играла под его началом. Каким образом? Это случилось, когда он ставил с активом школьников новогоднее представление, где Алла играла роль Снегурочки. Естественно, тогда никто не мог и представить, что через некоторое время они станут мужем и женой.

Отец Аллы – Борис Александрович Покровский – был оперным режиссером, работал в Большом театре главным режиссером и просто режиссером, а позже создал свой Камерный оперный театр и возглавил его. Он учился в ГИТИСе на одном режиссерском курсе с Анной Некрасовой, и именно там между ними и случился роман, который привел к образованию их семьи. Это случилось во второй половине 30-х. Причем в 1937 году органы НКВД арестовали маму Анны, но это не стало поводом к тому, чтобы отчислить девушку из института. В том же году она родила и дочь Аллу, которую назвали в честь знаменитой актрисы МХАТа Аллы Тарасовой, что было естественно, учитывая огромную популярность этой актрисы в стране. Перед войной она прославилась своими киноролями в фильмах «Гроза» (1933; роль Катерины Петровны Кабановой) и «Петр I» (1937–1938; роль Екатерины I). Причем эта популярность растянулась на десятилетия и многих девочек в СССР продолжали называть именем этой замечательной актрисы (например, Аллу Пугачеву, родившуюся в 1949 году).

Алла Покровская с детства мечтала стать актрисой, но родители долгое время были против ее желания. Поэтому она поступила на филологический факультет Московского педагогического института, но, проучившись всего один год, оставила учебу. И начала заниматься в театральном кружке при Московском доме учителя. Благодаря этой подготовке, Алла в 1955 году смогла поступить в Школу-студию МХАТа на курс Виктора Станицына, на котором вместе с ней учились Татьяна Лаврова, Вячеслав Невинный, Анатолий Ромашин, Альберт Филозов, Александр Лазарев-старший, Евгений Лазарев, Наталья Журавлева.

Окончив Школу-студию, Алла поступила в труппу театра-студии «Современник», где за короткий промежуток времени сыграла девять ролей. Это были: Зоя в «Пяти вечерах» A. Володина, Фрейлина в «Голом короле» Е. Шварца, девушка в «Третьем желании» В. Блажека, Вероника в «Вечно живых» В. Розова, Майя в «Друге детства» М. Львовского, Женщина, на которой Он женился в «Четвертом» К. Симонова, Тоня в «По московскому времени» Л. Зорина, Лида в «Старшей сестре» А. Володина, Венька в «Без креста!»

B. Тендрякова.

Отметим, что поступала Покровская в «Современник» будучи замужем за своим ровесником. Но, встретившись в работе с Олегом Ефремовым, она поняла, что ошиблась в своем первоначальном замужестве. После чего начался ее роман с Ефремовым, у которого на тот момент тоже была возлюбленная – Нина Дорошина. Вот такой любовный треугольник, который, впрочем, был свойствен Ефремову на протяжении чуть ли не всей его жизни. Вспомним, что даже его собственная мама удивлялась любвеобильности сына.

По словам А. Покровской: «Олег ухаживал как-то стремительно, почти сразу ставил перед фактом (насколько я знаю, именно так было и с другими его женщинами). Долгие романтические прогулки по Арбату, где вырос Олег, знакомство с родителями, которые сразу приняли меня, как принимали они все от горячо любимого сына… Очень скоро мы стали жить одной семьей, а когда выяснилось, что ждем ребенка, Олег Николаевич предложил оформить наш брак. Мои родители, конечно, были против, справедливо предвидя все сложности существования с одержимым художником: «Бросить театр – и обслуживать его!» Все свершилось в каких-нибудь полгода…»

Ребенок Ефремова и Покровской появился на свет спустя две недели после той злополучной свадьбы – 10 ноября 1963 года. Это был мальчик, которого назвали Михаилом. Причем через 18 дней после родов молодая мама вышла на сцену. Так она любила свою работу. Впрочем, как и ее супруг. И снова послушаем А. Покровскую: «Семья у нас получилась типичной для артистической среды: театром мы не жертвовали ради семьи. В быту Олег Николаевич оказался абсолютно неприхотлив, к решению бытовых проблем совсем непригоден: ел что дадут, питались мы в основном в театральном буфете, разве что на завтрак он привык есть яйца, как в доме родителей; никогда не заставлял меня что-то делать по дому, и я никогда ничего на него не навешивала. Как-то я попросила его погулять с маленьким Мишей. Он пошел, вернулся чрезвычайно озабоченный и сказал (абсолютно без всякого юмора!): «Ужас состоит в том, что или – театр, или – гулять с Мишей. Я не смогу разделиться!» Я сказала: «Ну конечно театр!» – и пошла гулять сама…»

Олег

Кинематограф – от «Любушки» до «Берегись автомобиля»

В первой половине 60-х продолжает успешно развиваться и кинематографическая карьера Олега Ефремова. В 1960–1965 годах он записал на свой счет еще 11 фильмов, причем все они были сняты в Москве (десять на «Мосфильме» и один на Киностудии имени Горького), что было удобно – не надо было покидать столицу. Фильмы, в которых снимался Ефремов, были разные по своим художественным качествам – как средние, так и выдающиеся, вошедшие в золотой фонд советской кинематографии. Чтобы читателю стало понятно, о чем идет речь, назову эти ленты.

Фильм Владимира Каплуновского «Любушка» по повести Петра Ширяева «Внук Тальони» повествовал о событиях Гражданской войны. Сюжет его был следующим. Отступающие белые, отобрав у Никиты Лыкова (Евгений Шутов) жеребца, оставляют ему в насмешку измученную, худую кобылу. От ветеринара Никита узнает, что к нему попала знаменитая орловская кобыла Любушка. Когда-то она была в конюшне наездника Лутошкина (Олег Ефремов). Спортсмен предложил коннозаводчику Бурмину приобрести Любушку. Бурмин отправил ее в свое имение. Но летом 1917 года крестьяне спалили конюшни Бурмина и разобрали его коней. В итоге в Гражданскую войну Любушку запрягли в тачанку и она стала переходить из рук в руки, пока не попала к Никите Лыкову. Благодаря его заботливым рукам Любушка вернула красоту и силу. Но в голодный год она надорвалась и погибла, оставив маленького жеребенка… Через несколько лет встретились Никита и Лутошкин. Наездник по достоинству оценил сына Любушки, внука знаменитого рысака Тальони. На нем Лутошкин взял главный приз.

Еще один фильм, снятый на «Мосфильме» с участием Ефремова, – «Академик из Аскании» режиссера Владимира Герасимова, который однажды нашего героя уже снимал – в «Испытательном сроке». Только если в том фильме Ефремов исполнял роль опытного работника МУРа, то в «Академике…» это была небольшая роль наркома (министра) Федота Антиповича Якушенко. И опять это было кино о 20-х годах. Речь в нем шла о том, как в голодной и нищей Советской России вышел декрет об охране племенного животноводства. К исследованиям ученого-зоотехника Михаила Федоровича Иванова (кстати, это реальный персонаж, его образ в фильме отобразил актер Сергей Яковлев) подключаются чекисты. На ученом собрании Петровской земледельческой академии, при поддержке наркома Якушенко, был принят план ускоренной гибридизации домашнего скота профессора Иванова. Кроме выступлений горячих сторонников, в зале прозвучали и голоса скептиков, но, учитывая жизненную потребность в увеличении поголовья, они были вынуждены в итоге поддержать оппонента…

В фильме «Командировка» режиссера с Киностудии имени Горького Юрия Егорова у Олега Ефремова была главная роль – конструктор Щербаков. По сюжету его герой получает перед отпуском телеграмму из колхоза, в которой сообщается о том, что картофелеуборочный агрегат, сконструированный им, не работает. В итоге вместо отпуска Щербаков едет в командировку, чтобы довести до ума свое творение – универсальный комбайн. Щербаков предполагал, что едет на недельку, а вышло по-другому. Здесь он знакомится с Клавой (Светлана Карпинская), работающей на пасеке. И отнюдь не по служебным мотивам инженер остается в колхозе…

Несмотря на то что фильм был на производственную тему, он прекрасно передает атмосферу начала 60-х с ее оптимизмом и верой в светлое завтра.

Впрочем, то же самое можно сказать и про следующий фильм – «Мой младший брат» Александра Зархи с «Мосфильма», где у Ефремова была небольшая роль Виктора Яковлевича Денисова, который является старшим братом главного героя ленты – Димы (Александр Збруев). Это была экранизация популярной в те годы повести молодого писателя из либерального лагеря В. Аксенова (Гинзбурга) «Звездный билет». Сюжет: окончена школа, выпускные экзамены позади – и Димке первому пришла мысль махнуть куда-нибудь подальше от дома. Уговоры старшего брата Виктора насчет серьезного отношения к будущей жизни только больше разогрели четверых друзей, и они впервые без надоевшей опеки взрослых отправились в Таллин…

Итак, из четырех перечисленных фильмов с участием Ефремова два были из разряда «про революцию» и два «про современность». Пятым был фильм про Великую Отечественную войну – двухсерийная экранизация еще одного писателя-либерала К. Симонова «Живые и мертвые», которую осуществил на «Мосфильме» режиссер-либерал Александр Столпер. Фильм стал знаковым, поскольку показывал трудные годы войны – летнее отступление советских войск в 1941 году с его неразберихой и даже паникой. Причем кино о том периоде нашей истории в СССР до этого снимали (например, фильм 1961 года «Человек не сдается» по И. Стаднюку белорусского режиссера Иосифа Шульмана), но это было кино чисто героическое, а в «Живых и мертвых» героика соседствовала с трагедией и сюжет касался таких тем, которые ранее замалчивались. Например, темы предвоенных репрессий.

Олег Ефремов играл в нем роль танкиста – полковника Иванова. Как написал в своей рецензии на фильм маршал И. Конев: «…Они встают с экрана – солдаты сорок первого года, герои романа и фильма. Вот хотя бы молодой офицер-танкист (артист О. Ефремов), который собирает спешащих куда-то в панике людей. Собирает, чтобы бросить их в бой. И когда спрашивают его фамилию, хорошая русская улыбка, неожиданная во фронтовой обстановке, озаряет его потемневшее от усталости лицо: «На моей фамилии – Иванов – вся Россия держится!» Даже в самые трагические минуты Ивановы верили в победу…»

Напомню, что Ефремов до этого уже соприкасался с прозой К. Симонова – поставил у себя в «Современнике» в 1961 году его пьесу «Четвертый», где сам же исполнил главную роль – американского журналиста, терзаемого муками совести. Десятилетие спустя эту пьесу экранизирует на «Мосфильме» все тот же А. Столпер, поскольку это была универсальная вещь – она прикладывалась и к советской действительности, к мукам и терзаниям тамошней интеллигенции.

Но вернемся к «Живым и мертвым».

У Ефремова в «Живых и мертвых» было не так много съемочных дней – всего лишь восемь. Съемки фильма начались 18 сентября 1962 года на Истре, а герой нашего рассказа включился в этот процесс 27 сентября: у деревни Высокое сняли эпизод «Просека» с участием Олега Ефремова, Кирилла Лаврова (Синцов) и Виктора Авдюшко (старшина Шестаков, командир орудия). После этого Ефремов не снимался почти месяц и вновь вышел на съемочную площадку 23 октября – в эпизоде «Палатка» с участием все того же Кирилла Лаврова и нового партнера, Владлена Паулуса (майор Данилов). Последний, кстати, актер «Современника».

13—14 ноября Ефремов снимался в эпизоде «Изба Иванова» с участием Кирилла Лаврова, Анатолия Папанова (Серпилин) и Людмилы Крыловой (военврач Татьяна Николаевна Овсянникова). Крылова – актриса того же «Современника», как и ее супруг Олег Табаков, которому тоже нашлось место в «Живых и мертвых» – он исполнял эпизодическую роль старшего лейтенанта.

В следующий раз Ефремов объявился на съемочной площадке уже в следующем году – 2 января 1963 года. В тот день на Арбате был снят эпизод, где полковник Иванов встречается у медсанбата с генералом Серпилиным (Анатолий Папанов). А на следующий день съемки переместились на «Мосфильм», в 8-й павильон, где Ефремов снялся в эпизоде «Штаб танковой бригады». В эпизоде снимался и Юрий Дубровин (водитель Петр Ильич Золотарев).

После этого наш герой не участвовал в съемках больше полугода. И вновь встал перед камерой 24 июля, чтобы сняться в том самом знаменитом эпизоде из начала фильма, о котором вспоминал маршал Конев (сцена в лесу). В эпизоде также снимались Кирилл Лавров, Роман Хомятов (младший политрук Люсин). Съемка проходила и на следующий день. Больше у Ефремова съемок в этом фильме не было.

Как писал все тот же маршал И. Конев: «В фильме ни разу не произносятся слова «культ личности». Однако мы не раз вспоминаем о них. С боем прорывается из окружения стрелковая дивизия, потерявшая почти весь свой личный состав, но сохранившая знамя, оружие и веру в победу. И этих уже прошедших испытание огнем бойцов подвергают оскорбительному недоверию и, отправляя на переформирование, отбирают добытое в бою оружие. Дорогу перерезают фашистские войска, и безоружные люди нелепо гибнут, даже не имея возможности ответить выстрелом на выстрел. Правдивая, страшная, глубоко впечатляющая сцена…»

Это было тогдашним трендом – поминать недобрым словом культ личности И. Сталина. Новый импульс этому тренду дали события октября 1961 года, когда по решению хрущевского руководства под покровом ночи («аки тать в ночи») из Мавзолея было вынесено тело Сталина и захоронено на аллее рядом с Кремлевской стеной. Этот акт дал толчок новому витку антисталинизма в стране: началось переименование всего и вся, где фигурировало имя Сталина, валом пошли критические публикации, направленные против «вождя народов». Антисталинская тема проникла и в кино: в фильмы «Чистое небо», «Живые и мертвые», «Тишина» и др. Правда, киношный антисталинизм был достаточно мягкий, но, как говорится, лиха беда начало. Продержись Н. Хрущев у власти еще несколько лет, наверняка углубил и развил бы этот процесс. Однако Хрущева отправили на пенсию, обвинив в волюнтаризме и потакании собственному… культу личности. Случилось это аккурат спустя семь с половиной месяцев после премьеры фильма «Живые и мертвые» (фильм вышел на экраны 24 февраля 1964 года, а Никиту Сергеевича сместили 14 октября).

Почти одновременно с «Живыми и мертвыми» – 27 апреля 1964 года – на экраны СССР вышел еще один фильм с участием Ефремова – «Сотрудник ЧК» по одноименной повести А. Лукина и Д. Поляновского. Снял эту картину на «Мосфильме» отец Галины Волчек – известный советский оператор и режиссер Борис Волчек. Как понятно из названия, это произведение (кстати, очень популярное в те годы) повествовало о самоотверженной работе чекистов в годы Гражданской войны. Главным героем в нем был молодой красноармеец Алексей Михалев (актер Александр Демьяненко), направленный по путевке комсомола на работу в ЧК.

В те годы в советской идеологии возникла такая тенденция – годы правления В. Ленина описывались положительно, а вот сталинские времена (особенно последние годы) подавались как отступление от правильных ленинских. То есть Лениным били по Сталину. А чуть позже, в годы горбачевской перестройки, уже и авторитет Ленина будет ниспровергнут, дабы опорочить уже не кого-то из конкретных руководителей, а всю советскую систему. И это не было, как казалось поначалу, случайностью. Вот что скажет об этом один из «прорабов перестройки» Александр Яковлев (цитируется по его «Черной книге коммунизма»): «После XX съезда в сверхузком кругу своих близких друзей и единомышленников мы часто обсуждали проблемы страны и общества. Избрали простой, как кувалда, метод пропаганды идей «позднего Ленина». Надо было ясно, четко и внятно вычленить феномен большевизма, отделив его от марксизма прошлого века. А потом без устали говорить о гениальности позднего Ленина, о необходимости возврата к ленинскому «плану строительства социализма» через кооперацию, через госкапитализм и т. д. Группа истинных, а не мнимых реформаторов разработала (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и «нравственным социализмом» – по революционаризму вообще. Начался новый виток «разоблачения «культа личности Сталина». Но не эмоциональным выкриком, как это сделал Хрущев, а с четким подтекстом: преступник не только Сталин, но и сама система преступна».

Почему вспомнилось именно это в свете фильма «Сотрудник ЧК»? Дело в том, что это было кино из разряда про «правильных» ленинцев-чекистов. Однако «правильными» там были не все. Был среди них чекист, роль которого и исполнял Олег Ефремов. Он играл жестокого человека, фанатика, который предпочитал решать все проблемы с врагами революции одним способом – ставить их к стенке. В его устах звучали следующие пассажи: «Ну-с, будем запираться или признаваться? Или вас шлепнут, мадам?», «Революционная ненависть – вот моя главная улика». И опять это укладывалось в русло тогдашней идеологии с ее разоблачением культа личности Сталина. В лице героя Ефремова был показан чекист, который в 1937 году будет активно участвовать в массовых репрессиях, ставя к стенке как виноватых, так и невинных. Чуть позже, в горбачевскую перестройку, будет перекинут мостик от этих «неправильных чекистов» к «неправильной системе», породившей этих чекистов. Причем эти «неправильные» чекисты почему-то носили только русские имена и фамилии (тот же Ефремов играл именно такого русского чекиста-фанатика). Хотя было известно, что среди них было много людей и других национальностей – например, евреев. Для этого достаточно взглянуть на списки руководителей НКВД в 20– 30-х годах, начиная от центрального аппарата и заканчивая его провинциальными филиалами. Даже ГУЛАГом в 1930–1938 годах руководили одни евреи. Но эта тема всегда была табу на официальном советском уровне (впрочем, та же ситуация и сегодня).

Отметим, что эта тенденция (с показом отрицательных сотрудников ЧК) при Хрущеве должна была продолжаться и даже расширяться. Например, на «Мосфильме» в 1964 году готовился к запуску фильм Марка Донского, целиком посвященный беззакониям, творимым в сталинском НКВД. Этот фильм должен был открыть дорогу и другим подобным лентам. Но смещение Хрущева остановило как этот проект, так и все остальные подобные. А перед этим председатель КГБ СССР В. Семичастный докладывал в ЦК КПСС следующее (записка от 10 июля 1962 года): «Под флагом разоблачения культа личности и его вредных последствий в иносказательной форме, а иногда и с антисоветских позиций критикуется советский общественный и государственный строй… Писатель Бондарев в повести «Тишина» (журнал «Новый мир», № 3, 4, 5, 1962 год) с ненавистью описывает образы чекистов, представляет их читателю тупыми, грязными и невежественными, произвольно распоряжающимися судьбами людей… Писатель Бакланов в повести «Мертвые сраму не имут» (Советский писатель, 1962 год) создает образ чекиста как дилетанта и самонадеянного, глупого человека…»

Но вернемся к фильмам с участием Олега Ефремова.

18 февраля 1965 года по советскому ТВ был показан первый отечественный сериал – пятисерийный фильм Сергея Колосова с «Мосфильма» «Вызываем огонь на себя». Это был военный детектив по одноименной повести Овидия Горчакова и Януша Пшимановского, рассказывающий о подвиге советских и польских подпольщиков в годы войны на оккупированной территории. В центре повествования был образ подпольщицы Анны Морозовой (актриса Людмила Касаткина) – реально существовавшего человека. Олегу Ефремову в этом сериале досталась небольшая роль – он сыграл партизанского связного дядю Васю.

Фильм был удостоен нескольких наград: Главного приза I Всесоюзного фестиваля телефильмов в Киеве в 1966 году, приза телевидения ГДР в 1966 году, премии Ленинского комсомола в 1968 году.

Вообще отметим, что в середине 60-х было уже десять лет, как Ефремов пришел в большой кинематограф. За это время он снялся в 14 лентах. Однако фильма из разряда «визитная карточка» у него тогда еще не было. Какие-то из этих картин были любимы зрителем, какие-то остались незамеченными, но по-настоящему знаковой ролью Ефремов пока еще не обзавелся. Но это время уже не за горами, до него осталось буквально чуть-чуть. А пока он записал на свой счет свой первый блокбастер – фильм, который станет лидером проката сезона 1966 года. Речь идет о мосфильмовской киноэпопее Сергея Бондарчука «Война и мир», где герой нашего рассказа исполнил пусть не самую большую, но очень значимую роль – Федора Долохова (этот персонаж появлялся в двух первых первых сериях эпопеи: «Андрей Болконский» и «Наташа Ростова»).

Кто такой Федор Долохов? Это пехотный офицер, но человек весьма противоречивый. С одной стороны, он храбрый и хладнокровный вояка, не боящийся смерти, но с другой – человек злой и циничный, разделяющий людей на вредных и полезных, причем вредных в его понимании гораздо больше. Долохов в романе был любовником Элен, он же провоцирует ее мужа Пьера Безухова на дуэль, зная, что тот не умеет стрелять, а также нечестно обыгрывает в карты Николая Ростова, после того как не сумел соблазнить его невесту, и помогает Анатолю устроить побег с Наташей Ростовой. Короче, пороков в нем гораздо больше, чем достоинств. В свои 25 лет он привык не верить честности, уму и таланту. Он может обмануть любого, даже вчерашнего лучшего друга, потому что знает: это простят. Не простят другого – слабости. А бесчеловечность вызовет уважение и страх. Долохов в романе – это антитеза Пьеру Безухову и Андрею Болконскому. Они ищут себя и находят свой путь не в злости и цинизме, а в служении добру и справедливости. Долохов ищет себя в других проявлениях.

Ефремов с удовольствием согласился играть эту роль, поскольку некоторые черты Долохова были и в нем самом. Он ведь тоже порой бывал циничен и жесток по отношению к своим друзьям и близким. Вспомним хотя бы его поведение на свадьбе у Олега Даля, где он, по сути, прилюдно оскорбил жениха и, вполне вероятно, способствовал разрушению семьи, которая едва появилась на свет (то же самое пытался сделать и Долохов по отношению к Николаю Ростову).

С неменьшим энтузиазмом Ефремов согласился сыграть и другого героя – опять же в мосфильмовской ленте, но уже у другого режиссера – Ролана Быкова – «Звонят, откройте дверь», где речь шла о приключениях двенадцатилетней девочки Тани, отправившейся на поиски зачинателей пионерского движения в стране. У Ефремова там была роль отца мальчика по имени Генка. Вернее, не роль, а ролька, но весьма колоритная – актер играл горького пьяницу. Причем, как гласит легенда, чтобы правдоподобно изобразить своего героя, Ефремов в течение нескольких дней находился… в натуральном запое. И это не было насилием над собой – как мы помним, наш герой был человеком сильно пьющим. Однако, как и подобает истинному таланту, умел так пить, что это почти не отражалось на творческом процессе. В итоге Ефремов и пить умел мастерски, и творчеством успевал заниматься – ставил спектакли, играл в них, а также снимался в кино.

Еще один художественный фильм выпуска 1966 года с участием Ефремова – «Строится мост», снятый на том же «Мосфильме» самим Олегом Ефремовым в соавторстве с Гавриилом Егиазаровым. Это был дебют режиссера Ефремова на киношном поприще. А пошел он на него только потому, что это было кино, где снималась добрая половина труппы театра «Современник» – более 40 человек.

Фильм рассказывал о сооружении в Саратове автодорожного моста через Волгу. На эту стройку приезжает московский корреспондент (Олег Ефремов) и становится участником будничных событий. Это был фильм из серии «советский реализм на производственную тему». Весьма популярный в советском искусстве жанр. Впрочем, в «Строится мост» был реализм, но недоставало романтики. Той самой, которая присутствовала в других тогдашних фильмах на ту же тему: «Высоте», «Карьере Димы Горина», «Алешкиной любви», «Девчатах» и др. Может быть, поэтому «Строится мост» и не стал каким-то откровением в этом жанре и собрал небольшую «кассу» в прокате. Хотя фильм по-своему тоже интересный.

Наконец мы дошли до третьего фильма выпуска 1966 года с участием Олега Ефремова – «Берегись автомобиля», снятого на «Мосфильме» Эльдаром Рязановым. Это кино из разряда выдающегося, той самой классики советского кинематографа, которая вошла в ее золотой фонд. По сути, это был первый фильм с Олегом Ефремовым, который стал его визитной карточкой на долгие десятилетия, поскольку роль следователя Максима Подберезовикова «приклеилась» к актеру навсегда. А ведь Ефремов мог ее и не сыграть. Почему? Расскажем обо всем по порядку.

Актерские пробы к фильму начались в апреле 1965 года. На роль Подберезовикова пробовались несколько актеров, в том числе и те, кто уже до этого снимался у Рязанова. Так, из актеров его предыдущего фильма – «Дайте жалобную книгу» – это были Олег Борисов и Анатолий Кузнецов. Лучше всего, по мнению режиссера, в этой роли смотрелся последний, которому она и была предложена. Но Кузнецов… отказался. И мотивировал это тем, что ему надоело играть положительных героев. Вот если бы ему отдали роль «Робин Гуда по-советски» – Юрия Деточкина, угоняющего у нуворишей их «Волги», купленные на неправедные деньги, – тогда другое дело. Но в роли Деточкина режиссер видел другого актера – Иннокентия Смоктуновского. Правда, были большие сомнения в том, что тот согласится сниматься. Поэтому Рязанов долгое время держал в уме две кандидатуры на эту роль – Смоктуновского и Ефремова. И это при том, что проба последнего в роли Деточкина многих не устроила. Так, увидев его на экране, художник фильма Борис Немечек сказал: «Это же волк в овечьей шкуре!» Большинство с ним согласились: сквозь мягкость, добросердечие и наивность в Ефремове проглядывал волевой и железный человек. Что очень странно, поскольку через год Ефремов сыграет роль доброго доктора Айболита, о чем речь у нас еще пойдет впереди.

В итоге, когда 1 июля 1965 года съемки фильма начались (в тот день на Зацепском рынке (Центральном) прошла экспериментальная съемка кадров (они в картину так и не войдут) с участием Анатолия Папанова (Сокол-Кружкин) и Андрея Миронова (Дима Семицветов) – Сокол-Кружкин продавал клубнику, выращенную на своем садовом участке, – согласие Смоктуновского еще не было получено. Поэтому 5 июля состоялась проба Ефремова на роль Деточкина, а в роли Подберезовикова фигурировал его коллега по театру «Современник» Петр Щербаков.

А первые настоящие съемки в этом фильме с участием Ефремова состоялись 19–20 июля. В тот день в Трубниковском переулке (возле Арбата) прошли натурные кинопробы, где Ефремов пробовался на роль Подберезовикова, а на маму Деточкина – мхатовка Ангелина Степанова. В итоге последняя роль достанется Любови Добржанской из Театра Советской армии.

В следующий раз Ефремов появился на съемочной площадке через неделю – 27 июля. Во дворе дома на Смоленской набережной запечатлели сцену, где Подберезовиков разговаривает с Димой Семицветовым и его женой Инной (Татьяна Гаврилова). После чего герой нашего рассказа не участвовал в съемках целый месяц.

Он вновь вошел в кадр 26 августа. Съемочной площадкой стал пятачок возле комиссионного магазина у Сретенских ворот. Там снимали эпизод, где Подберезовиков опрашивает свидетелей, видевших, как угоняли «Волгу» Димы Семицветова. Таким свидетелем оказывается продавец из табачной палатки (актер Яков Ленц), который начинает свой рассказ издалека – с сигарет «Друг». Эпизод снимали два дня.

31 августа Ефремов снялся в эпизоде, который происходил в комиссионке. После того как Семицветов впарил импортный магнитофон покупателю, к нему подошел Подберезовиков, и Дима подумал, что его махинации разоблачены.

3 сентября съемочной площадкой для Ефремова стал кабинет в доме на Арбатской площади. Там сняли эпизод, где Подберезовиков делится мыслями об угонщике со своей коллегой Татьяной (в этой роли снялась актриса Театра-студии киноактера Виктория Радунская, спустя год она уйдет в Театр на Таганке). После чего Ефремова не снимали две недели. И только 16 сентября Подберезовиков вновь вернулся в свой кабинет.

18—19 сентября сняли две беседы Подберезовикова с потерпевшими. Сначала он беседовал с Димой Семицветовым и его женой, потом с директором пивной (актер Сергей Кулагин из Театра Советской армии). Но эти кадры потом будут переснимать.

После этих съемок Ефремов отсутствовал в кадре почти два месяца. И только 15–16 ноября актер снова появился на съемочной площадке, причем не в Москве, а в Одессе, куда переместилась съемочная группа фильма (в Москве испортилась погода). В те два дня Ефремов снялся в нескольких кадрах из разных частей фильма.

В конце ноября группа вернулась в Москву, чтобы 6 декабря возобновить съемки в павильонах «Мосфильма». В тот день сняли эпизод, где Подберезовиков приходит на работу к Деточкину и беседует с его начальником (актер Готлиб Ронинсон из Театра на Таганке).

В следующий раз Ефремов объявился на съемках перед самым Новым годом – 29 декабря. В тот день в 12-м павильоне, в декорации «квартира Деточкина», сняли эпизод, где Подберезовиков беседует с мамой Юрия (актриса Любовь Добржанская). Мама нахваливает своего сына и поет гостю свою любимую песню молодости «Наш паровоз, вперед лети…».

В следующий раз Ефремов объявился на съемочной площадке «Берегись автомобиля» уже в новом, 1966 году. Это случилось 14 января, когда был снят эпизод встречи Деточкина и Подберезовикова во Дворце культуры (съемки велись в интерьерах Театра Советской армии).

21 января Ефремов и Смоктуновский снимались уже в Клубе завода «Каучук» на Плющихе: в эпизоде, где Подберезовиков и Деточкин слушают (и одновременно беседуют) выступление режиссера самодеятельного кружка. В этой роли снялся коллега Ефремова по «Современнику» Евгений Евстигнеев. Кстати, в фильме снималась и жена последнего, и тоже из «Современника», – Галина Волчек. Правда, роль у нее была крохотная – покупательница в комиссионке. Причем поначалу эту роль исполняла Эмилия Мильтон из Театра имени Гоголя, но ее исполнение не понравилось худсовету, и было принято решение заменить актрису, а ее эпизод переснять.

22 января снимали сцену с участием все тех же Деточкина, Подберезовикова и Евстигнеева.

26—27 января сняли приход Деточкина и Подберезовикова в пивной бар (2-й павильон). Его директор (актер С. Кулагин), узнав следователя, немедленно спешит к их столику и приказывает своим официанткам сервировать этот столик по высшему разряду: «Сейчас вам принесут свежее пиво – только привезли – и воблу». На что Деточкин язвит: «А воблу только поймали».

28 января сняли планы Подберезовикова и директора пивного бара.

1—2 февраля съемочной площадкой снова стал клуб завода «Каучук», где снимали премьеру спектакля «Гамлет» в постановке самодеятельного театра. В съемках принимали участие: Олег Ефремов, Иннокентий Смоктуновский, Ольга Аросева, Любовь Добржанская и большая массовка.

5 февраля пересняли эпизод «В прокуратуре»: Подберезовиков беседует с директором пивного бара. Это там следователь спрашивает, не было ли на угнанной «Волге» директора каких-нибудь особых примет, например надписей. Директор отвечает, что было: нехорошее слово из трех букв. Подберезовиков берет в руки карандаш и спрашивает: «Какое?»

7—8 февраля завершили съемки в клубе «Каучук». Снимались Ефремов и Смоктуновский.

9 февраля на «Мосфильме» пересняли эпизод «В прокуратуре»: Подберезовиков беседует с Димой Семицветовым и его женой. «Так почему же преступник хотел угнать именно вашу машину?» – интересуется герой Ефремова. «Это вы меня спрашиваете?» – удивляется Дима. Потом у Подберезовикова звонит телефон, он берет трубку и узнает, что Деточкин сегодня на репетицию не придет – болит нога. Дима с женой мгновенно вскакивают со своих мест: только что у них со следователем шел разговор о том, что преступник, попав в их капкан, все-таки сумел от него освободиться и скрылся. Вот почему Дима спрашивает Подберезовикова: «У кого нога?» На что тот бросает фразу, которой суждено будет стать крылатой после премьеры фильма: «Эта нога – у кого надо нога!»

15 февраля во 2-м павильоне «Мосфильма» начали снимать суд над Деточкиным. Сняли выступления директора пивной и Подберезовикова, который произносит по адресу Деточкина фразу: «Он, конечно, виноват, но он… не виноват».

Наконец, 9 марта у Ефремова случился последний съемочный день в этом фильме, которому суждено будет стать культовым. В 1-м павильоне «Мосфильма» сняли эпизод «В метро» с участием Ефремова и Смоктуновского.

Фильм «Берегись автомобиля» вышел на экраны страны в мае 1966 года и собрал в итоге 29 миллионов зрителей. Но еще больше собрал в прокате того года другой фильм с участием Ефремова – «Война и мир», первая серия которого (она вышла 14 марта 1966 года) привлекла в кинотеатры 58 миллионов зрителей (первое место), а вторая (вышла 20 июля) – 36,2 миллиона. До этого только один фильм с участием Ефремова становился фаворитом проката – «Живые и мертвые», собравшие в 1964 году 41,5 миллиона зрителей. Это было кино, где присутствовала антисталинская тема, обретшая после XXII съезда КПСС еще более мощное звучание.

Кстати, после «Берегись автомобиля» в гараже у Ефремова появилась собственная «Волга» – автомобиль по тем временам весьма престижный. И еще он получил свою первую собственную квартиру – на Ленинградском проспекте, двухкомнатную, на первом этаже дома, где был магазин «Синтетика». А роль Максима Подберезовикова стала его визитной карточкой.

Олег

Против Сталина

После того как в середине октября 1964 года был отправлен на пенсию Н. Хрущев и к власти пришел Леонид Брежнев, либеральная часть советской элиты замерла в ожидании, что будет с «культом личности Сталина» – его продолжат раскручивать или заморозят? От этого зависело многое внутри властной элиты. Например, парт– и хозноменклатура боялась, что если произойдет реанимация сталинизма даже в мягкой форме, то вернутся репрессии (пусть и не в таких масштабах) и разного рода запреты и ограничения. А творческая интеллигенция опасалась возвращения жесткой цензуры, которая могла ограничить пусть куцую, но свободу слова. К тому же многие творцы боялись попасть в неловкую ситуацию – вроде как однажды предали своего недавнего кумира Сталина, а теперь что же, снова придется петь ему осанну, подлаживаясь под изменившуюся ситуацию? Кстати, таких людей, всячески обласканных Сталиным, а потом от него отрекшихся, в творческой среде было очень много. Всех не назовешь, но наиболее ярких представителей этого слоя упомянуть стоит.

Например, поэт и писатель Константин Симонов – шестикратный лауреат Сталинской премии. Он вознесся на олимп благодаря не только своему таланту, но также и поддержке «вождя народов», который ему покровительствовал. И в марте 1953 года, когда Сталин умер, из-под пера Симонова родились на свет следующие строки:

Нет слов таких, чтоб ими описать

Всю нетерпимость горя и печали.

Нет слов таких, чтоб ими рассказать,

Как мы скорбим по Вас, товарищ Сталин…

Еще один пример – кинорежиссер Михаил Ромм. Этот деятель искусства тоже сделал блестящую карьеру не вопреки, а при активной поддержке Сталина. И свою первую Ленинскую премию режиссер получил в 1941 году за два фильма, где нашлось место и «вождю народов»: «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году». После этого Ромм был награжден Сталинской премией еще четыре раза.

Но в годы хрущевской «оттепели» Симонов, Ромм и другие недавние «верные сталинцы» внезапно прозрели и дружно влились в ряды разоблачителей Сталина. Ромму для этого даже пришлось целую ночь корпеть в монтажной с ножницами в руках – он в поте лица вырезал из своих прежних фильмов эпизоды, где фигурировал Сталин.

Кто-то скажет: все разоблачители «вождя народов» при его жизни не догадывались о том, какие ужасные вещи он творит. На это можно сказать как в Одессе: не смешите мои брюки. Все они прекрасно знали (или догадывались, что почти одно и то же). Просто их пьянила близость к власти, возможность сделать при ее посредничестве хорошую карьеру, которая обеспечила бы им хорошую жизнь. Они и Сталина потом предали по той же причине – чтобы продолжать оставаться на вершине олимпа и не лишиться своих привилегий (как шутили в писательской среде: у Симонова на даче прислуга свою профсоюзную организацию создала – так много ее у него было). Таково было условие власти – отрекись публично от «вождя народов», и останешься в обойме.

И снова вспомним признание А. Яковлева о том, что антисталинская кампания должна была лечь в основу будущего развала СССР. Помните: ударим Лениным по Сталину, а потом по обоим вместе и по всей социалистической системе. Впрочем, о задумке Яковлева и Ко в те годы знали немногие. И большинству антисталинистов, видимо, казалось, что чем дальше они дистанцируются от Сталина, тем ближе они к подлинному социализму. На самом деле они приближались к совершенно другому. И в наши дни это стало уже очевидным, а именно: чем дальше от Сталина, тем ближе к Гитлеру.

Но вернемся к Олегу Ефремову.

Как мы помним, он при жизни «вождя народов» тоже относился к нему с пиететом и даже в партию вступил по сталинскому призыву. Но потом грянул XX съезд КПСС, и Ефремов влился в ряды антисталинистов. То ли действительно по велению души, то ли карьеры ради: антисталинизм тогда был, как бы сказали сегодня, в тренде, и особенным рвением здесь отличались либералы, а не представители противоположного лагеря – державники. Во многом именно это рвение и позволило Ефремову создать в Москве собственный театр и получить поддержку на самом верху – в ЦК КПСС и союзном Минкульте. В итоге в начале 60-х годов герой нашего рассказа был на хорошем счету у власти предержащей. Об этом, к примеру, говорит следующий факт. Когда в конце 1963 года в ЦК КПСС решали, кого из среды творческой интеллигенции позвать на встречу с Хрущевым, из театральных деятелей в списке оказался один человек – Олег Ефремов (из кинорежиссеров там были М. Хуциев, А. Салтыков, из поэтов – Р. Рождественский, Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Е. Исаев, В. Костров, О. Дмитриев, из композиторов – А. Пахмутова, Р. Щедрин, из писателей – К. Федин, Л. Соболев, В. Аксенов и т. д.).

Между тем практически весь 1965 год в среде творческой интеллигенции шел яростный спор о личности Сталина. Не меньшие дебаты шли и на самом кремлевском верху: консерваторы настаивали на частичной реабилитации Сталина, либералы стояли на противоположной позиции – никакой реабилитации и продолжение антисталинских разоблачений. Ефремов в этом споре был на стороне либералов, как и весь его театр. В итоге 14 февраля 1966 года (в преддверии XXIII съезда КПСС) наш герой поставил свою подпись под письмом 25 деятелей советской науки, литературы и искусства, которое было направлено на имя Л. Брежнева. Вот полный текст этого послания:

«Глубокоуважаемый Леонид Ильич!

В последнее время в некоторых выступлениях и в статьях в нашей печати проявляются тенденции, направленные, по сути дела, на частичную или косвенную реабилитацию Сталина.

Мы не знаем, насколько такие тенденции, учащающиеся по мере приближения XXIII съезда, имеют под собой твердую почву. Но даже если речь идет только о частичном пересмотре решений XX и XXII съездов, это вызывает глубокое беспокойство. Мы считаем своим долгом довести до Вашего сведения наше мнение по этому вопросу.

Нам до сего времени не стало известно ни одного факта, ни одного аргумента, позволяющих думать, что осуждение культа личности было в чем-то неправильным. Напротив, трудно сомневаться, что значительная часть разительных, поистине страшных фактов о преступлениях Сталина, подтверждающих абсолютную правильность решений обоих съездов, еще не предано гласности.

Дело в другом. Мы считаем, что любая попытка обелить Сталина таит в себе опасность серьезных расхождений внутри советского общества. На Сталине лежит ответственность не только за гибель бесчисленных невинных людей, за нашу неподготовленность к войне, за отход от ленинских норм в партийной и государственной жизни. Своими преступлениями и неправыми делами он так извратил идею коммунизма, что народ это никогда не простит. Наш народ не поймет и не примет отхода – хотя бы и частичного – от решений о культе личности. Вычеркнуть эти решения из его сознания и памяти не может никто.

Любая попытка сделать это поведет только к замешательству, к разброду в самых широких кругах. Мы убеждены, например, что реабилитация Сталина вызвала бы большое волнение среди интеллигенции и серьезно осложнила бы настроения в среде нашей молодежи. Как и вся советская общественность, мы обеспокоены за молодежь. Никакие разъяснения или статьи не заставят людей вновь поверить в Сталина; наоборот, они только создадут сумятицу и раздражение. Учитывая сложное экономическое и политическое положение нашей страны, идти на все это явно опасно. Не менее серьезной представляется нам и другая опасность. Вопрос о реабилитации Сталина не только внутриполитический, но и международный вопрос. Какой-либо шаг в направлении к его реабилитации, безусловно, создал бы угрозу нового раскола в рядах мирового коммунистического движения, на этот раз между нами и компартиями Запада. С их стороны такой шаг был бы расценен прежде всего как наша капитуляция перед китайцами, на что коммунисты Запада ни в коем случае не пойдут.

Этот фактор исключительного значения, списывать его со счетов мы также не можем. В дни, когда нам, с одной стороны, грозят активизирующиеся американские империалисты, а с другой – руководители КПК, идти на риск разрыва или хотя бы осложнений с братскими партиями на Западе было бы предельно неразумно.

Чтобы не задерживать Вашего внимания, мы ограничиваемся одним лишь упоминанием о наиболее существенных аргументах, говорящих против какой-либо реабилитации Сталина, прежде всего об опасности двух расколов. Мы не говорим уже о том, что любой отход от решений XX съезда настолько осложнил бы международные контакты деятелей нашей культуры, в частности в области борьбы за мир и международное сотрудничество, что под угрозой оказались бы все достигнутые результаты.

Мы не могли не написать о том, что думаем. Совершенно ясно, что решение ЦК КПСС по этому вопросу не может рассматриваться как обычное решение, принимаемое по ходу работы. В том или ином случае оно будет иметь историческое значение для судеб нашей страны. Мы надеемся, что это будет учтено».

Отметим, что фамилия Ефремова в списке подписантов стояла ВТОРОЙ, сразу после фамилии академика Л. Арцимовича. Далее шли: академик П. Капица, писатель В. Катаев, художник П. Корин, академики М. Леонтович и И. Майский, писатель В. Некрасов, художник Б. Неменский, писатель К. Паустовский, художник Ю. Пименов, балерина М. Плисецкая, режиссер и актер А. Попов, кинорежиссер М. Ромм, писатель С. Ростовский (Эрнст Генри), академики А. Сахаров и С. Сказкин, поэт Б. Слуцкий, актер И. Смоктуновский, академик И. Тамм (единственный из подписантов лауреат Нобелевской премии), писатель В. Тендряков, кинорежиссер М. Хуциев, режиссер Г. Товстоногов, художник С. Чуйков, писатель К. Чуковский.

Причем среди 25 подписантов сразу 14 человек (больше половины) были лауреатами (кто единожды, а кто и неоднократно) Сталинской премии. Напомню, что эта награда была учреждена Сталиным в 1939 году и состояла из трех категорий, за которые лауреатам выплачивали крупные денежные суммы в размере: первая – 100 тысяч рублей, вторая – 50 тысяч рублей и третья – 25 тысяч рублей. Кроме этого, лауреатам предоставлялись всевозможные льготы: например, новые квартиры, выделение личного автотранспорта и т. д. Короче, сталинская власть весьма неплохо заботилась о сливках научной и творческой элиты, совершенно не подозревая о том, что когда-то часть этих элитариев начнет клеймить позором самого Сталина, да и то время тоже. И все это происходило под сурдинку якобы заботы о нравственном воспитании молодежи. Вспомним цитату из «письма 25»: «Как и вся советская общественность, мы обеспокоены за молодежь». То есть молодежи давался ориентир: предай своего бывшего правителя, свалив на него все мыслимые и немыслимые грехи. Результат такого «нравственного воспитания» явит себя во всей красе два десятилетия спустя – в годы горбачевской перестройки, когда значительная часть советской молодежи будет активно участвовать в развале своей страны.

Вообще интересно разобраться в том, кто именно явился инициатором «письма 25». Ведь не Ефремов или Арцимович «родили» его на свет. Тогда кто? Вот что писал по этому поводу один из подписантов – академик Андрей Сахаров:

«В январе 1966 года бывший сотрудник ФИАНа, в то время работавший в Институте атомной энергии, Б. Гейликман, наш сосед по дому, привел ко мне низенького, энергичного на вид человека, отрекомендовавшегося: Эрнст Генри, журналист. Как потом выяснилось, Гейликман сделал это по просьбе своего друга академика В. Л. Гинзбурга.

Гейликман ушел, а Генри приступил к изложению своего дела. Он сказал, что есть реальная опасность того, что приближающийся XXIII съезд примет решения, реабилитирующие Сталина. Влиятельные военные и партийные круги стремятся к этому. Их пугает деидеологизация общества, упадок идеалов, провал экономической реформы Косыгина, создающий в стране обстановку бесперспективности. Но последствия такой «реабилитации» были бы ужасными, разрушительными. Многие в партии, в ее руководстве понимают это, и было бы очень важно, чтобы виднейшие представители советской интеллигенции поддержали эти здоровые силы. Генри сказал при этом, что он знает о моем выступлении по вопросам генетики, знает о моей огромной роли в укреплении обороноспособности страны и о моем авторитете. Я прочитал составленное Генри письмо – там не было его подписи (он объяснил, что подписывать будут «знаменитости»). Из числа «знаменитостей» я подписывал одним из первых. До меня подписались П. Капица, М. Леонтович, еще пять-шесть человек. Всего же было собрано (потом) 25 подписей. Помню, что среди них была подпись знаменитой балерины Майи Плисецкой. Письмо не вызвало моих возражений, и я его подписал.

Сейчас, перечитывая текст, я нахожу многое в нем «политиканским», не соответствующим моей позиции (я говорю не об оценке преступлений Сталина – тут письмо было и с моей теперешней точки зрения правильным, быть может несколько мягким, – а о всей системе аргументации). Но это сейчас. А тогда участие в подписании этого письма, обсуждения с Генри и другими означали очень важный шаг в развитии и углублении моей общественной позиции.

Генри предупредил меня, что о письме будет сообщено иностранным корреспондентам в Москве. Я ответил, что у меня нет возражений…

Сейчас я предполагаю, что инициатива нашего письма принадлежала не только Э. Генри, но и его влиятельным друзьям (где – в партийном аппарате, или в КГБ, или еще где-то – я не знаю). Генри приходил еще много раз. Он кое-что рассказал о себе, но, вероятно, еще о большем умолчал…»

А теперь разберем детали. Во-первых, обратим внимание, что три инициатора этого письма – евреи (В. Гинзбург, Б. Гейликман, Э. Генри, настоящее имя которого Семен Ростовский). Во-вторых, Генри был старейшим кадровым чекистом-разведчиком, и у него действительно, как пишет Сахаров, было много влиятельных друзей как в партийном аппарате ЦК КПСС, так и в КГБ (особенно по линии внешней разведки). Ведь Генри вступил на шпионскую стезю еще в 1920 году, когда ему было… 16 лет. Именно тогда он стал членом Коммунистического интернационала молодежи (КИМ) и по заданию Лазаря Шацкина отправился в Берлин сообщить, что руководство КИМа должно находиться в Москве. Там же он вступил в германскую компартию и получил подпольную кличку Леонид. В 1922 году Генри стал работать в Отделе международных связей Коминтерна (фактический филиал советской внешней разведки).

В 1933 году Генри переезжает в Англию в чине офицера НКВД по связям с нелегальными агентами (в том числе с Кимом Филби и Дональдом Маклэйном, членами знаменитой «кембриджской пятерки», работавшей на НКВД). А в 1940 году наряду с У. Черчиллем Генри был включен в списки личных врагов Гитлера с примечанием, что адрес его неизвестен. Именно тщательная конспирация помогла разведчику Генри избежать гибели от рук нацистских ищеек. Так он пережил войну, работая в Лондоне, а затем и в других местах под разными крышами (Совинформбюро и др.) под псевдонимами Лосев и Леонидов.

В марте 1953 года, после смерти Сталина, Генри арестовали органы НКВД, предъявив обвинение «шпионаж и связи с иностранцами». Но спустя год Генри был освобожден и вновь вернулся к тайной международной деятельности. Судя по всему, именно в ней и следует искать причину того, что Генри оказался в инициаторах «письма 25». Вспомним один из пассажей этого послания: «Вопрос о реабилитации Сталина не только внутриполитический, но и международный вопрос. Какой-либо шаг в направлении к его реабилитации, безусловно, создал бы угрозу нового раскола в рядах мирового коммунистического движения, на этот раз между нами и компартиями Запада. С их стороны такой шаг был бы расценен прежде всего как наша капитуляция перед китайцами, на что коммунисты Запада ни в коем случае не пойдут».

Судя по этому отрывку, инициатива «письма 25» исходила от той части кремлевских деятелей, кто был завязан на западные компартии и боялся нового сближения СССР с Китаем. Если бы брежневское руководство, отринув многие хрущевские инициативы, прекратило и противостояние с Китаем (а для этого надо было реабилитировать Сталина), это серьезно подорвало бы позиции США и его союзников в Европе. Чтобы этого избежать, американцы задействовали свою агентуру в западных компартиях (а там боялись, что союз КПСС и КПК перенаправит значительные денежные потоки из Москвы в Пекин), чтобы сорвать сближение СССР с Китаем. А поскольку и внутри высшего кремлевского руководства имелись противники возобновления советско-китайской дружбы, то они тоже включились в эту игру. И фактически не только помогли американцам, но и взрастили в западных компартиях такое явление, как еврокоммунизм, который очень скоро станет могильщиком социализма в Европе.

Отметим, что в эту операцию по срыву возобновления дружбы между КПСС и КПК был вовлечен еще один творческий интеллигент – Владимир Высоцкий. Каким образом?

В число тех, кто был против сближения СССР и Китая, входили так называемые «птенцы гнезда Андропова» – выходцы из возглавляемого Юрием Андроповым Отдела по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран. Среди них и известный китаист Лев Делюсин, который с 1964 года стал помогать Театру на Таганке в его непростых взаимоотношениях с властью предержащей из категории консерваторов (это станет поводом к тому, чтобы ввести Делюсина в Общественный совет Таганки). Именно тогда Делюсин познакомился и с поющим актером этого театра Владимиром Высоцким, который в тот период стоял на творческом перепутье – от блатных песен он намеревался перейти к более серьезным, социально значимым. И встреча, а также последующая близкая дружба с Делюсиным (и его рассказы о ситуации в Китае), судя по всему, и стали толчком к тому, чтобы Высоцкий взялся за написание цикла песен на китайскую тему, где он поддержал политику КПСС на конфронтацию с КПК. Конфронтацию, которая играла на руку Западу, поскольку союз двух мощных коммунистических держав мог бы нанести колоссальный урон США, которые в тот период увязли во Вьетнаме. Кроме этого, против советско-китайского союза были настроены и западные компартии, видевшие в КПК своего конкурента и боявшиеся, что значительные денежные потоки КПСС могут быть перенаправлены от них в сторону Пекина. Заметим, что очень скоро эти компартии предадут Кремль, явив миру еврокоммунизм.

Высоцкий дружил с Делюсиным на протяжении шестнадцати лет – вплоть до своей смерти. Известно, что певец неоднократно бывал в гостях у китаиста и даже дал несколько квартирных концертов, три из которых хорошо известны в среде любителей творчества барда по магнитофонным записям. А всего Высоцким в период 1964–1969 годов были написаны пять песен китайского цикла. Причем последняя датирована весной 1969 года и была написана по следам кровавых событий на острове Даманском. После чего цикл Высоцкого резко оборвался, как будто кто-то влиятельный на самом кремлевском верху посоветовал ему эту тему закрыть. Впрочем, дело было уже сделано – от конфронтации КПСС и КПК Высоцкий только выиграл. Во-первых, на свет родились его знаменитые антикитайские песни. Во-вторых, сохранившаяся ориентация КПСС в сторону западных компартий помогла ему жениться на французской коммунистке Марине Влади и сделать себе хороший пиар как у себя на родине, так и за рубежом. Ведь присутствие имени Высоцкого в списке невъездных в коммунистический Китай только поднимало его авторитет в глазах западных интеллектуалов.

Олег

«Современник» – очередные премьеры

В период 1956–1966 годов Олег Ефремов снялся в 18 фильмах, исполнив в них всего лишь шесть главных ролей. Последних могло бы быть и больше, но все упиралось в загруженность Ефремова в театре «Современник», где он был не только главным режиссером, но и ведущим актером. Поэтому, как уже отмечалось выше, Ефремов даже в кино принимал те предложения, которые исходили от московских киностудий – «Мосфильма» или Киностудии имени Горького, – чтобы не покидать надолго «Современник», который в 1965 году был переименован из театра-студии в просто театр.

В 1965–1970 годах в «Современнике» было поставлено 16 спектаклей, из которых восемь были ефремовские. Следом шла Галина Волчек, у которой было четыре постановки: «Обыкновенная история», «Большевики» (с О. Ефремовым), «На дне» и «Принцесса и дровосек» (с О. Далем). Но вернемся непосредственно к постановкам героя нашего рассказа.

Так, в 1965 году Ефремов выпустил два спектакля: «Оглянись во гневе» Д. Осборна и «Всегда в продаже» В. Аксенова (Гинзбурга). Обе пьесы касались современности, только в первой речь шла о западном обществе, во второй – о советском.

Английский драматург Джон Осборн относился к так называемому движению «рассерженных» – молодых английских прозаиков и поэтов, которые заявили о себе в начале 50-х. Как писал о них один из советских критиков:

«Отличительной чертой всего написанного ими было острейшее недовольство окружающим, отвращение к современной буржуазной Англии. Недовольство перерастало у «рассерженных» в шумный, анархический бунт без какой-либо положительной программы. Выступления «рассерженных» привлекли внимание к застою и рутине мещанского мира, обнажили многие неприглядные стороны быта и общественных отношений, лицемерие и фальшь. Литература «рассерженной молодежи» родилась в первых книгах Кингсли Эмиса «Счастливчик Джим» и «Это неопределенное чувство» и Джона Узина «Спеши вниз» и «Живя в настоящем», но ее приметы наиболее концентрированно выразились в пьесе Дж. Осборна «Оглянись во гневе»…

Успех драмы Осборна был ошеломляющим, особенно у английской молодежи. Небольшая по объему, почти лишенная сценического действия, пьеса приобрела огромную популярность; два сезона спектакль не сходил со сцены, что было беспрецедентным в театральной жизни Лондона. В фокусе внимания с начала и до конца пьесы находится лишь Джимми Портер – выходец из рабочей среды, но его связи с ней давно порваны. Он получил образование в одном из тех более демократических провинциальных университетов, которые в Англии пренебрежительно называют «кирпичными». Но университетское образование, породившее в Джимми большие надежды и высокие стремления, не открыло перед ним никаких перспектив… Всем своим поведением и речью он напоминает садиста и психопата. Он часами играет на трубе, исторгая из нее дикие звуки; всячески поносит враждебных ему по духу «чистеньких» и респектабельных обывателей: без конца оскорбляет, стараясь задеть за живое, даже самых близких ему людей, выискивая в них те же ненавистные ему черты мещанства, – лишь бы не слышать монотонного ритма этих будней, не видеть отвратительных проявлений безысходной обыденщины и засасывающей пошлости того существования, которое он не может ни принять, ни целиком отвергнуть, с которым не в силах по-настоящему бороться…

Пропитанные желчью и насыщенные острой болью парадоксы и афоризмы в речах Джимми звучат как отклик на абсурдность мира, которую Джимми, как и Гамлет, не может изменить и не в силах разорвать. Подобно Гамлету, Джимми полон горечи и испытывает неистребимую боль обиды. В отличие от Гамлета он, однако, не ведет никакой борьбы, кроме словесной. Он глубоко раним и тщательно скрывает свою ранимость. Целомудренный по убеждению, он не менее тщательно пытается скрыть это целомудрие кажущейся распущенностью; обладая большой душевной тонкостью, он все время прячет ее за внешней грубостью и бездушием…»

Было бы наивно предполагать, что Ефремов взялся за эту постановку только для того, чтобы показать пороки буржуазного западного общества. Как и всякий талантливый творец, он увидел в этом материале возможность поразмышлять о будущем советского общества, которое после смерти Сталина начало свое движение в сторону омещанивания. В 1959 году Хрущев произнесет свою знаменитую фразу «Догоним и перегоним Америку», после чего в СССР начало брать верх потребительское сознание как в верхах, так и в низах общества. Особенно это касалось молодежи – детей постсталинской эпохи. И тут же на ум приходили слова главного героя пьесы «Оглянись во гневе»: «Высоких и прекрасных идеалов больше не существует. Мы отдадим свою жизнь не во имя каких-то там идеалов, красивых, но, увы, устаревших. Мы погибнем во имя ничто». Эти слова найдут свое полное подтверждение в годы горбачевской перестройки, когда большая часть советской творческой интеллигенции духовно погибнет «во имя ничто» – ради того, чтобы самим стать мещанами и общество превратить в таковое. А ведь их предшественники гибли во имя куда более высоких идей.

Пьеса В. Аксенова «Всегда в продаже» была посвящена все тому же – борьбе с мещанством, но уже в реалиях тогдашней советской действительности. Вот как отзывался на эту постановку в «Литературной газете» (номер от 15 июля 1965 года) Ю. Рыбаков (он тогда возглавил журнал «Театр»):

«Цинизм и циники, себялюбие и эгоизм, мещанин и мещанство (самой новейшей формации) – все это не раз привлекало внимание наших литераторов. Автор пьесы «Всегда в продаже» предлагает свое решение этой темы. Он пишет не бытовую историю, а сатирическую фантазию. Актерские работы спектакля «Всегда в продаже», тонкость режиссерских ходов (постановщик О. Ефремов) – на отличном уровне. Роль Кисточкина – одна из лучших, а, пожалуй, попросту лучшая актерская работа М. Козакова. Интересные решения предложили художники А. Елисеев, П. Кириллов и М. Скобелев, сумевшие не без некоторого даже изящества разместить на сцене целый дом… По главным вопросам жизни выступают Кисточкин, Треугольников и профессор Аброскин, последний пытается противопоставить цинику Кисточкину свое видение мира. Обсуждению подвергаются проблемы войны и ее моральных последствий; ведь Кисточкин выводит свое «все позволено» из ее якобы неизбежности. Но есть и третий план пьесы, так сказать пророческий. Действие переносится в воображаемый мир, созданный злой антигуманной фантазией Кисточкина…

Автор и театр «Современник» показывают в этих сценах, какую жизненную реализацию могут получить теории Кисточкина. Намерение благородное, но стоит сказать, что доза химерического на сцене, пожалуй, слишком велика.

Итак, В. Аксенов написал пьесу, а О. Ефремов и артисты сыграли спектакль, исполненный гражданской ненависти к цинизму, к обывательщине и равнодушию…»

А вот еще один отзыв (уже из наших дней) – А. Смелянского:

«Душа современного героя была расщеплена как бы на две части: изящный циник и прохвост журналист Евгений Кисточкин противостоял наивному мечтателю Треугольникову. Бес и антибес боролись за душу современного человека. На сцене был изображен большой московский дом в разрезе: в каждой клеточке этого дома шла жизнь. Слева вверху молодая мать стирала пеленки, справа внизу румяный пенсионер упражнялся с эспандером, а юная девица крутила хулахуп. Старики рассказывали допотопные анекдоты, молодые «кадрили чувих». Ефремов как бы рентгеном просвечивал дом и пытался понять вместе с писателем и актерами, что же будет в этом доме-стране, что ее ждет.

Опыт коммуналки был личным опытом и режиссера, и писателя. Ефремов свои отроческие годы провел в огромной коммуналке на Арбате, где сошлись «чистые» с «нечистыми», троцкисты с работниками НКВД, религиозные сектанты с фанатиками-коммунистами. До сих пор он вспоминает этот «Ноев ковчег» как основной питательный источник его юности. О своей коммуналке он может рассказывать часами, без устали, как если бы речь шла о Царском Селе. Арбатская коммуналка завязала дарование Ефремова, его неутолимую жажду видеть и принимать жизнь такой, какая она есть. У Аксенова – соавтора спектакля «Всегда в продаже» – был свой счет к режиму: отец был репрессирован, мать, Евгения Гинзбург, будущий автор «Крутого маршрута», отсидела в лагере почти двадцать лет. Уродство и ослепительность жизни оба чувствовали как импульс к новому театру.

Спектакль «Всегда в продаже» пытался «отстранить» современность, подвергнуть ее моральному суду и осмеянию. Тут не вживались в характеры и не искали зрительского сочувствия. Если хотите, это была какая-то новая для «Современника» эстетическая территория, на которой они совершили несколько важных открытий. Они открыли, например, гротесковый талант Олега Табакова, который сыграл в пьесе Аксенова две роли: мужскую и женскую. Как все настоящие лицедеи, тяготеющие к андрогинности, то есть способные преодолеть своим мастерством даже природное различие пола, Табаков с блеском и упоением играл буфетчицу Клаву, эдакую наглую и ухватистую бабенку, готовую, как говорится, на все. Стало ясно, что в молодом театре бродят невостребованные силы, которым тесно в современных пьесах (они играли в основном двух авторов – Виктора Розова и Александра Володина; Аксенов не в счет – его драматургический дебют серьезного продолжения не имел)…»

Между тем труппа «Современника» продолжала обращаться к творчеству своего главного драматурга – Виктора Розова. В 1967 году Олег Ефремов поставил его очередную пьесу – «Традиционный сбор». Ее герои – выпускники 1941 года, собравшиеся тридцать лет спустя на свой традиционный вечер. По-разному сложилась их судьба. Так, носителями высоких моральных качеств, этических принципов в пьесе являются Сергей Усов и Лида Белова. Первый выступает против отождествления человека с делом, а тем более с должностью, проводит мысль о необходимости быть человеком независимо от профессии. Что касается Лидии, которая является скромной работницей сберкассы, то ее неприметный быт оказывается своеобразным гарантом сохранения в человеке внутренней порядочности, залогом душевного благородства.

Этим героям противостоят персонажи с отрицательными характеристиками. Среди них – озлобленный, душевно черствый карьерист, профессор химии Илья Тараканов. А также преуспевающий заведующий овощной базой Пашка Козин – самодовольный и циничный делец, и честолюбивая и расчетливая Агния Шабина, которая растратила свой талант на восхваление бездарности.

В годы, когда писалась и ставилась эта пьеса, было еще непонятно, за кем останется победа в этом противостоянии. Но два десятка лет спустя горбачевская перестройка резко усилит позиции таракановых и козиных, отбросив на обочину жизни усовых и беловых.

Между тем 1967 год был юбилейным – исполнялось 50 лет Великой Октябрьской социалистической революции. Творческая интеллигенция никак не могла пройти мимо этой даты – требовалось сочинить, поставить, снять что-то на юбилейную тему. Ефремов не стал исключением и осуществил в «Современнике» постановку целой трилогии: «Декабристы» Л. Зорина, «Народовольцы» А. Свободина и «Большевики» М. Шатрова.

В «Декабристах» Ефремов исполнил роль императора Николая I, в «Народовольцах» – роль Андрея Желябова, террориста, революционера-народника, члена Исполнительного комитета «Народной воли», одного из организаторов убийства императора Александра II.

В этой трилогии была отражена история революционного движения в России, густо замешанного на терроре. Именно тему революционного террора эти спектакли и препарировали, двигаясь в сторону его оправдания. Что вполне закономерно, учитывая, что трилогия четко укладывалась в русло идеологии шестидесятников – защитить, очистить идеи революции от накипи и «искажений». В этой идеологии главным «искаженцем» был Сталин, террор которого не укладывался в понятие революционного. Шестидесятниками он был объявлен преступным, отступлением от ленинских идей. Об этом же пишет и А. Смелянский: «Булат Окуджава пел тогда о том, что, где бы он ни встретил свою смерть, он «все равно падет на той, на той далекой, на Гражданской, и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной». Отец Окуджавы делал революцию, в 1937-м был расстрелян, мать прошла лагеря, но сын все еще верил в революцию. Отец Александра Свободина, автора «Народовольцев», принадлежал к тому же революционному клану; активный боец Коминтерна, он погиб в 1923 году в Германии во время русского восстания, а его жена потом расплатилась за участие в революции многими годами неволи. То же самое можно было бы сказать и об авторе заключавшей трилогию пьесы «Большевики» Михаиле Шатрове. Племянник жены расстрелянного председателя Совета народных комиссаров Алексея Рыкова, сын репрессированных родителей, он тем не менее стал основным создателем советской «ленинианы» в послесталинское время, сменив на этом посту Николая Погодина. Его пьесы о Ленине запрещали и уродовали, но это делали не потому, что Шатров предъявлял какой-то счет Ленину. Напротив, всеми доступными ему средствами он пытался доказать, что истоки революции были кристально чистыми и лишь потом Сталин и его сатрапы замутили эти истоки и опозорили ленинские идеи. Это была очень устойчивая либеральная мифология, которую в «Современнике» разделяли…»

Но есть еще одно мнение на этот счет – П. Богдановой:

«Трилогию театр ставил не для парада, не только ради самой даты. Вопрос возник, значит, возникло сомнение. Значит, революционное прошлое страны виделось не идиллически. И все же, конечно, «Современник» не собирался перечеркивать революцию, упрекая ее в безнравственности. Для такой позиции время еще не пришло. Время пришло для того, чтобы проблему просто рассмотреть.

И само наличие проблемы говорило о многом. Прежде всего об отказе от так называемого революционного, классового гуманизма, которым главным образом и руководствовалась советская история. И о замене его на гуманизм классический, дореволюционный или, можно сказать, буржуазный. Возвращение дореволюционного гуманизма в советское сознание свидетельствовало о большом нравственном прогрессе интеллигенции.

В трех спектаклях, срепетированных один за другим, не было ничего занимательного. Они были предельно сконцентрированы на мысли, на словах, ее передающих и выражающих. Внимать сцене было не так просто. От зрителя требовалась большая степень сосредоточенности. Поэтому известный литературный критик В. Лакшин в своей знаменитой статье «Посев и жатва», опубликованной в «Новом мире», писал: «Высоко поднято значение мысли на сцене, воспитательной и просветительной роли театра. Это театр думающий, заставляющий нас думать и допрашивающий самих себя и свое время». Да, время было такое, которое породило искусство интеллектуальное, размышляющее, анализирующее современность и историю. Время породило искусство, которое стало диктовать власти свои мысли, задавать вопросы, подсказывать нетрафаретные решения.

Чиновники, конечно, усмотрели во всем этом подвох, и были правы. Л. Зорин вспоминал, что «из партийных уст прозвучало достаточно внятное объяснение: они ведь хотели сместить власть».

Чиновники, конечно, во всей этой затее почувствовали главное: спектакли посвящались бунтовщикам, тем, кто покушался на режимы. И хотя в советской официальной истории декабристы, народовольцы и особенно большевики были фигурами высокопочитаемыми, показать их со сцены оказалось делом опасным и сомнительным. Они могли послужить примером гражданского неповиновения.

Власть словно глядела на несколько десятилетий вперед, в эпоху Горбачева, потом Ельцина, и словно знала, чем все это может закончиться. Действительно, шестидесятники, и в первую очередь Олег Ефремов, создавали боевое искусство, которое могло привести к далекоидущим практическим выводам. Это и была главная особенность театра Ефремова.

Хотя на самом деле режиссера можно было понять и прямо противоположным образом. А именно таким, что он предостерегал от революции, указывал на ее неизбежную кровавость. Такой план тоже содержался в трилогии. Во всяком случае, ее можно было прочесть неоднозначно. Но, как ни трактуй трилогию, она была опасна уже одним тем, что революцию рассматривала как проблему, в которой заключены не только положительные, но и отрицательные стороны…»

И еще оттуда же:

«Именно Сталин был дальним прицелом всей трилогии. Все намеки на кровавый режим, на террор, на попрание демократических свобод и прочее, конечно, относились к эпохе культа 1930—1940-х годов.

Именно Сталин, по мнению М. Шатрова и О. Ефремова, был средоточием зла всей советской истории. Если бы у власти оставались первые ленинские наркомы типа Луначарского, советская история получила бы совершенно другое развитие. Вот в чем заключалось зерно веры шестидесятников. В утверждении того, что по вине Сталина и его окружения история была искажена, идея социализма извращена, идеалы государства трудящихся растоптаны. Шестидесятники в связи с этим брали на себя миссию очистить историю от ненужных напластований, вернуться к идеалам Ленина и первых наркомов – образцов чести, достоинства и гуманизма…»

Итак, власть испугалась этой трилогии, и особенно третьей ее части – «Большевиков», где речь шла о событиях лета 1918 года, когда после покушения на Ленина большевистские руководители приняли решение о начале «красного террора». И это при том, что зал бурно реагировал на то, что происходило на сцене: например, когда актеры запевали «Интернационал», зал чуть ли не в едином порыве вставал со своих мест и подхватывал песню. Но в больших кабинетах внезапно испугались выносить на массовое обсуждение тему «красного террора», да еще в юбилейные дни.

Кстати, как покажет будущее, охранители не зря боялись. Очень скоро, в горбачевскую перестройку, в советской историографии возобладает точка зрения западных историков о том, что «красный террор» был не вынужденной и защитной мерой на «белый террор», а прямо вытекал из сути большевистской власти – репрессивной и кровавой. Что «красный террор» – это логичное продолжение Октябрьской революции, что начался он ранее «белого террора» и был неизбежен, так как большевистское насилие было направлено не против действующего сопротивления, а против целых слоев общества, которые были провозглашены вне закона: дворян, помещиков, офицеров, священников, кулаков, казаков, ученых, промышленников и т. п. Короче, все это четко укладывалось в русло концепции А. Яковлева и Ко, который, как мы помним, сначала начал бить по Сталину, потом по Ленину и всей системе в целом.

Заметим, что спектакль «Большевики» чуть позже был записан на видеопленку и показан по советскому ТВ 7 ноября 1987 года. В тот самый период, когда горбачевская перестройка еще прикрывалась флером обновления социализма и А. Яковлев не сбросил с себя «овечью шкуру». Но как только это произойдет (спустя пару лет), тут же спектакль «Большевики» будет выброшен перестройщиками за ненадобностью на свалку истории. И сам театр «Современник» запоет уже иные песни, влившись в либеральную перестроечную волну и выпустив в 1989 году спектакль «Крутой маршрут» по Е. Гинзбург – о сталинском терроре. Причем до этого пьеса активно ставилась на Западе – сначала в 1967 году в Милане, а затем во многих других европейских столицах и Нью-Йорке. В горбачевскую перестройку дошла очередь и до СССР. Главную роль (Евгения Гинзбург) в советском варианте исполняла Марина Неелова, которая в 1989 году была удостоена Государственной премии СССР. После чего начались гастроли спектакля на Западе: в ФРГ, США, снова в ФРГ и т. д. Наверное, ни один спектакль «Современника» («Вечно живые», «Спешите делать добро» и др.) не имел такой раскрутки на Западе, как «Крутой маршрут». Впрочем, все это понятно – ведь ни одна книга, написанная на русском языке, в XX веке не популяризировалась так сильно, как «Архипелаг ГУЛАГ» А. Солженицына. Тоже, кстати, о сталинских лагерях.

Но вернемся к Олегу Ефремову и его спектаклю «Большевики».

От запрета его спасла все та же министр культуры Екатерина Фурцева, которая, как мы помним, питала очень теплые чувства к Ефремову еще с середины 50-х, когда возглавляла Московский горком. Именно Фурцева под свою ответственность, наплевав на запрет Главного цензурного управления, разрешила премьеру спектакля 7 ноября 1967 года. Как объяснила свое решение министр: этот спектакль показался ей самым лучшим партийным собранием, которое она когда-либо посещала.

Во многом именно эта трилогия помогла Ефремову получить одно за другим сразу два звания: заслуженного деятеля искусств РСФСР и народного артиста РСФСР. Впрочем, все было по заслугам, особенно звание народного, – Олега Ефремова действительно широкие массы очень любили. Особенно после главной роли в фильме «Три тополя на Плющихе», о котором речь у нас пойдет в следующей главе.

Олег

Кинематограф – от «Айболита» до «Короля-оленя»

За трехлетие (1967–1969) Олег Ефремов записал на свой счет участие в 12 фильмах, где он исполнил пять главных ролей. Причем две из последних оказались знаковыми: доктор Айболит в «Айболите-66» и таксист Саша в «Трех тополях на Плющихе». Первая лента была снята на «Мосфильме», вторая на другой столичной киностудии – имени Горького. Отметим, что, как и раньше, подавляющее большинство фильмов с участием Ефремова снималось в Москве – на этот раз их было 10 (пять на «Мосфильме», пять на Киностудии имени Горького, по одной на «Ленфильме» и «Туркменфильме»). Как всегда, расскажем о каждой картине в отдельности.

«Айболит-66» снял на «Мосфильме» Ролан Быков по книге К. Чуковского. Эту сказку уже однажды экранизировали – это сделал в 1938 году на «Союздетфильме» Владимир Немоляев, а Айболита у него играл «киношный Ленин» Максим Штраух. Но это было привычное детское музыкальное кино. Ролан Быков снимал уже иначе, поскольку время на дворе стояло иное – «оттепельное». Поэтому новая экранизация задумывалась как эксцентрическая музыкальная комедия с элементами цирка и пантомимы, да еще к тому же и иносказательная, с аллюзиями на современные темы. Эти аллюзии были мастерски спрятаны в реплики разных персонажей: «Я же говорил, что мы его обгоним и перегоним» (почти аналог крылатой фразы Н. Хрущева о том, что СССР догонит и перегонит США), «И мы с пути кривого обратно не свернем, а надо будет, снова пойдем кривым путем!», «Да я всех враз счастливыми сделаю…», «Нормальные герои всегда идут в обход» и т. д.

Вообще, есть несколько мнений по поводу тайного смысла этого фильма. Например, кто-то усматривает в его сюжете (противостоянии Айболита и Бармалея) конфликт Интеллигента и Хама, который приобретал в СССР все большую актуальность на волне того поворота, который происходил в Советском Союзе в конце 60-х, – от социума духовного к обществу потребления. Другие разглядели в этом противостоянии героев конфликт двух идеологических начал: интеллектуального и массового кинематографа. Короче, это было не столько детское кино (большинство детей его, кстати, не поняли), сколько взрослое – этакая философская клоунада.

Роль Айболита досталась Олегу Ефремову, роль Бармалея – Ролану Быкову. Оба сыграли выше всяческих похвал, став настоящим украшением этого новаторского фильма, ярчайшего примера советского артхаусного кинематографа. В устах Ефремова звучало много крылатых фраз, например такая: «Это хорошо, что нам сейчас плохо». Либеральная интеллигенция была в восторге.

Съемки фильма начались 16 июля 1965 года с натурных эпизодов. Причем поначалу их планировалась снять в Узбекистане, в Бухаре, но испугались жары и перенесли их в Азербайджан, под города Ленкорань и Астара (в последнем снимались эпизоды «В болоте»). Однако подкачала погода – часто шли дожди, было облачно. В результате 9 августа съемочная группа перебазировалась под Баку, где продолжила съемки. Работы длились до 14 сентября, после чего группа переехала в Абхазию, под Сухуми, где снимались эпизоды с детьми, «Обезьянья страна», палуба корабля, берег моря, стан пиратов, танцевальные номера, финал (на бывшей даче Сталина). Причем из-за занятости в театре Ефремова пришлось продлить съемки – вместо 21 ноября они шли до 23 декабря. Но и это было еще не все. Когда группа вернулась в Москву, оказалось, что тот павильон, на который она рассчитывала, уже занят другой съемочной группой. В итоге возник простой протяженностью… в целый месяц – с 23 декабря 1965 до 26 января 1966 года.

Из-за этого группа поломала все свои графики, за что была наказана. 28 февраля вышел приказ директора «Мосфильма» В. Сурина о привлечении к дисциплинарной ответственности работников основного состава съемочной группы. Кроме этого, группу ударили и рублем – были уменьшены постановочные вознаграждения на 20 процентов.

В апреле группе записали простои из-за неявки на съемки Ефремова – он сказался больным. Это случилось 4–5, 17 и 19 апреля. А всего съемки продлились до 10 июня (плюс было еще несколько дней до съемок, в том числе и в Большом Люберецком карьере, где досняли пустыню).

За роль Айболита Олег Ефремов удостоился самого большого гонорара из всех снимавшихся в фильме актеров – 5250 рублей (85 съемочных дней). Для сравнения: Ролан Быков (Бармалей) получил на руки как актер 2515 рублей (правда, ему заплатили еще и как режиссеру фильма – 4350 рублей), Алексей Смирнов (пират) – 3100 рублей, Лидия Князева (обезьянка Чичи) – 2700 рублей, Фрунзе Мкртчян (пират) – 2610 рублей.

Отмечу, что в том 1966 году Ефремову дважды пришлось вылетать на юг страны для съемок в художественных фильмах. Во второй раз это была Туркмения, где на местной киностудии снимался фильм «Дорога горящего фургона» режиссера Мереда Атаханова. Это была экранизация пьесы Гусейна Мухтарова «Тридцатые годы» о борьбе туркменских дехкан и первых комсомольцев с басмачами, настраивающими людей против колхозов. Фильм, что называется, прогремел – завоевал несколько наград на кинофестивале республик Средней Азии и Казахстана во Фрунзе-68: премию за лучшую режиссуру (М. Атаханов) и премию за лучшее изобразительное решение (А. Чернов).

В этом фильме почти все актеры были местными и только наш герой был приезжим, из Москвы. Ефремову досталась небольшая роль секретаря райкома по имени Виктор. Он появлялся в кадре всего лишь один раз – в пятиминутной сцене, где его герой выделяет председателю колхоза партию семян для посевной. При этом секретарь райкома интересуется: «Правда, что у вас есть коммунист, у которого две жены?» Председатель это сообщение подтверждает и в свою очередь спрашивает: «Что делать?» На что герой Ефремова заявляет: «Не знаю». Актер играл человека, который старается не наломать дров – своими необдуманными поступками не настроить против себя местное население. Короче, это был очень человечный секретарь райкома. Этакий добрый доктор Айболит, но уже в военной гимнастерке.

Еще две эпизодические роли Ефремов сыграл в фильмах Киностудии имени Горького «Прямая линия» (1968; режиссер Юрий Швырев) и «Спасите утопающего» (1968; режиссер Павел Арсенов). Оба фильма были посвящены современности. В первом фильме речь шла о том, как молодой московский физик Белов (Родион Нахапетов), работающий в области атомных испытаний в секретном НИИ, отправляется на испытательный полигон, чтобы выяснить причину аварии, во время которой погибли два солдата. Ефремов исполнял роль военного – полковника. Кстати, фильм вышел на экраны страны в ограниченном прокате только в 1971 году.

Фильм «Спасите утопающего» принадлежал к другому жанру – это была детская комедия. Согласно сюжету, пионер Андрей Васильков захотел стать героем – и на глазах у чешских туристов «спас» не умеющего плавать Гульку, предварительно прорубив дно лодки. С тех пор он выступает на собраниях, делится опытом, дает советы… Но на городском водном празднике герою становится стыдно. И тогда Гулька сам прыгает в воду, чтобы Андрей снова мог его спасти.

У Ефремова была роль человека, поющего песню. Отмечу, что музыку к фильму написал Микаэл Таривердиев, который спустя год вместе с тем же Павлом Арсеновым примет участие в фильме «Король-олень», где Олег Ефремов сыграет уже куда более заметную роль, причем снова поющую. Впрочем, об этом чуть позже.

В 1968 году на экраны страны вышли еще два фильма с участием Олега Ефремова. И оба оказались заметным событием, став в итоге киноклассикой. Причем в обоих лентах герои Ефремова были влюблены в женщину, которую играла Татьяна Доронина. Как мы помним, впервые они встретились на съемках фильма «Первый эшелон», но если у Ефремова там была главная роль, то у Дорониной – маленький эпизодик. И вот спустя десятилетие ситуация изменилась – теперь они играли на экране любовь. Правда, не совсем счастливую.

Первый фильм – мелодрама «Три тополя на Плющихе», которую сняла на все той же Киностудии имени Горького Татьяна Лиознова. Это кино вознесло славу Олега Ефремова на еще более высокую ступень, превратив его в кумира миллионов советских женщин. Впрочем, он и до этого был любим слабой половиной человечества, но этот фильм сотворил из него поистине культовую фигуру. Редкая женщина после «Трех тополей…» не мечтала встретить в жизни именно такого мужчину, как таксист Саша.

Картина была снята по рассказу А. Борщаговского «Три тополя на Шаболовке», напечатанному в 1966 году. По сюжету, молодая деревенская женщина (актриса Татьяна Доронина) приезжает на три дня в Москву, где ей много предстоит чего купить и увезти в деревню. И во время этой поездки она знакомится с таксистом, который внезапно в нее влюбляется. Он понимает, что эту женщину нельзя терять. Она вроде тоже испытывает к нему те же чувства, но в итоге разберется в них значительно позже, когда вернется в деревню с покупками. Но вопрос о том, встретятся ли эти двое снова, остается в фильме открытым. И все это действо происходит под гениальную музыку Александры Пахмутовой.

Кстати, когда Лиознова попросила ее написать музыку к ее фильму, Пахмутова, прочитав сценарий, отказалась – он ей не показался. Тогда Лиознова уговорила композитора приехать на киностудию и посмотреть маленький кусочек из картины. И показала Пахмутовой эпизод, где герой Ефремова сидит в такси и слушает песню, которую поет ему его попутчица. Увидев на огромном экране глаза Ефремова, Пахмутова тут же изменила свое решение – так ее покорил этот взгляд.

Съемки фильма начались 21 июня 1967 года под городом Озеры Московской области в деревне Смедово. Снимали двор Нюры (Татьяна Доронина) на улице Приокской. Отмечу, что в последующих эпизодах фильма будут встречаться виды на пойму левого берега Оки и город Озеры, на понтонный мост, на смедовскую долину; грузовики с символом «СЕ» (совхоз «Емельяновка»). Сама Доронина во время съемок будет проживать в одном из домов деревни Смедово. Кстати, в этих же краях впоследствии будут сняты и другие советские фильмы: «Дамы приглашают кавалеров», «Зачем человеку крылья», «Старая азбука», «Артистка из Грибова», «Карьер», «Феофания, рисующая смерть».

Но вернемся к съемкам фильма «Три тополя на Плющихе».

Олег Ефремов впервые вышел на съемочную площадку этого фильма 3 июля, но уже в Москве – снимали эпизод, где Нюра и старик узбек по имени Садык (актер Хикмат Латыпов) приезжают на такси к дому, где старика встречают его родственники. Съемка велась на улице Пирогова у дома номер 51.

Кстати, Хикмат Латыпов был очень известным актером как в Узбекистане, так и во всем СССР. Он родился 1 января 1900 года в Бухаре и в возрасте четырех лет остался круглым сиротой (воспитывал его родной дядя). В 1922–1924 годах Латыпов был актером и режиссером Бухарского драматического театра. В 1925 году поступил в Московскую театральную студию. После ее окончания вернулся на родину и стал актером Узбекского театра драмы имени Хамзы. Тогда же стал сниматься и в кино (первая роль – Хаким-раис в «Клятве», 1938). В 1950 году ему было присвоено звание народного артиста Узбекской ССР.

Актер прославился ролями в таких фильмах, как «Тахир и Зухра» (придворный), «Алишер Навои» (шут), «Авиценна» (фанатик), «Звезда Улугбека» (Сайид Абид), «Белые, белые аисты» (Шукур-ата), «Ташкент – город хлебный» (бай) и др.

И вновь вернемся на съемочную площадку фильма «Три тополя на Плющихе».

7 июля снимали тех же актеров (Ефремов, Доронина, Латыпов), но уже на Комсомольской площади, у трех вокзалов.

Следующая съемка с участием Ефремова состоялась 11 июля: на Комсомольской площади сняли Нюру, старика Садыка и актера Артура Нищенкина (эпизод).

12 июля сняли эпизод – в такси едут Нюра, Садык, за рулем Саша.

13 июля с участием Ефремова и Дорониной сняли эпизод у дома по Сивцеву Вражку, дом номер 15.

14 июля снова снимали эпизоды в такси с участием Ефремова, Дорониной и Латыпова.

17 июля снимали эпизоды с участием Ефремова и Дорониной – проезд в такси, у кинотеатра на Комсомольском проспекте.

18—19 июля Ефремов снялся в эпизоде, где его герой находится на территории таксомоторного парка (т/п номер 10, рядом с метро «Алексеевская», где спустя год будут снимать еще один знаменитый фильм – «Ошибка резидента», по сюжету которого главный герой-шпион тоже работает таксистом).

21 июля Ефремов снимался в эпизодах с проездами такси по Москве. Та же история была и 24–25 июля.

28 июля Ефремов снимался на Шаболовке в финальных эпизодах, где его Саша безуспешно ждет Нюру. Здесь же были сняты и его эпизоды с участием Дорониной из ранней части фильма. Сцены на площади снимали в течение четырех дней (28–31 июля).

3 августа Ефремов и Доронина снимались на Кожуховской набережной, дом номер 5. После чего Ефремов на время выпал из съемочного процесса, а Доронина продолжила съемки, но уже с другим партнером – Вячеславом Шалевичем, который играл ее мужа (в деревне Смедово снималась свадьба Нюры).

19 сентября Ефремов возобновил съемки в фильме. В тот день он и Доронина снимались в эпизоде на Комсомольской площади. А на следующий день они снимались в эпизодах «В такси». 21–22 сентября актеры снова вернулись для съемок на Комсомольскую площадь.

25 сентября они снимались на Комсомольском проспекте.

26 сентября снова снимались эпизоды «В такси». После чего Ефремов опять на время выпал из съемочного процесса и вернулся на съемочную площадку 18 октября, чтобы вместе с Дорониной (а также в одиночку с заездом в диспетчерскую и таксопарк) колесить по городу на такси.

Спустя три недели – в День милиции, 10 ноября, – Ефремов и Доронина снимались на Звездном бульваре. На этом съемки Ефремова в фильме были завершены, а Доронина снималась еще несколько дней (в 6-м павильоне на Киностудии имени Горького – в последних сценах фильма, где ее Нюра оказалась заперта в квартире Нины).

Картина «Три тополя на Плющихе» вышла на экраны СССР 29 апреля 1968 года и собрала в прокате 26 миллионов зрителей. Она была удостоена нескольких наград: первой премии на кинофестивале в Мар-дель-Плата, премии IV Всесоюзного кинофестиваля в категории «Лучшая актриса» (Т. Доронина) (Минск).

Между тем второй фильм, в котором Олег Ефремов снялся на пару с Татьяной Дорониной в том же 1967 году, – опять же мелодрама «Еще раз про любовь». Только сняли ее на «Мосфильме», режиссером был Георгий Натансон. Причем фильм вышел следом за «Тремя тополями…», спустя месяц, а именно 27 мая.

В этой ленте герой Ефремова – летчик гражданской авиации, штурман Лев Карцев, который влюблен в стюардессу Наташу (Т. Доронина). Но сердце той отдано другому человеку – физику Электрону Евдокимову (Александр Лазарев). Коллизия, чем-то напоминавшая сюжет «Трех тополей…», правда с оговорками – там между героиней Дорониной и героем Ефремова стоял нелюбимый супруг.

В фильме Натансона у Ефремова было всего лишь три съемочных дня. Картину начали снимать 19 августа 1967 года, а герой нашего рассказа вышел на съемочную площадку спустя четыре месяца – 13 декабря. В тот день в аэропорту Домодедово снимали эпизод «Салон самолета» – разговор Карцева с Наташей.

В следующий раз Ефремов должен был сниматься 5 января 1968 года, но на съемку не явился – приболел. Поэтому эпизод «В гостинице» с его (и Дорониной) участием сняли 5 февраля в 5-м павильоне «Мосфильма». Съемка началась в 15:30, а закончилась за полночь. Однако часть эпизода оказалась «за поротой» по техническим причинам (из-за брака пленки), поэтому 19 февраля состоялась пересъемка в 13-м павильоне, но уже без участия Дорониной. Это был последний съемочный день в фильме с участием актеров.

Фильм «Еще раз про любовь» собрал в прокате гораздо больше зрителей, чем «Три тополя на Плющихе», – 36 миллионов 700 тысяч зрителей. Хотя никакими значимыми киношными наградами он похвастаться не мог. Но так часто бывает – фильм популярен среди миллионной аудитории, а профессиональная киношная среда его игнорирует.

После выхода подряд двух фильмов с участием дуэта Ефремов – Доронина в народе стали усиленно распространяться слухи о том, что между ними страстный роман. На самом деле романа не было, да и не могло быть, поскольку Доронина тогда только-только переехала из Ленинграда в Москву, чтобы выйти замуж за драматурга Эдварда Радзинского, по пьесе которого «104 страницы про любовь» и был снят фильм «Еще раз про любовь».

Что касается Ефремова, то он в ту пору был официально женат на Алле Покровской, при этом продолжая поддерживать прежние отношения и с Ниной Дорошиной. Кстати, в 1969 году Ефремов снялся в одном фильме со своей женой – в картине «Свой» мосфильмовского режиссера Леонида Аграновича. Это была криминальная драма, где Алла Покровская исполняла роль следователя Сергеевой, которой было поручено дело ее коллеги Павла Романовича Кошелева, обвиняемого во взяточничестве. Роль Кошелева исполнял Ефремов. Между тем в 1969 году герой нашего рассказа снялся еще в четырех фильмах. Так, в картине «Мама вышла замуж» режиссера с «Ленфильма» Виталия Мельникова он исполнил главную роль – работягу бульдозериста Виктора Степановича Леонова, которого угораздило влюбиться в женщину по имени Зина (актриса Люсьена Овчинникова), у которой есть взрослый сын Борька (актер Николай Бурляев). Последний всячески противится союзу своей матери с Виктором Степановичем, который выглядит весьма непрезентабельно – долговязый, в измятом пиджаке, мешковатых и неглаженых брюках, в изношенных туфлях. Короче, вовсе не герой-любовник, каким Ефремов выглядел в «Трех тополях на Плющихе» и даже в «Еще раз про любовь». Но и этого персонажа актер играет с блеском, поскольку разглядел в нем родственные черты – например, ту же тягу к алкоголю. Кстати, на съемках в бутылках была настоящая водка, а не обычная вода, как это чаще всего бывает. И однажды эта водка очень даже пригодилась, когда на съемочную площадку внезапно заявилась звезда Голливуда Глория Свенсон, которая прославилась еще съемками в немом кино, а в 1951 году была номинирована на «Оскар» с фильмом «Сансет Бульвар». Летом 1969 года Свенсон приехала в Ленинград и посетила «Ленфильм», где снималась «Мама…». Вот как об этом вспоминает В. Мельников: «Восьмидесятилетняя молодящаяся старушка[13] явилась с огромной свитой… Гости остановились в нерешительности. Из декорации (снимались эпизоды в «квартире Зины». – Ф. Р.) доносились голоса и звуки, но как проникнуть в декорацию, никто не знал. Киселев (директор «Ленфильма». – Ф. Р.) крикнул: «Эй, кто-нибудь!», появился плотник и снял одну дверь с петель (иначе войти было невозможно). После этого немая звезда проникала в декорацию… Мы репетировали в этот момент сцену семейного обеда, где Зина, для примирения сторон, ставит Вите четвертинку. На столе был соответствующий исходящий реквизит: соленые огурцы, лук и прочее, а вокруг, на пятиметровом пространстве кухни, теснилась группа и актеры. Глория оказалась у стола и сказала Олегу Ефремову: «Хэлло!» Переводчик находился за пределами декорации, а Олег знал только английские слова, которые слышал иногда на фуршетах. О звездном ранге появившейся иностранки мы ничего не знали. Глория тоже не поняла, что она в декорации и на съемках, – очень уж все было натуральное, а кинокамера, ею не замеченная, висела под потолком. Олег сказал фуршетные слова и тут же налил звезде водки (водка на наших съемках была подлинная). Глория ничего не поняла, но водку выпила. Они с Олегом сразу же поняли друг друга. Завязалась беседа. Олег стал учить звезду, как нужно правильно обмакивать зеленый лук в солонку. Маразматическая Глория заявила, что Олега сразу узнала, потому что, кажется, бывала у него на вилле в Ницце. Олег сказал, что виллу продал, потому что тесновата. Так они беседовали, а в это время за пределами декорации нервно прохаживались «корреспонденты» обеих держав, упустившие звезду. На руках у бойфренда звезды непрерывно лаяла звездная собачка. Ее от хозяйки отделяли спины и зады столпившихся зевак. Время от времени Глория кричала собачке что-то успокаивающее. Голос звезды становился все веселее и беззаботнее, он перемежался заразительным хохотом Олега Ефремова. Только после того как все было выпито, Олег и Глория, бережно поддерживая друг друга, появились из декорации. Сопровождающие лица повеселели. Киселев даже спросил, понравилось ли звезде у нас на съемках. «На каких съемках?» – удивилась Глория. Мы тоже, со своей стороны, были рады, потому что достигли высокого уровня достоверности…»

Между тем это была не последняя сторонняя дама на тех съемках. Несколько раз приезжала из Москвы редактор Гос кино, которая внимательно следила за тем, чтобы в сценарии не было режиссерской отсебятины. Она так надоела Мельникову, что тот однажды пожаловался на нее Ефремову, и тот деловито спросил: «Может, ее соблазнить?» Как мы знаем, он был большой мастак на такого рода романы. Но режиссер испугался такого поворота событий. Тогда с редакторшей был проделан другой трюк.

Однажды, когда она нагрянула на съемки с очередной ревизией и должна была посмотреть отснятый материал, кто-то утащил из женского туалета ее импортные пантолоны из ангорской шерсти, которые она повесила сушиться на батарею (в павильоне было жутко холодно). В итоге редакторше пришлось сидеть на просмотре не утеплившись. А Ефремов ее подкалывал: «Что-то холодно здесь – пойду оденусь потеплее». Короче, важная гостья не смогла выдержать весь просмотр и вынуждена была покинуть его где-то на половине. Но обиду на съемочную группу она затаила и еще более придирчиво стала относиться к правкам в сценарии. Однако фильм в итоге все-таки были принят. Хотя судьбу его нельзя было назвать легкой.

Так, в Ленинградском горкоме мнения о фильме разделились: одни его хвалили, другие, наоборот, ругали. И в «Ленинградской правде» даже вышла статья «Диагонали любви на экране», где от «Мамы…» не оставили камня на камне, обвинив в оглуплении рабочего класса. Особенно досталось герою Ефремова, которого назвали пьяницей. В результате в Госкино СССР было принято решение дать фильму третью категорию и пустить малым экраном. И только спустя несколько лет, когда «Маму…» показали по ТВ, фильм увидела многомиллионная аудитория. К тому времени Виталий Мельников успел снять Олега Ефремова еще в одной своей картине – «Здравствуй и прощай», которая принесла актеру очередную порцию любви со стороны прекрасного пола. Впрочем, об этом фильме у нас еще пойдет речь впереди.

Вообще стоит отметить, что только со второй половины 60-х Ефремов начинает играть роли героев-любовников. И хотя до этого у него были похожие роли (например, в «Командировке» или «Войне и мире»), но они не шли ни в какое сравнение с тем, что он сыграл в «Трех тополях на Плющихе», «Еще раз про любовь», «Мама вышла замуж» или (чуть позже) в «Здравствуй и прощай». Не случайно роли первой половины 60-х практически остались не замеченными со стороны многомиллионной армии советских зрительниц.

Но вот что еще стоит отметить. Играя в кино роли столь обаятельных героев-любовников, по которым сохли миллионы советских женщин, в реальной жизни Ефремов был похож на них лишь отчасти. На самом деле к женщинам наш герой относился потребительски, иногда без особого благородства, считая их лишь красивым приложением к своей звездной биографии. Его интересовали лишь собственные чувства, а к чувствам своих подруг он чаще всего был глух и не особенно заботился о том, хорошо он ведет себя с ними или плохо. Например, просто невозможно было себе представить, чтобы его герой из «Трех тополей…» мог повести себя так же, как повел себя Ефремов на свадьбе Олега Даля. Будучи в киноролях душевно щедрым и добрым, в реальной жизни Ефремов был черств и суховат, а то и жесток. Как вспоминает Надежда Кожевникова (сводная сестра Ирины Мазурук – одной из жен Ефремова): «У меня с детстве застряло: игра в щелбаны. Сути не помню, но лоб ныл, взбухал после ударов собранных щепотью, метко прицеленных, беспощадных пальцев. Так вот запомнилось – соприкосновение первое с отечественным либерализмом. Мой вопль: «Больно, Олег!» И благодушное: «Проиграла – терпи». Взгляд светлых, излучающих гуманность глаз, памятных зрителям, к примеру, по фильму «Три тополя на Плющихе»…»

И опять она же, Н. Кожевникова, о Ефремове, но уже более развернуто:

«Ефремов стал любимцем зрителей, встречающих практически в каждой им сыгранной роли родное, типичное. К тому же в то время вошла в моду будничность, подтверждающая, как считалось, правдивость. Внешность Ефремова полностью канонам таким отвечала. Свой. Неказистый? Тем лучше. Зато обаятельный, именно в простоте.

Модель такая утвердилась в советском искусстве надолго, не пуская на сцену, экран колоритность, яркость. Трагедия такого артиста, как Луспекаев, на совести тех, по чьим меркам он в молодые годы был чересчур хорош. Следовало стать инвалидом, чтобы заслужить успех в «Белом солнце пустыни».

Отечественный неореализм, в отличие, скажем, от итальянского, сосредоточился на скромном, отвечая демократическим вкусам. Уж кому что… Для одних народный характер Софи Лорен воплощала, для других фактурность, породистость считалась грехом, карьеру стопорящим, не только, кстати, актерскую.

Олег Ефремов при своей неприметности мог бы быть и профессиональным разведчиком: не отличишь в толпе. Но это и сделало его для советских людей эталоном.

Таксистам, работягам, хорошим парням, воплощенным им в кино, на сцене, – веришь. Безыскусность в таких персонажах воспринимается как достижение мастера. Но стоит чуть рамки расширить, и брезжит бесцветность. Скажем, в «Беге» Алова и Наумова Олег Ефремов – полковник царской армии – меркнет, соседствуя с блистательным, всегда разным Евстигнеевым, жухнет. Не наша еда лимоны, как говаривал дядя моего мужа композитор Юрий Шапорин… Крамольная мысль закрадывается: а по природе своей артист ли он?

Лидер, вождь, борец – это да! Другой бы и не смог пробить «Современник». Игорь Кваша в интервью «Независимой газете» поделился, что чиновники разбегались, прятались, когда в коридорах их ведомств Ефремов появлялся, бесстрашный, разящий. Кваша добавляет: нам в ту пору нечего было терять. Но, на мой взгляд, когда терять нечего – хорошего мало. Из российской истории известно, к чему такое привело. И матерок ефремовский, Квашой вспоминаемый с восхищением, возможно, не стоит считать героической чертой. Нормальные люди, когда им хамят, теряются не потому, что трусят.

Однажды на моей памяти Олег Николаевич, приглашенный к нам в Переделкино и выпив еще не сильно, вглядевшись в одного из гостей, спросил: «Скажите, меня занимает, как режиссера: вот вы, бездарность, сами-то это сознаете в себе?»

Тишина наступила гробовая. Жертву Ефремов нашел безошибочно. Директор Института мировой литературы имени Горького Иван Иванович Анисимов звезд с неба действительно не хватал. Но и сейчас помню, как побурело, взмокло его лицо. И мамин вопль: кто хочет чаю?!

Олег Николаевич, наверно, не знал, на исследование человеческих особей это не влияло, но бездарный Иван Иванович недавно сына потерял. И так уж получилось, что я оказалась свидетельницей его, Бориной, гибели.

Мама часто меня к Анисимовым подбрасывала, живущим в том же доме в соседнем подъезде. И тогда я у них заночевала, а утром Борю вынули из петли.

Не знаю причин, да никому до конца они не бывают известны. Боря вошел в пижаме, когда мы с Бекки, его мамой, на кухне ужинали. Ничего не сказал такого, что предвещало бы беду. Хотя я уже знала, что разговоры взрослых чаще уводят внимание от важного. Бекки сделала замечание сыну: что ты в пижаме разгуливаешь, у нас ведь гостья. На что Боря рассмеялся: «Надька – гостья?» И вышел.

У него были серые затуманенные глаза под припухлыми веками, унаследованные, как и широкий лоб, его сыном Игорем, моим сверстником, с которым я дружила. Спустя годы Игорь позвонит мне из Ленинграда, сообщив, что билет на «Стрелу» не достал, придется лететь. Это будет тот рейс Париж – Ленинград – Москва, который перевозил прах композитора Глазунова и потерпел катастрофу. Бекки, похоронившая уже и мужа, и невестку, останется совершенно одна. Судьба, превышающая норму, мыслимую для жены «бездарности».

Ефремова всегда отличала твердость, решительность революционного закваса: нет, не сробеет. Рубанет с плеча. И без угрызений, без сожалений. Их с Ириной (Мазурук. – Ф. Р.) союз быстро распался, вскоре после рождения Насти, моей племянницы. Вообще непонятно, как могли они, антиподы во всем, сойтись, даже ненадолго. По случайности мне первой в руки попала записка Олега, придавленная на кухонном столе сахарницей. Как сейчас помню размашистый почерк и текст: «Я ушел от тебя за один хлоп…» Прихлопнутой оказалась и Настя, отцом не замеченная лет до шестнадцати. Только дедушка, Николай Иванович, о внучке заботился, приходил, гулял с ней. Очаровательный был человек, нежный, теплый – полная противоположность сыну. Но пожалуй, его единственного Ефремов по-своему любил…»

Но вернемся к фильмам 1969 года, в которых снимался Олег Ефремов.

Картину «Гори, гори, моя звезда» снял на «Мосфильме» Александр Митта. Это была героическая киноповесть о временах Гражданской войны. Герой фильма Искремас (ИСКусство РЕволюции – МАСсам) посвятил свою жизнь новому революционному театру, начав деятельность в провинциальном городке, который переходил из рук в руки: красных потеснили белые, белых – банда зеленых. Искремас всегда находился в центре событий – и смешных, и печальных…

У Ефремова в этом фильме была одна из главных ролей – немой художник-самоучка Федор, который столь же беззаветно и наивно предан Искусству, как и Искремас. По мнению Е. Горфункель: «Образ, который создал Ефремов, раскрывает одну из главных мыслей фильма – талант человека неотделим от нравственности. В немом деревенском художнике Федоре горит вечный огонь творчества, и это определяет его жизненный выбор. В Ефремове – Федоре есть что-то аскетически строгое, духовно возвышенное, народное по сути».

Кстати, в роли Искремаса поначалу должен был сниматься партнер Ефремова по «Айболиту-66» Ролан Быков. Но тот тогда впал в немилость – фильм «Комиссар», где он исполнил главную роль, был положен на полку за проеврейскую тему (на фоне «шестидневной войны» и испорченных отношений с Израилем такое кино в СССР было невозможно). И тогда выбор пал на другого партнера Ефремова по «Современнику» – Олега Табакова, который у властей всегда был в милости (в «Современнике» он был парторгом).

Еще одна мосфильмовская лента с участием Ефремова – «Только три ночи» Гавриила Егиазарова. И опять с этим режиссером герой нашего рассказа был хорошо знаком – в 1965 году они вместе снимали фильм «Строится мост». Однако в этот раз Егиазаров режиссерствовал в одиночку, а Ефремов выступил в роли актера, исполнив второстепенную роль председателя колхоза Ивана Петровича Хворостина. Причем это была экранизация рассказа «Ночь» А. Борщаговского – автора «Трех тополей на Шаболовке». И снова речь шла о трогательной, слегка наивной деревенской любви, вспыхнувшей между примерной колхозницей (Нина Гуляева) и сельским киномехаником (Валерий Козинец). Однако это кино из-за цензурных претензий дошло до зрителей спустя… двадцать лет, когда Г. Егиазарова уже не было в живых[14].

Другой фильм с участием Ефремова – «Король-олень». Снял его на Киностудии имени Горького Павел Арсенов – тот самый, который был автором фильма «Спасите утопающего» (1968), где у Ефремова была эпизодическая роль поющего песню. На этот раз роль у него была одна из главных – Лицо от Автора, Дурандарте. Причем и в этом фильме Ефремову нашлось место для вокализа (музыку написал все тот же Микаэл Таривердиев). А по жанру это был фильм-сказка по мотивам Карло Гоцци. Согласно сюжету, король Серендиппа Дерамо хочет жениться, но не знает, как отличить искреннюю любовь от придворной лести. Чтобы помочь ему, волшебник привез ко двору чудесного «болвана», безошибочно отличающего ложь, но… Но дальше началась замечательная сказочная путаница: на месте болвана оказался Первый министр Тарталья, на месте королевы – не дочь коварного министра, а девушка, в которую был влюблен он сам, Анджела, так что злодею – Тарталье – пришлось извернуться и самому занять место короля, а заодно и его тело, вытеснив доверчивого Дерамо в тело оленя, обреченного стать жертвой охотников…

Между тем к 100-летию со дня рождения В. И. Ленина, которое отмечалось в апреле 1970 года, по советскому ТВ был показан четырехсерийный телефильм «Штрихи к портрету В. И. Ленина», где Ефремов исполнил (съемки велись в 1967 году) роль меньшевика Юлия Осиповича Мартова – оппонента Ленина. На II съезде РСДРП, который был организован при большом участии Мартова, между ним и Лениным произошел раскол. Сторонников Ленина стали называть большевиками, а мартовцев – меньшевиками. Но в «Штрихах» речь шла о другом периоде их противостояния, датированном 1918 годом. Мартов тогда выступал против заключения мирного договора России с Германией, из-за чего в июне 1918 года его исключили из состава ВЦИКа вместе с рядом других меньшевиков по обвинению в содействии контрреволюции, в поддержке белочехов, участии в антисоветских правительствах, образовавшихся на востоке страны, в организации восстаний против советской власти. Но в конце 1918 года Мартов все же пришел к выводу о необходимости принять «Советский строй как факт действительности», по-прежнему требуя его демократизации.

60-е заканчивались для Ефремова на мажорной ноте. Во всяком случае, внешне. В 1967 году он был удостоен звания заслуженного деятеля искусств РСФСР, а два года спустя ему присвоили звание народного артиста РСФСР, а также дали Госпремию СССР за сценическую трилогию «Декабристы», «Народовольцы», «Большевики».

Женщины Олега

Анастасия Вертинская

Как уже отмечалось, в 1969 году Ефремов впервые снялся в одном фильме со своей тогдашней супругой и коллегой по «Современнику» Аллой Покровской – фильм назывался «Свой». На тот момент их брак уже насчитывал семь лет, и это был своеобразный союз – свободный. Во всяком случае для Ефремова, который позволял себе увлечения на стороне, о которых знала не только его супруга, но и чуть ли не вся театрально-киношная общественность. Например, в тот момент, когда фильм «Свой» вышел на широкий экран 29 июня 1970 года, Ефремов закрутил роман с двадцатипятилетней актрисой Анастасией Вертинской, которая два года назад пришла в труппу «Современника». Но расскажем обо всем по порядку.

Вертинская родилась 19 декабря 1944 года в Москве, в творческой семье. Ее отцом был знаменитый певец Александр Вертинский (1889–1957), мамой – актриса Лидия Вертинская (Циргвава), известная широкому зрителю по ролям в таких фильмах, как: «Садко» (Птица – Феникс), «Дон Кихот» (герцогиня), «Новые похождения Кота в сапогах» (молодая колдунья), «Королевство кривых зеркал» (Анидаг).

У супругов Вертинских были две дочери – Марианна и Анастасия, и обе они пошли по стопам своих родителей, став актрисами. Так, младшая начала сниматься в кино с 15 лет, ярко дебютировав в фильме А. Птушко «Алые паруса» ролью Ассоль. А год спустя на экраны страны вышла еще одна картина с участием Анастасии Вертинской – «Человек-амфибия», которая стала лидером проката 1962 года. Все это сделало из восемнадцатилетней актрисы настоящую звезду тогдашнего советского кинематографа. Естественно, юной звезде и шагу нельзя было ступить, чтобы за ней не выстраивалась очередь из поклонников. Как вспоминает сама актриса: «C тех пор я боюсь толпы. В советские времена у нас ведь не было телохранителей, машин с затемненными стеклами. Я ездила в театральный институт[15] в тех же трамваях, что и все, так же стояла в очереди за хлебом. Мало того что меня узнавали, так каждому хотелось меня потрогать. Еду на съемки в Ленинград, и в купе вваливаются четыре человека с коньяком. Я не пью, хочу спать, а не сидеть с этими людьми, но приходится. Это было жуткое насилие над личностью, оно угнетало меня всю жизнь…»

Однако и в училище Вертинской не было покоя, поскольку и там ее донимали поклонники. Один сумасшедший парень даже гонялся за ней с ножом по аудитории, грозился зарезать ее и покончить с собой. Еще была женщина, которая бросала ей в лицо песок, завидуя ее красоте и славе. Короче, Вертинской срочно требовалась сильное мужское плечо, которое смогло бы ее защитить (ее отец скончался еще в 1957 году). И она стала подыскивать себе достойного мужа. Сначала она встречалась с Андреем Мироновым – тоже сыном знаменитых артистов. Однако он оказался «маменькиным сынком». Тогда Вертинская выбрала другого юношу-мажора с хорошей родословной – Никиту Михалкова. За него она и вышла замуж, а 24 сентября 1966 года у них родился сын Степан.

Однако этот брак изначально был обречен на неудачу. Как отметит чуть позже сама Вертинская: «Двум сильным личностям в одной берлоге тесно». Как результат: в середине 1968 года Анастасия и Никита расстались. По ее же словам: «Развод явился для меня ужасной трагедией. Встретились два сильных человека в период своего формирования. Я по натуре не жена гения, не могу нигде быть вторым человеком, только первой… Я исступленно, почти маниакально хотела стать актрисой. Ради этого, мне казалось, я должна пожертвовать всем. А Никита конечно же шел своим путем. Ему нужна была женщина, которая жила бы его жизнью, его интересами. Он мне всегда говорил, что назначение женщины – сидеть на даче и рожать детей…»

В том же 1968 году Вертинская поступила в труппу «Современника», до этого больше года отработав в Театре имени Вахтангова. К тому моменту она из юной звезды превратилась в зрелую. За ее плечами были роли в таких советских кинохитах, как «Гамлет» (Офелия), «Война и мир» (Лиза Болконская), «Анна Каренина» (Кити Щербацкая).

В «Современнике» Вертинская с ходу вошла в репертуар, играя одну роль за другой в спектаклях: «Мастера» Р. Стоянова – Милкана, «Искусство комедии» Э. де Филиппо – Жена, «Голый король» Е. Шварца – Фрейлина, «Третье желание» В. Блажека – Модельерша, «Большевики» М. Шатрова – Девушка.

Роман Ефремова и Вертинской начался в середине 1969 года на гастролях в Ташкенте. Как гласит легенда, плененный красотой молодой актрисы Ефремов ночью залез к ней в номер по стене, после чего… прочел ей красивый монолог. Вертинская была женщиной обеспеченной, привыкшей к красивой жизни, поэтому, сойдясь с Ефремовым, для которого вопросы поддержания собственного имиджа никогда не стояли столь остро, она постаралась сделать из него стильного мужчину. Она сделала ремонт в его квартире, купила мебель, видимо втайне надеясь, что Ефремов растает и, подав на развод с Покровской, женится на ней. Но тот с этим делом не спешил. А пока, задумав в 1969 году ставить чеховскую «Чайку», определил Вертинскую на роль Нины Заречной.

Затем подоспело и кино, где любовники снимались вместе. Речь идет о фильме режиссера с «Мосфильма» Алексея Сахарова «Случай с Полыниным» по К. Симонову. В нем Ефремов и Вертинская играли возлюбленных: он – командира авиационного полка Николая Полынина, она – молодую московскую актрису Галину Прокофьеву. Вообще, это произведение было навеяно Симонову реальной историей времен войны – когда его тогдашняя супруга, знаменитая киноактриса Валентина Серова, увлеклась генералом Константином Рокоссовским. В повести рассказывалось о том, как в первые дни войны Галина вместе с фронтовой актерской бригадой была направлена на Карельский фронт. Именно там впервые услышал ее песни Полынин. Но вскоре актриса уехала, а комполка продолжал воевать, думать о Галине и писать короткие письма женщине, на которой решил жениться…

Роман Ефремова и Вертинской с перерывами будет тянуться не один год, а целое десятилетие (чем-то он будет напоминать отношения Ефремова с Ниной Дорошиной). По словам А. Вертинской: «Олег Николаевич с его огромным жизненным опытом дал мне жизнь как актрисе. Я его обожала. Ему не было нужно, чтобы я готовила ему супы, всегда находилось где поесть. Но в тот период, когда я хотела выйти за него замуж, это было невозможно, так как он был женат. А когда он этого сам захотел, я его уже не любила. При этом Олег Николаевич был очень пьющим человеком. Это тяжкий крест, и я его взвалить на себя не могла…»

Олег

Из «Современника» в МХАТ – герой или предатель

Спектакль «Чайка» станет последней постановкой Олега Ефремова в «Современнике». Всего же за 14 лет работы в этом театре наш герой поставит 18 спектаклей плюс еще один («Матросская тишина»), который выпущен в свет так и не будет. Причем два последних года Ефремов не выпустит ни одного спектакля, что не было случайностью. К тому моменту у него наступила усталость от работы в этом коллективе, он просто перестал расти в нем как творческая личность. И многие недавние соратники, с кем он делил не только общую сцену, но и стол и хлеб, превратились в людей, которым он стал чужд. Это, кстати, было заметно по двум его последним постановкам. Речь идет о спектаклях «С вечера до полудня» В. Розова и той же «Чайке». И в обоих из них он играл главные роли.

В первом Ефремов перевоплотился в главу семейства – маститого писателя Андрея Константиновича Жаркова. Именно в его доме и разворачивалось действие пьесы, в центре которой были судьбы членов этого семейства. Так, сын писателя, Ким Жарков, тоскует по ушедшей от него и уехавшей за границу жене, внук Альберт ждет встречи с матерью, параллельно решая проблемы первой любви. А дочь Нина много лет назад пыталась покончить с собой из-за несчастной любви к Леве… И вот возвращается жена Кима, желая забрать сына с собой за кордон. Одновременно появляется и Лева, приехавший погостить на несколько дней… Сам Андрей Константинович, крупный, но давно не печатающийся писатель, долго и мучительно пишет никому не нужный роман. Но жизнью правят не выдуманные, а реальные страсти. Он приходит к серьезной переоценке своего творчества и уничтожает рукопись романа, работе над которым отдал много времени и сил.

Из «Чайки» Ефремов сделал горький памфлет на тему своего затянувшегося пребывания в «Современнике», а также высмеял своих друзей-либералов, которые много болтают, но ничего не делают (как это делали чеховские герои в «Чайке»). Как напишет чуть позже близкий к Ефремову критик А. Смелянский: «Он внес в «Чайку» идейный разброд конца 60-х годов. Люди перестали слушать и слышать, они только выясняли отношения, пили, склочничали и ненавидели друг друга…»

Либеральная критика встретила спектакль в штыки и нарекла его «поражением режиссера Ефремова». Писалось, что в течение всех 14 лет, что Ефремов руководил «Современником», ему сопутствовал успех, но, когда он впервые всерьез взялся за классику, его постигла неудача. Дескать, «Чайка» стала его первой невзаимностью с залом – поражением, перенести которое он вряд ли сможет в стенах «Современника», где коллеги тоже оценили работу Ефремова как неудачу. От него отвернулись даже его давние друзья-товарищи. Например, И. Кваша выразился следующим образом: «Я очень хорошо помню Олега молодым, и иногда мне не хочется вспоминать его старым… Главное в нем было то, что он борец. Это определяло его характер. Для него было важно создать союз единомышленников, чтобы все любили друг друга, чтобы образовалась семья… Но природа не дала ему одной способности – любить по-настоящему. Горячо любит человека, пока он рядом, пока есть общее дело, а потом все как будто уходит в песок…»

Такого же мнения была о Ефремове образца 1970 года и Галина Волчек.

Зная об этих настроениях в «Современнике», министр культуры Екатерина Фурцева (давняя палочка-выручалочка Ефремова) решила помочь ему и в этот раз. И предложила ему летом 1970 года возглавить ни много ни мало первый театр в стране, своего рода витрину советского театра – МХАТ. Почему именно его?

Дело в том, что в 60-х годах Художественный театр вступил в полосу творческого кризиса, связанного с тем, что труппа, ведомая «великими стариками и старухами» (с середины 50-х в МХАТе было коллективное руководство, а не диктат главрежа), не хотела подлаживаться под «оттепельные» веяния, придерживаясь консервативных взглядов. А публика менялась именно в соответствии с «оттепельными» настроениями, на волне которых поднялся тот же «Современник», появилась любимовская Таганка. По сути, в новых условиях старый МХАТ благополучно скончался и перед новым руководителем требовалось не реанимировать его, а попытаться пробудить и сохранить в нем то лучшее, что когда-то было. В итоге в союзном Минкульте созрела идея пригласить в МХАТ нового руководителя, а именно Олега Ефремова. Эта кандидатура была выдвинута Фурцевой, которая давно питала к нему теплые чувства и ценила как отменного режиссера и организатора. Разговоры об этом с Ефремовым начались еще поздней весной 1970 года (после 14 апреля – премьеры «Чайки» в «Современнике»), а к концу лета (после того как неудачно прошли гастроли МХАТа в Англии) обрели свои окончательные очертания. Ефремов очень хотел стать главным в МХАТе, поскольку в глубине его души занозой сидела та история из 1949 года, когда его не взяли в Художественный театр, по сути забраковав как мхатовца. Эта обида долгие годы точила его изнутри, не давая покоя. Он мечтал отомстить, причем месть должна была быть публичной и впечатляющей. Как выразился он сам еще в 49-м: «Я еще въеду в МХАТ на белом коне». И вот этого самого «коня» ему, по сути, и предложила «оседлать» Фурцева. Разве мог он от этого отказаться?

Помимо этого Ефремовым двигало желание подняться на новую ступень и стать государственным режиссером. Зачем ему это было нужно? Послушаем В. Давыдова, который написал следующее: «Олег как-то сказал, что если бы он не был актером и режиссером, то стал бы политическим деятелем и стоял бы на трибуне мавзолея». Так вот – пост в «Современнике» не давал ему такой возможности, а руководящее кресло в главном театре страны МХАТе – давало. Он мечтал через МХАТ «взойти на мавзолей» – стать политическим режиссером. При этом он прекрасно понимал, что ему придется «прогибаться» – ставить провластные спектакли. Но в то же время он мечтал и обхитрить власть – ставить одновременно и оппозиционные пьесы, пользуясь сценой главного театра страны. Он собирался играть в большую политику, чего не мог делать, будучи руководителем «Современника» (статус театра это не позволял).

Обратим внимание на время прихода Ефремова к руководству первого театра страны – середина 1970 года. А это было весьма интересное время с точки зрения большой политики. Именно тогда центристы во власти (Брежнев, Суслов, Андропов) повели наступление на либералов из числа радикальных. Именно тогда был снят с поста главного редактора «Нового мира» А. Твардовский, а Гостелерадио возглавил консерватор С. Лапин. Поприжали задиристый журнал «Юность» – бастион еврейской молодежи. Более того, резко придавили полулегальное «демократическое движение», чтобы оно не сотворило в Москве вторую Пражскую весну. В то же время евреям разрешили широкий, по сути ничем не ограниченный выезд за рубеж, чтобы приоткрыть клапан недовольства с их стороны.

Так что назначение Ефремова не случайно выпало на тот юбилейный год (тогда праздновалось 100-летие со дня рождения В. И. Ленина). Режиссер хоть и проходил по разряду либералов, но не был радикалом. К тому же он был антисталинистом, а это у центристов ценилось – они боялись возвращения сталинистов во власть и делали все, чтобы их там становилось все меньше и меньше (а началось все в 1967 году с разгрома «группы Шелепина»). Так что Ефремов для кремлевских центристов был своим человеком, за что и был выдвинут в шефы первого театра в стране.

Между тем в августе 70-го страсти накалились до предела. Причем в обоих театрах сразу – как в «Современнике», так и в МХАТе. Начнем с последнего.

Значительная часть мхатовцев была категорически против прихода Ефремова, однако с их мнением уже никто не считался – все было решено наверху, в ЦК, куда группа «заговорщиков-ефремовцев» во главе с двумя «великими стариками» – Михаилом Яншиным и Марком Прудкиным – успела сходить несколько недель назад. Причем это были именно заговорщики. Так, из всех «великих стариков» самым непримиримым в деле приглашения в МХАТ Ефремова был Борис Ливанов. Зная об этом, его коллеги и такие же «старики», воспользовавшись тем, что Ливанов уехал с гастролями в Киев, собрались на московской квартире Яншина и постановили: Ефремову в МХАТе быть. Причем на том собрании не было еще нескольких «стариков»: А. Грибова, М. Болдумана, А. Кторова, В. Станицына.

Символично, что, когда «заговорщики» собрались на квартире у Прудкина, по радио передавали выступление Бориса Ливанова, который читал «Песнь о вещем Олеге»: «Как ныне взбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам…» И ведь так оно, собственно, и было в случае с Ефремовым. Он шел в МХАТ, чтобы отомстить «неразумным хазарам» за то, что они когда-то забраковали его как мхатовца. А также чтобы «разрушить Карфаген» – старый МХАТ, а на его руинах построить новый, ефремовский. «Заговорщики» об этом даже не догадывались. Называя кандидатуру Ефремова, они надеялись, что им удастся управлять им, сделав его «ручным» режиссером. Почему они так решили – непонятно. Ведь еще когда Ефремов пробовался на роль Деточкина в «Берегись автомобиля», по его адресу было брошено определение «волк в овечьей шкуре». Под маской «доброго доктора Айболита» в герое нашего рассказа скрывался совершенно иной человек. И мхатовские «старики» это скоро поймут, но будет поздно. А Борис Ливанов понял это практически сразу – то ли умом своим, то ли интуицией.

Рассказывает В. Шиловский:

«МХАТ поехал на гастроли в Киев. Борис Ливанов сначала был с труппой, но через пару дней уехал в Москву. Как-то мы сидели за столом, обедали. Рядом с нашим столом был стол Прудкиных. Вдруг открываются двери, входит Борис Николаевич. Подходит к Марку Прудкину и со всего размаха бьет по столу, так что подпрыгивает посуда. И очень громко говорит:

– Марк, ты предатель! Ты не меня предал, ты МХАТ предал. И трагедия в том, что МХАТ перестанет существовать. – Ливанов еще раз грохнул кулаком по столу и ушел.

Мы всю ночь просидели у Прудкина, обсуждая, что же ждет МХАТ с приходом Ефремова. Прудкин слушал нас очень внимательно и сказал:

– Все будет хорошо. Вы только никому не говорите!..» Именно Борис Ливанов запустил в народ горькую фразу «Враги сожгли родную МХАТу». И ведь прав окажется старик – до пожара останется всего-то ничего – чуть больше полутора десятка лет. К счастью, сам Ливанов до этого момента не доживет.

Что касается «Современника», то он тогда отправился на гастроли в Среднюю Азию, и оттуда Фурцева вызвала к себе Ефремова – для окончательного разговора. В итоге Ефремов дал окончательное согласие возглавить МХАТ. Он вернулся из Москвы к своим коллегам по «Современнику» сильно выпившим, собрал «стариков» на общее собрание и сказал: «МХАТ гибнет, Фурцева предложила мне стать главным режиссером, чтобы спасти театр. Я согласился». И позвал ведущих актеров труппы уйти вместе с ним. И все дружно… отказались. После чего принялись увещевать Ефремова. Так, Игорь Кваша сказал: «Нельзя спасти театр, в котором главное – партийная организация и местком». А возлюбленная Ефремова – актриса Нина Дорошина – выразилась еще жестче: «Олег Николаевич, вы хотите, чтобы мы влились в труппу МХАТа и стали спасителями? Давайте представим: стоит ведро с помоями, и что, если влить туда бутылочку чистой воды, они чище станут?» То есть тогдашний МХАТ был назван ведром помоев, очистить которое было уже нельзя. Естественно, «Современник» при таком раскладе олицетворялся с чистым родниковым источником, хотя это было далеко не так – своих помоев и в нем хватало. Как пишет В. Шиловский: «Еще студентами мы были влюблены в Олега Николаевича Ефремова, многие мои однокурсники были приглашены в труппу «Современника». Но нас поражало, с какой легкостью нарушаются элементарные этические нормы в этом театре. Как легко выгоняют артистов из театра. Причем все козни строились за спиной у намеченной жертвы, и тайным голосованием жертву увольняли. А жертва, не зная, кто был за, а кто против, благодарила сослуживцев за участие…»

Возвращаясь к фразе, сказанной Н. Дорошиной, отметим саму постановку вопроса: пусть этот «помойный» МХАТ и дальше «воняет», но мы помогать ему не будем. Однако Ефремов думал иначе. Может быть, еще и потому, что давно разочаровался в большинстве своих соратников. Впрочем, как и те в нем. Что, кстати, подтвердили и результаты того двухдневного (!) собрания: с Ефремовым согласились уйти в МХАТ только два человека – Михаил Козаков и Евгений Евстигнеев (год спустя к ним присоединится Александр Калягин). Оставшиеся же решили выбрать себе коллективного вождя в виде художественной коллегии. В нее вошли Галина Волчек, Лилия Толмачева (первая жена Ефремова, которую он тоже звал в МХАТ, но она отказалась), Игорь Кваша, Андрей Мягков, Виктор Сергачев и Олег Табаков (17 августа 1970 года ему как раз исполнилось 35 лет).

Отметим, что Табаков в тот момент был самым ярым антиподом Ефремова и именно во многом благодаря его действиям современниковцы не поддались на уговоры о переходе. Ефремов ему этого не простил. Придя однажды на коллегию, когда Табакова там не было, он внезапно сообщил, что выборы коллективного вождя – туфта. Мол, Табаков за вашими спинами уже дал согласие занять место директора театра. Началась настоящая буча, которую Табакову с трудом удалось унять. С этого момента Ефремов превратился для него в личного врага. Он перестал его замечать, и даже 28 августа, когда театральная Москва прощалась с выдающимся мхатовцем Василием Топорковым (в 50-х он был педагогом Табакова и Ефремова в Школестудии МХАТа), некогда бывшие друзья стояли в почетном карауле и даже не смотрели друг на друга. Сергей Бондарчук, стоявший рядом, шипел на них: «Что же вы делаете, сволочи, помиритесь», но все было тщетно. Эта вражда будет длиться два года.

Кстати, Ефремов и Табаков тогда снимались в фильмах из времен Гражданской войны: первый в «Беге» А. Алова и В. Наумова на «Мосфильме», второй – в «Достоянии республики» В. Бычкова на Киностудии имени Горького. Ефремов играл белогвардейского полковника (это в его устах звучит фраза: «Россия против нас, и вы это знаете. Что же остается?.. Пустота!.. Гул шагов!..»), Табаков – чекиста Макара Овчинникова, который пытается не дать увезти из России бесценную коллекцию антиквариата, принадлежавшую некогда князю Тихвинскому.

Но вернемся к истории скандального ухода Ефремова в МХАТ. Театр, который считался академическим. А таковых в Москве в те годы было всего шесть, они находились на балансе Министерства культуры СССР и финансировались значительно лучше тех храмов Мельпомены, что этого звания удостоены не были и находились на балансе Московского управления культуры (например, «Современник» был на балансе у последнего). Эта разница была видна даже на уровне театральных буфетов, – что уж говорить о деньгах, отпускаемых на постановки! МХАТ тогда располагался в проезде с одноименным названием (до этого – Камергерский переулок), а также давал спектакли в своем филиале на улице Москвина. А новое здание на Тверском бульваре только строилось. Оно откроется в октябре 1973 года и поразит воображение зрителей: его зрительный зал будет рассчитан на 1360 человек, а сцена будет достигать в высоту более 30 метров.

Но вернемся в год 1970-й.

7 сентября в МХАТе состоялась официальная презентация нового главного режиссера Олега Ефремова. Представила его труппе ни много ни мало сама министр культуры Екатерина Фурцева. Как вспоминает все тот же В. Шиловский: «Поднялась буря аплодисментов. Все были вдохновлены началом новой жизни. Тронная речь Ефремова была о том, что, конечно, он понимает ответственность, что такое МХАТ. Он дал жизнь театру «Современник». М. Н. Кедров участвовал в создании «Современника», и В. З. Радомысленский просто был отцом и мамой «Современника». И что говорить, давайте почитаем новую пьесу, послушаем талантливейшего композитора, начнем работать. Была буря аплодисментов. Еще было сказано, что хватит назначать худсовет, пора его выбирать. И снова был шквал аплодисментов. Это было новое веяние демократии…»

А вот как вспоминает о том дне другой мхатовец – Владлен Давыдов: «Екатерина Алексеевна Фурцева прочитала письмо от коллектива «Современника»: «Мы отдали вам самое дорогое, что имели… Олега Николаевича…» – и опять овация и треск кинокамер…»[16]

8 ответном слове Ефремов сказал, что он еще многого не знает и надо разобраться, а программы у него нет. «Сезон очень ответственный в преддверии XXIV съезда партии, Художественный театр мимо этого пройти не может». И предложил начать сезон с чтения пьесы своего любимого драматурга Александра Володина «Дульсинея Тобосская». «А потом мы еще будем много обо всем говорить, пока же я благодарю Художественный театр, «стариков» Художественного театра. Почему мы встречались со «стариками»? Потому что именно они для нас с юных лет и представляли Художественный театр».

После этого, как всегда, восторженно и пламенно («Апассионария наша!») выступила А. К. Тарасова: «Я в программе этих выступлений не состою… Но я считаю, дорогие мои товарищи, что сегодня исторический день для нашего всеми любимого Художественного театра. В наш коллектив, в нашу семью входит Олег Николаевич Ефремов. Ему 43 года, и это прекрасно! Это расцвет. Вспомним, что нашим вожаком был Н. П. Хмелев – ему тогда было 42 года! И то, что мы, старшее поколение, все сразу выставили именно эту фамилию, этого человека, я считаю, правильно!.. Мне хочется его поздравить с такой большой честью – быть руководителем Московского Художественного театра… Ведь вы входите в этот театр с таким чудным букетом роз, и замечательно, что ваш театр «Современник» сделал это…»

Олег, правда, тут же заметил: «Но эти розы колются!»

И Тарасова закончила свою восторженную речь так: «Екатерина Алексеевна правильно сказала, что Художественный театр должен быть вышкой, а сейчас он не вышка, и правильно, что нас ругают на заседаниях, и многие лучше нас. Но подняться гораздо труднее, чем упасть… Я очень рада, что встречаю здесь этого худенького молодого человека, но я знаю, что он очень крепкий, и хорошо, что он будет руководить один… С сегодняшнего дня он не просто Олег Ефремов, а для всех нас абсолютно – Олег Николаевич… Счастливого вам творческого пути, дорогой Олег Николаевич!»

К. А. Ушаков: «Дальше слово предоставляется секретарю партийной организации, народной артистке Советского Союза Ангелине Иосифовне Степановой».

А. И. Степанова: «Партийное бюро Московского Художественного театра приветствует ваш приход, Олег Николаевич, в наш театр… В партбюро единогласно проголосовали за вашу кандидатуру…» А дальше был набор официальных партийных слов и призывов.

Потом: «Слово предоставляется Марку Исааковичу Прудкину».

М. И. Прудкин: «Товарищи! Я хочу сказать два слова. Наши товарищи Виктор Яковлевич Станицын, Михаил Николаевич Кедров передают эстафету руководства своему ученику. Я считаю, что это акт высокой мудрости и высокой гражданственности! И я думаю, мы должны по достоинству оценить этот шаг. Хочу вспомнить слова Константина Сергеевича Станиславского, которые он сказал на десятилетии Второй студии: «Пускай мудрая старость направляет бодрость и силу молодости и пусть бодрость и сила поддерживают старость!» И за это мы должны вынести им благодарность и оценить их мужество по достоинству!»

Опять овация!

Е. А. Фурцева: «Я благодарю, что напомнили. Предлагаю от имени всего коллектива направить сегодня телеграмму Михаилу Николаевичу Кедрову». (Кедрова не было на собрании, его в апреле разбил паралич.)

В заключение пламенно выступил К. А. Ушаков: «Вы все не думайте, что вот пришел главный режиссер и через месяц-два-три все будет правильно. Нет, это большой труд всего коллектива. Надо, чтобы сразу Олега Николаевича не нагружали какими-то посторонними работами или какими-то вещами, которые мешали бы ему познакомиться… А главное – сплочение коллектива, нам правильно здесь это сказали, и тогда мы, поняете (он всегда говорил так: «поняете». – В. Д.) достигнем вершин… А теперь двадцать минут перерыв, и в нижнем фойе Олег Николаевич будет читать пьесу Александра Володина».

…Пьесу прочитали. Обсудили и были в восторге от чтения Олега Николаевича, а не от пьесы…

На этом «исторический день» был закончен. Все разошлись возбужденные и озадаченные. «Что это – большое счастье или большое несчастье?» – как сказал Нехлюдов в «Воскресении»…

Отмечу, что на том историческом собрании не было двух «великих стариков». Про одного мы уже слышали – Михаила Кедрова. Другим был Борис Ливанов, который выступил категорически против приглашения Ефремова, которого он называл хунвейбином. И когда его не послушали, дал слово никогда больше не переступать порога родного театра. И слово свое не нарушил, даже зарплату ему приносили домой (жил он неподалеку от театра – на улице Горького). Встречаясь иногда на улице со своими бывшими коллегами, он неизменно спрашивал: «Ну, как там, в Освенциме? Геноцид развивается?»

Как покажет будущее, именно Ливанов и окажется прав. Вот и В. Давыдов о том же:

«Какие это были радостные дни, недели, месяцы, полные надежд и мечтаний о возрождении Художественного театра! Но… Через два года А. К. Тарасова сказала А. П. Зуевой про Ефремова: «Мы ошиблись». А через несколько лет умерли почти все «старики», кроме Прудкина, Степановой и Пилявской.

…И вот прошло 30 лет со дня «коронации» и 15 – со дня разделения МХАТа. Я вспомнил магическое «если бы» Станиславского. Так вот, «если бы» не Ефремов О. Н., а Ливанов Б. Н. возглавил тогда МХАТ? Что было бы? «…Если бы знать»…»

Перед Ефремовым стояла трудная задача – влить новое вино в старые мехи. Многим наблюдателям уже тогда было ясно, что эта ноша неподъемная. Ефремов же верил в обратное. Хотя с первых же дней своего пребывания в МХАТе ему пришлось столкнуться с массой проблем. Вот как это описывает А. Смелянский: «Осенью 1970 года Ефремов начал перестройку Художественного театра. К моменту прихода Ефремова в труппе было полторы сотни актеров[17], многие из которых годами не выходили на сцену. Театр изнемог от внутренней борьбы и группировок («Тут у каждого своя тумба», – мрачно сострит Борис Ливанов, объясняя молодому Владлену Давыдову, что он занял чужой стул на каком-то заседании в дирекции). Ефремов поначалу вспомнил мхатовские предания времен Станиславского, создал совет старейшин, попытался разделить сотрудников театра на основной и вспомогательный составы. Он провел с каждым из них беседу, чтобы понять, чем дышат тут артисты. После этих бесед он чуть с ума не сошел. Это был уже не дом, не семья, а «террариум единомышленников». К тому же «террариум», привыкший быть витриной режима. Быт Художественного театра, его привычки и самоуважение диктовались аббревиатурой МХАТ СССР, которую поминали на каждом шагу. Когда театр по особому государственному заданию приезжал на гастроли в какую-нибудь национальную республику, актеров непременно принимал первый секретарь ЦК компартии. Перед актерами отчитывались, их размещали в специальных правительственных резиденциях, въезд в которые охранялся войсками КГБ…»

Олег

Премьеры в МХАТе

Поскольку инициаторами прихода Ефремова в МХАТ были «великие старики и старухи» Художественного театра, то вновь прибывшему пришлось опираться в первую очередь именно на них: на Марка Прудкина, Михаила Яншина, Аллу Тарасову, Ангелину Степанову, Алексея Грибова, Софью Пилявскую. Ефремов создал совет старейшин, объединив «стариков» театра и постоянно с ними советуясь. Но это был тактический ход «волка в овечьей шкуре» – чаще всего наш герой делал то, что считал нужным. Хотя выглядело это демократично, в духе раннего «Современника» – с многочисленными собраниями труппы, обсуждениями текущих дел. И еще Ефремов много читал классиков театра – К. Станиславского и В. Немировича-Данченко, изучал протоколы старых спектаклей. После чего стал постоянно говорить на всех собраниях, что больше всего классики опасались, что их система превратится в нечто застывшее, мертвое. «Именно это и случилось сегодня с Художественным театром! – заявлял Ефремов. И продолжал: – Вот у вас принято по поводу и без повода твердить: ах, учение Станиславского! А это давно штамп, пустота!»

Однако чем мог наполнить эту пустоту Ефремов? Был ли он сам чем-то наполнен? Нет, конечно, внешне он олицетворял собой того самого человека, который почти пятнадцать лет назад создавал «Современник». Но в глубине души это был уже несколько иной человек. По-прежнему талантливый, заряженный на победу, но в то же время уже испорченный славой и мало верящий в какую-либо светлую идею, способную изменить людей к лучшему. Хотя в творчестве продолжавший утверждать обратное. Поэтому для своего дебюта на сцене МХАТа Ефремов и выбрал пьесу Александра Володина «Дульсинея Тобосская». Почему именно ее? Видимо, ему захотелось начать свой путь на сцене прославленного театра с темы любви. Ведь о чем была пьеса Володина? Это версия продолжения судеб героев романа Сервантеса о Дон Кихоте: Альдонсы – Дульсинеи Тобосской и Санчо Пансы. История начинается спустя годы после смерти Дон Кихота, который стал легендой. Действие пьесы несложно. Альдонса, которую когда-то выбрал дамой сердца Дон Кихот и которая при его жизни об этом ничего не знала, узнает об этом от Санчо Пансы. После чего девушка уходит из дома своих родителей, которые хотели ее выгодно выдать замуж за деревенского дурачка. Альдонса уходит, чтобы служить идее Любви, идее Рыцарской верности, мечте о свободе и справедливости.

Когда в ближайшей округе узнают, что это и есть Дама сердца Рыцаря, во имя которой он совершал подвиги Добра и Справедливости, всех обуревает желание быть похожими на него. Всем хочется быть влюбленными в нее, поскольку это становится модным. Но Альдонса выбирает юношу по имени Луис, который внешне похож на покойного Дон Кихота. Правда, разочаровавшись в жизни, Луис когда-то ушел в религию, но великая сила любви делает свое дело. Она преображает робкого и тщедушного юношу, и он действительно становится похожим на Дон Кихота уже не только внешне.

На роль Луиса Олег Ефремов выбрал… себя, а вот Дульсинею Тобосскую предложил сыграть своей хорошей киношной знакомой Татьяне Дорониной, которая работала в труппе МХАТа с 1966 года.

Премьера спектакля состоялась 25 апреля 1971 года и вызвала неоднозначную реакцию у критиков. Кто-то счел постановку удачной, кто-то назвал провалом. Вот как, к примеру, отозвался на нее бывший преподаватель Ефремова в Школе-студии МХАТа В. Виленкин, который увидел спектакль еще на предпремьерной стадии в конце февраля и поделился своими впечатлениями с актером МХАТа В. Давыдовым: «Ну а сегодня честно и кратко о «Дульсинее». Странное впечатление. Напрасно Ефремов пошел в Художественный театр – это трагическая ошибка! Ничего он не сделает, и себя погубит, и свои силы – это безнадежно! Пока он сам не вышел на сцену. Ну, 1-й акт – любопытно, но скучно, во 2-м акте – мечтал об антракте. И вдруг он вышел и… наплевать на все эти маски, на художника и на всех, кто плохо играет… Но вышел солист не по этому хору! В 3-м акте – хотя это 60–70 % того, что он может, но что уже делает – это смело, замечательно, честно до отчаяния!!! Он несовместим с нынешним Художественным театром. То, что он хочет, ищет, – это совсем не то, что делают все. А он ищет последней, предельной простоты. Он, видимо, не умеет с этими актерами работать…»

В год премьеры «Дульсинеи…» Ефремов поставил еще два спектакля, причем из разных эпох и с разными смыслами. Так, он замахнулся на пьесу Льва Гинзбурга (1921–1980) «Потусторонние встречи», которая была построена на беседах с бывшими вождями Третьего рейха – фон Ширахом, Шпеером, Шахтом и др. Пьеса была опубликована в 1969 году в «Новом мире» А. Твардовского и стала литературным событием, хотя в силу разных обстоятельств тех лет так и не вышла отдельной книгой. В этой пьесе на примере конкретных человеческих судеб, начиная с лично известных автору столпов Третьего рейха и кончая рядовым эсэсовцем или полицаем, осмысливается феномен нацизма – и как государственно-политический механизм, и как этический кодекс.

И снова это был спектакль с «фигами» – под нацизмом подразумевался и сталинизм, который по-прежнему будоражил сознание либеральной советской интеллигенции.

Повторялась история с документальным фильмом Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм» (1966), где тоже речь шла не только о фашизме, но и (аллюзивно) о сталинизме.

Вторая пьеса в постановке О. Ефремова – «Валентин и Валентина». Причем она тоже принадлежала перу драматурга-еврея – Михаила Рощина (Гибельмана) (именно с нее и началась слава этого драматурга). В Советском Союзе, пожалуй, не было города, где имелся бы драмтеатр и не шла бы пьеса «Валентин и Валентина». Причем первыми ее поставили почти одновременно в 1971 году МХАТ О. Ефремова и «Современник» (режиссер В. Фокин), а уже вслед за ними – Г. Товстоногов в БДТ и др. О чем эта пьеса? Это история любви восемнадцатилетних студентов Валентины и Валентина. О том, как молодым не всегда легко разобраться в себе и понять другого. Но влюбленные, преодолевая непонимание со стороны родителей, взаимную ревность, обиды, размолвки, сохраняют свою любовь и верность.

Отметим, что в 1978 году Ефремов будет приглашен в Америку, где поставит «Валентина и Валентину» для Америкэн консерватори тиэтр в Сан-Франциско.

Было еще два спектакля МХАТа 1971 года выпуска, но в них Олег Ефремов выступал не главным режиссером, а худруком. Первый спектакль – «Последние» М. Горького в постановке В. Салюка и И. Васильева. Эта пьеса рассказывала о разломе общества, который был характерен для России в начале прошлого столетия (в постсоветской России эта тема тоже стала актуальной, поэтому многие сегодняшние российские театры стали опять возвращаться к «Последним»).

Действующими лицами пьесы являются члены одной семьи, терпящей крах из-за разорванных родственных связей и отсутствия взаимопонимания. Глава клана, бывший полицмейстер Иван Коломийцев (актер Лев Иванов), одновременно жалок, смешон и страшен. Он причина бед и внутренней гибели людей, живущих рядом с ним бок о бок. Самодовольный, недалекий, глухой к проявлению живого чувства, Иван Коломийцев становится «прочным фундаментом» для всех бед и несчастий, обрушивающихся на семью.

Между тем было бы наивно считать, что Ефремову захотелось переносить в 70-е сюжет пьесы, действие которой происходит почти семь десятилетий тому назад. Нет, он, как и нормальный либерал, который грезил мечтами о том, что на смену «затхлому социализму» по-брежневски придет нечто цветущее и пахнущее, задумал приблизить это «цветущее», то есть разоблачить «затхлое». Ведь именно для этого он, собственно, и пришел в МХАТ – чтобы сделать из него не столько придворный, сколько оппозиционный театр. Вот как об этом пишет его сподвижник А. Смелянский:

«Из всех линий мхатовского прошлого он решил прежде всего актуализировать то, что Станиславский называл линией «общественно-политической». Качество пьесы часто отступало на второй план перед желанием высказаться на острую социальную тему… Программной пьесой этого направления стали «Последние» Горького. «Трагический балаган», как аттестуют жанр своего существования герои пьесы, оказался вполне подходящим именно для начала 70-х годов, времени стабильной деградации режима. Режиссер попытался вскрыть характер крикливого пустословия, на котором держится дом полицмейстера Ивана Коломийцева. В реальности этого дома происходит распад. Насильничают, совращают и нравственно калечат детей, затыкают рот любому проявлению самостоятельной мысли. Террор и сыск, коррупция, приобретающая наглые и откровенные формы какого-то адского шабаша, и над всем этим – усыпляющая, мутная говорильня властителей. Чем хуже дела, тем больше высокопарных слов, тем назойливее призывы к моральной жизни.

Ефремов обнаруживал бесстыдство режима, который уверовал в свою вечность. Он отбросил уютную психологическую вязь, столь любимую мхатовскими актерами, обострил отношения героев до крайности, ввел пародийные элементы в самые патетические сцены. Он перемонтировал текст пьесы, чтобы обнажить ее болевой мотив, передвинул в начало диалог детей полицмейстера, «последних», о том, что вина и кровь, пролитая отцами, ложится на них.

Ефремов ввел в пьесу Горького нового персонажа – полицейского Ковалева, того самого, за которого Коломийцев собирался выдать замуж свою дочь. Этот закадровый персонаж с зелеными усами, лишь упомянутый в пьесе, появлялся на мхатовской сцене в окружении своры своих дружков. Хозяева жизни усаживались за стол и мощным хором, под подходящую выпивку, возглашали слова бессмертной песни о крейсере «Варяге», затонувшем вместе с командой в годы Русско-японской войны. Слова той песни, вывернутые наизнанку и оскверненные, наполнялись зловещим смыслом: «Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступает…»

«Товарищи» оказались «наверху», заняли свои места и приготовились к «последнему параду». Сама эта сцена была едва ли не первым театральным выражением того, что можно назвать послепражским синдромом. Это был пир победителей, затянувшийся почти на двадцать лет…»

Еще одной увесистой «фигой» должен был стать спектакль «Медная бабушка» Л. Зорина в постановке Михаила Козакова, который, как мы помним, перешел в МХАТ вместе с Ефремовым и именно в надежде поставить на сцене Художественного театра этот спектакль, который в кругах либеральной интеллигенции считался новаторским. В чем его суть? В нем А. Пушкин оказывается воплощением интеллигентского либерализма советского розлива и гибнет не столько по вине Дантеса, сколько по вине русского самодержавия, то бишь монархии. Естественно, под последним подразумевалось все то же «советское самодержавие», которое «гнобит современных пушкиных».

«Медная бабушка» – это статуэтка императрицы Екатерины, которую Пушкин получил в приданое и не может сбыть с рук, поскольку никто не хочет ее покупать даже на переплавку. А деньги поэту нужны не только на жизнь, но и на издание запрещенного «Медного всадника». В итоге с этой статуэткой поэт переезжает из дома Оливье в новую квартиру на Мойку, где впоследствии и умрет от смертельной раны.

Спектакль по тем временам можно было назвать смелым. А тут еще Козаков решил после долгих проб (а пробовались на роль такие актеры, как Олег Даль, Александр Кайдановский, Николай Пеньков, Всеволод Абдулов и др.) отдать роль Пушкина Ролану Быкову. С ним и начались репетиции, одобренные лично Ефремовым. Но длились они недолго. Вскоре возмутились «старики» МХАТа – А. Тарасова, А. Степанова, П. Массальский, В. Станицын, А. Грибов, М. Прудкин, которые сочли игру Быкова издевательством над Пушкиным. Да и сам спектакль показался им крамольным по своей идеологии. Во всяком случае, для сцены Художественного театра. Вот для «Современника» или любимовской Таганки это было самое оно, но не для МХАТа. Видимо, именно тогда для многих «великих стариков и старух» этого прославленного театра стало понятно, ДЛЯ ЧЕГО пришел к ним Олег Ефремов. И это стало поводом к тому, чтобы совершить попытку «переворота» – убрать его из МХАТа. Вот как это описывают очевидцы.

В. Непомнящий (пушкинист):

«Что и как говорили старики-мхатовцы – передать стесняюсь да и вспоминать не хочу: они уничтожали, они топтали артиста беспощадно, без тени сомнения в своей правоте и с явственно ощутимым удовольствием, даже с торжеством, повелительно пресекая робкие возражения более молодых; они разоблачали «немхатовскую» манеру игры Быкова, издевались над его внешностью и ростом, они утверждали, что Пушкина должен играть только Олег Стриженов. И в ответ на мольбы Цявловской[18], в голосе которой, казалось, продолжали дрожать остатки слез, на ее пояснения, что Пушкин даже точно такого же роста был и в красавцах блондинах никогда не числился, они говорили, что мы не понимаем законов театра. Впрочем, не было тогда, нет и сейчас у меня к ним ни малейших претензий: они вели себя как дети, выплевывающие непривычную пищу, они не понимали.

А рядом со мной, почти все время молча, страдал ведущий заседание главный режиссер театра Олег Николаевич Ефремов. Судя по всему, он понимал. Но он попал в чрезвычайно трудное положение: ведь в это самое время им готовилась важнейшая постановка, острый, смелый, рискованный спектакль – комедия «Старый Новый год» – и ему никак нельзя было ссориться с начальством еще и из-за Пушкина. Тем более – в исполнении артиста, которого не рекомендовалось занимать в «положительных» ролях… Но у меня не было ни сил, ни охоты сочувствовать ему. В общем, все это было ужасно, постыдно, невыносимо глупо, нелепо и – мрачно каким-то чудовищно скучным мраком. Было чувство катастрофы и позора, покрывшего нас всех, в этом участвовавших. Спектакль был закрыт.

Не буду описывать, как мы с Быковым и Козаковым, медленно осознавая, но все равно еще не до конца, ужас случившегося, брели по лестнице вниз, к раздевалке, как вышел уже одетый (была зима) Ефремов, едущий в «Современник» играть в спектакле, как отозвал Ролана в сторонку и предложил ему, чтобы «спасти» свою роль, играть Пушкина вторым составом (а первым будет Ефремов), – и с каким лицом отошел к нам Ролан, чтобы сказать об этом; все это уже иная, другая реальность, о которой говорить – все равно что наблюдать или рассказывать, как живое и прекрасное существо, какая-нибудь дивная белокрылая птица, издохнув, начинает разлагаться прямо на твоих глазах.

Этот день – один из самых печальных дней моей жизни. В этот день случилась великая беда, не родилось лучезарное событие в русском театре, погибло чудо искусства…»

Кстати, В. Непомнящий в те годы тоже был либералом и активно боролся с «советской диктатурой». В 1968 году его за эту борьбу даже исключили из КПСС. А в наши дни он уже мыслит иначе. По его же словам: «Я живу в чужом времени. И порой у меня, как писал Пушкин жене, «кровь в желчь превращается». Потому что невыносимо видеть плебеизацию русской культуры, которая, включая и народную культуру, всегда была внутренне аристократична. Недаром Бунин говорил, что русский мужик всегда чем-то похож на дворянина, а русский барин на мужика. Но вот недавно один деятель литературы изрек: «Народ – понятие мифологическое». Что-то подобное я уже слышал в девяностых годах, когда кто-то из приглашенных на радио философов заявил: «Истинность и ценность – понятия мифологические. На самом деле существуют лишь цели и способы их достижения». Чисто животная «философия». В такой атмосфере не может родиться ничто великое, в том числе в литературе. Людей настойчиво приучают к глянцевой мерзости, которой переполнены все ларьки, киоски, магазины, и неглянцевой тоже… Наши идеалы породили когда-то неслыханного величия культуру, в том числе литературу, которую Томас Манн назвал «святой». А теперь вся система наших ценностей выворачивается наизнанку…»

Спрашивается: стоило ли так рьяно бороться с советской системой, чтобы теперь посыпать голову пеплом? Это, кстати, относится и к герою нашего рассказа Олегу Ефремову, который после развала СССР тоже оказался у разбитого корыта. Впрочем, об этом мы поговорим чуть позже, а пока вернемся к спектаклю «Медная бабушка». Вспоминает М. Козаков:

«Фурцева прогона не видела, но была информирована видевшими.

– При чем здесь Ролан Быков? Этот урод! Товарищи, дорогие, он же просто урод! Борис Александрович, мы вас очень уважаем, но даже и не возражайте!

Борис Александрович Смирнов, народный артист СССР, лауреат Ленинской премии, репетировал В. А. Жуковского, и ему очень хотелось, чтобы этот спектакль состоялся. Остальные старики поддакивали министру: да, Быков – это абсурд и кому только могло прийти в голову?

Вопрос с Быковым был решен окончательно и бесповоротно. Взялись и за саму пьесу. Что в ней, про что она и зачем?

Ангелина Осиповна Степанова стала бить Зорина… Булгаковым!

– У Михаила Афанасьевича, когда умирает Пушкин, на Мойке толпы народа. Пушкин – поэт народа, народный поэт! А в этой «Медной бабушке» – кто окружает Пушкина? Какие-то Вяземские, Карамзины, Фикельмоны!

Слава богу, хоть не Финкельманы…

Булгаковскую тему с удовольствием подхватили другие старейшины, сразу разомлевшие от воспоминаний – точь-в-точь как у самого Булгакова в «Театральном романе», где тамошние старики рубят пьесу Максудова (он же автор). «Михаил Афанасьевич! Ох, Михаил Афанасьевич! Ах, Михаил Афанасьевич! Голубчик, Михаил Афанасьевич!» – как будто Булгакову сладко жилось. Один из его «апологетов» Петкер до того договорился в своих нападках на пьесу Зорина, что Ефремов, как встарь, вскочил, выпрямился и – прямо ему в лицо:

– А это, Борис Яковлевич, вы меня простите, уже просто политический донос!

И все замолчали.

Фурцева кончила дело миром и дала понять мхатовцам, что Ефремова в обиду не даст, – а надо сказать, что атмосфера того собрания была тревожной. В воздухе пахло жареным, и в глазах у многих читалось: а вдруг этого Ефремова с его бандой попрут? Хорошо бы! Но Екатерина Алексеевна все поставила на свои места. Ефремов есть Ефремов, и он у нас один, талантливый, молодой, мы в него верим. Только вот нужно, товарищи, решить вопрос с репертуаром. С чем, товарищи, выйдет МХАТ к очередной красной дате? И даже главный козырь не подействовал на министершу: Ефремов предложил на роль Пушкина себя.

– Олег Николаевич! Олег, забудьте про эту бабушку… Вот вы назвали «Сталеваров» Бокарева. Это превосходно, на том и порешим. Немедленно приступайте к репетициям и поскорей выпускайте талантливый спектакль. Всего вам доброго, Алла Константиновна, Ангелина Степановна и другие товарищи! Успеха вам в вашем творческом труде на благо нашего народа…»

Интересно поразмышлять на тему того, почему Е. Фурцева так благоволила к Ефремову и не хотела давать его в обиду? Считала его очень талантливым? Безусловно, поскольку таковым он и был. Но в интеллигентских кругах не секрет было и другое – антисоветизм Ефремова, который он никогда особо и не скрывал. Вот как об этом вспоминает актриса С. Родина (в скором времени она станет очередной возлюбленной Ефремова, о чем речь у нас еще пойдет впереди):

«При всей своей интеллигентности и деликатности Ирина Григорьевна Егорова[19] была сильным и влиятельным человеком, могла решить любой вопрос, зачастую – одним телефонным звонком. Ефремов целыми днями пропадал в театре, и она там сидела с утра до ночи. Отвечала на звонки и письма, перепечатывала пьесы во множестве экземпляров. Получала Ирина Григорьевна мало и жила очень скромно. Годами ходила в одной и той же юбке. Олег Николаевич любил ее поддразнить. Она была человеком старой закалки, а он к советскому режиму относился критически. Как-то спросил:

– Вот вы все хвалите советскую власть, а скажите мне, милейшая Ирина Григорьевна, что она вам дала?

– Да все! Работу в Художественном театре, квартиру на улице Немировича-Данченко.

– Не квартиру, а крохотную квартирку…

– Куда мне больше – одной?

– Да-да, и деньги вам не нужны, поэтому вы всю жизнь горбатились за копейки, всего боялись и ничего не видели. Ни разу не были за границей!

– Ну и ладно, – отмахнулась она. Помолчала и вдруг очень грустно сказала: – Вот туфли нормальные никогда не могла себе позволить, это да…

На Ефремова она не обижалась и очень переживала, если чиновники от культуры не пропускали какой-нибудь спектакль. Однажды, когда возникли проблемы с пьесой «Так победим!», на полном серьезе посоветовала: «В следующий раз надо поставить что-нибудь духоподъемное, с колоколами».

В этом отрывке герой нашего рассказа предстает в образе типичного советского интеллигента-либерала. Вроде бы все имеет от советской власти (по каким только заграницам не ездит, какие только привилегии не имеет!), а не любит эту самую власть, презирает ее. Отметим, что Ефремов, возглавив МХАТ, сменил место жительства – с Ленинградского проспекта, где он проживал в двушке на первом этаже, переехал на Суворовский бульвар[20], получив сразу две (!) квартиры на одной лестничной площадке. В одной жил сам с женой Аллой Покровской, в другой – его отец с матерью и маленьким Мишей Ефремовым. На первом этаже дома находился продовольственный магазин, который местные жители окрестили «ефремовским». Короче, герой нашего рассказа жил вполне обеспеченно и должен был ценить власть, которая ни в чем ему не отказывала. А он ее в ответ презирал. В то время как его секретарша, получившая от той же советской власти гораздо меньше благ, выступала в роли ее горячей сторонницы и защитницы. Чья здесь вина? Может быть, самой советской власти, которая таких людей, как Ефремов, упорно тянула наверх, развращая их всяческими благами как наградой за их талант? И в итоге эти развращенные деятели эту самую власть в критический момент и предали, как всегда бывает в подобных случаях. Ведь это так принято у господ либералов: бегать от одного хозяина к другому, попутно предавая их. Сначала они предали Сталина, потом Хрущева, потом Брежнева. При этом неустанно называли себя истинными интеллигентами.

Впрочем, предавали не все. Были и другие деятели в той же театральной среде, которые никогда не держали «фиги в кармане» по адресу советской власти. И служили ей до конца, даже тогда, когда она почила в бозе. Например, ленинградский режиссер и актер Игорь Горбачев. А вспомнился именно он потому, что они с Олегом Ефремовым ровесники: их разделяет разница всего в 19 дней – Ефремов родился 1 октября 1927 года, а Горбачев – 20 октября того же года. И главными режиссерами они тоже стали в одно десятилетие, в 70-х – Ефремов в 1970-м, Горбачев возглавил Ленинградский театр имени А. Пушкина (Александринка) в 1975 году. Но какие же разные у них судьбы! Например, оба были членами КПСС: Ефремов с 1953 года, Горбачев – с 1969 года, вступив туда именно после того, как многие его коллеги-либералы побежали, испугавшись чехословацких событий августа 1968-го. Но Ефремов после развала СССР про свой партбилет навсегда забыл, а Горбачев так и остался коммунистом до конца своих дней, вступив в 90-х в КПРФ.

Во второй половине 70-х, когда Ефремов и Горбачев обратятся в своем творчестве к пьесе А. Чехова «Иванов», они будут опираться на разные прочтения этого произведения. Впрочем, об этом мы еще поговорим, а пока вернемся к спектаклям Ефремова начала 70-х.

Итак, вместо «Медной бабушки» министр культуры посоветовала ему поставить правильных «Сталеваров» свердловского автора Г. Бокарева – пьесу про рабочий класс. Что наш герой и сделал. Что вполне было в духе либеральной интеллигенции – думать одно, а ставить другое. Хотя во всех тогдашних интервью он уверял, что поставил «Сталеваров» по зову души – дескать, сам когда-то (перед Школой-студией) учился в Институте стали и сплавов. По его же словам: «Коллектив мартеновского цеха «Серпа и молота» можно без преувеличения назвать соавтором театра в этой работе. Еще до начала репетиций мы поехали на завод, прочитали рабочим пьесу. Было заинтересованное и горячее обсуждение, мы выслушали много советов, много замечаний, которые очень нам помогли. Работая над спектаклем, еще не раз приезжали мы на предприятие, а когда начались репетиции, настала пора мартеновцев ездить к нам… Потом мы пригласили их на премьеру. И, надеюсь, останемся друзьями…»

В спектакле были заняты следующие актеры: В. Расцветаев (Виктор Лагутин), Е. Евстигнеев (Петр Хромов), А. Георгиевская (Клава), Ю. Леонидов (Варламов), В. Давыдов (Сартаков), Е. Киндинов (Алексей Шорин), Г. Епифанцев (Федор), В. Кашпур (Ван Ваныч), Н. Никольский (Юрий), Б. Щербаков (Саня), М. Лобанов (Женька), Л. Стриженова (Люба), Н. Гуляева (Зоя Самохина).

На тот момент это была самая дорогостоящая театральная постановка в СССР, поскольку Ефремову пришлось отображать на сцене… мартеновский цех, где варят сталь. И это стало возможным благодаря тому, что в сентябре 1973 года МХАТ обрел новое здание на Тверском бульваре, где, как мы помним, зал был рассчитан на 1360 человек, а сцена достигала в высоту более 30 метров. На такой сцене можно было без всяких опасений показывать мартеновский цех чуть ли не в живом исполнении. В одной из газет по этому поводу писалось следующее: «Как изменился театр! Непринужденно, без видимых технических трудностей, с хроникальной убедительностью предстает на сцене мартеновский цех. Гудят печи. Лавообразные, вулканические процессы внутри этих гигантских «кастрюль» завораживают зрителя кинематографической подлинностью. С самого верха по диагонали, похожие на плиты металла, под грохот «хроникального» звучания стремительно опускаются «ставки», быстро и точно меняющие места действия, перебрасывающие его со скоростью экранного «затемнения». Разъезжают цеховые «кары», аккумуляторные тележки, механизированные «слуги просцениума», остроумно совместившие две функции – смену реквизита и образное наполнение движением, характерным для металлургического завода».

Чуть позже (на 50-летнем юбилее Ефремова в октябре 1977 года) Владимир Высоцкий в своем песенном послании юбиляру пошутил следующим образом:

На мхатовскую мельницу налили

Расплав горячий – это удалось.

Чуть было «Чайке» крылья не спалили,

Но, слава богу, славно обошлось.

В 1973 году Ефремов выпустил сразу три спектакля. Так, вместе с А. Васильевым он поставил для «великих стариков и старух» МХАТа (видимо, чтобы они оставили попытки его сместить) пьесу О. Заградника «Соло для часов с боем». Сюжет: молодой человек собирался жениться. Где они будут жить с невестой, если не в старом дедушкином доме? Ненужные вещи можно выбросить, а дедушку попросить пожить на кухне или вообще переселить в дом престарелых – ведь там неплохо живут его друзья. Но дедушке этот дом дорог не потому, что здесь живут его вещи, а потому, что сюда приходят эти самые друзья и предаются воспоминаниям. В спектакле были заняты: Михаил Яншин, Алексей Грибов, Ольга Андровская, Марк Прудкин, Виктор Станицын, Всеволод Абдулов, Ирина Мирошниченко и др.

Отметим, что за все годы своего руководства МХАТом Ефремов так и не смог поставить ничего значимого для «великих стариков и старух» этого театра. Даже «Соло для часов с боев» поставил не столько он, сколько А. Васильев. Почему так вышло? Вот как на эту тему рассуждает П. Богданова:

«Это не была вина Ефремова. Просто дело в том, что тот стиль, в котором работал шестидесятник Ефремов, и тот, в котором работали классические мхатовские артисты, очень сильно разнились между собой. У шестидесятников не было той культуры, какая была в классическом МХАТе. И тут уместно еще раз вспомнить то, что говорил А. Эфрос о своих актерах, играющих Чехова. Он говорил, что мальчики с Арбата, воспитанные на песнях Окуджавы, с трудом дотягиваются до чеховских образов. Ефремов именно и был таким мальчиком с Арбата, и, конечно, его творческий союз с мхатовскими стариками оказался трудноосуществимым именно в силу разницы культурного уровня. Театр шестидесятников с трудом смыкался с театром эпохи классического МХАТа.

Однако Ефремову с мхатовскими стариками удалось подготовить один удачный спектакль – «Соло для часов с боем» О. Заградника, в котором было занято сразу пять знаменитых ветеранов – О. Андровская, А. Грибов, М. Прудкин, В. Станицын, М. Яншин. Ефремов значился художественным руководителем постановки. А режиссером, практически и занимавшимся спектаклем и работой с актерами, выступил тогда еще молодой (он во МХАТе состоял на положении стажера), но недюжинно одаренный Анатолий Васильев. Ему и принадлежит успех этой постановки. А. Васильев, ученик наследников мхатовских традиций А. Попова и М. Кнебель, обладал уникальным талантом и интуицией именно в области психологического театра. Он и сумел достичь органического союза с мхатовскими актерами. Они в этом спектакле играли великолепно, «Соло» стало их лебединой песней. Их век клонился к закату…»

Еще один спектакль – «Старый Новый год» М. Рощина. Главные персонажи этой комедии – Петр Себейкин и Петр Полуорлов – на первый взгляд диаметрально противоположны друг другу. Себейкина сжигает страсть накопительства – его новая квартира, как елка игрушками, обрастает предметами «современного быта» – телевизор, холодильник, рояль, модная люстра. «Когда все есть, тогда ты – человек» – вот его нехитрое жизненное кредо. Петр Полуорлов, напротив, ярый враг «мещанского накопительства». Обидевшись на весь белый свет, из-за неудач на научном поприще, он в сердцах выбрасывает из квартиры всю мебель. Так ему «свободнее». Но на самом деле свобода, по Полуорлову, – это свобода не от мебели, а от общественных дел, обязанностей, от профессионального и гражданского долга перед людьми.

Совсем про другое был спектакль «Сон разума» по пьесе современного испанского драматурга Антонио Буэро Вальехо, посвященной жизнеописанию великого художника Франциско Хосе де Гойи. Отметим, что в 1971 году на Московском кинофестивале специального приза жюри был удостоен фильм восточногерманского мэтра Конрада Вольфа «Гойя, или Тяжкий путь познания» (роль Гойи исполнил Д. Банионис). Но в кругах советских либералов этот фильм был встречен крайне негативно – кинорежиссер Григорий Козинцев, входивший в жюри МКФ, даже грозил дойти до ЦК КПСС, если этому фильму присудят Главный приз. В итоге Олег Ефремов в МХАТе взял за основу не сценарий Ангела Вагенштайна, на который опирался К. Вольф, а пьесу А. Вальехо. А кто такой последний? Это представитель поколения послевоенных неореалистов, он завоевал «право на реализм» своей героической жизнью. В гражданскую войну, уже будучи профессиональным живописцем, он воевал в рядах Республиканской армии. Принадлежность к республиканцам едва не стоила ему жизни, перед самым исполнением приговора казнь заменили заключением, срок которого истек только в 1946 году. Но уже спустя три года постановка первой и самой знаменитой пьесы Вальехо «История лестницы» была осуществлена в Испанском театре Мадрида.

Что касается «Сна разума», то он вышел в свет в 1970 году. А спустя год драматург стал членом Королевской Испанской академии.

И снова Ефремов применил текст пьесы, повествующий о временах далеких, к современным советским реалиям. В его интерпретации именно сон советского разума рождает тех самых чудовищ, которые мешают честным людям жить по-человечески. Хотя критики этого спектакля из стана державников подозревали, что речь идет о сне разума самого Ефремова – человека сильно пьющего и на этой почве много чего нафантазировавшего.

Олег

МХАТ – первые смерти

Как уже отмечалось, приход Ефремова в МХАТ большинством труппы был встречен с огромным энтузиазмом. Многие поверили, что после этого жизнь прославленного театра изменится к лучшему. Но были и скептики, вроде педагога Школы-студии МХАТа В. Виленкина, который уже тогда заявил: «Зря он пошел туда. Он окончательно его угробит и себя вместе с ним. Это трагическая ошибка!..»

О том, что они ошиблись в Ефремове, мхатовские «великие старики и старухи» по-настоящему осознали во время скандала со спектаклем «Медная бабушка». Именно тогда была предпринята первая попытка изменить ситуацию – убрать Ефремова из МХАТа. Но на его защиту, как мы помним, встала сама Фурцева, министр культуры СССР. В итоге он остался в театре. Разочарование, которое постигло «стариков и старух», видимо, было таким сильным, что они буквально один за другим стали… уходить из жизни. И открыла этот скорбный список Ольга Лабзина – актриса МХАТа с 1924 года. Она умерла 4 августа 1971 года в возрасте 66 лет. Следом за ней скончались: Алексей Жильцов (умер 29 февраля 1972 года, 77 лет), Михаил Кедров (умер 22 марта 1972 года, 78 лет), Иосиф Раевский (умер 23 сентября 1972 года, 71 год), Клавдия Еланская (умерла 25 сентября 1972 года, 74 года), Борис Ливанов (умер 22 октября 1972 года, 68 лет), Владимир Белокуров (умер 28 января 1973 года, 68 лет), Алла Тарасова (умерла 5 апреля 1973 года, 75 лет).

Естественно, что эти смерти были списаны на возраст покойных, а не на ту атмосферу, что сложилась тогда в труппе. Но отметим и другое. До прихода Ефремова в МХАТ такого мора среди актеров (сразу восемь человек за полтора года) еще не случалось. И, забегая вперед, отметим также, что до конца 70-х из жизни уйдут еще шесть «стариков» МХАТа. Но об этом подробный рассказ чуть позже.

Олег

Кинематограф – от «Всей королевской рати» до «Здравствуй и прощай»

В отличие от театра, где Ефремов был безраздельным хозяином и мог выпускать разные спектакли – с «фигами» и без, в кино у него такой возможности не было. Поэтому для миллионов кинозрителей он продолжал оставаться очень обаятельным и насквозь советским человеком. Хотя в его тогдашней фильмографии появилась и роль иностранца. Речь идет о телесериале режиссеров Наума Ардашникова и Александра Гутковича с «Беларусьфильма» под названием «Вся королевская рать». Это была экранизация известного романа американца Роберта П. Уорена с тем же названием, где речь шла о неком политике Вилли Старке, который проиграл на выборах в губернаторы, но не смирился с поражением. Жажда власти стала его единственной страстью. И этому кумиру он был готов принести любые жертвы.

Отметим, что в этом фильме Ефремов снялся за несколько месяцев до того, как стал главным режиссером МХАТа. Ему досталась роль доктора Адама Стентона. На несколько других ролей были утверждены его коллеги по «Современнику»: Михаил Козаков (Джек Берден), Татьяна Лаврова (Сэди Берк), Евгений Евстигнеев (Гумми Ларсон), Валерий Хлевинский (Том Старк, сын Вилли).

Роль у Ефремова была небольшая, но значимая – это именно его герой убивает Вилли Старка. Вот как это описано в кратком содержании романа: «Сэди Берк, преданная секретарша и давняя любовница Старка, узнает, что Анна Стэнтон, сестра врача Адама, подруга детства и юношеская любовь Джека Бердена, является любовницей Вилли. Гнев импульсивной и энергичной Сэди не знает границ, и она через Крошку Дафи, тайно ненавидящего Старка, сообщает по телефону Адаму Стэнтону, что губернатор Старк предложил ему стать директором будущей клиники исключительно из-за его сестры, что теперь он хочет снять его с этого поста, потому что Адам сделал его сына калекой и потому что Вилли теперь хотел бы отделаться от Анны, порвать с ней. Адам Стэнтон, всегда относившийся к Вилли Старку как к «выскочке», смотревший на него с высоты своей идеалистической нравственной позиции, верит тому, что услышал по телефону. Потеряв над собой контроль, он оскорбляет сестру и заявляет, что навсегда порывает с ней. Подкараулив Вилли Старка в Капитолии, он стреляет в него и смертельно ранит. Ну а Рафинад, телохранитель губернатора, убивает Адама Стэнтона…»

Что касается главной роли – Вилли Старка, то в первоначальном варианте ее должен был исполнять ленинградский актер Павел Луспекаев. Он и начал в ней сниматься весной 1970 года. Но 17 апреля в московской гостинице «Минск» Луспекаев внезапно скончался, и на его роль был утвержден другой актер – Георгий Жженов.

Премьера этого трехсерийного фильма состоялась 28–30 августа 1971 года и вызвала большой резонанс. Лента стала классикой советского телевизионного кино. Впрочем, сегодня фильм принадлежит Белоруссии и по российскому ТВ не показывается, к вящему удовольствию наших властей, которые, видимо, считают такого рода кино идеологически вредным.

Как мы помним по предыдущему повествованию, Ефремов предпочитал сниматься на «Мосфильме» и редко принимал приглашения от других киностудий. Это было обусловлено тем, что он не любил выезжать в длительные командировки, да и гонорары на главной киностудии страны были выше (даже за второстепенные роли). Но сериал «Вся королевская рать» стал исключением – возможно, потому, что это кино про американскую жизнь, чего раньше у Ефремова еще не было.

Между тем все остальные фильмы, о которых я расскажу далее (за исключением одного), снимались на «Мосфильме». Например, производственная мелодрама Анатолия Бобровского «Нюркина жизнь», где у героя нашего рассказа была главная роль – бригадира доменщиков Михаила Антоновича Логинова. Это тоже была экранизация – в основу легла повесть Н. Евдокимова «Сказание о Нюрке – городской жительнице». Фильм был посвящен рабочему классу. На примере судеб главных героев, их биографий и характеров он раскрывал такие актуальные проблемы, как отношение рабочего человека к труду, соответствие его наклонностей избранной профессии. Одержимость героев и полная их отдача любимому делу – стержень драматургии сценария. И для Нюрки, и для Михаила Антоновича завод – родной дом, с которым связана вся их жизнь. Однако у героя Ефремова судьба трагическая – он умирает, когда его Нюра ждет их первенца. А виной всему осколок с войны, застрявший возле сердца.

Самое интересное, но в этом фильме (впрочем, как и во многих других) Ефремов много курит в кадре. Что называется, «смолит не продыхая». В те годы в советском обществе даже дискуссия по этому поводу была в журнале «Советский экран», где зрители сетовали на то, что герои многих фильмов не выпускают сигарету из рук. Вот и Ефремов был из этого числа. К чему это вспомнилось? Наш герой уйдет из жизни именно из-за своего пристрастия к табаку – из-за болезни легких. Как и другой популярный актер 70-х – Геннадий Корольков, который тоже много курил в кадре в начале 70-х (например, в сериале «Человек в проходном дворе», 1972).

В другой мосфильмовской ленте – «Ты и я» режиссера Ларисы Шепитько – у Ефремова была небольшая роль. Но снова из разряда «начальственных» – он играл начальника главного героя, некого Олега Павловича. И снова это была мелодрама, правда уже из жизни ученых. Герой фильма, вплотную подойдя к открытию, от которого зависело спасение многих людей, оставляет научную работу и находит более спокойное место. Спустя много лет недовольство собой заставляет его бросить все и уехать в Сибирь. Однако многочисленные встречи с разными людьми помогают ему обрести мужество, преодолеть себя и вернуться к брошенной когда-то научной работе.

Фильм был удостоен нескольких наград: Серебряного приза (режиссер Лариса Шепитько) по разделу «Венеция – молодежь» на Международном кинофестивале в Венеции и диплома (актриса Наталья Бондарчук) на кинофестивале молодых кинематографистов киностудии «Мосфильм».

Ефремов даже умудрялся сниматься на «Мосфильме» в короткометражных лентах – вроде «Города на Кавказе» Леонида Бердичевского. Причем в главной роли – врач-кардиолог Виктор Сергеевич Николаев. По сюжету, его герой когда-то был влюблен в женщину (в этой роли снялась Татьяна Самойлова) и никак не может вычеркнуть ее из своей памяти. И вот в один из дней, когда эта женщина сообщает ему по телефону, что собирается переехать жить на Кавказ, герой Ефремова мчится на вокзал, чтобы успеть перехватить бывшую возлюбленную…

Еще одна мосфильмовская работа Ефремова – фильм «За все в ответе» Георгия Натансона (у него он снимался в «Еще раз про любовь»). Но эту вещь наш герой прекрасно знал, поскольку это была экранизация пьесы Виктора Розова «Традиционный сбор», которую Ефремов поставил в «Современнике» в 1967 году (вместе с В. Салюком). Герои этого произведения спустя тридцать лет после окончания школы собираются на традиционную встречу. Фильм о тех, кто окончил школу в трагическом 1941 году.

У Ефремова в этом фильме была небольшая роль Олега Петровича Голованченко – начальника цеха ткацкой фабрики, где работает мастер той же фабрики Ольга Носова. Причем в этой роли снялась… любимая женщина Ефремова Нина Дорошина. Учитывая тот факт, что их любовная связь с перерывами длится уже почти двадцать лет, можно предположить, что в эту картину они попали вместе не случайно. Как говорится, старая любовь не ржавеет.

Несмотря на то что Ефремов в кино играл разные роли, однако его коньком все-таки были роли героев-любовников. Именно за них его так обожали зрители, вернее – зрительницы. Самые известные его роли такого плана: таксист Саша в «Три тополя на Плющихе» (1968), экскаваторщик Виктор в «Мама вышла замуж», летчик Полынин из «Случая с Полыниным», Михаил Антонович из «Нюркиной жизни». К этому числу следует отнести и главную роль в фильме Виталия Мельникова («Мама вышла замуж») «Здравствуй и прощай», который снимался на «Ленфильме» летом 1972 года. Как видим, здесь Ефремов нарушил свою традицию – сниматься только на «Мосфильме», но только потому, что он ценил Мельникова и был готов работать у него даже в эпизодах. А тут – главная роль, да еще героя-любовника с милицейскими погонами: Ефремову досталась роль деревенского участкового Григория Степановича Бурова, который внезапно влюбляется в станичницу-скотницу (актриса Людмила Зайцева) с тремя детьми на руках.

Натурные съемки велись в двух казачьих станицах под Ростовом-на-Дону – Приморской и Синявке. Вот как об этом вспоминает сам В. Мельников:

«Казаки – народ раскованный и артистичный. Я решил «внедрить» наших актеров в среду здешних станичников, сформировать из них так называемое окружение и даже поручить им небольшие эпизодические роли. Поскольку люди должны были существовать в родной среде, сниматься в привычной обстановке, я надеялся, что они будут выглядеть свободно и убедительно. При этом я, конечно, осложнил задачу и самому себе, и актерам. Профессиональному актеру всегда трудно соревноваться в естественности с ребенком, например. Теперь актерам предстояло вступить в соревнование со свободным и естественным «окружением»…

Летом семьдесят второго года жара на Дону стояла невыносимая. Мы выезжали на съемки чуть свет, чтобы поработать до полудня. Потом жизнь в Приморской замирала, а мы готовились снимать вечерние, режимные сцены. Станичники к нам привыкли, и жизнь здесь шла как всегда. Домик, в котором жила наша героиня Шурка с детьми, мы арендовали у хозяев вместе со всей мебелью, утварью и прочим реквизитом. Только к семейным фотографиям добавили и казенные, ленфильмовские. Трое детей, которых мы временно отобрали у собственных родителей, тоже поселились у Зайцевой. Все ее соседи, проживавшие рядом со съемочной площадкой, продолжали играть сценарные роли соседей. По мере надобности мы дописывали им тексты.

Слияние произошло абсолютное. Когда в Приморке случилась свадьба, съемки пришлось остановить ровно на неделю. Причем Зайцеву бабы подключили к подготовке свадебного стола по обязанности соседки – звали ее Шуркой до самого конца съемок. Москвичка Гундарева тоже совершенно обабилась, но по моей просьбе старалась не загореть – ей необходимо было оставаться бело-розовой и пышной «буфетчицей», в отличие от загорелой трудяги Шурки.

Директором картины был у нас бывший милицейский работник Виктор Бородин. Он широко пользовался по знакомству услугами ростовской милиции. Мы разъезжали на газиках с мигалками, а Гундареву возил на мотоцикле с коляской влюбленный в Наталью лейтенантик. Пышнотелая Наталья важно покачивалась в люльке, а над ней, спасая ее от загара, полоскался огромный пляжный зонт. Этот зонт прикрепил к люльке влюбленный лейтенант. Кто мог представить тогда, что Наталья так быстро станет всенародно любимой артисткой. И менее всего ждала она и все мы, что на нее так несправедливо обрушится тяжкий недуг.

По вечерам на завалинке Олег Ефремов спорил с мужиками, обсуждая международное положение. Олег защищал Хрущева и хвалил Фурцеву за театр «Современник», а мужики почему-то называли Фурцеву нехорошим словом и поносили Хрущева за то, что он «Америке весь наш хлебушко продал». Словом, жизнь у нас сложилась дружная и плодотворная. На свадьбе даже драка у нас назрела вполне натуральная. Бить собирались Олега Ефремова за хорошие слова про «Никитку». Мирились после свадьбы тоже почти неделю.

При всей своей уже всенародной известности Олег вписывался в необходимую для фильма человеческую среду абсолютно, ему верили безоговорочно. Однажды, еще на съемках «Мамы…», в период нашего увлечения скрытой камерой, я предложил Олегу пристроиться без очереди к пивному ларьку. Олег подошел к череде жаждущих, вступил в беседу, а потом ненароком двинулся к вожделенному окошечку вне очереди. Начался буйный спор с размахиваниями кружками и кулаками. Неизвестно, чем бы дело кончилось, но подошел настоящий милиционер, и съемки пришлось прекратить.

Однажды Ефремова средь бела дня похитили. В Ростове у речного причала вполне солидный капитан предложил Олегу «на минуточку» подняться на палубу и выпить холодного кваса. Олег шагнул на палубу. Тут же убрали трап, теплоход развернулся и отплыл в неизвестность. Вдоль берега бежали безутешные ассистенты – ведь у нас начиналась съемка. Теплоход вернула речная милиция только к вечеру. В Тбилиси, где снимали финал «Мамы…», Олега похитили со съемочной площадки, прямо от камеры. Снимали в подъезде жилого дома. Подошла застенчивая девочка с открыткой и попросила автограф. Не оказалось карандаша, и Олег сделал шаг в сторону – потянулся за карандашом. На Кавказе система похищений традиционно отработана. Олега мы нашли только потому, что из открытого окна грянуло грузинское застольное многоголосье. За длинным столом на почетном месте уже сидел Ефремов с огромным рогом в руке. Как было организовано перемещение большого живого Олега, как возникло застолье, понять было невозможно…»

В те годы у Ефремова случилась еще одна роль в фильме режиссера, у которого он снимался ранее. Только в отличие от Мельникова этот режиссер не нашел для героя нашего рассказа очередной главной роли и предложил ему всего лишь эпизод. Но Ефремов согласился, поскольку картина снималась на любимом им «Мосфильме». Речь идет о режиссере Александре Митте («Звонят, откройте дверь», «Гори, гори, моя звезда») и его мелодраме «Москва, любовь моя», где Ефремов исполнил роль врача, который лечит главную героиню – безнадежную больную. По сюжету эта девушка – Юрико (актриса Комаки Курихара), приехавшая в Москву из Японии, чтобы здесь учиться искусству балетного танца, влюбляется в молодого красавца скульптора. Победа на конкурсе выпускниц школы при Большом театре принесла Юрико счастье. Однако внезапная болезнь крови, как следствие атомной бомбардировки города, где жили ее родители, страшной бедой врывается в жизнь девушки…

Женщины Олега

Светлана Родина

В середине 70-х Ефремов по-прежнему был женат на матери своего сына Михаила – Алле Покровской. Но к тому времени это был чисто формальный брак, поскольку супруги жили гостевым браком и у каждого была своя личная жизнь. Поэтому они хотя и жили на одной лестничной площадке, но в разных квартирах: Алла с сыном Мишей в одной, а Ефремов с отцом – в соседней.

Как мы помним, Ефремов на рубеже 60-х пережил яркий роман с молодой актрисой, младше на семнадцать лет, – Анастасией Вертинской. По ее словам, она тогда готова была связать свою жизнь с нашим героем, но он сам этого не захотел, вполне удовлетворенный статусом «кота, который гуляет сам по себе». Почти та же история случится с другой женщиной, которая была младше Ефремова почти на двадцать пять лет. Звали ее Светлана Родина.

Она родилась в первой половине 50-х в городе ткачих Иванове, но ткачихой стать не захотела, несмотря на то что ее мама была директором крупнейшего в городе магазина «Ткани». В итоге Светлана поступила в педагогический институт на историко-филологический факультет. Но проучилась там два года и решила ехать в Москву, чтобы учиться на актрису. Актерские гены у девушки были от отца, который в молодости прошел конкурс сразу в нескольких театральных вузах, но учебе помешала война. С фронта отец вернулся инвалидом, после ранения потерял руку. О театре пришлось забыть, и он занялся архивным делом.

Поскольку среди друзей матери было много театральных деятелей (все-таки директор магазина – нужный человек), Светлана с детства зналась с актерами. Поэтому любовь к искусству в ней бродила давно. В результате, когда ей разонравилась учеба в пединституте, она решила стать актрисой. Поехала в Москву и поступила в Школу-студию МХАТа, на курс В. Монюкова. Вместе с ней учились Станислав Жданько (тот самый, который в 1977 году нелепо погибнет от ножа), Наталья Егорова, Борис Невзоров, Александр Коршунов, Николай Попков, Людмила Дмитриева (она потом замечательно исполнит роль Сюзанны Бриссар в теледетективе «Ищите женщину»).

Вспоминает С. Родина: «Попков сразу закрутил роман с Егоровой. На первом курсе мы с ней жили в одной комнате в общежитии. Нас там было шестеро. Девчонки подобрались хорошие, только Егорова была неуправляемая – колючая, неуживчивая. С Колькой встречалась в нашей комнате, ничуть не смущаясь соседок. Повесила занавеску перед кроватью – и ладно. Я не понимала, как можно так себя вести. Мы же спать не могли!..»

Во многом из-за этого Светлана вскоре уехала из общежития и стала снимать комнату. А потом влюбилась в актера Театра имени Пушкина Александра Старостина, который в кино не снимался (исключение – эпизод в фильме «А зори здесь тихие», где он сыграл туриста в свитере). Но этот брак продлился недолго: Александра забрали в армию и невестка не смогла ужиться с его родителями. А когда муж вернулся на гражданку, Светлана вдруг поняла, что любит другого человека – Олега Ефремова. Который конечно же был не чета рядовому актеру. Впрочем, в актерской среде это распространенное явление, когда молодые актрисы тянутся не к своим коллегам-сверстникам, а к более зрелым мужчинам, да еще к тому же облеченным властными полномочиями в мире искусства.

Вспоминает С. Родина:

«Ефремов всегда был одним из моих самых любимых артистов. Фильмы с его участием я знала наизусть. «Живьем» Олега Николаевича увидела на одном из наших показов на первом курсе и влюбилась. Он был красивый, стройный, моложавый, и от него исходила особая энергия, которую раньше называли обаянием, а теперь именуют харизмой. Не случайно в «Современнике», а потом и во МХАТе у Ефремова было прозвище Фюрер, его творческой воле подчинялись даже самые упрямые и самолюбивые мужики. Что уж говорить про слабых женщин…

Под обаяние Олега Николаевича попало немало знаменитых актрис – Нина Дорошина, Татьяна Лаврова, Анастасия Вертинская, Ирина Мирошниченко, Людмила Максакова…

С двумя – сначала с Лилией Толмачевой, а потом с Аллой Покровской – он состоял в браке. Я знала, что у него есть жена Алла и дочь Настя, и ни на что не рассчитывала, обожала Ефремова издали, при случайных встречах в Школе-студии здоровалась и смущенно опускала глаза. Он в ответ улыбался с характерным лукавым прищуром: «Ну, здравствуйте, здравствуйте». Олег Николаевич у нас появлялся довольно редко, хоть и заведовал кафедрой актерского мастерства. МХАТ переживал эпоху перемен, и он целыми днями пропадал в театре, пытался вдохнуть в него новую жизнь. В то время шли репетиции «Сталеваров», мы, студенты, на них бывали. На сцене полыхали огнем доменные печи, народные артисты в спецовках и касках боролись за производительность труда. Это было удивительно, ново, свежо.

На втором курсе я тоже стала играть во МХАТе – Монюков взял меня в свой спектакль «Долги наши». Такое в академическом театре случалось редко – чтобы студентке доверили не просто роль со словами, а еще и одну из главных. Конечно, не Джульетту или Нину Заречную, а всего лишь… мальчика Юру, но однокурсники все равно завидовали. В труппе приняли хорошо. Моей «сценической мамой» была Любовь Стриженова – жена секс-символа 60-х Олега Стриженова, тоже актера МХАТа. Их брак трещал по швам. Несколько раз я становилась невольной свидетельницей семейных разборок.

Однажды сидим в гримерке – Кира Головко, Стриженова и я, – и вдруг дверь распахивается и на пороге появляется Олег:

– Сидишь, лясы точишь, а до мужа дела нет! Вы только посмотрите, в чем хожу! – и спускает брюки. Мы с Кирой Николаевной дружно ахаем: белье Стриженова подпоясано солдатским ремнем. – До чего дошло! Ни в одних трусах нет резинки, – возмущается он.

Люба вспыхивает:

– Что за цирк?

– Я хочу, чтобы тебе стало стыдно хотя бы перед чужими людьми!

Вскоре они разошлись. Сыну Любы и Олега Саше было года четыре. Мать приводила мальчика в театр…

Во мне не было ничего мальчишеского, но никого это не смущало. После премьеры все поздравляли с успешным дебютом. Я была на седьмом небе от счастья, хотя, если бы не мальчик Юра, могла получить главную роль в спектакле «Современника» «Валентин и Валентина», из которого по беременности ушла Ирина Акулова. Ей срочно искали замену. Олег Табаков (он тогда был директором театра) лично просил Карлыча разрешить мне порепетировать Валентину. Тот отказал – на носу премьера во МХАТе.

Я не обижалась, думала – наш мастер боится потерять перспективную студентку. Сам Ефремов как-то сделал мне через него комплимент. Мы с Невзоровым исполняли отрывок из «Бесов» Достоевского, Олег Николаевич присутствовал на показе. На следующий день на занятиях по мастерству актера Монюков при всех вдруг сказал:

– А знаешь, Света, шеф тебя вчера хвалил: «Блистательная девочка у тебя на курсе, Карлыч, та, что Лизу в «Бесах» играла. Она как кошка. Если кошку бросить с высоты, она обязательно упадет на лапы. И эта девочка справляется с любой ситуацией». Так что гордись.

– У-у, – загудели наши. Они и раньше косились, считали меня любимицей Монюкова, а теперь появилась новая тема для пересудов.

– Спасибо, – только и смогла произнести я. Покраснела от удовольствия и смущения и поймала очень странный взгляд Карлыча. Я нравилась ему не только как актриса, не зря он с самого начала так мне помогал, но Монюков вел себя корректно, никаких предложений, даже намеками, не делал, и я долго не понимала природы его симпатии, хотя была наслышана о том, что наш мастер большой ценитель девичьей красоты. Чуть не в каждом выпуске находил себе музу. На нашем курсе позже завел роман с моей подругой Любой Нефедовой, об этом все знали.

Я ничего не замечала, думала только о Ефремове. Своим комплиментом он пробудил мечты и желания, которые прежде представлялись несбыточными. Скрывать чувства я больше не могла, но абсолютно не представляла, как в них признаться. Наконец решила подарить цветы. На дворе был май, все деревья цвели. Почему-то мне показалось, что Олегу Николаевичу должна нравиться черемуха. Ребята по моей просьбе нарвали огромный букет. Для кого – они не знали.

У меня не было ни адреса, ни телефона Ефремова, только номер приемной. Позвонила его секретарю – Ирине Григорьевне Егоровой, назвалась и попросила разрешения передать Олегу Николаевичу цветы. Она не всех пускала и даже по телефону далеко не со всеми соединяла любимого шефа, а мне сразу предложила: «Хорошо, приходите»…

Когда я пришла, Ирина Григорьевна сказала:

– Давайте ваш букет. Поставлю цветы у Олега Николаевича в кабинете.

– Только не говорите от кого!

Потом она рассказала мне, как Ефремов вошел к себе, увидел охапку черемухи на столе и изумленно спросил:

– А это что такое?

– Поклонница ваша передала. Одна молодая особа.

Ефремов долго допытывался, кто это, но Егорова молчала как партизанка. «Знаете, Светланочка, – сказала она мне, – Олег Николаевич был очень заинтригован. И тронут».

Несколько дней я собиралась с духом, а потом позвонила Ирине Григорьевне, попросила соединить с Ефремовым. И еле выговорила:

– Олег Николаевич, здравствуйте. Это студентка Светлана Родина. Это я передала вам цветы. Я вас очень люблю…

– Так это ты, – протянул он после паузы. – Не знаю почему, но я сразу так подумал. Может, зайдешь?

– Хорошо, приду…

В тот вечер мы сидели в кабинете Олега Николаевича, пили чай с конфетами – Ирина Григорьевна постаралась – и разговаривали о моей учебе и его театральных делах. Так все и началось. Мы стали встречаться.

Нелегко было перейти с Ефремовым на «ты», я редко называла его Олегом или Олежкой, чаще Олегом Николаевичем. Он звал меня своей девочкой, и его отношение иногда напоминало отцовское. В каком-то смысле я действительно заменила ему дочь, ведь не просто любила, но и почитала. Зачастую Ефремов делился со мной тем, чем не мог поделиться даже с близкими людьми.

С родной дочерью у Олега Николаевича не было особого контакта. Анастасия родилась вне брака: после расставания с Лилией Толмачевой Ефремов несколько лет жил с Ириной Мазурук – выпускницей сценарного факультета ВГИКа, дочерью знаменитого летчика. Она и родила ему Настю. Когда появилась дочка, Олегу Николаевичу было не до пеленок-распашонок – театр «Современник» делал первые шаги. С Мазурук он расстался через три года. Официально оформил отцовство еще через несколько лет. На тот момент у Ефремова уже была вторая жена, Алла, и сын Миша. Ирина тоже вышла замуж. Ее муж собирался удочерить Настю, Олег Николаевич не позволил.

Возможно, если бы не Миша, их отношения сложились бы по-другому – сын всегда был ближе Ефремову, чем дочь. Хотя из-за работы он толком не занимался обоими детьми. Все силы и время тратил на театр – сначала «Современник», потом МХАТ. Я от него только и слышала – театр, театр, театр…

Он познакомил меня со всеми своими друзьями – Рощиным, Аджубеем, Александром Гельманом, Михаилом Шатровым, Егором Яковлевым… Я попала в ближний круг Ефремова, хотя он мало кого подпускал к себе, принимал поклонение и заботу, но держал на расстоянии. «Одинокий волк» – выражение, часто употребляемое знавшими его людьми, – не просто метафора, а определение обычного состояния Олега Николаевича. Нарушать его он разрешал немногим, только тем, кому верил.

Мы ходили в гости, на банкеты и премьеры. Меня смущал мой непонятный статус, я пыталась отказываться:

– Может, не надо, Олег Николаевич? Что подумают ваши друзья?

– Да брось ты, поедем, тебе будет интересно! Они все поймут правильно.

Когда приходили, Ефремов говорил: «Прошу любить и жаловать, это молодая актриса Светлана Родина. Она пока учится в Школе-студии МХАТа, но скоро вы о ней услышите». И меня прекрасно принимали, я не чувствовала никакой неловкости.

Мы ходили в театры, в том числе и в «Современник», и нигде не возникало проблем. Зато в «родном» МХАТе я однажды пережила не очень приятный момент. После премьеры спектакля, который Ефремов играл вдвоем с Татьяной Дорониной, он пригласил меня на банкет. Женщин-актрис кроме нас с Татьяной Васильевной не наблюдалось, были только гримеры и Ирина Григорьевна Егорова. Я поздравила Доронину с премьерой, сказала, что она мне всегда очень нравилась. В ответ Татьяна Васильевна выдавила из себя одно-единственное слово «Спасибо», произнесенное таким тоном, что я просто онемела. За столом Доронина разговаривала только с Ефремовым, будто показывая, что остальные ей неровня. Я чувствовала себя ужасно неловко и потом пожаловалась Олегу Николаевичу:

– Не надо было ее поздравлять. И вообще идти на этот банкет.

– Почему? Ты прекрасно держалась. А от нее не стоило ждать чего-то другого. Это же Доронина…»

Как мы помним, Доронина пришла в МХАТ за несколько лет до Ефремова – в 1966 году. Считалась там примой, но все-таки Ефремов ее тогда «уел», не захотев строить на ней репертуар. И Доронина в середине 1972 года перешла в Театр имени Маяковского, к Андрею Гончарову.

Но вернемся к Светлане Родиной.

В 1975 году она училась на последнем курсе и позволила себе вольность – решила пройти пробы в фильм Резо Эсадзе «Любовь с первого взгляда», который снимался в Ленинграде. В один из дней Родина съездила в город на Неве, но не учла, что это может стать известным руководству курса. В результате кто-то из ее же сокурсников поставил в известность Монюкова и тот провел собрание, где разбирали «недостойное поведение студентки Родиной». Там от нее потребовали покаяния, но она отказалась. Тогда Монюков пригрозил ей отчислением. И действительно поднял этот вопрос перед руководством Школы-студии. Но Родина рассказала обо всем своему возлюбленному – Олегу Ефремову. И тот помог. Позвонил ректору Школы-студии Радомысленскому и попросил не обижать талантливую студентку, да еще перед самым выпуском.

Звонок помог: Светлану оставили в Школе-студии. Но лишили ролей в дипломных спектаклях. Тогда ее выручил ученик Ефремова – режиссер Игорь Власов: пригласил в спектакль «В гостях и дома». Эту постановку увидел режиссер Театра имени Пушкина Борис Толмазов и взял Родину в свой театр после защиты диплома. Почему этого не сделал Ефремов? Видимо, понимал, что ему придется весьма нелегко, если в труппу придет его молодая пассия – сожрут либо ее, либо его. А этого ему не хотелось. Поэтому сказал Светлане: «Лучше поработать в Театре Пушкина, пока во МХАТе все не утрясется». Но в Художественный театр Родина так и не попала.

Итак, Родина поступила в труппу Театра имени Пушкина, который, кстати, расположен напротив… МХАТа. Там она играла в спектаклях «Мужчины, носите Мужские шляпы» А. Хмелика (роль – Таня), «Без вины виноватые» А. Островского (роль – Отрадина), «Мораль пани Дульской» Г. Запольской (роль – Хеся) и др.

Снималась она и в кино, но в ролях незначительных. Например, в том же 1975-м исполнила две эпизодические роли в фильмах «Матерь человеческая» и «Мой дом – театр», а также сыграла две второстепенные роли в картинах «Там вдали, за рекой» (Галя Черешня) и «Переходим к любви» (Валерия Кальченко).

И снова обратимся к воспоминаниям С. Родиной:

«Мы встречались и дома у Олега Николаевича, на Суворовском (ныне Никитском) бульваре. Когда-то ему дали две квартиры на одной лестничной клетке, трешку и двушку, одну – для его семьи, другую – для родителей. При мне Олег Николаевич уже не жил с Аллой Покровской и Мишей. Жена и сын располагались в трешке, а он с отцом – в двушке. (Матери Ефремова я не застала.)

Никогда не забуду, как впервые пришла в эту маленькую квартирку. Отец и сын Ефремовы жили скромно, по-холостяцки, питались кое-как. Олег Николаевич не занимался бытом, а Николаю Ивановичу в силу преклонного возраста было сложно вести хозяйство. Он страдал болезнью сосудов и не мог долго находиться на ногах. Эта же хворь позже настигла и Олега Николаевича. Он слишком много курил – по две пачки в день. В квартире топор можно было вешать, я не успевала проветривать. С ногами у Ефремова уже тогда начались проблемы, ему было тяжело подниматься и спускаться по лестнице.

Помню, отдыхали в Сочи в «Актере» и решили пойти в прибрежный ресторан.

Рядом кипела стройка, пришлось спускаться по крутому песчаному откосу. Олег Николаевич взял меня за руку: «Побежали!» – и как припустил! Смеялся, а я умирала от страха: не дай бог, откажут ноги – упадет и переломает все кости! К счастью, обошлось.

Как сейчас вижу его в белой рубашке с кружевными прошивками, которую привезла в подарок с гастролей. Она ему необыкновенно шла. Олег Николаевич любил красивую одежду и вкусную еду, но вел достаточно аскетичный образ жизни. Кроме театра, для него ничего не существовало. Ефремов понятия не имел о том, откуда берутся продукты и вещи, сколько они стоят. По магазинам он не ходил и тратил довольно мало. Правда, построил дачу, но на ней не жил. Там обосновалась дочь Настя. Позже, уже в квартире на улице Горького, Олег Николаевич просто складывал деньги в сейф в конвертах, их было довольно много. Дверцу он никогда не запирал. Я ругала Ефремова за беспечность, он отмахивался: «Код все равно забуду, придется ломать. Да и от кого запираться? Чужих здесь практически не бывает»…»

Олег

«О, ептать, Живков!»

Как уже говорилось ранее, Олег Ефремов был слаб по части чрезмерного употребления алкоголя и на этой почве с ним случались разные неприятные истории. Правда, на его карьере они нисколько не сказывались. Хотя могли бы. Но ему все сходило с рук по причине его большой популярности не только среди простых граждан, но и среди властей предержащих. Вот лишь одна такая история, которая произошла летом 1975 года во время гастролей МХАТа в Болгарии.

Театр привез туда всего лишь два спектакля: «Сталевары» в постановке Ефремова и «На всякого мудреца довольно простоты» в постановке В. Шиловского. Рассказ последнего и послушаем:

«На одном из спектаклей мне сообщили, что будет царь республики, генеральный секретарь Тодор Живков.

При Олеге Николаевиче несколько лет был такой человек, Монастырский. Мы звали его «заместителем по трезвой части». Он ничего не ставил, был ассистентом каких-то спектаклей. Но всем рекомендовался, что он постановщик. Он был при Ефремове ежесекундно, ежеминутно. Глаз не спускал. Но в самый ответственный день проглядел.

После спектакля всех артистов пригласили в правительственную ложу. Я вошел первый, чтобы подготовить, кто где сядет. Иногда это бывает очень важно. Вдруг вижу: в центре стола, на месте Живкова, спит человек в тарелке с салатом. Сначала я ничего не понял. Сделать уже было ничего нельзя. Потому что сзади слышались шаги. Я только охнул, и уже начали входить Яншин, Массальский, Прудкин, Станицын. А с другой стороны к почетному месту направлялся Живков. Остолбенели обе стороны.

Человек этот был очень талантливый, «интуиция» работала. Голова оторвалась от салата. И Ефремов увидел Живкова. Наверное, какие-то мысли были, потому что Ефремов секунду молчал, а потом сказал:

– О! Ептать. Привет, Живков. – И голова упала обратно в салат.

На что Живков, как интеллигентный человек, отреагировал совершенно спокойно.

– На здравие, Олег, – кивнул он.

Вошли мальчики, подняли художественного руководителя МХАТа и унесли. На следующий день «старикам» во главе с Ефремовым вручали медаль Димитрова. И поздравлял их Тодор Живков.

А перед самым отъездом из Болгарии Ефремов вышел на балкон в платье нудиста, завернулся в болгарский флаг и что есть силы закричал:

– Я самый великий болгарин!!!»

Олег

Премьеры в МХАТе

В сентябре 1976 года минуло ровно пять лет, как Олег Ефремов пришел к руководству МХАТа. Пять лет – это уже был солидный срок по театральным меркам, чтобы оценить масштабы сделанного. Нельзя сказать, что эти масштабы впечатляли, но и сказать, что не было сделано ничего, тоже было нельзя. Безусловно, Ефремов изменил лицо Художественного театра. Он фактически превратил его в полуоппозиционный, этакий аналог «Современника», но с приставкой «академический». Практически каждый год в МХАТе стали выходить спектакли с «фигами», где под борьбой с недостатками советской системы явственно проступала неприязнь постановщика (и его команды) к самой системе. Так, Ефремов все-таки добился того, чтобы в 1975 году ему позволили самому поставить спектакль «Медная бабушка» Л. Зорина (прежний постановщик этой пьесы Михаил Козаков ушел в Театр на Малой Бронной в 1972 году – сразу после запрета первой версии), где сыграл главную роль – А. Пушкина. Антипода поэта – императора Николая I – сыграл тезка Ефремова – аристократичный Олег Стриженов. Причем поскольку ростом Ефремов был значительно выше, чем реальный Пушкин, то играл он его ни разу за весь спектакль не встав со стула. Вот такой нонсенс. Впрочем, длилось это недолго – спектакль продержался на сцене всего один сезон.

Более счастливая судьба была у спектакля «Заседание парткома» по пьесе «Протокол одного заседания» Александра Гельмана, который, как и Михаил Рощин, стал любимым автором Ефремова. Эта пьеса тогда же была экранизирована Сергеем Микаэляном на «Ленфильме» под названием «Премия». Действие этого произведения разворачивалось в течение полутора-двух часов в одной комнате, где проходит не совсем обычное заседание парткома строительного треста. Повестка дня – обсуждение отказа бригады Василия Трифоновича Потапова от премии. В фильме роль Потапова исполнял Евгений Леонов, в спектакле МХАТа – Олег Ефремов. Другие роли исполняли: В. Невинный (Кочнов), В. Расцветаев (Борис Петрович Шатунов), Е. Киндинов (Черников), А. Калягин (Фроловский), М. Зимин (Батарцев), Е. Ханаева (Миленина), Е. Евстигнеев (секретарь парткома Соломахин), В. Кашпур (прораб Зюбин) и др.

Отметим, что фильм и спектакль были тепло встречены как властями, так и зрителем, завоевав несколько наград на различных смотрах и фестивалях.

Кстати, эту историю А. Гельман полностью выдумал – никаких «отказников» от премий в советской системе в реальности не было. Но вот проблемы, которые были подняты в пьесе, в тогдашней советской действительности существовали. Однако вспомнил я об этом по другому поводу. И вот по какому.

Стараниями либералов времена правления Сталина всегда рисовались (и рисуются до сих пор) исключительно в мрачных тонах. Дескать, жуткое было время, когда люди боялись лишнего сказать и, не дай бог, что-то лишнее сделать – за это сразу можно было угодить в ГУЛАГ. Тот же Олег Ефремов, будучи ярым антисталинистом, придерживался именно такой точки зрения. Но существовал ли этот страх на самом деле? И был ли он столь всеобъемлющ, как пытаются нам преподнести либералы? Ведь они действуют весьма хитро и избирательно. Рассказывая исключительно о каких-то страшных фактах о временах сталинского правления, они начисто игнорируют другие факты, которые их аргументы начисто опровергают. Или, например, им противоречат. Что имеется в виду? Поясняю. Представьте себе, что действие пьесы «Заседание парткома» происходит не в вегетарианские брежневские времена, а в сталинские. Не можете себе такого представить? Почему? Не потому ли, что господами либералами те годы в сознание людей прочно вбиты как людоедские. Дескать, там любое неповиновение властям каралось безжалостно: либо пулей в затылок, либо длительным сроком в ГУЛАГе. Но так ли было на самом деле? Вот что рассказывает Владимир Богданов из Липецка в своем письме, которое публикует газета «Литературная Россия» (номер от 13 марта 2015 года):

«1937 год для многих стал символом пика, разгула так называемого большевистского сталинского террора, когда расстреливали и сажали в ГУЛАГ чаще всего ни за что десятками миллионов граждан СССР (по подсчетам почитателей А. И. Солженицына). Как же: половина страны сидела, вторая – охраняла…

Но вот передо мной документ: чудом сохранившаяся трудовая книжка моего отца Богданова Сергея Михайловича, 1906 года рождения, уроженца Боринского района, ныне Липецкой области (как говорится, только о личном).

Первая строка на пятой страничке – название организации: ДнепроГЭС им. В. И. Ленина (помню, как учили в школе стишок: «Человек сказал Днепру: «– Я стеной тебя запру…»). Под ней запись от 4 февраля 1939 года: «Принят в отдел капитального строительства штукатуром». Следующая – от 25 мая этого же года: «Уволен за отказ от работы». Другими словами, за саботаж. И где? На Днепрогэсе! Страшно подумать, что могло стать с человеком после такой записи в 1939 году.

А на самом деле? Строка в этой же трудовой книжке от 29 мая 1939 года «Оформлен штукатуром». (Это уже в Запорожскую контору «Южтяжстроя».) 7 августа уволен по собственному желанию, чтобы через три дня появилась новая запись от 10 августа 1939 года «Принят в отдел кадров Днепроэнерго штукатуром». Вот тебе и «рабство», при котором человек все же мог спокойно выбрать место работы… И теперь только 15 апреля 1941 года «Уволен по уходу в РККА» (кто не знает, то это Рабоче-крестьянская Красная армия).

Если бы я не держал в руках сохранившуюся трудовую книжку отца (записи в ней не мешали ему и дальше устраиваться без проблем на работу), то вряд ли бы поверил, что такое возможно.

Я как-то спросил отца, почему они решили тогда бастовать. Он коротко рассказал (не был охотником говорить), что их бригада потребовала положенную спецодежду, а когда не получила ее, то и не вышла на смену… Представляете: организованная группа (бригада в полном составе) отказывается выходить на работу, а руководители стройки ее покрывают (напомню, это происходило весной 1939 года). Но никто не доносит на них, все остаются на своих местах, а перебоев с обеспечением спецодеждой больше не было…»

А теперь задумаемся над следующим вопросом. Если в сталинские годы над всеми советскими людьми довлел страх перед НКВД, каким образом целая бригада осмелилась бунтовать по такому пустяковому поводу – из-за спецодежды. Неужели не понимали, что рискуют своей свободой, а то и жизнью? Но все встает на свои места, если мы начнем думать по-другому. А именно: не было в сталинском СССР такого ВСЕОБЪЕМЛЮЩЕГО СТРАХА, о котором так любят говорить либералы. Конечно, это были не вегетарианские брежневские времена, но и людоедскими их назвать нельзя. Жестокость тогда была избирательной, а не косила всех поголовно. Поэтому рабочие на Днепрогэсе, затеявшие бунт из-за спецодежды, не боялись, что их сразу потащат в НКВД.

Возвращаясь к Ефремову, представим себе, что А. Гельман написал бы об этом «бунте» пьесу, а наш герой поставил бы ее в МХАТе. Представили? Нет? Правильно: не могло такого быть в принципе. Поскольку после пресловутого XX съезда советские власти взяли курс на очернение не только личности И. Сталина, но и времени его правления. Этот период стали изображать «мрачным советским средневековьем», где хорошее случалось лишь иногда, проблесками, зато плохое тянулось нескончаемой чередой изо дня в день – и так десятилетиями. При Брежневе, правда, эта тенденция ослабла, но в целом не опровергалась и решительно не разоблачалась. Чем и воспользовались либералы в годы горбачевской перестройки, взяв реванш за умолчания брежневских времен. В таких делах обычно побеждает тот, кто нагл и нахрапист. Впрочем, о перестроечных временах мы подробно поговорим чуть позже, а пока вернемся к постановкам Олега Ефремова середины 70-х.

В том же 1975 году герой нашего рассказа выпустил еще один спектакль – «Нина» по пьесе ленинградского драматурга Андрея Кутерницкого. Это была история девушки, молоденькой мечтательницы, которая грезит об алых парусах и своем капитане Грее. Капитан в итоге появился, но совсем не из сказки. Это была пьеса о той среде, где властвует быт, а не душа, где деньги являются мерилом счастья, но и в таких домах вырастают бунтари и романтики вроде Нины. Но эта в общем просоветская пьеса не стала событием в МХАТе, и о ней почти ничего не говорила критика, поскольку в ней был романтизм, вера в некое светлое будущее.

Совсем иначе было с другим спектаклем Ефремова – «Иванов» по А. Чехову с Иннокентием Смоктуновским в главной роли. Пропустить эту постановку, идея которой была опрокинута в современность, либеральная критика никак не могла. Судить об этом можно хотя бы по словам А. Смелянского:

«Как страшна была жизнь превращаемых, жизнь тех <…> у кого перемещалась кровь!» – в конце 20-х эту тему открыл у нас Юрий Тынянов в романе о Грибоедове. В сущности, он открыл одну из главных тем советского искусства. Ефремов подступал к ней не раз и с разных концов. Впервые этот важнейший мотив прозвучал в чеховском «Иванове», который возник на мхатовской сцене на седьмом году ефремовского руководства этим театром. Ранняя пьеса Чехова оказалась в масть времени. Ситуация общественной апатии, цинизма, болезнь совести пополам с безверием – все эти давние русские интеллигентские проблемы дали новую вспышку. Тоска безверия, отсутствие идеалов, болезнь души, в которой «шаром покати», болезнь, которую сам Чехов однажды назвал «хуже сифилиса и полового истощения», – вот что звучало в спектакле Ефремова острее всего…

Смоктуновский играл человека незаурядного, действительно крупного, но пораженного общей болезнью времени. Давид Боровский предложил актерам пространство необычное для Чехова: пустую сцену, с трех сторон охваченную фасадом барского дома с колоннами. Сквозь стены дома мрачной тенью, как метастазы, проросли ветки оголенного осеннего сада. Интерьер и экстерьер причудливо перемешались, Иванов действовал в опустошенном, будто ограбленном пространстве, маялся, не находя себе места. Поначалу Смоктуновский совершенно не принял этого решения, испугавшись, что в бытовой пьесе он останется без поддержки и прикрытия. Режиссер настоял, и в конечном счете именно пространственное решение передавало с наибольшей глубиной чеховское ощущение жизни, то самое, которое заставило его однажды написать, что в Европе люди гибнут от тесноты, а в России – от избыточности пространства. «Земля моя глядит на меня, как сирота», – грустно повторял чеховский человек, и эту тему духовного сиротства Смоктуновский передавал с необыкновенным внутренним драматизмом. Университетский однокашник Лебедев – Андрей Попов виновато заглядывал ему в глаза, пытался утешить и объяснить причину ивановской болезни, что-то мямлил про среду, которая «заела», сам смущался от этих старых и пошлых объяснений и запивал неловкость очередной рюмкой, которую слуга его выносил с безошибочным чувством момента.

Смоктуновский играл особого рода душевный паралич, рожденный затянувшимся промежутком, депрессией, из которой никак не выйти. Тот, кто может писать, пишет, кто может пить, как Лебедев, пьет. Иванов не может ни того ни другого. Он может только капитулировать. Смоктуновский – Иванов мотался по сцене, останавливался, замирал, мял пиджак, не зная, куда девать свои длинные руки, на секунду возбуждался энергией влюбленной в него эмансипированной девочки и вновь впадал в состояние безвыходной тоски: «Будто мухомору объелся». На предложение, не поехать ли ему в Америку, герой Смоктуновского реагировал быстро и с необыкновенной простотой: «Мне до этого порога лень дойти…»

«Центр тяжести» ефремовского спектакля был в том, что человек впал в тяжелую депрессию, совпавшую с депрессией времени. «Превращенному», ему некуда себя девать, к тому же у него хватает ума, чтобы, как сказал однажды Чехов, «не скрывать от себя своей болезни и не лгать себе и не прикрывать своей пустоты чужими лоскутьями, вроде идей 60-х годов…».

«Депрессия времени» образца 1976 года – это тот самый период, который чуть позже назовут «брежневским застоем». Хотя миллионы советских людей, живя в этом времени, чувствовали себя в полной безопасности: никто не покушался на их жизнь (преступность в стране была не столь высокой, как это случится уже через десятилетие), не отнимал работу (легальной безработицы в СССР фактически не было), не разжигал конфликты на межнациональной почве (за исключением каких-то локальных случаев). Правда, была одна проблема – все больше физически сдавал генсек Леонид Брежнев, которому в декабре 1976 года исполнилось 70 лет. Именно тогда он, кстати, надумал уйти на покой, оставив вместо себя более молодого руководителя – пятидесятитрехлетнего главу Ленинградского обкома Григория Романова. Но либеральный клан предпринял все возможное, чтобы этой рокировки не произошло и больной генсек остался на своем троне. Что было трагической ошибкой, предопределившей последующее поражение государственников в противостоянии с либералами.

Приди тогда Романов к власти, впервые в советской истории во главе страны встал бы чистокровно русский человек. До этого все было иначе и в руководителях у нас были: В. Ленин (в его жилах было смешение кровей: русской, еврейской, шведской, немецкой), И. Сталин (грузин), Н. Хрущев (украинец), Л. Брежнев (русский-украинец). Не случайно Романова люто ненавидела почти вся либеральная советская интеллигенция и просто панически боялась его прихода к руководству страной. Им мечталось, чтобы страной правил их брат-либерал, а если и русак, то не чистокровный – с примесью. Поэтому ситуация с больным Брежневым была на руку либералам: во-первых, впадающая в маразм личность больного генсека все сильнее подрывала уважение к советской власти; во-вторых, усугублялись экономические и социальные изъяны, что давало возможность либералам, критикуя их с помощью того же искусства (держа фигу в кармане), провозглашать себя прогрессистами. А вот государственникам в этой ситуации было тяжело. Взять того же Игоря Горбачева (кстати, земляка Г. Романова и его сподвижника), который в 1975 году возглавил Театр имени Пушкина (Александринку) и в 1978 году тоже поставил (с А. Сагальчиком) чеховского «Иванова», но уже как контрапункт ефремовской постановке. Если у Ефремова спектакль был о «времени депрессии», то у Горбачева совсем про иное. Вот как об этом писала Т. Забозлаева:

«Иванов» появился в Пушкинском театре, когда вспыхнувший в середине 1970-х интерес к ранней чеховской пьесе достиг апогея.

Уже были высказаны свои за и против в истолковании «странного» чеховского героя, в понимании его рефлексии. Уже сложился свой стиль оформления «Иванова». Опустошенность – вот образ, который вызывала в сознании сценография Д. Боровского (спектакль МХАТа) или О. Твардовской и В. Макушенко (спектакль Московского театра имени Ленинского комсомола) (там с 1973 года верховодил еще один театральный либерал – Марк Захаров). Все вымерло, высохло, одряхлело, скукожилось на пути к небытию, открыв пространство сквозняку. Пустыня.

Китаев[21] воспринял атмосферу «Иванова» как сгусток определенных идей, символов, цветов, понятий, характеризующих жизнь русского интеллигента в эпоху декаданса…

Иванов – Горбачев умен, опытен, искушен в жизни. Не тридцатипятилетний мужчина, ошеломленный своим бессилием, не понимающий себя и других, а человек, проживший жизнь ярко, и полно, и смело. И вдруг заглянувший за запретную черту, туда, на кладбище, в потусторонний мир, где вечность.

Человек перед вечностью – вот тема горбачевского Иванова. Что есть жизнь человеческая, не сама по себе, а в сравнении с небытием? Он думает об этом, он подводит итоги здесь, на кладбище, словно Гамлет. И ужасается своей мизерности. Как много было отпущено и как мало оказалось достигнуто! Эх, начать бы все сначала! Иванов – Горбачев в какой-то миг всерьез увлечен этой идеей. И потому он всерьез влюблен в Сашеньку (актриса Л. Чурсина). Единственный среди исполнителей Иванова 1970-х годов, Горбачев играет зарождение любви. Любви истинной, деятельной, страстной…

Именно потому, что Иванов – Горбачев – мужчина, он способен отвечать за свои поступки.

Он не станет каяться перед зрителями, не будет исповедоваться и просить прощения. Он будет судить себя сам, безжалостно и жестоко, не жалуясь на судьбу и никого не обвиняя… Это драма не одного человека, не десятка и не сотни людей, драма не самоубийцы, а определенного отрезка русской культуры, которая на какой-то миг попала в тупиковую ситуацию….

Иванов – Горбачев убивает не только себя. Его выстрел символически возвещает исчерпанность целой эпохи, открывая поле деятельности для дальнейшего движения, для будущего развития общества…»

Таким образом, если у Ефремова и Захарова их «Ивановы» – это скулеж, маета по поводу того, что депрессивное время никак не закончится, то у Горбачева – вера в лучшее будущее и призыв не отчаиваться.

Кстати, именно в это «депрессивное время» власти продолжают награждать Ефремова высокими наградами. Так, в 1974 году он получил Государственную премию СССР за спектакль «Сталевары», а два года спустя стал народным артистом СССР. Эти награды распаляют творческое воображение Ефремова. И он ставит (на этот раз с Андреем Мягковым) еще одного «Иванова», но уже в советском варианте – спектакль «Утиная охота» (1978) А. Вампилова. Это опять был спектакль о депрессивном времени, только теперь уже на основе современного материала. Главный герой пьесы – Виктор Зилов – это лишний человек в советской упаковке, который удивительным образом совмещает внутри себя черты подлеца и благородного человека. Как охарактеризует его М. Туровская: «Зилов – фигура типичная. Это оборотная сторона бездушного и рационального технократства. Его служба – это своего рода пенсия по инвалидности души. «Сверхтекучесть» его нравственности, морали, жизненных устоев и даже личных чувств такова, что ни в чем и ни по какому поводу на него положиться невозможно. Но при этом он незауряден, природно талантлив, полон возможностей и благих душевных порывов – в этом его обаяние. Яркость вампиловского героя – стихийный протест против скучно-односторонней целесообразности и деловитости. Жизнь сделала из Зилова редкостный образец цинизма, законченный экземпляр рыцаря «до лампочки».

Подобных циников-«долампочников» в те годы достаточно много развелось в советском обществе, и они вызывали интерес у творческой интеллигенции. Например, в 1975 году лидером советского кинопроката стала комедия Г. Данелия «Афоня», где речь шла о таком же «долампочнике» – сантехнике Афоне Борщеве в исполнении Леонида Куравлева.

Что касается роли Зилова, то ее исполнил сам Олег Ефремов. При этом, как пишет все тот же А. Смелянский:

«Ефремов играл Зилова в том духе, в каком он трактовал вместе со Смоктуновским чеховского Иванова. Современную советскую пьесу он ощущал как парафраз русской классики. И там и тут речь шла о «герое нашего времени», через которого проглядывала общая духовная болезнь…

Ефремов рассчитывал, что фигура Зилова должна вызывать сочувствие (как вызывает сочувствие Иванов на фоне стерильно положительного доктора Львова). Приступы душевной муки, которыми драматург наградил своего героя Зилова, в спектакле Ефремова были еще и важным знаком одаренности зиловской натуры, того идеала, который тут был растоптан…»

А вот как отзывается на эту роль П. Богданова:

«У Ефремова во МХАТе были и другие спектакли: «Иванов», «Утиная охота», «Чайка». В них прослеживалась линия внутренней ефремовской драмы. Руководитель МХАТа был фигурой несомненно драматической. Деятельный борец за «хороший» социализм на каком-то этапе своей судьбы ощутил крах своей борцовской идеи. Думается, что это было как раз в период окончания «оттепели». Возможно, это произошло не в один день, а растянулось на годы, но тем не менее…

Из записей репетиций спектакля «Иванов»: «Иванов ощутил бессмысленность всего»; «Жизнь подкосила Иванова прежде всего как человека общественного»; «Человек без идеи не может существовать, если он создан служению идее»; «Мы играем спектакль о людях, которые потеряли дух, веру. Они мучаются этим и стреляются».

Конечно, все это говорилось режиссером не только о чеховском герое, но и о себе самом, потому что его тоже «подкосила жизнь прежде всего как человека общественного». Эта внутренняя боль, неудовлетворенность собой и жизнью, разочарование сопровождали Ефремова в мхатовский период творчества.

Поэтому в «Чайке» звучали мотивы усталости и одиночества. Поэтому «Утиная охота» была похожа на чеховского «Иванова» и говорила о том же самом – о бессмысленности жизни, работы, о невозможности найти точку равновесия. Иванова играл Иннокентий Смоктуновский. Вампиловского Зилова – сам Ефремов, который тогда был уже лет на двадцать старше своего героя. Это обстоятельство не помешало ему увидеть в терзаниях Зилова отражение собственной драмы…»

Что еще ставил Олег Ефремов во второй половине 70-х?

В 1977 году это был спектакль «Святая святых» по одноименной пьесе молдавского драматурга Иона Друцэ. О чем эта вещь? Главными героями в ней были два молдаванина, друзья детства, боевые товарищи, чьи пути после войны разошлись: один сделал карьеру в республиканском правительстве, другой остался жить на земле. Оба любили одну и ту же девушку Марию, но ни один на ней не женился, уступив ее недостойному человеку.

Также Ефремов обратил внимание на драматургию ленинградки Аллы Соколовой, которая уже прославилась пьесой «Фантазии Фарятьева» в постановке БДТ (режиссерский дебют Сергея Юрского). Ефремов перенес на сцену МХАТа ее комедию «Эльдорадо», считая ее продолжением мхатовского истока. По его же словам: «Такую драматургию я называю корневой. При всей ее психологичности, реалистичности есть в ней мечтательность. Я бы сказал, в пьесе живут чеховские традиции».

Этот спектакль Ефремов специально поставил для «новеньких» – только что влившихся в МХАТ актеров: Андрея Попова (пришел в 1974 году из Театра Советской армии), Ии Саввиной (пришла в 1977 году из Театра имени Моссовета), Андрея Мягкова (пришел в 1977 году из «Современника»), Анастасии Вознесенской (супруга А. Мягкова, пришла в 1977 году из «Современника»).

Вообще в те годы шла актерская ротация в МХАТе, поскольку «старики» продолжали стремительно уходить из жизни, а им на смену Ефремов приглашал звезд из других театров. Впрочем, об этом речь пойдет чуть ниже, а пока вернемся к спектаклям, поставленным героем нашего рассказа в конце 70-х.

Им были поставлены еще две пьесы Александра Гельмана – «Обратная связь» и «Мы, нижеподписавшиеся». Кстати, обе пьесы будут экранизированы: «Обратная связь» на «Ленфильме» Виктором Трегубовичем в 1978 году, «Мы, нижеподписавшиеся» – Татьяной Лиозновой на Киностудии имени Горького в 1980 году.

«Обратная связь» поднимала острые проблемы строительства, где еще в 70-х годах сконцентрировались все социальные недостатки организации больших, но краткосрочных производств: преждевременные сдачи объектов, бесхозяйственность, слабый контроль, воровство и обман.

«Мы, нижеподписавшиеся» были о том же. События пьесы происходили в поезде, где едет приемочная комиссия. Она выявила недоделки в построенном хлебозаводе и, не подписав акт его сдачи, возвращается в областной центр Елино. Леня Шиндин всеми силами пытается изменить решение комиссии.

В 1979 году Ефремов поставил спектакль по пьесе зарубежного автора – венгерского драматурга Иштвана Чурки «Кино» (в оригинале пьеса называлась «Снимается кино»). Кто такой этот венгр? Это диссидент, который во время венгерских событий 1956 года возглавлял институтский отряд Национальной гвардии, за что на полгода был выслан в Киштарцу. Вернувшись потом в Будапешт, он окончил Институт театрального искусства и кинематографии.

Пьесу «Кино» Ефремов ставил с венгерским режиссером Иштваном Хорваи. Последний вспоминал: «Во МХАТе я имел отличные возможности для работы, встретился с ведущими актерами театра, чье творчество давно и преданно люблю. Всем хорошим наш веселый сатирический спектакль обязан мастерству А. Степановой, Е. Ханаевой, О. Ефремова (он играл роль Берецкера), Е. Евстигнеева, А. Калягина и других актеров…»

Олег

МХАТ – новые смерти

Как мы помним, после прихода в МХАТ Олега Ефремова среди «великих стариков и старух» Художественного театра начался настоящий мор – они стали уходить из жизни один за другим. Так, только в период с августа 1971 по апрель 1973 года умерли восемь «старейшин»: О. Лабзина, А. Жильцов, М. Кедров, И. Раевский, К. Еланская, Б. Ливанов, В. Белокуров, А. Тарасова.

Во второй половине 70-х к этому списку добавились: Ольга Андровская (умерла 31 марта 1975 года, 77 лет), Александр Комиссаров (умер 5 августа 1975 года, 71 год), Михаил Яншин (умер 17 июля 1976 года, 73 года), Виктор Станицын (умер 24 декабря 1976 года, 79 лет), Анатолий Вербицкий (умер 4 июля 1977 года, 51 год), Алексей Грибов (умер 26 ноября 1977 года, 75 лет), Павел Массальский (умер 15 декабря 1979 года, 75 лет).

Было бы кощунственно обвинять в этих смертях Ефремова. Как говорится, жизнь есть жизнь. Однако в случае с Анатолием Вербицким (самым относительно молодым из этого списка) «рука Ефремова» все-таки проглядывает. Каким образом?

Вербицкий родился в семье известного мхатовского актера и теннисиста Всеволода Алексеевича Вербицкого 3 февраля 1926 года. Девятиклассником в первые годы войны начал работать во МХАТе, сначала в столярных мастерских, потом как участник массовых сцен. В 1943 году стал студентом первого набора Школы-студии МХАТа. С ним на курсе учились: В. Давыдов, Е. Ханаева, В. Трошин, М. Анастасьева, А. Баратов, С. Баталова (дочь Николая Баталова), К. Градополов (сын боксера и киноактера Константина Градополова и второго режиссера «Мосфильма» Наи Добрянской), В. Монюков (Франке), Г. Печников, К. Ростовцева, И. Тарханов (сын актера Михаила Тарханова), В. Терешкович (сын актера Михаила Терешковича), О. Фрид, Ф. Хмара, Е. Хромова, М. Юрьева (Юрге; первая жена А. Вербицкого), Л. Кошукова (его вторая жена) и др.

Закончив учебу в 1947 году, Вербицкий попал в труппу МХАТа. Играл следующие роли в спектаклях: Уолтер Гэй в «Домби и сын», Нил в «Мещанах», Тимур в «Залпе «Авроры», граф Орсино в «Двенадцатой ночи», Дантес в «Последних днях», Паншин в «Дворянском гнезде», Вронский в «Анне Карениной», Алеша в «Братьях Карамазовых», Гриша Незнамов в «Без вины виноватые», Цезарь Плошицер в «Обратном отсчете», Абас-Кули-ага и Николай Павлович в «Медной бабушке» и др.

Снимался Вербицкий и в кино, дебютировав в роли лейтенанта Травкина в «Звезде». А широкая слава пришла к нему в середине 50-х, когда он исполнил две главные роли в фильмах: «Командир корабля» (капитан 3-го ранга Игорь Николаевич Светов) и «Княжна Мери» (Печорин; после этой роли актера даже приглашали в Голливуд, но времена были иные). Затем были небольшие роли в фильмах: «Сумка, полная сердец» (Андрей), «Их знали только в лицо» (Виктор дель Сарто), «Щит и меч» (Герд), «Цветы запоздалые» (адвокат), «Блокада» (нарком флота Николай Герасимович Кузнецов) и др.

Между тем недостаточную занятость в кино Вербицкий компенсировал работой в театре. И в 1970 году, когда к руководству МХАТа пришел Олег Ефремов, у Вербицкого (как и у многих его коллег по театру) возникли иллюзии, что их личный репертуар обновится. Но этого, увы, не произошло. И за семь сезонов Вербицкий сыграл только одну роль, при этом старые спектакли с его участием снимались с репертуара и никаких перспектив не предвиделось. Можно было уйти из театра, но куда, если такие актеры, как Вербицкий, всю жизнь работали в одном коллективе. А в 1977 году исполнилось ровно тридцать лет, как он пришел в труппу этого прославленного театра. Но юбилей выдался грустным. В итоге это привело к трагедии.

4 июля 1977 года МХАТ уезжал на летние гастроли на Украину, в Донецк. Вербицкий приехал в аэропорт, но почему-то решил не ехать с труппой, вернулся домой и включил газовую конфорку. А пока газ наполнял кухню, он разложил по квартире записки, бережно написанные от руки, со стихами любимых поэтов. Была там и предсмертная записка, в которой Вербицкий называл имя человека, виновного в этой смерти. И, как утверждает молва, это было имя Олега Ефремова, с которым он когда-то дружил в Школе-студии МХАТа.

Скорбел ли Ефремов об этой утрате? Как человек – вполне может быть. А вот как режиссер, руководитель театра – вряд ли, поскольку такие актеры, как Вербицкий, были для него балластом. И уволить нельзя, и задействовать в настоящей работе не хочется. А так все устроилось само собой: нет человека – и нет проблемы. Освободилась штатная единица, и можно под это дело взять кого-то более подходящего. Кстати, о подходящих.

В 1971–1977 годах в труппу МХАТа влились несколько десятков новых актеров, так необходимых Ефремову для его постановок. Всех называть не стану и остановлюсь лишь на некоторых. Это были: 1971 год – Евгений Евстигнеев, Александр Калягин, Виктор Сергачев; 1972 год – Ольга Барнет, Татьяна Бронзова, Борис Щербаков, Николай Засухин, Нина Засухина, Вячеслав Расцветаев; 1973 год – Светлана Крючкова, Елена Проклова; 1974 год – Екатерина Васильева, Юрий Мочалов, Андрей Попов; 1975 год – Людмила Дмитриева; 1976 год – Иннокентий Смоктуновский; 1977 год – Юрий Богатырев, Андрей Мягков, Анастасия Вознесенская, Ия Саввина.

У каждого из этих людей сложилось свое впечатление о Ефремове. Например, И. Смоктуновский выскажется о нем следующим образом: «Я не работаю подолгу с одним и тем же режиссером. Но есть Олег Николаевич Ефремов, которого я обрел в результате бурных поисков единомышленников, меняя режиссеров, театры, города. Ефремов – тот творческий редактор, из которого черпают энергию многие и многие, окружающие его. Он всегда нов в изучении данной минуты – будь то драматургия или обыденная жизнь…»

А вот что вспоминает Л. Дмитриева:

«К Ефремову я попала сразу после окончания Школы-студии МХАТа в 1975 году. Олег Николаевич даже пытался ухаживать за мной. Но я тогда была замужем за Борей Ардовым, которого безумно любила, и не собиралась изменять.

За то, что я не ответила на его чувства, Ефремов отомстил: перестал занимать в спектаклях, а другим режиссерам, которые хотели меня пригласить к себе в постановки, говорил, что у меня плотный график…»

Как видим, Ефремов и в МХАТе построил нечто вроде «курятника», где он выступал в роли «петуха», который может топтать тех «курочек», каких захочет. Однако не все «курочки» были на это согласны, из-за чего у них с «петухом» порой возникали сильнейшие разногласия. Впрочем, редкий режиссер не хочет быть «петухом», о чем существуют многочисленные свидетельства. И так происходило (и происходит) повсеместно: вспомним, что еще на заре Голливуда почти в каждой кинокомпании был диван, на котором режиссеры «проверяли талант» у симпатичных актрис. Был ли такой диван у Ефремова – судить не берусь, но ведь куда-то он актрису Дмитриеву должен был пригласить для уединения. И это при том, что в те годы у него была молодая пассия – актриса Светлана Родина.

Отметим, что в МХАТе до прихода Ефремова успело смениться два поколения актеров: довоенное и послевоенное. При Ефремове возникло третье поколение, но среди них практически не оказалось звезд, которых воспитал лично герой нашего рассказа. Разве что Борис Щербаков, который в 70—80-х годах был очень популярен благодаря кинематографу. Все остальные (Е. Проклова, Ю. Богатырев, К. Григорьев и др.) пришли в МХАТ, уже будучи достаточно известными актерами. Получалось, что в «Современнике» у Ефремова было множество учеников, которым он выписал «звездный билет», а вот в МХАТе таковых почти не было. Хотя молодежь в его театр шла весьма охотно, поскольку Ефремов считался разрушителем традиций, новатором, который не боится освобождаться от стариков и заменять их молодыми. Эта «кровожадность» Ефремова весьма импонировала молодым. Вот как об этом пишет Е. Проклова: «Кровавые дела» всегда исключительно притягательны в силу своего исключительного реализма, истинности происходящего. Это вам не видимость действия, перемен и событий – это все наяву, все ощутимо. И еще казалось, что это настолько глобально – то, что происходит в нашем театре. В остальных все было тихо и спокойно, а в нашем лилась кровь… Это была жизнь в одном из самых своих ярких и жестоких проявлений. И потому-то для нас, молодых, она была так особенно, неповторимым образом притягательна…»

Однако были и категорические противники такой «кровожадности» Ефремова. Они считали, что он относится к актерам как к расходному материалу – выжмет из них все соки и выбросит без всякой жалости. Читаем в книге Владлена Давыдова (актера МХАТа) «Театр моей мечты»:

«29 мая 1976 года. Запись в моем дневнике.

«Вчера звонил В. Я.[22] из больницы. О Ефремове сказал: «Я не понимаю, что с ним случилось. Он окружил себя такими холуями, как Привальцев, Монастырский, Горюнов…[23] У него нет друзей – он их предал. Он каждого третьего выжмет, как лимон, и выкинет. И вы ему теперь тоже больше не нужны… У него нет ничего и никого, для него не существуют ни дети, ни родители, ни жена, ни друзья. Я сомневаюсь, что он – человек!» – «Но ведь, Виталий Яковлевич, вы были так ослеплены им…» – «Да, я много для него сделал, но он тогда был другой, Владик, он был неповторимым, замечательным, выдающимся артистом. Он был единственным в своем роде, неповторимым режиссером – выше Гоги[24] и Эфроса, им это и не снилось – то, что он знал и любил. Но все это было. Он все это предал. Он задушил, пропил свой необыкновенный талант. Я для него – укор, это то, во что он веровал, но предал. И когда он меня видит, то он это вспоминает и ему бывает страшно. Он стал циником, он переродился, он живет для себя, а ведь в нем было главное – он горел делом! Он стал сумасшедший и злой. Но он не был таким раньше – это в последние десять лет он стал таким. Я не понимаю, что с ним случилось…»

20 марта 1978 года. На прощание В. Я. сказал слова, над которыми я всерьез задумался:

– Удивительно ваше уникальное отношение к Ефремову и, главное, ведь без взаимности. Не надо этого сближения. Он страшный человек и по природе своей предатель. Он всех предавал жестоко и подло. И Вас предаст и продаст… запомните это и не обижайтесь на меня. Но я должен Вам это сказать…»

Скажем прямо, жестокие слова по отношению к Ефремову. Но вспомним, кто их говорит – его педагог, человек, который вблизи наблюдал за его жизнью и творчеством на протяжении тридцати (!) лет. Это достаточный срок, чтобы иметь свое суждение о наблюдаемом. Кстати, такое же мнение сложилось о Ефремове и у другого его педагога по Школе-студии МХАТа, стоявшего у истоков «Современника», – Вадима Шверубовича (сына В. Качалова), который долгое время любил своего ученика, а потом превратился в его ярого антагониста. Но вернемся к В. Виленкину.

Вот он говорит о том, что Ефремов пропил свой талант. Но ведь, действительно, Ефремов начал крепко закладывать за воротник еще в молодости, в середине 40-х, и с тех пор дозы выпитого только увеличивались. А это не могло не сказаться на его таланте, да и на человеческих качествах. Хотя есть люди, которые оправдывают эти его загулы, называя… Впрочем, послушаем самих этих людей. Например, Светлану Родину:

«Во МХАТе пили многие и всерьез. О том, что пьет Ефремов, я узнала еще в Школе-студии. Монюков как-то при мне обсуждал со Станицыным, что Олега Николаевича опять нет на работе, он «не в форме». В Художественном театре трезвость никогда не была нормой жизни.

Ефремов периодически отправлялся в «путешествия», как очень образно и точно назвал периоды, когда он выпивал, Анатолий Смелянский, но в нужный момент «возвращался» с новыми силами и идеями. Алкоголиком он не был. Люди, страдающие алкоголизмом, не в состоянии себя контролировать, а Олег Николаевич мог вообще не пить или пить очень умеренно. Все зависело от ситуации. Когда он был спокоен и весел, то не особенно нуждался в выпивке. Но если Ефремова загоняли в угол, он, чтобы вывернуться и «отсидеться», хватался за бутылку и линял с работы. По моим наблюдениям, его «путешествия» были связаны только с театром…»

Короче, в МХАТе пили всегда и, значит, Ефремову сам бог велел влиться в эту «струю». Но ведь он был человеком, с которого его близкие и подчиненные брали пример, поскольку он совмещал в себе сразу три должности: руководителя театра, главного режиссера и ведущего актера. Здесь впору было переломить себя и, наступив на горло собственной песне, завязать с выпивкой. Но этого не последовало.

Впрочем, разве дело было в одной выпивке? Послушаем, что рассказывает другой мхатовец – Всеволод Шиловский: «С приходом Ефремова изменился моральный климат во МХАТе. Недаром, вспоминая юность, я постоянно употреблял слово «роман». С приходом Олега Николаевича романы закончились. И началось блядство. Я умышленно не подбираю синонимов к этому слову, потому что именно так называется то, что происходило в театре…»

И ведь Ефремов заразил своими пороками не только коллег (людей чужих ему), но также и… своего собственного сына Михаила. И снова вспомним слова В. Виленкина: «У него нет ничего и никого, для него не существуют ни дети, ни родители, ни жена…»

Олег

Сын Михаил – яблоко от яблони

Сын звездных родителей, Михаил Ефремов с детских лет доставлял им массу неприятностей. Впрочем, в этом он недалеко ушел от своего отца, который, как мы помним, в годы войны, в эвакуации, связался с ворами и даже стал у них форточником (воришкой, лазающим в форточки). Его сын до этого не дошел, но тоже покуролесил вволю.

В четвертом классе Ефремова-младшего на педсовете назвали фашистом, после чего исключили из пионеров и выгнали из школы за то, что он раздел своего одноклассника и закрыл с девчонками в раздевалке. Тогда родители устроили сына в школу номер 31, расположенную прямо за МХАТом, чтобы легче было за ним приглядывать. Это была блатная школа – там учились дети разных шишек: например, внучка председателя исполкома Моссовета В. Промыслова, внучка министра обороны СССР Д. Устинова, внук Н. Хрущева, внучатый племянник Сталина Сережа Аллилуев и др. Учились там и дети актеров: например, сын современниковца Олега Табакова – Антон, у которого Ефремов-младший впоследствии уведет жену, после чего их дружбе настанет конец. Впрочем, не будем забегать вперед.

На новом месте Михаил тоже был мало похож на примерного мальчика. А чего ему было терять, если из пионеров уже исключили? В итоге он начал курить, выпивать и даже организовал так называемую «шоблядскую партию», в которой отвечал за… контрразведку.

Вообще отметим, что такими были чуть ли не все советские дети-мажоры – отпрыски советских сливок общества. И не важно, в какой семье они родились – актерской или в семье научных работников. И в постсоветские годы именно эти мажоры-антисоветчики будут заправлять делами на территории бывшего СССР: все эти гайдары, чубайсы, макаревичи, троицкие, смирновы и конечно же ефремовы. Насмотревшись в детстве на своих родителей, которые вели двойную жизнь (на трибунах говорили пламенные слова за коммунизм, а дома на кухне этот самый коммунизм проклинали), эти дети просто должны были стать теми, кем они стали. Вот как это описывает Михаил Ефремов:

«Лет с тринадцати я уже был нормальный антисоветчик. Учился в мажорской школе, одноклассниками моими были внуки и дети членов Политбюро. Дети артистов там еще учились, из Спорткомитета… 31-я школа достаточно блатная была. И при этом все как-то были антисоветчиками.

Я не столько слушал «вражьи голоса», сколько читал под одеялом. У отца было много самиздата: «Загадка смерти Сталина» Авторханова, его же «Технология власти», «Зияющие высоты» Зиновьева, «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. Вот его читать было сложнее всего, потому что совсем маленькими буквами напечатали. А потом принесли «В круге первом», распечатку на фото. Лет в двенадцать– четырнадцать это все было прочитано.

И отец это тоже читал. Конечно, он был не до такой степени антисоветский, как я. Наши родители, они войну пережили, видели нечто такое, что мы не увидим. Никогда мы не поймем этот выбор. По-другому все было, другие ценности у людей. Поэтому шестидесятники – такое сильное и мощное поколение. У них за спиной был опыт нереальный, которого у нас нет. А режим советский был нелепый, дурной, неправильный…»

Странно слышать такие слова от человека, который жил как за пазухой у этого самого режима: сытно ел, сладко спал, посещал элитную школу. Не каждому советскому подростку выпадало такое счастье. Лично я вспоминаю свое советское детство, которое совпало с ефремовским (он всего лишь на полтора года младше меня). Мои родители были простые трудяги – отец автослесарь, мама уборщица. Жили мы в коммуналке, а школа у меня была обыкновенная, не элитная (хотя и одна из старейших в Москве). Но никогда я не слышал от своих родителей ни одного худого слова про советскую власть. Ни одного! И книжки антисоветские они мне не давали – их у них просто не было. И, как я теперь понимаю, слава богу! Я благодарен своим родителям за то, что еще в детстве не стал антисоветчиком. И уже никогда им не стану. Не стану человеком, который плюет в свое прошлое, в ту страну, которая многое ему дала. Она ведь и Ефремову-младшему дала очень много (в материальном плане даже больше, чем мне), но здесь произошла весьма распространенная вещь: чем больше балуешь человека, тем сильнее он портится. Вот и с Ефремовым-младшим все носились как с писаной торбой.

Чтобы направить его на правильный путь, родители решили увлечь сына театром и кинематографом. И в 1976 году его сделали юным актером МХАТа. Там был поставлен (режиссер Е. Радомысленский) спектакль «Уходя, оглянись» по пьесе Э. Володарского, куда Олег Ефремов и пристроил своего двенадцатилетнего сына. Это была постановка о жизни рабочей семьи Крохиных, где действие охватывало первые послевоенные и 70-е годы. Ефремов-младший играл… Впрочем, послушаем его собственный рассказ:

«У меня была главная роль в первом акте. Сначала героя играл я, потом, когда он вырастал, – Саша Серский, но практически весь первый акт я был на сцене, у меня было восемь страниц текста, и основной моей партнершей была знаменитая бабушка-сказительница из многих советских картин-сказок – Анастасия Платоновна Зуева, известная тем, что, когда открывались ставни в фильме Александра Роу, она русские народные сказки рассказывала.

Были живы Прудкин, Степанова, но в том спектакле я выходил на сцену с Анастасией Платоновной, а также с Ириной Петровной Мирошниченко и Сан Санычем Калягиным и, когда репетировал, бродил за кулисами (я же застал еще тот театр, который был до ремонта) и тщательно все рассматривал…»

И снова вспомним В. Виленкина, который так отозвался об игре юного вундеркинда: «На первом месте в этом спектакле – Миша Ефремов, хотя я не люблю «детей» на сцене, но тут я поражен. Он органичен на сцене, как собака…»

Короче, какие-то черты своего таланта (а не только пороки) Михаил уже в детстве явно унаследовал от своего родителя. Поэтому следом последовала еще одна роль – в спектакле «Утиная охота». Причем роль своеобразная – он играл мальчика, который приносил Зилову домой… траурный венок. Вот как об этом вспоминает сам Михаил: «Мне тогда чуть плохо не стало. Вышел на сцену – и оторопел: отец лежит – не шелохнется, цвет лица совсем не его. Я испугался, пячусь назад. Лихорадочно соображаю, как бы сообщить, чтобы занавес дали. А он вдруг глаза открывает… В общем, я едва в себя пришел, отыграл как в полусне, реплики подавал еле слышно. Провожая меня со сцены «до дверей», «Зилов» укоризненно прошептал: «Мог бы и погромче говорить». Мне тогда лет двенадцать было, но актерский опыт я уже имел…»

В том же 1976 году Михаил дебютировал и в кино. Он сыграл небольшую роль сына хирурга Мишкина в трех-серийном телефильме Вадима Зобина «Дни хирурга Мишкина». Причем роль хирурга Мишкина исполнил… его отец. А два года спустя последовало новое предложение.

В фильме Инны Туманян с Киностудии имени Горького «Когда я стану великаном» Ефремов-младший «дослужился» уже до главной роли. О чем был этот фильм? Его главный герой – ученик восьмого класса Петя Копейкин (именно его и играл Михаил Ефремов), страдая от маленького роста и непрезентабельного вида, тем не менее всегда был в центре внимания. В меру своей начитанности Петя благороден и остроумен. Полюбив Машу Горошкину, которой нравится весьма посредственный новичок, Копейкин повторяет судьбу Сирано де Бержерака…

А теперь послушаем рассказ самого Ефремова-младшего:

«Как такового желания стать актером не помню. В детстве у меня были более высокие цели. Я видел себя таксистом или, на худой конец, маршалом СССР Гречко. А случилось все как-то само собой. Дело в том, что с 11 лет я играл важную роль в спектакле «Уходя, оглянись» вместе с блистательной Анастасией Зуевой. Целый час «сиял» на сцене театра и очень этим гордился. Вскоре меня заметил кто-то из съемочной группы фильма «Когда я стану великаном». Им как раз нужен был мальчишка вроде меня. Так я и попал в кино. Правда, до этого у меня была эпизодическая роль в фильме «Дни хирурга Мишкина». Но это было незначительно. А на экран я не рвался, меня туда судьба вывела. Значит, это было предопределено.

Пробы на роль в «Великане» у меня были. И худсовет был. Правда, все не слава богу! Дело в том, что в детстве я очень увлекался горнолыжным спортом. Постоянно катался в Крылатском. Вот лихачил-лихачил, а потом ногу сломал. Несколько месяцев дома лежал. Так что съемочная группа собралась, как говорится, у моей постели. Но с роли меня не сняли…»

Натурные съемки фильма начались 6 апреля 1978 года и проходили сначала в Ялте, потом переместились в Севастополь. Итак, Ефремов-младший исполнял роль положительного советского мальчика, в которого даже влюбляется его сверстница-красавица. Хотя в реальной жизни, как мы помним, он на роль положительного не тянул, состоя в «шоблядской партии». Поэтому вне съемок он вел себя соответственным образом. Каким? Вот его собственный рассказ: «На съемках «Великана» я потерял невинность. Это произошло в Ялте, мне тогда было 13 лет. В качестве моих учителей выступили тамошние проститутки. Причем не я их снимал, а они меня. Хорошенький мальчик, да еще артист. Им было любопытно…»

А вот что вспоминает о тех съемках и Михаиле Ефремове другой участник фильма – Андрей Васильев, который исполнил роль Феди Ласточкина: «В момент работы над лентой я очень радовался: меня выгнали из института[25], а я таким веселым образом прогуливаю армию[26]. Между дублями играли с Мишей в покер на деньги, и однажды всего за двадцать минут он задолжал мне 75 рублей. Зарплату школьникам за съемки тогда отдавали их родителям. На руки детишки получали только суточные – 2 рубля 65 копеек. Но Мишка пообещал через пару дней отдать долг. И принес в срок всю сумму какими-то мятыми купюрами, сообщив, что взял у отца. И только недавно по пьяни раскололся, что «позаимствовал» тогда эти деньги у пьяного шахтера, который, видимо, всю ночь бухал на пляже, а под утро уснул…»

Короче, «грабанул» Миша того бедолагу шахтера, оставив без зарплаты.

И снова послушаем воспоминания тогдашней возлюбленной Ефремова-старшего – С. Родиной:

«С родной дочерью у Олега Николаевича не было особого контакта… Возможно, если бы не Миша, их отношения сложились бы по-другому – сын всегда был ближе Ефремову, чем дочь. Хотя из-за работы он толком не занимался обоими детьми. Все силы и время тратил на театр – сначала «Современник», потом МХАТ…

Как-то сказал:

– Если кто-нибудь из детей позвонит в мое отсутствие – мол, я сейчас приду, отвечай: нет, приходите, когда отец будет дома.

– Почему?

– Обязательно что-нибудь сопрут.

– Вы шутите?

– Нет, совершенно серьезно.


Оказалось, в детстве у Миши и Насти была игра – что-то стащить у отца, чтобы похвастаться друг перед другом своей ловкостью. Они ему сами об этом рассказывали, когда стали постарше.

Слушая Ефремова, я тогда вспомнила, как однажды «прихватила» Мишку, еще на Суворовском бульваре. Мы втроем сидели на кухне – я, Олег Николаевич и Николай Иванович[27], а он крутился в комнате отца. Не интересовался нашими разговорами, мал еще был, лет тринадцати. В какой-то момент мне понадобилось в туалет. Вышла в прихожую и увидела, что мальчик сидит на полу с моей сумкой. Рядом валяется открытый кошелек, а Миша играет с деньгами – аккуратно разложил их веером и любуется. Купюр было немало, я в тот день как раз получила зарплату в театре.

– Ой, извините, – сказал Миша, все собрал, положил в кошелек и отдал мне.

– Может, тебе денег надо? – спросила я. – Двадцать пять рублей могу дать.

– Да, спасибо. – И он с удовольствием взял мой четвертной.

Я не рассказывала Ефремову об этом случае, не хотела, чтобы парню досталось. Олег Николаевич вообще был строгим отцом, сына любил, но не баловал. Мне Миша нравился, и я не видела ничего плохого в том, чтобы сделать ему подарок…»

Олег

Дочь Анастасия

Раз уж речь зашла о детях Ефремова, то самое время вспомнить и его дочь от первого брака (с Ириной Мазурук) – Анастасию, которая в 1977 году отметила 20-летие и была уже вполне самостоятельным человеком. Напомним, что официальной регистрации в ЗАГСе у Ефремова и Мазурук не было, потому что жених в то время был… женат на актрисе «Современника» Лилии Толмачевой. Он с ней уже не жил, но и развестись тогда было непросто. Поэтому, хотя Олег и Ирина и сыграли пышную свадьбу, это был гражданский брак. И в свидетельстве о рождении Анастасии в графе «Отец» долгие годы стоял прочерк. Но в 1964 году, когда девочке пришла пора идти в первый класс, ситуация изменилась. Ирина в то время уже жила с журналистом Кимом Бакши, и он благородно собирался удочерить девочку и дать ей свою фамилию и отчество. Но Ефремов об этом узнал и быстро исправил грех, признав свое отцовство, – так девочка стала Анастасией Олеговной Ефремовой. По ее же словам:

«С папой мы не теряли связи никогда. Я в любой момент могла прийти домой и к нему, и к бабушке с дедушкой. Мама отца Анна Дмитриевна осталась любимой бабушкой на всю жизнь. Она любила меня сильнее, чем кто бы то ни было другой в семье. В их огромной комнате в коммуналке все было разбито на секторы: тут спальня, тут столовая, тут мой диванчик… Мне там было хорошо! Правда, когда появился Мишка, все переключились на него. В семье так было принято, что любить нужно самого младшего. И все-таки я почти все выходные проводила у Ефремовых. Бывала также на даче у маминых родных. Там задавались помпезные банкеты с присутствием литературно-киношного начальства и сильных мира сего – тех, кто руководил искусством. А искусство-то было там, где папа… От этих приемов остались воспоминания об изысканной еде, антикварной посуде и редком тогда запахе французских духов. Так же пахли «шмотки», отдаваемые мне с барского плеча маминых сестер. А бабушка разрешала называть ее только по имени, что я и делала.

В детстве я, вероятно, была весьма недурна собой. Когда мы с мамой отдыхали в Коктебеле и там проводился шуточный конкурс красоты, я стала мисс Коктебель. При этом я была похожа не на красавицу маму, а на папу. Как-то у нас дома выпивала компания, кто-то из артистов подошел к колясочке и вдруг отпрянул: «Все, ребята, пора завязывать! Там – ребенок с лицом Ефремова!»

Меня с детства пытались снимать в кино, видимо, режиссеры хотели сделать приятное папе. Особенно часто я оказывалась на съемочной площадке в те периоды, когда у нас с мамой находила коса на камень и она отправляла меня жить к отцу. Помню, уже в моей юности он взял меня с собой на съемки сериала «Дни хирурга Мишкина», и там мне досталась крошечная роль. Папа (врач) выходит из дома, оказав помощь больному, а я говорю такую фразу: «Как хорошо, что вы вовремя приехали. Вот если бы не вы…» Долго режиссер бился со мной. Наконец, истратив пленку на пять дублей, он отпустил меня на свободу. Ну не судьба была мне стать актрисой! К тому же для этой профессии у меня слишком мало тщеславия и готовности терпеть внимание публики, узнаваемость. Папу это тяготило только под конец жизни, меня бы тяготило всегда!

Понимая, что актрисой быть точно не хочу, я выбрала для поступления театроведческий факультет ГИТИСа. Сейчас с сожалением понимаю, что могла бы стать хорошим литературным переводчиком. Английским я занималась еще до школы, но как-то вяло. Надсмотра не было, а лень родилась раньше меня. В студенческие годы отец так же не вникал в процесс моей учебы, как и в школе. Во МХАТе у него было много забот, он практически жил там. Когда я закончила обучение и узнала, что в литературную часть МХАТа приглашен мой однокурсник, а не я, позвонила отцу и возмутилась. Папа ответил: «У меня же работать надо!» Но я не обиделась на отца. В этом мое великое счастье. Мне кажется, у каждого человека должен быть кто-то, кто всегда прав, и не обязательно папа, это может быть учитель, друг. Важно, когда такой человек есть. И уж конечно, у меня не возникало сомнений в папиной правоте, когда он не давал мне денег на сигареты.

Кстати, во всем, что касалось денег, отец был прижимист по отношению и ко мне, и к Мише. Он боялся нас избаловать. Чтобы взять у него деньги, нужно было аргументировать, на что они нужны. При этом папина реакция была непредсказуемой. Иногда он мог дать солидную сумму на модную одежду, привезти из-за границы дорогие джинсы, подарить свадебное платье… А иногда, когда я просила на еду и лекарства, он говорил: «Нет!» Советоваться с ним тоже было трудно. Обычно он на все отвечал: «Деточка, реши это сама». Сплетни он ненавидел, жалобы на других людей – тоже. Самое известное и потрясающее качество Ефремова – это то, что он ни о ком не говорил плохо. Даже если кто-то причинил ему неприятности, он говорил: «Да, она смешная!» или «Он смешной!». Он хотел работать, а все остальное для него было – мелкие дрязги. Папа практически никогда не вмешивался в нашу с Мишей личную жизнь. Только раз по поводу одного из моих мужей сказал: «Гони этого подонка!» Услышав это, я была счастлива! Папа сказал ругательное слово – значит, ему не все равно!..»

В 1977 году, когда Анастасии было 20 лет, она сильно повздорила с мамой и решила съехать от нее. Но куда? Кроме дома отца, идти ей было некуда. По ее словам: «Я позвонила папе: «Можно я поживу у тебя?» Он сказал: «Конечно, с Алкой только поговори!» Алла Покровская находилась в отъезде, и говорить не пришлось, она приехала и была поставлена перед фактом. Наверное, ей это было не очень приятно: приютить двадцатилетнюю падчерицу. Прямо она не дала мне понять, а нюансов я не чувствовала. Я, честно говоря, человек толстокожий. Мне там было так комфортно, что я не торопилась уезжать, даже когда у меня появилась своя квартира. Так сложилось, что мой отъезд совпал с разводом папы и Аллы…»

Ефремов и Покровская развелись в 1978 году, прожив в браке шестнадцать лет. На тот момент у Ефремова был роман со Светланой Родиной (он тянулся уже пять лет), но звать ее в жены он не торопился. Судя по тому, что он потом больше ни на ком официально не женится, это был его осознанный выбор – не связывать себя узами Гименея.

Олег

Кинематограф – от «Дней хирурга Мишкина» до «Поэмы о крыльях»

Чуть выше я уже упомянул два фильма второй половины 70-х, в которых снимался Олег Ефремов (на пару со своим сыном): это сериал творческого объединения «Экран» «Дни хирурга Мишкина» и фильм Киностудии имени Горького «Когда я стану великаном». Если в первом из них герой нашего рассказа исполнил главную роль (хирург Евгений Львович Мишкин), то во втором это была небольшая роль представителя гороно Сергея Константиновича. Но помимо этих картин Ефремов засветился и в целом ряде других, причем там у него было целых восемь главных ролей, что удивительно, учитывая, какая нагрузка была у него в МХАТе: главный режиссер и ведущий актер. Но вот каким-то образом наш герой успевал еще и в кино активно играть главные роли?!

И еще. Мы помним, что все предыдущие годы Ефремов предпочитал сниматься на главной киностудии страны «Мосфильме». Во второй половине 70-х ситуация изменилась: таких фильмов у него набежало всего три. Зато целых восемь было снято в телевизионном творческом объединении «Экран», которое, впрочем, тоже располагалось в Москве. Оно появилось на свет в 1968 году на базе Отдела производства телефильмов и других подразделений Центрального телевидения, снимавших документальные телефильмы. Имело следующие структуры: студию документальных телефильмов, студию художественных телефильмов, студию музыкальных программ, студию «Мульттелефильм», отдел заказов ТВ-фильмов для киностудий СССР и отдел «Хроника». В конце 70-х мощности «Экрана» позволяли выпускать около 80 документальных фильмов, 12–15 художественных телефильмов и 10–12 фильмов-спектаклей, 20 фильмов-концертов, 20 анимационных фильмов и почти 1000 часов кинохроники.

Что касается съемок на республиканских киностудиях, то Ефремов по-прежнему в них не участвовал. Впрочем, в 1975 году было одно исключение, когда он снялся на «Беларусьфильме» в картине Михаила Пташука «Лесные качели». Причем в главной роли – он играл бывшего летчика Матвея Петровича Егорова. По жанру это был детский фильм. Сюжет: пятнадцатилетние Настя и Зуев свое последнее лето детства проводят в пионерском лагере. Это лето подарило героям первую любовь и нежную дружбу. Известно, что детям больше всего мешают взрослые. Взрослые и помешали, а их поддержало большинство ребят. Настя не поняла, почему ей нельзя дружить с мальчиком, но Зуев устыдился. Не готовый отстаивать свои чувства по-взрослому и не подумав о Насте, пацан выбрал самый простой способ решения конфликта – убежал из лагеря.

13 октября того же 1975 года по советскому ТВ стартовал восьмисерийный фильм т/о «Экран» «Ольга Сергеевна» режиссера Александра Прошкина по пьесе Э. Радзинского «Воспоминания…». В основу сюжета была положена история талантливой женщины Ольги Сергеевны Вашкиной, занимающейся проблемами океанологии. «Красивая, но не желанная» – так сказал о ней еще в институте старый учитель профессор Никифоров. И действительно, сквозь всю жизнь Ольга пронесла любовь лишь к одному человеку, с которым ей так и не суждено было обрести счастье.

Роль Ольги Сергеевны исполнила давняя киношная знакомая Ефремова Татьяна Доронина. Как мы помним, если в кино у них чаще всего были вполне благожелательные отношения, то в реальной жизни было все иначе. Вспомним, что в начале 70-х Доронина даже устроилась в труппу МХАТа, которую возглавил Ефремов, и они играли любовь в спектакле «Дульсинея Тобосская». Но спустя год отношения между режиссером и актрисой испортились и Доронина ушла из МХАТа в другой театр – имени Маяковского. Впрочем, об актерском таланте Олега Ефремова Доронина всегда отзывалась (и отзывается до сих пор) уважительно.

В «Ольге Сергеевне» Ефремов исполняет роль изобретателя Виктора Анатольевича Курдюмова, которого Вашкина приглашает работать к себе в лабораторию. На протяжении двух лет Вашкина и Курдюмов проводят в лаборатории опыты с дыхательными смесями для подводников, но они не дают почти никаких результатов. И руководство института вызывает Ольгу Сергеевну для отчета. Но она отстаивает их опыты. И в итоге Курдюмов и Вашкина проводят новые погружения и добиваются успеха. Теперь они готовы принять участие в международном проекте. Но киевский ученый Ангел провел испытания на неделю раньше.

Еще одну роль ученого-профессора Ефремов исполнил в другом фильме – «Там, за горизонтом» режиссера Юрия Егорова с Киностудии имени Горького (он снимал Ефремова еще в одном фильме – «Командировка»). В этом фильме речь шла о трудовых буднях инженеров и рабочих авиационного завода. По сюжету пришедший на завод молодой инженер Дмитрий Жерехов пытается доказать директору, что необходимо переходить на новые методы организации производства. Его поддерживают и опытный испытатель Алексей Седых, и инженер-испытатель Людмила Руднева. Дмитрий нравится Людмиле, но его жесткость и рационализм усложняют их отношения…

В том же 1976 году по советскому ТВ была показана еще одна лента с участием героя нашего рассказа – фильм-спектакль т/о «Экран» «Угощаю рябиной» режиссера Павла Резникова по стихам и рассказам Александра Яшина. В нем у Ефремова была главная роль. В этом же фильме снялась и его тогдашняя супруга Алла Покровская. Впрочем, на тот момент их брак уже был чисто формальным.

В 1977 году в том же т/о «Экран» был экранизирован спектакль театра «Современник» «Вечно живые» по В. Розову. В нем Ефремов не только исполнил главную роль – Федора Ивановича Бороздина, но и выступил как режиссер-постановщик (вместе с Галиной Волчек и Майей Марковой). В этом фильме-спектакле были заняты как прежние исполнители (Олег Ефремов, Лилия Толмачева, Галина Волчек, Нина Дорошина, Владимир Земляникин, Людмила Иванова, Игорь Кваша, Елена Козелькова, Олег Даль), так и новые (Юрий Богатырев, Марина Неелова, Станислав Садальский, Елена Коренева, Тамара Дегтярева, Авангард Леонтьев, Екатерина Маркова, Александр Вокач, Борис Сморчков и др.).

Еще одна работа т/о «Экран» – фильм-спектакль «Заседание парткома» в режиссуре Олега Ефремова и Евгения Козловского. Как мы помним, два года назад эту пьесу А. Гельмана Ефремов поставил в МХАТе, она имела успех, и тогда было решено перенести ее на голубой экран. В фильме были заняты те же актеры, что и в мхатовском спектакле: Олег Ефремов, Евгений Евстигнеев, Михаил Зимин, Вячеслав Расцветаев, Владимир Кашпур, Вячеслав Невинный, Евгений Киндинов, Леонид Губанов, Анастасия Георгиевская, Александр Калягин, Евгения Ханаева, Борис Щербаков.

Еще одна работа в фильмографии Олега Ефремова – фильм «Враги» по М. Горькому, который снял на «Мосфильме» Родион Нахапетов. У нашего героя в нем была роль купца Михаила Скроботова, компаньона Бардиных. До этого наш герой в кино купцов еще не играл.

В другой экранизации – на этот раз тургеневского «Рудина», которую осуществил на том же «Мосфильме» Константин Воинов, – Ефремов исполнил главную роль – Дмитрия Николаевича Рудина. В романе И. Тургенева этому персонажу 35 лет, в то время как наш герой на момент выхода фильма на экраны страны (24 октября 1977 года) справил свое 50-летие (кстати, к этому юбилею его наградили орденом Трудового Красного Знамени).

В этом фильме Ефремов сыграл человека, который не может быть как все и жить как все, потому что он целиком во власти духовного. Он сыграл человека, в котором живет совесть и мечта, живет томящая и возвышенная дума о будущем. Ему скучно среди обывателей (так же как скучно, видимо, было Ефремову среди той интеллигенции, которая его окружала), и он бредил революцией. И дождался. Рудин погибает как герой – с саблей в одной руке и знаменем в другой, сраженный пулей на обреченной парижской баррикаде в 1848 году.

Судя по всему, Ефремов согласился на роль Рудина потому, что увидел в нем… самого себя. И его сын Михаил не прав, когда в одном из своих интервью заметил, что настоящая сущность его отца хорошо проглядывает в фильме «Доктор Айболит». По-моему, это правда лишь отчасти. «Добрым доктором Айболитом» Ефремов-старший был примерно до конца 60-х. Потом он превратился в Рудина в описании его приятеля Лежнева. Что за описание? Лежнев говорит, что главная беда Рудина в том, что, воспламеняя других, сам он остается холоден как лед, нимало не помышляя о том, что его слова «могут смутить, погубить молодое сердце». В случае с Ефремовым речь идет не только о женских сердцах, но и о сердцах тех его поклонников, кто, вдохновленный его ролями в кино и театре, поверил ему в перестроечные годы и в итоге оказался… у разбитого корыта. Сначала был развален МХАТ – гордость страны, а за ним, собственно, и сама страна. Причем сам Ефремов, в отличие от Рудина, не погиб на баррикадах своей «французской революции» – горбачевской перестройки, где он, как и Рудин, будет точно так же «размахивать шашкой». Правда, судьба Рудина его не постигнет – пулю он не поймает, чего нельзя будет сказать о стране. Впрочем, не будем забегать вперед.

В фильме т/о «Экран» «Активная зона» режиссера Леонида Пчелкина у Ефремова была главная роль – новый секретарь парткома АЭС Евгений Дмитриевич Новиков. Причем сниматься в этой ленте наш герой не особенно и хотел, но пришлось – ему пообещали в таком случае пробить постановку в МХАТе «Утиной охоты» А. Вампилова. То есть это был этакий бартер: вы играете партийного секретаря, а мы разрешаем вам поставить спектакль про лишнего человека. А в основе сюжета телефильма была борьба нового секретаря парткома атомной электростанции против достижения высоких показателей за счет нарушения норм эксплуатации техники и за улучшение морального климата в коллективе. Причем в этом фильме впервые пересеклись творческие пути-дороги Олега Ефремова и Игоря Горбачева. Последний играл роль заместителя директора АЭС Владимира Семеновича Зарубина и был своего рода антиподом героя в исполнении Ефремова. Только в жизни все получилось наоборот: Ефремов, хоть и играл убежденного коммуниста, на самом деле таковым никогда не был. А вот Горбачев, как покажет скорое будущее, коммунистической идее служил искренне, с ней и умер.

Что касается фильма «Активная зона», то, снятый в 1979 году, он выйдет на экраны только четыре года спустя, но это уже детали.

Самое интересное, но это была не последняя работа Ефремова в теме «кино про АЭС». Такую же главную роль он исполнил в фильме «Комиссия по расследованию» режиссера Владимира Бортко с «Ленфильма». Это – Василий Никитич Жолудов, главный конструктор атомного реактора. Суть фильма была в том, что на атомной электростанции происходит авария. Сюда приезжает специальная комиссия и выясняет, что, с одной стороны, в аварии есть вина главного инженера АЭС, а с другой – явные ошибки в расчете реактора… Напомним, что спустя семь лет после премьеры фильма (она случилась 27 мая 1979 года) произойдет трагедия в Чернобыле.

Волею судьбы в тот же майский день 1979 года на экраны СССР вышел еще один фильм с участием Ефремова – «Последний шанс» Эдуарда Гаврилова с Киностудии имени Горького. Там у нашего героя была небольшая роль, но колоритная. Он играл пьющего отца главного героя фильма – трудного подростка Славки Горохова (актер Леонид Каюров), который хочет помочь сыну найти контакт со сверстниками по ПТУ. В итоге подвыпивший отец приходит в училище и становится… жертвой насмешек со стороны подростков. Роль была сыграна Ефремовым с большим воодушевлением.

Совсем иная роль была у Ефремова в телефильме т/о «Экран» «Мнимый больной» (1980) режиссера Леонида Нечаева. Это была экранизация одноименной комедии Ж.-Б. Мольера, и Ефремов играл в ней центральную роль – главу большого семейства Аргана. Мнительного человека, который становится бедой для окружающих. Если такой человек болен, то обязательно смертельно. А если на него косо посмотрели, значит, сглазили. Если жена весела, значит, влюбилась в соседа. И вот этот самый Арган решает проверить, как относятся к нему домочадцы. Для этого он притворяется умирающим.

Еще один телефильм 1980 года с участием Ефремова – «Открытая книга» режиссера Виктора Титова с «Ленфильма». Это девятисерийная экранизация одноименного романа В. Каверина, причем у Ефремова в нем небольшая роль: его герой – военный врач Марлин – появляется в шестой серии. А в центре сюжета была судьба ученого-микробиолога Татьяны Власенковой (реальный прототип – Зинаида Ермольева), которая получила первые в СССР образцы пенициллина и участвовала в организации процесса его промышленного производства.

Наконец, последний фильм с участием Ефремова, в котором он снялся на исходе 70-х, – «Поэма о крыльях» Даниила Храбровицкого с «Мосфильма». Сюжет этой ленты, посвященной двум великим авиаконструкторам – Игорю Сикорскому и Андрею Туполеву, охватывает шесть десятилетий – с 1911 по 1971 год. Как известно, судьбы двоих выдающихся людей разошлись, несмотря на общность идей. Сикорский решил уехать из Советской России сразу и бесповоротно, считая невозможным тратить время на борьбу. Туполев же считал, что самое страшное позади, а впереди трудная дорога созиданий.

Здесь Ефремов исполнил роль небольшую, но очень значительную – он перевоплотился в гениального русского композитора Сергея Васильевича Рахманинова, на которого внешне он действительно был похож. К тому же оба были заядлыми курильщиками и умерли именно по причине своей пагубной привычки почти в одном и том же возрасте: Рахманинову на момент смерти было 70 лет, Ефремову будет почти на три года больше.

Олег

Премьеры в МХАТе – от «Чайки» до «Дяди Вани»

В сентябре 1980 года, когда исполнилось десять лет с того момента, как Олег Ефремов встал у руля МХАТа, из жизни ушел очередной «великий старик» Художественного театра (пришел туда в 1933 году) – Анатолий Кторов (это случилось 30 сентября, покойному было 82 года). После этого из плеяды великих в МХАТе остались лишь несколько человек, из которых еще двое уйдут из жизни до середины 80-х: Борис Петкер (умер 30 января 1983 года, 80 лет) и Михаил Болдуман (умер 28 декабря 1983 года, 85 лет).

К этому списку стоит добавить и Николая Алексеева, который пришел в МХАТ в 1952 году, а в 1980–1983 годах был ректором Школы-студии МХАТа. Он умер 18 августа 1983 года на Соловецком острове, где был на отдыхе. Ему было всего 53 года.

Наконец, 23 марта 1986 года умрет Анастасия Зуева (89 лет). После чего из великих в труппе останутся лишь несколько человек: Марк Прудкин (кстати, главный зачинщик прихода Олега Ефремова в МХАТ), Ангелина Степанова, Софья Пилявская, Софья Гаррель.

Вместо умерших в труппу вливались новые исполнители, которых Ефремов хотел видеть в своем театре. Назовем лишь некоторых: 1980 год – Георгий Бурков, Анастасия Вознесенская, Станислав Любшин; 1981 год – Константин Григорьев; 1983 год – Олег Табаков; 1984 год – Олег Борисов; 1985 год – Петр Щербаков, Полина Медведева.

Еще отметим, что в 1980 году заведующим литературной частью МХАТа стал Анатолий Смелянский (Альтшулер) – тот самый, отрывки из воспоминаний которого уже неоднократно возникали на страницах этой книги. Кто это такой?

Он родился в 1942 году в Горьком и окончил историко-филологический факультет тамошнего пединститута. Затем какое-то время преподавал русский язык и литературу в средней школе. А в 1966 году был приглашен в качестве заведующего литературной частью в Горьковский ТЮЗ, где главным режиссером был В. Л. Витальев (Эдлин). Одновременно с этим Смелянский начал преподавать в Горьковском театральном училище историю русского театра, изучать которую Смелянскому пришлось параллельно преподаванию. Тогда же, в конце 60-х, он начал публиковаться в печати как театральный критик, в том числе и в Москве – в журнале «Театр». Его тогда возглавлял Юрий Рыбаков, который слыл либералом и активно привлекал к работе людей схожих с ним взглядов (не случайно в перестроечные годы Рыбаков возглавит другой важный журнал творческой интеллигенции – «Советский экран»). В итоге Смелянского в Москве заметили. И в 1975 году пригласили заведующим литературной частью в Театр Советской армии. Там в 1974 году как раз произошла смена руководства: вместо скончавшегося А. Попова-старшего главным режиссером стал кинорежиссер с Рижской киностудии Ростислав Горяев, снявший фильм про легендарного командира Красной армии Яна Фабрициуса – «Прикосновение». При нем Смелянский и начал свою московскую одиссею.

В ЦТСА он проработал пять лет, после чего его и позвал к себе Ефремов, который давно был окружен евреями (еще со времен «Современника»). В МХАТе это продолжилось в лице А. Гельмана, М. Рощина, М. Шатрова, Р. Сироты, наконец, А. Смелянского. Как чуть позже (на одном из юбилеев «Современника») скажет сам Ефремов, сославшись на Л. Толстого: «Евреев любить трудно, но нужно». Зачем он окружал себя евреями? Они постоянно генерировали новые идеи и, главное, в силу своего природного бунтарства заряжали и его своими настроениями. К тому же близость к еврейской интеллигенции гарантировала комфортное существование, поскольку базировалась на вечном восхищении с их стороны по адресу их симпатизантов, даже если последние делали что-то малоталантливое. Ведь значительная доля театральных критиков (как и киношных, кстати) состояла именно из евреев. Впрочем, напомним, что дедушка самого Ефремова носил отчество Абрамович.

А теперь вспомним премьеры МХАТа в постановке Олега Ефремова, которые появились в 1980–1985 годах не без участия А. Смелянского.

В 1980 году Ефремов вновь обратился к пьесе А. Чехова «Чайка». Напомним, что в 1970 году он уже ставил ее, но только на сцене «Современника». Но тогда он сделал из нее памфлет, где высмеял «болтунов-интеллигентов», загубивших некую общую идею, в которую они некогда верили. По сути, в этом спектакле звучал приговор современниковцам, которые к концу 60-х из романтиков превратились в обыкновенных обывателей и мещан. Не случайно это была последняя постановка Ефремова на сцене «Современника».

Почти в то же время «Чайка» была поставлена и в МХАТе – Борисом Ливановым. Но это был иной спектакль – романтическая драма. В ней герои, для которых любовь и творчество – священные понятия, вступали в противостояние с теми, кто принимает все это за обычную рутинную повседневность, а не как чудесное редкое явление. Спустя десять лет Ефремов вернулся к «Чайке», но уже пребывая в другом настроении. Как пишет А. Смелянский:

«Не «драма в жизни», а драма самой жизни стала занимать режиссера. В 1970 году «Чайка» была прочитана как памфлет, в 1980-м в ней всего слышнее звучала нота всеобщего примирения, понимания и прощения… В отличие от современниковской «Чайки» режиссер захотел выслушать каждого героя пьесы. Он погрузил «слова, слова, слова» в светящуюся лиственную зыбь. Да, они были говорливыми, эти чеховские люди, говорливыми до того, что не замечали смерти человека: так умирал в этом спектакле Сорин – Андрей Попов. Но поверх всех разочарований и потерь набирал силу мотив веры среди упадка. Той веры, что питается не любовью или ненавистью к человеку, но пониманием исходной жизненной ситуации как неразрешимой драмы…

В новой «Чайке» звучал, во всяком случае для автора этих строк, еще один скрытый мотив. Спектакль рассказывал о муке рождения новой мхатовской семьи. Тема актерского ансамбля, важная для Чехова, становилась еще и темой понимания и взаимодействия людей, собравшихся возрождать Художественный театр. Эта тема в разной аранжировке потом войдет во все следующие чеховские спектакли Ефремова…»

А вот как отзывается на ефремовскую «Чайку» П. Богданова: «У режиссуры стала исчезать вера и в благую цель истории. В театре появились спектакли, в которых шестидесятники признавались в потере цели и смысла существования («Иванов» А. Чехова в постановке О. Ефремова в МХАТе). Изменился сам тон высказываний. Если в середине 1950-х годов у таких режиссеров, как А. Эфрос, О. Ефремов, общий пафос творчества был жизнеутверждающим и исходил из убежденности в возможностях социальных перемен, то ближе к середине 1960-х в их творчестве этой убежденности оставалось все меньше, в их высказываниях усилились драматические ноты…»

В новом спектакле были заняты следующие исполнители: Татьяна Лаврова – Аркадина, Анастасия Вертинская – Нина, Иннокентий Смоктуновский – Дорн, Андрей Попов – Сорин, Андрей Мягков – Треплев, Вячеслав Невинный – Шамраев, Евгений Киндинов – Медведенко, Екатерина Васильева – Маша. Во втором составе на сцену выходили: И. Саввина, Е. Ханаева, Н. Гуляева, Ю. Богатырев, Е. Евстигнеев, В. Давыдов, Р. Козак, В. Сергачев. По сути, это был уже прообраз той труппы, которую сформировал Олег Ефремов.

Роль Сорина во втором составе «Чайки» исполнял мхатовский «старик» Владлен Давыдов (как мы помним, он пришел в труппу в 1947 году после первого выпуска Школы-студии МХАТа). Так вот играл он в спектакле недолго, поскольку в январе 1981 года надолго (на полгода) вышел из строя – сначала почти два месяца лежал в Боткинской больнице, потом проходил двухмесячную реабилитацию в санатории. А поводом ко всему этому стал… резкий разговор с Олегом Ефремовым по поводу того, что тот творил в театре. И здесь интересно мнение человека, который хорошо знал Ефремова еще со времен его учебы в Школе-студии МХАТа. На этих страницах он уже упоминался – это Вадим Шверубович, сын В. Качалова, который преподавал в Школе-студии с момента ее основания и стоял у истоков создания театра «Современник». Долгие годы он относился к Ефремову с любовью, но затем у него как будто заново открылись глаза на своего ученика. Так вот, 7 февраля 1981 года, когда В. Давыдов лежал в Боткинской больнице, Шверубович прислал ему письмо, из которого я приведу лишь отрывок:

«…Что за «беседа» с Олегом, которая так Вас потрясла? Неужели Вам давно не ясно было… Неужели не ясно всем – талантлив он или нет (вероятно, очень), – но он безнравственный!..

Ведь если бы не он, еще можно было спасти это чудо от Кедрово-Станицынского гнилья, ведь Коле Хмелеву было так мало лет, ведь мог же народиться такой Хмелев, да и Ливанов с годами стал бы мудрее – все бы лучше, чем допустить полную гибель, которую создал Олег…»

То есть Шверубович открытым текстом говорит, что если бы не Ефремов, то МХАТ можно было бы спасти – например, с тем же Борисом Ливановым во главе. Но последнего, как мы помним, «заговорщики» заставили уйти из театра и призвали на службу Ефремова. И тот за одиннадцать лет своего руководства довел прославленный театр до такого состояния, что у таких мхатовцев, как Шверубович (или В. Виленкин), буквально волосы встали дыбом. Причем ситуацию еще можно было изменить, если бы Ефремова (а с ним и А. Смелянского) из МХАТа убрали. Но этого так и не случилось – к тому времени либералы уже плотно оседлали власть.

По злой иронии судьбы В. Шверубович ушел из жизни спустя четыре месяца после этого письма – 13 июня 1981 года. И панихида проходила в стенах филиала МХАТа, а вел ее… Олег Ефремов. Но как написал В. Виленкин: «Панихиду вел Ефремов – вполне достойно, но бездушно».

А как же иначе, если ведущий прекрасно был осведомлен о том, как к нему относился покойный все последние годы.

Но вернемся к постановкам Ефремова.

В «Чайке» для него роли не досталось, зато в другом его спектакле – «Наедине со всеми» А. Гельмана – он исполнил главную роль – начальника строительно-монтажного управления Голубева. По сюжету в семье Голубевых произошло несчастье: сын Алеша в результате аварии лишился обеих рук. Трагическое событие заставляет родителей Алеши заново прожить прошедшие годы, правдиво и беспощадно оценить меру собственной вины.

Еще одна постановка Ефремова, датированная тем же 1981 годом, – «Так победим!» М. Шатрова. Этот спектакль был приурочен к XXVI съезду КПСС и рассказывал о последних месяцах жизни В. И. Ленина. Как мы помним, в последний раз к ленинской теме Ефремов обращался еще в «Современнике» – в спектакле «Большевики», который тоже был поставлен по пьесе М. Шатрова. Но там речь шла о событиях 1918 года, связанных с покушением на Ленина, а здесь действие разворачивалось в октябре 1923 года, когда Ленин, находившийся в Горках на излечении после тяжелого инсульта (он потерял речь, правая рука была парализована), потребовал, чтобы его в последний раз привезли в Кремль. Вождь пробыл в своем кабинете несколько минут в полном одиночестве, переночевал в кремлевской квартире, а на следующий день вернулся в Горки. Жить ему оставалось три месяца.

На основе этой истории Шатров и развивал сюжет своей пьесы, пытаясь задать вопросы Ленину из начала 80-х, когда КПСС стояла на распутье – решала вопрос, как двигаться дальше, чтобы не угробить то, что когда-то задумал вождь мирового пролетариата и его соратники. Судя по названию пьесы – «Так победим!» – ее автор был оптимистом (или притворялся таковым). То же самое можно было сказать и про Ефремова, который всегда был весьма ловок и хитер.

Между тем ситуация со спектаклем была тревожная. Его не хотел принимать глава Московского горкома и член политбюро Виктор Гришин. И министр культуры Петр Демичев тоже склонялся в ту же сторону. Почему? Видимо, оба они чувствовали некий подвох со стороны постановщиков спектакля, очередную либеральную игру «в фигушки». Поэтому Ефремову срочно требовалось заручиться поддержкой людей повлиятельнее – например, самого Леонида Брежнева. А для этого надо было заманить его на спектакль. Но как это сделать? Тогда решено было выйти на помощника генсека Александрова-Агентова, который и уговорил престарелого генсека (а тот взял с собой почти все политбюро) приехать в МХАТ. На дворе стоял март 1982 года. Что из этого получилось, рассказывает В. Шиловский:

«…Оказывается, «девятка»[28] скоммутировала связь в обратном порядке. И Леонид Ильич не слышит, что происходит на сцене. А то, что говорит Леонид Ильич, слышит весь зал. Зрители, бросив сцену, дружно повернули головы вправо. И начался двойной спектакль. Один на сцене, он был уже неинтересен зрителям. А второй спектакль, в правительственной ложе, вызывал огромный интерес.

На сцене Владимир Ильич приехал навестить умирающего Свердлова. Но, по режиссерскому замыслу, в кровати никого не было. Как будто это видение вождя. Он вспоминает Свердлова, оценивает его деятельность. А кровать пустая. И только Александр Калягин[29] произнес:

– Вот, товарищ Яков Михайлович, разве можно так…

– А где же Свердлов? – раздается на весь зал.

– Леонид Ильич, это воображение режиссера, – отвечает Громыко.

– А почему он вспоминает без Свердлова? – спрашивает Леонид Ильич.

– Ну, это так, Леонид Ильич, режиссерский замысел, – объясняет Громыко.

– Хорошо, – согласился Леонид Ильич.

Следующая сцена, когда Ленин на кого-то кричит, возмущается. Но на кого он кричит? Ни одного человека не названо. На самой высокой ноте крик Ленина был прерван вопросом Брежнева:

– А почему он кричит? На что Громыко отвечает:

– Он нервничает, он борется.

– Вожди не должны кричать, – мудро заметил Леонид Ильич, – вот, например, я. Я же никогда не кричу.

Начинается сцена разговора рабочего с Лениным. Рабочего играл Бурков. Обычно на прогонах эта сцена проходила очень хорошо. Драматургия присутствовала. И конечно, талант Георгия Буркова и Александра Калягина обсуждать не имеет смысла. К тому же на сцене присутствовал юмор. Но в данном случае Жора стоял спиной к правительственной ложе. А дикция Буркова всегда оставляла желать лучшего. Вдруг он слышит голос из правительственной ложи:

И между Жорой и Леонидом Ильичом словно возникли какие-то биотоки. Жора начинает громче говорить, четче выговаривать слова.

– Все равно не понимаю, – жалуется Леонид Ильич. Тогда Георгий Иванович бросает Владимира Ильича к чертовой матери, поворачивается к нему спиной, лицом к настоящему Ильичу и начинает четко говорить. А Саша Калягин в спину подает реплики.

– Вот теперь хорошо, – сообщил Леонид Ильич всему залу.

Сцена прошла, и вдруг все видят, как Леонид Ильич встает и уходит. Уходит! Ефремов и Шатров в отпаде. Это означало победу Гришина. На сцене – тишина.

Минут через двадцать возвращается довольный Леонид Ильич, садится на место, и весь зал слышит:

– Ноль-ноль.

Оказывается, в это время по телевизору транслировался хоккей, и Леониду Ильичу не терпелось узнать счет.

Секунд пять после окончания спектакля Леонид Ильич и члены Политбюро стояли и аплодировали. Этого хватило, чтобы увековечить их на фотопленке для архивных материалов Художественного театра.

Спектакль обрел свой путь. Вышел указ о присуждении Государственных премий Калягину и Ефремову…»

После этого посещения МХАТа Л. Брежнев прожил недолго – всего восемь месяцев. Он скончался 10 ноября 1982 года. К власти пришел бывший шеф КГБ Юрий Андропов. При нем началось «закручивание гаек», которым решила воспользоваться мхатовская оппозиция, давно мечтавшая сместить Ефремова. В этом ей решили помочь люди из так называемой «русской партии», которые тоже видели в Олеге Ефремове своего идейного врага, представителя «иудейской партии». Мы помним, что в жилах Ефремова могла течь еврейская кровь и в МХАТе он опирался на евреев: Анатолия Смелянского (Альтшулера), Александра Гельмана, Михаила Шатрова (Маршака). Особенно выделялся первый, который пришел в МХАТ из Театра Советской армии в 1980 году (как раз накануне постановки «Так победим!») в качестве заведующего литературной частью.

Итак, люди из «русской партии» решили нанести удар по Ефремову. Для этого в 1983 году в журнале «Огонек» (главным редактором в нем был Анатолий Софронов) появилась статья «великой старухи» МХАТа Анастасии Зуевой, где она достаточно критично отзывалась об обстановке, сложившейся в Художественном театре. Заметим, что эта публикация дорого обойдется Зуевой – в театре ее чуть ли не затравят, после чего она угодит в Кунцевскую больницу. А спустя три года и вовсе скончается.

После «выстрела» из «Огонька» к делу подключилось Министерство культуры РСФСР в лице заместителя министра Е. Зайцева – были предприняты шаги по поиску замены Ефремову. Выбор пал на главного режиссера Театра имени Маяковского Андрея Гончарова. Но тот колебался. Зато не колебалась Татьяна Доронина, которая решила вернуться из «Маяка» в МХАТ после одиннадцатилетнего отсутствия. Вернуться зачем? Может, чтобы сплотить антиефремовскую оппозицию? Видимо, зная об этом, Ефремов всеми силами противился этому приходу. Но решал не один один, а худсовет театра. И на его заседании с перевесом всего в один (!) голос было принято решение вернуть Доронину в труппу. И очень скоро это решение сыграет свою роль в судьбе МХАТа – именно Доронина не даст Ефремову и его команде очистить театр от «балласта».

Но чем же закончилось то противостояние? Оно длилось вплоть до смерти Ю. Андропова в феврале 1984 года. После чего сподвижники Ефремова отправили делегацию из именитых актеров и актрис в ЦК КПСС, где им было объявлено: можете быть спокойны – Ефремова в обиду мы не дадим. Более того – Ефремову (а также М. Шатрову и А. Калягину) была присуждена Государственная премия за спектакль «Так победим!». Отметим: спустя почти три года с момента его появления на свет. Просто так такие вещи, естественно, не делались.

Откликаясь на это присуждение, журналистка Н. Исмаилова писала в «Известиях»:

«Олег Ефремов поставил спектакль-протест против обывательского сознания. На сцене мы видим великого человека, понимающего, что победоносное революционное восстание – это только начало.

Только действительно просвещенный человек понимает, что советская демократия находит свою устойчивость в способности видеть перспективу, в способности двигаться, идти вперед.

Готовить такой спектакль можно только с верой, что проблемы, волнующие авторов, – это живые проблемы, они действительно занимают и волнуют миллионы людей, образуют центр духовной жизни современников…»

Верил ли сам Ефремов в подобного рода декламации? Думается, вряд ли. Этот спектакль был необходим ему как щит от нападения со стороны тех, кто не верил в его искренние мотивы по поводу коммунистических идеалов. Плюс как возможность иногда ставить то, что его по-настоящему волновало. Например, «Утиную охоту». Или чеховского «Дядю Ваню», которого он поставил вскоре после «Так победим!». Как напишет А. Смелянский: «…И вот уже закрутилась мхатовская сцена, зазвучал пьяный озорной голос Астрова – «ехал на ярмарку ухарь купец». Начинался его загул, его краткий праздник, вырывалась душа на волю, и ходил ходуном дом…»

Олег

Звонок Горбачева, или предатель предателя…

Так по-купечески праздновалась победа Ефремовым. Но это была не последняя его виктория. В дни премьеры «Дяди Вани» в марте 1985 года к власти в Кремле пришел новый человек – Михаил Горбачев. Надежда Запада и всех прогрессивных советских либералов. Человек, который незадолго до этого провалил продовольственную программу в стране (как куратор сельского хозяйства), но это не стало поводом к недопущению его к руководству страной с 280-миллионным населением. Его «продвиженцы» упивались возрастом нового генсека – ему было 54 года, как и Ленину в момент его смерти. Но до Ленина этому человеку было как до Луны. Он даже правильно говорить по-русски не умел. Впрочем, русским он был наполовину – мама у него была украинка. То есть опять до руководства СССР был допущен полукровка. В то время как можно было бы выбрать чистокровного русского – уже упоминаемого выше Григория Романова. Он хоть и был на восемь лет старше Горбачева, но ничего не проваливал, а даже наоборот – будучи ответственным за оборонную промышленность, поднял ее на новую ступень. К тому же последний фронтовик в рядах Политбюро. И главное – антилиберал. Но именно это и стало поводом к тому, чтобы и в этот раз (почти как в 1976 году) заблокировать его приход к власти. Когда в Москве умер генсек К. Черненко (10 марта 1985 года), Романова даже не удосужились срочно вызвать в Москву из литовской Паланги, где он отдыхал. Та же история случилась и с другим конкурентом Горбачева – Владимиром Щербицким, который в эти дни находился с официальным визитом в США. Американцы, заинтересованные в том, чтобы к власти пришел именно Горбачев, долго не предоставляли Щербицкому возможность вылететь на родину. Короче, это был конкретный заговор, а не честные выборы.

И снова послушаем рассказ А. Смелянского:

«Михаил Горбачев пришел на «Дядю Ваню» 30 апреля 1985 года. Рано утром он должен был, как положено, стоять на первомайской трибуне. Отдать вечер Чехову накануне пролетарского праздника – такой вольности генсеки себе никогда не позволяли. Через неделю он позвонил Ефремову, стал рассказывать свои впечатления о спектакле, что Астров – Олег Борисов понравился, а дядя Ваня – Андрей Мягков просто душу надрывает. Потом сказал о том, что много дел, что надо встретиться и поговорить о театральных заботах и что вообще «надо нам наш маховик раскручивать». Представлял ли он в тот миг, куда раскрутится наш «маховик»?

Мы были вдвоем в кабинете. Ефремов, казалось, общался в своем обычном стиле, не подлаживаясь к собеседнику. Положил трубку и вдруг вытер капельки пота со лба. Заметил мое удивление и с виноватой улыбкой пояснил вполне по-чеховски: «Знаешь, трудно выдавливать из себя раба».

Этот звонок Горбачева Ефремову не был случайностью. Так один предатель давал знак другому предателю – мы с тобой одной крови, вместе будем раскручивать маховик будущего вселенского предательства. В эту раскрутку очень скоро Горбачев подключит и других интеллигентов из разряда либеральных: Элема Климова и Андрея Смирнова в Союзе кинематографистов, Владимира Карпова в Союзе писателей СССР, Александра Аксенова в Гостелерадио, Виталия Коротича в «Огоньке», Егора Яковлева в «Московских новостях» и т. д.

История не знает сослагательного наклонения. Но если представить себе, что вместо М. Горбачева генеральным секретарем ЦК КПСС избрали бы Г. Романова, то вселенское предательство никогда бы не случилось. Поскольку избран был бы совершенно иной вектор перестройки. И к власти в ведущих идеологических учреждениях пришли бы совершенно другие люди. Не Элем Климов и Андрей Смирнов, а Сергей Бондарчук, не Владимир Карпов, а Юрий Бондарев, не Александр Аксенов, а остался бы прежний руководитель – Сергей Лапин и т. д. И в МХАТе не случился бы раскол, поскольку не досидел бы до него его зачинатель – Олег Ефремов. И Таганка бы не раскололась, поскольку не вернулся бы в СССР беглец Юрий Любимов – ее главный погубитель. Короче, много бы чего не произошло. Но главное – не развалилась бы великая страна из-за предательства тех, для кого предательство было естественным состоянием души.

Олег

Житье-бытье – 80-е

Но оставим на время творческие дела Ефремова и поговорим о его повседневной жизни. И снова обратимся к воспоминаниям его тогдашней возлюбленной Светланы Родиной:

«Ефремов не был скупым. Никогда не жался, если мы шли обедать в дорогой ресторан, говорил: «Выбирай что хочешь». Подарки делать не умел, но пытался. Однажды я отправилась покупать ему скатерть, хотела, чтобы стол выглядел приличнее. Олег Николаевич денег дал гораздо больше, чем требовалось: «Выбери еще что-нибудь себе. Это будет от меня». Я купила пуховый платок, очень легкий и теплый. В нем было хорошо репетировать.

Как-то преподнес духи:

– Вот. Это тебе. Я, правда, ничего не понимаю в этом деле. Не знаю, хороший запах или нет.

– Конечно хороший! Это же Magie Noire.

– Так открой, подушись. Ну-ка…

– По-моему, аромат вечерний.

– Да, ты, наверное, права…

Тогда во многих магазинах месяцами стояли французские духи и коньяки.

«Атрибуты буржуазной роскоши» стоили бешеных денег, народ их не брал, только «богема». У нас в театре, например, на всех посиделках пили двадцатипятирублевый «Мартель». Я выпивала мало и не особенно пьянела. Волчек говорила: «Везет тебе, Светка. Как я завидую людям, которые пьют и прекрасно себя чувствуют, общаются, танцуют. А мне стоит пригубить винца, и сразу голова болит». Из-за этой особенности Галине Борисовне, наверное, было сложно с первым мужем – Евстигнеевым. Он умел и любил выпить, а она не могла составить компанию. Зато его вторая жена Лиля Журкина с удовольствием это делала. Друзья предупреждали, что добром это не кончится. Галина Борисовна говорила: «Женя, ты в ответе за Лилю»…

Я не исключаю, что Лиля знала о романе мужа с юной Ирой Цывиной, хоть Евстигнеев его и не афишировал. Он берег жену, никогда ни в чем не упрекал. Не знаю, может, они и ссорились, но при мне Евгений Александрович обращался с Лилей очень нежно.

Она умерла летом 1986 года. Я была в отпуске на Волге и узнала об этом от Ефремова. Куда бы ни уезжала, звонила ему почти каждый день. Однажды он мне сказал, что Лили больше нет и ее смерть вызывает много вопросов. Евгений Александрович выждал какое-то время, а потом перестал скрывать отношения с Цывиной, она переехала к нему.

Ефремов никогда Евстигнееву об этом не говорил, но считал его виноватым в смерти Лили…»

Раз уж речь зашла о взаимоотношениях Ефремова и Цывиной, то вот какую весьма некрасивую историю рассказывает В. Шиловский: «Лилечке приходилось отбиваться от домогательств Ефремова, пока Женя Евстигнеев спал в соседней комнате. Ефремов жил в том же доме и безапелляционно пользовался соседством с семьей Евгения Александровича. Но Лиля была бескомпромиссной в этом отношении. И ушла из жизни по собственному желанию…»

И снова послушаем воспоминания С. Родиной:

«Иногда он любил испытывать. Требовал: «Если любишь, поедешь со мной!» И не важно, сколько времени и куда надо ехать. Однажды вместе с Леней Монастырским потащил к какому-то знакомому за сто километров от Москвы, заставил сидеть за столом до поздней ночи. Я вернулась домой под утро. Муж не стал докапываться. Мы еще жили вместе, но дело шло к разводу. И не Ефремов стал его причиной. Наш брак просто себя исчерпал.

Олег Николаевич предлагал сойтись, переехать к нему. Я долго колебалась, не говорила ни «да» ни «нет». Даже повесила у него в шкафу пару блузок, а потом их забрала. Подумала, что лучше все оставить как есть…

Наши отношения с Олегом Николаевичем не были романом в общепринятом смысле этого слова. Нас связывала не только и не столько физическая, сколько душевная, духовная близость. Для меня она была первостепенной. И поэтому меня не особенно волновали отношения Ефремова с другими женщинами – Вертинской, Мирошниченко или кем-то еще. Я знала, что нужна ему, как никто другой, и этого было достаточно. Хотелось помочь Олегу Николаевичу, особенно когда ему «нездоровилось» – так называла его «путешествия» тактичная Ирина Григорьевна.

От нее я и узнавала, что Ефремов не вышел на работу. Сразу шла к нему домой. Там уже сидел кто-нибудь из друзей: Бурков, Калягин, Гельман, Рощин… Ему нужны были собеседники. А сколько он читал во время «болезни»! Олег Николаевич был настоящим библиоманом, с гастролей вез чемоданами не тряпки или технику, а книги. В спальне у него всегда была гора самого разного чтива, она занимала половину кровати. На другой половине Ефремов спал. Книги лежали раскрытыми, он читал их все одновременно.

Его «путешествия» были похожи на отпуск: выпивал, читал, спал, общался с друзьями. Ефремов называл это «подлатать батареи». Он наслаждался свободой, но головы не терял, наутро все очень хорошо помнил. Некоторые «умники» пытались его обмануть:

– Олег Николаевич, вы вчера обещали…

– Неправда, все было совсем не так.

В такие дни к нему приходили только те, кому он верил. Но иногда Ефремов пускал и не очень близких людей – кто-то ведь должен был пополнять «припасы для путешествий». Я делать это категорически отказывалась. Олег Николаевич уважал мою позицию и не хотел, чтобы я участвовала в посиделках. Как-то сказал, налив рюмку: «Ты на меня, Светка, не смотри! Я мужчина, а ты женщина и актриса и должна следить за лицом. Видишь, какая у меня сосудистая сетка? И у тебя такая будет, если станешь с меня пример брать!»

Однажды все-таки попросил:

– Может, захватишь в гастрономе бутылку?

– Олег Николаевич, вы же знаете…

– Да знаю я, знаю! Тут, понимаешь, Вертинская приходила и вылила все запасы, на фиг, в раковину! А сходить в магазин некому.

Я не смогла отказать, потому что любила и жалела. Настя же, мне кажется, просто хотела самоутвердиться, а не боролась со слабостями Олега Николаевича. Когда поняла, что доминировать над Ефремовым не удастся, потеряла к нему интерес. По большому счету он Вертинской и не был нужен. Она бы никогда не взвалила на себя такой крест, как Ефремов.

Первое время я пыталась его увещевать, но он сказал: «Я все понимаю, но и ты пойми – мне это необходимо!» Я смирилась и с тех пор просто пыталась поддержать.

Однажды решила устроить праздник – по-моему, был Старый Новый год, – принесла поросенка. Мне его приготовил и привез прямо в театр поклонник – шеф-повар «Националя». Поросенок был молочный, но довольно большой, нафаршированный яблоками и черносливом. Мужики обалдели, когда его увидели. У Ефремова уже сидела обычная компания – Калягин, Гельман, Бурков, Шатров. Закуски практически не было.

Когда зашла в ванную помыть руки, Калягин скользнул за мной:

– Светочка, может, как-нибудь встретимся?

– Нет, Сан Саныч. Не получится.

Я пробыла у Ефремова совсем недолго и вернулась в театр – готовиться к спектаклю. В антракте позвонила:

– Ну, как поросенок?

– Бурков уже съел уши.

– А вы-то попробовали хоть что-нибудь?

– Попробовал, попробовал…

Соврал – все схарчили друзья.

Ефремов в таком состоянии практически не ел. Как-то вдруг попросил:

– Свет, я так хочу килечки! Ты возьми кусочек черненького хлебушка, помажь чуть-чуть маслицем и положи на него рыбку.

– А голову отрывать?

– Можно и с головой. Но лучше оторви. И добавь еще веточку укропчика!

В другой раз, уже на выходе из «кризиса», попросил говяжьего бульона на косточке. Я поехала на Центральный рынок, решила, что там выбор мяса получше. Обычно ходила на Палашевку рядом с театром и на Центральном растерялась. К счастью, встретила Евгения Леонова. К нему и обратилась:

– Евгений Павлович, вы не поможете купить хорошей говядины для Ефремова?

– Конечно помогу. Пойдем, у меня свой мясник.

Тот отрубил классный кусок, а Леонов заплатил и за себя, и за меня. Он очень уважал Олега Николаевича.

Сварила бульон, положила картошку, морковку, сделала супчик. Ефремов ел и нахваливал: «Как вкусно!» А когда утолил голод, стал ворчать: «А мясо ты неправильно порезала, слишком крупно. Мама моя делала не так». Я даже немного обиделась…

На отдыхе он никогда не «болел», хотя мы все время выпивали, устраивали шашлыки. Обычно собиралось человек восемь – десять. Все скидывались по десятке и накрывали замечательный стол. Ефремов почти не пьянел, был бодр и весел.

Я очень любила сочинский санаторий «Актер». Попасть туда простому человеку в советское время было сложно. Мне давали путевку от театра как «ударнице», я играла много премьер. Мы заранее сговаривались, чтобы попасть в один заезд, и почти всегда собирались одной и той же компанией: Галина Борисовна Волчек с сыном Денисом, Валентин Иосифович Гафт, Игорь Кваша с женой Татьяной – «Квашонки», как их звали в «Современнике», Рощин, мы с Ефремовым…»

Олег

Кинематограф – киношный душка

К началу 80-х фильмография Олега Ефремова уже насчитывала 56 фильмов – полнометражных, короткометражных, фильмов-спектаклей, выходивших на экран в 1956–1979 годах. Причем во всех этих лентах герой нашего рассказа почти всегда исполнял исключительно роли положительных героев. Чтобы читателю стало понятно, о чем идет речь, предлагаю взглянуть на эти роли с точки зрения их партийной и профессиональной принадлежности. Наш герой играл:

– комсомольцев – «Первый эшелон» (1956; секретарь комсомольской организации Узоров), «Рядом с нами» (1958; секретарь райкома комсомола);

– коммунистов – «Рассказы о Ленине» (1958; председатель ВЧК Ф. Дзержинский), «Трудное счастье» (1958; батрак, убивший кулака-мироеда), «Академик из Аскании» (нарком Федот Антипович Якушенко), «Дорога горящего фургона» (1967; секретарь райкома), «Активная зона» (1983; новый секретарь парткома АЭС Евгений Дмитриевич Новиков);

– военных – «Шли солдаты» (1958; дезертир и спекулянт Сенька Радунский), «Живые и мертвые» (1964; полковник-танкист Иванов), «Вызываем огонь на себя» (1965; связной «дядя Вася»), «Война и мир» (1966; Долохов), «Прямая линия» (1967; полковник), «Бег» (1971; полковник), «Случай с Полыниным» (1971; военный летчик Николай Николаевич Полынин);

– врачей – «Доктор Айболит» (1967; доктор Айболит), «Вся королевская рать» (1971; доктор Адам Стентон), «Дни хирурга Мишкина» (1977; хирург Евгений Львович Мишкин), «Город на Кавказе» (1972; врач-кардиолог Виктор Сергеевич Николаев), «Москва, любовь моя» (1975; врач-онколог), «Вечно живые» (1977; врач Федор Иванович Бороздин), «Открытая книга» (1980; военврач Антон Марлин);

– рабочих – «Звонят, откройте дверь!» (1966; Василий Дресвянников, отец Гены), «Три тополя на Плющихе» (1968; роль таксиста Саши), «Мама вышла замуж» (1970; экскаваторщик Виктор Степанович Леонов), «Нюркина жизнь» (1972; бригадир доменщиков Михаил Антонович Логинов), «Заседание парткома» (1977; бригадир строителей Василий Трифонович Потапов), «Последний шанс» (1979; работяга и выпивоха Михаил Иванович Горохов);

– работников правоохранительных органов – «Испытательный срок» (1960; работник угрозыска Ульян Григорьевич Жур), «Сотрудник ЧК» (1964; жесткий чекист Илларионов), «Берегись автомобиля» (1966; следователь Максим Подберезовиков), «Свой» (1970; следователь Павел Романович Кошелев), «Здравствуй и прощай» (1973; сельский участковый Григорий Степанович Буров);

– ученых – «Мой младший брат» (1962; ученый Виктор Денисов, старший брат Димки), «Там, за горизонтом» (1976; профессор), «Комиссия по расследованию» (1979; главный конструктор атомного реактора Василий Никитич Жолудов);

– гражданских летчиков: «Еще раз про любовь» (1968; штурман Лев Карцев), «Лесные качели» (1976; бывший летчик Матвей Петрович Егоров);

– людей творческих профессий – «Гори, гори, моя звезда» (1970; художник Федор), «Поэма о крыльях» (1980; композитор С. Рахманинов);

– людей других профессий – «Любушка» (1961; наездник Олимп Иванович Лутошкин), «Командировка» (1962; изобретатель Михаил Арсентьевич Щербаков), «Строится мост» (1965; корреспондент из Москвы), «Только три ночи» (1969, 1989; председатель колхоза), «Ты и я» (1971; начальник Петра), «Враги» (1978; купец Михаил Скроботов), «Когда я стану великаном» (1978; представитель гороно Сергей Константинович).

Среди этих ролей были и отрицательные, но крайне мало. Вот они:

«Шли солдаты» (1958; роль Сеньки Радунского, дезертира и спекулянта), «Сотрудник ЧК» (1964; жесткий чекист Илларионов), «Война и мир» (1966; Долохов), «Штрихи к портрету В. И. Ленина» (1970; меньшевик Юлий Осипович Мартов).

И всего одна роль иностранца – американец Адам Стэнтон в телесериале «Вся королевская рать».

Таким образом, в самом массовом виде искусств, кинематографе, у Олега Ефремова было амплуа «положительный герой» или «хороший человек». И, учитывая то, что массовое сознание обычно склонно отождествлять актеров с их экранными героями, многомиллионная аудитория в СССР считала, что Олег Ефремов и в жизни такой же обаяшка. Чего, естественно, на самом деле не было, да и не могло быть, о чем на страницах этой книги многие, кстати, говорили (и еще скажут).

Отметим, что и в театре у Ефремова тоже почти не было отрицательных ролей – сплошь одни положительные. Среди отрицательных можно назвать лишь несколько: подлец и преступник Монкс в «Оливере Твисте» в ЦДТ, противоречивый Он в «Четвертом» в «Современнике», Виктор Зилов в «Утиной охоте». Кажется, все.

В фильмах первой половины 80-х эта тенденция положительных героев в биографии актера Олега Ефремова продолжилась. В каких фильмах и ролях он тогда снимался? Во-первых, все в тех же положительных, во-вторых, как всегда – в основном в Москве (на «Мосфильме», Киностудии имени Горького и т/о «Экран»). Хотя были, конечно, и исключения – например, он снялся в фильмах на Одесской и Свердловской киностудиях. Но расскажем обо всем по порядку.

Так, в фильме «Однажды двадцать лет спустя», снятом на Киностудии имени Горького режиссером Юрием Егоровым (Ефремов снимался у него в фильме «Там, за горизонтом», 1976), наш герой исполнил небольшую роль – художника Илью Николаевича. Фильм рассказывал о многодетном семействе Кругловых, где растут 10 детей.

Другой фильм с участием Олега Ефремова – «Было у отца три сына», снятый на «Мосфильме» по заказу ЦТ режиссером Геннадием Ивановым. Там у нашего героя была главная роль – отца семейства, капитана торгового флота Дмитрия Алексеевича, у которого было три сына: Кирилл – художник, Юрий – моряк, Герка – музыкант. Казалось бы, ничто не может помешать их дружбе. Но старший и средний братья влюблены в одну девушку – Светлану. Соперничество делает их врагами. Юрий не может простить измены, и между братьями происходит крупная ссора. Неожиданно на семью обрушивается несчастье – во время пожара на судне погибает их отец. Горе вновь сближает братьев.

Еще одну главную роль Ефремов исполнил в фильме т/о «Экран» «Шофер на один рейс» режиссера Вадима Зобина. Это была роль шофера Михаила Антоновича Артюхина, который по сюжету знакомится с приехавшей в Москву знатной колхозницей Софьей (Лидия Федосеева-Шукшина), помогает ей в покупке автомобиля и соглашается доставить его в колхоз. Он – вдовец, она разошлась с мужем. По просьбе Софьи он соглашается отвезти ее с дочерью и зятем домой. В итоге у Михаила возникает большое чувство к Софье, но ее дочь против. Нелепые ситуации, в которые попадают полюбившие друг друга герои фильма, завершаются благополучно и даже весело: шофер на один рейс – перегнать машину в Крым – остался с любимой на всю жизнь…

Между тем ровно десять лет Ефремов не исполнял в кино ролей сотрудников правоохранительных органов (с 1973 года, с фильма «Здравствуй и прощай», где он блеснул в роли сельского участкового). И вот новая «милицейская» роль – в фильме «Инспектор ГАИ» (1983) режиссера с Киностудии имени Горького Эльдора Уразбаева Ефремов сыграл начальника отделения милиции майора Федора Антоновича Гринько, который всячески сочувствует принципиальному сотруднику Петру Зыкину (актер Сергей Никоненко), не желающему давать спуску нарушителям, в том числе и достаточно влиятельным.

В 1983 году вышли сразу три телефильма, где Ефремов играл «партийные» роли – коммунистов-секретарей. Первый фильм был снят еще в 1979 году, и я уже о нем упоминал – «Активная зона», где Ефремов перевоплотился в секретаря парткома АЭС Евгения Дмитриевича Новикова. Второй фильм – «Формула памяти» по Б. Никольскому, снятый на «Лентелефильме» режиссерами А. Кривоносом и М. Новицким, где Ефремов сыграл секретаря горкома партии Якова Прокофьевича Зеленина. О чем был этот фильм? Под руководством академика Архипова ведутся исследования в области памяти. Ему, как и многим другим мыслящим людям, небезразлично, в каких целях могут быть использованы научные открытия и насколько они современны.

Наконец, третий телефильм – «В городе хорошая погода» Юрия Коротенко по рассказу А. Володина, где у Ефремова была главная роль – председателя горисполкома Павла Петровича Леднева. По сюжету не все ладится в его работе и личной жизни, но в любых ситуациях проявляются его высокие нравственные качества.

В телефильме «Графоман» режиссера Александра Белинского с «Лентелефильма» у Ефремова опять была главная роль – старшего инженера по технике безопасности в конструкторском бюро Петра Кондратьевича Мокина. Он живет в провинциальном городке, добросовестно относится к работе и имеет тайную страсть: пишет стихи и даже посылает их в различные журналы, правда без особого успеха. Чтобы как-то поддержать мужа, мудрая жена (актриса Маргарита Терехова), известный в городе врач, от имени поклонницы начинает с ним «почтовый роман». В обстановке гибельного одиночества эти письма помогают ему жить, любить жену и продолжать писать проникновенные стихи.

В фильме «Среди тысячи дорог» режиссера Вадима Зобина с Одесской киностудии Ефремов, как и в «Однажды двадцать лет спустя», снова исполнил роль художника – на этот раз Петра Васильевича Николаева. И снова эта роль художника была не главная. О чем фильм? Выпускница журфака МГУ Вероника Веснина (актриса Полина Медведева), дочь известной столичной журналистки, решает пойти в жизни своим путем. Она уезжает в провинциальный город и начинает работать на местном радио. Не все сразу получается, и Вероника учится у своего коллеги Сергея (актер Юрий Васильев). Девушку настораживают честолюбивые планы Сергея. Когда он предлагает ей выйти за него замуж и уехать в загранкомандировку, она отказывается.

Вспомним вновь прекрасный фильм «Здравствуй и прощай», который снял режиссер с «Ленфильма» Виталий Мельников. Как мы помним, он снял Ефремова не только в этой ленте, но и еще в одной – «Мама вышла замуж». После чего режиссер и актер долго не встречались на съемочной площадке. Пока в 1984 году Мельников не пригласил Ефремова в комедию по мотивам ранних рассказов Ф. Достоевского «Чужая жена и муж под кроватью». Наш герой сыграл мужа-рогоносца Александра Демьяновича, которого водит за нос жена-плутовка Лизанька (актриса Марина Неелова).

Совершенно иную роль исполнил Олег Ефремов в другом телефильме – «Батальоны просят огня» режиссеров Владимира Чеботарева и Александра Боголюбова с «Мосфильма» по военной прозе Ю. Бондарева. Он сыграл полковника, командира полка Василия Матвеевича Гуляева. Действие фильма разворачивается в 1943 году и повествует об одном из решающих этапов Великой Отечественной войны – форсировании советскими войсками Днепра. Два батальона брошены в гибельный прорыв на занятый немцами берег Днепра с целью отвлечь на себя силы противника и тем самым облегчить дивизии бросок на стратегически важный город Днепров. Основные соединения должны поддержать их артиллерийским и авиационным огнем. Однако командование внезапно меняет план наступления, оставляя батальоны без огневой поддержки, чем обрекает их на верную гибель. Более того, людям отдан приказ держаться до последнего.

Олег Ефремов играет роль человека, который хочет помочь своим солдатам огневой поддержкой, но вместо этого получает приказ не стрелять. Батальоны просят огня, а полковник Гуляев ничем не может им помочь. Актер блестяще играет в кадре эту трагедию.

А вот другая роль Ефремова – в фильме режиссера со Свердловской киностудии Ярополка Лапшина «Продлись, продлись, очарованье» по повести В. Перуанской «Кикимора». У нашего героя главная роль – вдовец, пенсионер Антон Николаевич Скворцов. В фильме рассказывается трагическая история любви двоих пожилых людей (киношную возлюбленную Ефремова играет его коллега по МХАТу Ия Саввина), имеющих наследников, не готовых, как оказалось, смириться с возможным счастьем близких.

В фильме-спектакле с длинным названием «Такой странный вечер в узком семейном кругу», снятом на ЦТ Юрием Коротенко, Ефремов исполняет роль фронтовика Юрия Петровича. А главной героиней является Дина Александровна (актриса Людмила Чурсина), которая в годы Великой Отечественной войны была радисткой в партизанском соединении, действовавшем на территории Чехословакии. Через двадцать семь лет она посещает места былых боев, встречается с товарищами по совместной борьбе. Героиня пытается установить истинную причину гибели командира и комиссара партизанского отряда.

В фильмографии Олега Ефремова не так много детских фильмов, но они все же есть. Один из них – «Осторожно – Василек!» Эдуарда Гаврилова с Киностудии имени Горького. Там у нашего героя была главная роль – дедушка Николай Иванович. Фильм рассказывал о том, как шестилетний мальчик Василек пошел в так называемый «нулевой класс». Василек готов к этому, но его беспокоит одно: будет ли в школе «все взаправду» или – как в детском саду – «все понарошку»? На трудного, нестандартного ребенка сразу же обратил внимания директор школы. Но овладеть дисциплиной по-настоящему Васильку помог взрослый друг Николай Иванович, в доме которого летом отдыхала семья мальчика. А еще после его смерти пропал столярный станок – единственное, что осталось у Василька в память о деде. И Василек отправился на его поиски…

Наконец, в картине «От зарплаты до зарплаты» режиссера Аиды Манасаровой с «Мосфильма» у Ефремова была главная роль – он играл экономиста, управляющего банком Владимира Ивановича Ефимова. Это была комедия о том, как на обувном предприятии областного города, где выпускается ненужная продукция, руководство наконец приходит к выводу, что пора переходить на новые технологии и делать нормальную человеческую обувь. Партнерами нашего героя в этом фильме были его коллеги по МХАТу – супруги Андрей Мягков и Анастасия Вознесенская, Галикс (Георгий) Колчицкий.

Олег

Расколотый МХАТ

Итак, в марте 1985 года новым генеральным секретарем ЦК КПСС стал относительно молодой Михаил Горбачев. А уже спустя полтора месяца – 30 апреля – он пришел в МХАТ на «Дядю Ваню». Еще через неделю позвонил Ефремову и сказал знаменательную фразу: «Надо нам наш маховик раскручивать». Случайны ли были все эти события? Конечно же нет, если учитывать, что Горбачев, как и Ефремов, числил себя по разряду шестидесятников. А кто это такие? Это то самое поколение советской интеллигенции либерального толка, которое сформировалось после XX съезда КПСС (1956) на волне антисталинизма. А я уже говорил о том, что логический путь для любого классического антисталиниста – это путь в сторону от Сталина к Гитлеру. То есть если Сталин укреплял СССР, то Гитлер и его последователи старались его разрушить. Как бы кощунственно это ни звучало, но это именно так. Под словесной шелухой шестидесятников о том, что они выступают за умеренные демократические реформы в рамках существующего строя, а их идеалом является демократический социализм «с человеческим лицом», на самом деле оказалось, что их идеалом был «либеральный фашизм», который является современным аналогом гитлеровского фашизма. Только этим можно объяснить те несчастья, которые обрушились на СССР во времена горбачевской перестройки, когда социализм, по версии либералов, обрел «человеческое лицо». То есть при Л. Брежневе, где не пролилось практически ни капли человеческой крови, это был «социализм с нечеловеческим лицом», а при М. Горбачеве, когда кровь людская стала литься буквально реками (Карабах, Сумгаит, Фергана, Тбилиси, Баку, Вильнюс и т. д.), социализм внезапно стал «человеческим». Не есть ли это показатель высочайшего цинизма, который всегда был присущ либералам-шестидесятникам? Их деяния можно оценить согласно древнему изречению «Благими намерениями вымощена дорога в ад». Впрочем, можно употребить и другое изречение, из книги Иисуса, сына Сирахова, где есть фраза: «Путь грешников вымощен камнями, но в конце его – пропасть ада». А уж больших грешников, чем шестидесятники, трудно себе вообразить. Ведь это они, получив образование и культуру от советской власти, стали ее могильщиками. Получился парадокс: власть, которая гордилась тем, что вырастила свою интеллигенцию, на самом деле вырастила себе могильщика.

Напомню, что Горбачева приводила к власти в основном либеральная интеллигенция. Победи в марте 1985 года точка зрения представителей другого крыла – державников, и в Кремле воцарился бы другой человек – Григорий Романов, который стал бы опираться на совсем иные центры силы. Но поскольку победил Горбачев, то он стал искать единомышленников, способных помочь ему «раскрутить маховик», именно в среде либералов. Поэтому он, например, посетил сначала МХАТ, затем побывал в «Современнике» – еще одном оплоте либеральной фронды в СССР. Так что телефонный звонок нового генсека Олегу Ефремову, ярчайшему представителю либеральных деятелей из среды творческой интеллигенции, был вполне закономерен.

Этот звонок дал ясно понять Ефремову, что теперь на самой вершине кремлевского олимпа у него появился свой человек, который не только прикроет любые его деяния, но и выпишет ему карт-бланш на таковые. А чего больше всего хотел тогда Ефремов? Чем он грезил в течение полутора десятка лет, находясь во главе МХАТа? Правильно: избавиться от «балласта» – от актеров, которые не устраивали его как по творческим, так и идеологическим качествам. Кстати, о балласте. На момент прихода Ефремова в МХАТ его труппа насчитывала 148 человек. Учитывая, что тогда работали две сцены (в проезде Художественного Театра и на улице Москвина), то занять актеров было где. В последующие шестнадцать лет Ефремов принял в труппу 102 актера, а ушло из театра около 100 человек. В итоге на момент раскола в МХАТе трудилось 150 человек актерского состава. При этом сцен было уже не две, а три (осенью 1973 года была открыта сцена на Тверском бульваре). То есть при желании на трех сценах можно было легко занять всю труппу – по 50 человек на каждой площадке. Но Ефремову этого не хотелось, поскольку он мечтал работать только с теми исполнителями, которые нравились ему лично. А остальных он считал балластом. Но раньше он не мог их уволить из труппы, поскольку за этим строго следил КЗОТ. Но теперь можно было его обойти, разделив труппу на два состава, благо именно тогда в строй наконец было введено отремонтированное старое здание МХАТа в Художественном (Камергерском) переулке. Именно там, по идее Ефремова, должна была теперь базироваться основная труппа театра во главе с ним. А «балласту» оставалось здание на Тверском бульваре, так сказать, не «намоленное» «стариками»-классиками.

Кстати, о «стариках» (о тех, кто пришел в труппу МХАТа до 1930 года). Их на тот момент оставалось всего лишь несколько человек: Марк Прудкин, Ангелина Степанова, Софья Пилявская, Софья Гаррель. Самым большим весом пользовались двое первых, именно поэтому Ефремову и Ко требовалось перетянуть их на свою сторону. Но произошло это не сразу. Все эти события происходили в конце 1986 – начале 1987 года, когда собрания в театре шли одно за другим. А теперь послушаем самих участников этих событий.

О. Ефремов:

«Мне всегда казалась противоестественной ситуация театра, где труппа так разрослась, что по именам не все друг друга знают. Но как раз уменьшение труппы – вещь чрезвычайно болезненная. Когда я пришел в Художественный театр, там была еще вокальная часть: больше двадцати человек, все в возрасте, петь уже не могут, иногда участвуют в народных сценах. Я предложил эту группу сократить. Что началось! Собрания, письма в инстанции. Кто-то выступает, бьет себя в грудь, вспоминает, что у нее ребенок, потом выясняется, что этот ребенок давно уже генерал… Это Станиславский столкнулся в последние годы с таким явлением: не бездарного коллектива, а безнравственного коллектива. Он собирал труппу и говорил: «Клянитесь! Клянитесь сохранить театр! Клянитесь в том, в этом». А они перемигивались: совсем старик спятил.

Совершенно было непонятно, когда в такой скандал превратили разделение театра. Все делалось во благо именно театра и людей, которые в нем работали. Это было неизбежно. Труппа слишком разрослась, стало невозможно нормально работать. Я до сих пор уверен, что сделал правильный шаг. Если уж на то пошло, ну не увольнять же половину труппы, правда ведь? Пускай пробуют сами, обретут свой опыт, сделают театр по своему пониманию…»

Обратим внимание на следующие слова Ефремова: «Труппа так разрослась, что по именам не все друг друга знают». Но это неправда. Согласно документу от 1 января 1987 года (протокол собрания), в труппе МХАТа трудилось 150 актеров и актрис, что было всего на… два человека больше, чем в момент прихода Ефремова в МХАТ.

В. Шиловский:

«Если быть честным до конца, то Олег Николаевич вполне мог создать новый театр в другом месте. Но звание, зарплата и положение придворного театра не позволяли Ефремову сменить географические координаты. Тем более что вокруг Олега Николаевича постоянно раздавались восторженные стоны критиков. Каждый его спектакль, несмотря на провалы перед зрителем, считался новой яркой победой советского искусства. И этому очень способствовал Анатолий Миронович Смелянский[30].

Подготовка к этому шла, как я понимал, давно. Оговаривались разные варианты деятельности, поэтому театр трясло от реорганизаций. Но все реорганизации были направлены только на одно – физическое уничтожение представителей настоящего МХАТа. Шанс выжить имели лишь те, кого пригласил лично Ефремов, и те, кто его устраивал.

На одном из заседаний Александр Гельман[31] взял лист бумаги и сказал:

– Чего вы так боитесь? Раздел МХАТа! Раздел МХАТа! – Гельман разорвал бумажку пополам. – Ну вот вам и два МХАТа…

Однажды меня вызвал Ефремов… Он был слегка выпивши.

– Малыш, – обратился он ко мне, – что мы все вокруг да около. Реорганизация… Все нервничают. Давай развяжем этот узел. Давай разделимся. Я возьму себе своих артистов, ты возьмешь себе остальных…

По белому лицу Анурова[32] я понял, что это серьезно. Пауза затянулась, и Ефремов растерялся:

– Ну, что ты молчишь?

В моей голове проносились какие-то странные мысли… С трудом я взял себя в руки.

– Я Родиной не торгую, – сказал я сквозь зубы. – Я знаю, что проиграю, но нервов попорчу вам много.

И вышел из кабинета…»

В. Давыдов:

«В разгар споров было партсобрание творческого цеха. Я не был на нем, но утром 21 ноября 1986 года мне позвонила С. С. Пилявская (она тоже не была: болеет, давление поднялось, лежит) и рассказала о вчерашнем партсобрании, а ей рассказала жена Мариса Лиепы, а той – Юрий Леонидов… Собрание было весьма бурным, выступили Степанова, Калиновская, Леонидов… Итоги голосования таковы: 12 – за разделение, а 30 – против. Но сказали: «Это еще не все, завтра будет общее собрание всей труппы, там будет молодежь, а она вся за разделение…» Результат голосования на собрании труппы: 50 – за и 158 против[33].

Затем вновь состоялось бурное собрание, на этот раз в присутствии министра культуры РСФСР Е. А. Зайцева. И только когда было официально заявлено, что вместо филиала будет передан при разделении театр на Тверском бульваре, казалось, страсти улеглись… Но по какому принципу и кто мог решать судьбу актеров, не поговорив с каждым из них?..»

Т. Доронина:

«Ефремов и меня звал с собой. Со мной первой он говорил о разделе, называл, кого он хочет взять с собой, а кого – оставить. Я спросила: «Куда денутся хорошие артисты, которые с нами учились в Школе-студии МХАТа, параллельно или чуть ранее?» Ответ поразил меня. Он сказал, что ему все равно, где они будут – в каком-нибудь подвале или в клубе «Каучук», например…

За исключением 15 человек, которые и мхатовцами-то не были, а пришли в театр со стороны, весь коллектив МХАТ стоял за единство. И это единство разделять нельзя было. Так же как нельзя было разделять нашу страну. Но нашлись люди и в театре, и в государстве, которые воспользовались нашим непротивлением, нашим христианским смирением – и получили свои дивиденды. Был запланированный раскол театра так же, как был запланированный, срежиссированный развал страны. Где сейчас тот никому не ведомый министр культуры СССР Захаров, который и подписал приказ о разделе МХАТа? Совершил преступление и исчез. Канул неизвестно куда. А пресса внушала, что наша маленькая планета МХАТ была обречена на развал. Но почему? Как могут быть обречены талантливые актеры? Профессионалы, желающие работать? Анастасия Георгиевская? Светлана Коркошко? Очень сложно было нас уничтожить. Это и приводило в раж тех разрушителей, которые хотели смести нас. Их откровенный, циничный раж при нашем уничтожении просто поражал… Поэтому версия, что театр раскололся на две части, – это явная ложь тех, кто искусственно разделил единый театр, а сегодня не хочет брать на себя ответственность за это преступление перед русской культурой…»

Отметим, что в годы горбачевской перестройки раскололись всего лишь два театра, причем оба возглавляли либералы: это ефремовский МХАТ и Таганка Юрия Любимова. В обоих театрах их главрежи жонглировали словом «балласт», имея в виду лишних актеров. Очень быстро это слово стало одним из главных трендов всей горбачевской перестройки. И под балластом стали понимать уже не только театральные коллективы, а целые союзные республики. Именно либералы первыми стали кричать на всех углах: мол, надо сбросить балласт в виде союзных республик и стран соцлагеря (а также и других стран, якобы «висящих на шее СССР») и только тогда мы заживем богато и счастливо. А началась эта вакханалия с раздела МХАТа – именно этот скандал вбросил в общество тренд про «лишний балласт».

И снова послушаем В. Шиловского: «Друзья Ефремова – Гельман, Смелянский, Свободин, Розов – активно создавали общественное мнение. Писали большие статьи в его защиту о том, что Ефремову мешают создавать МХАТ. Не разделять, как было на самом деле, а создавать…»

Еще в январе 1987 года на очередном собрании труппы победили сторонники сохранения единства театра. Секретарь парткома театра Ангелина Степанова тогда заявила: «Не может быть двух Василиев Блаженных. МХАТ должен быть один».

Однако уже спустя три месяца, когда либералы во власти уже вовсю начали «гнуть» державников по всем направлениям, сторонники разделения МХАТа перешли в атаку. Возглавил ее Олег Табаков. Отметим, что долгое время он был на ножах с Ефремовым, но в годы перестройки их общие интересы вновь сошлись. В 1983 году Ефремов принял Табакова в свой театр, три года спустя помог ему стать ректором Школы-студии имени В. Немировича-Данченко, а в 1988-м помог ему пробить в верхах (видимо, за помощь в деле раздела МХАТа) звание народного артиста СССР. Именно Табаков на очередном собрании труппы заявил:

– Кто за Олега Николаевича, прошу встать и уйти. Мы будем выбирать свой худсовет. Кончайте эту гамазню.

В итоге за Табаковым ушла чуть ли не половина труппы, в том числе и бывшие активные противники разделения вроде Ангелины Степановой (Ефремов пообещал ей, что возьмет в труппу ее сына Александра Фадеева) и Марка Прудкина (Ефремов пообещал принять его сына Владимира в театр в качестве режиссера). Как вспоминает В. Шиловский:

«После этого начался кошмар в жизни всех людей театра. Нервы были обнажены до предела. Люди получали инсульты. Руководство обзванивало каждого персонально, давали указания, за кого голосовать. По ночам ездили по домам и агитировали. Актриса Лена Королева пыталась покончить жизнь самоубийством. К ней также приходили от Олега Николаевича и говорили:

– Леночка, скажи, что не из-за того, что происходит во МХАТе, а из-за своих личных переживаний.

– Уйдите, подлецы, – ответила Лена.

Посторонние люди из Союза театральных деятелей проголосовали за раздел МХАТа. Руководили тем собранием Михаил Ульянов и Кирилл Лавров…»

Эпизод с неудачным самоубийством актрисы Е. Королевой не был единичным. В мае 1987 года именно из-за событий во МХАТе скоропостижно скончался его актер Леонид Харитонов (исполнитель роли Ивана Бровкина в фильмах «Солдат Иван Бровкин» и «Иван Бровкин на целине»). На момент смерти ему было 57 лет. На следующий день после похорон какие-то подонки подожгли венки на его могиле. Судя по всему, это была месть ефремовцев покойному за то, что он активно выступал за сохранение единства МХАТа.

Вспоминает В. Давыдов:

«Дележ был механический и предельно жестокий. Это было просто уничтожение (не сокращение же!) половины труппы. При этом активно или пассивно участвовали секретарь парткома А. И. Степанова и «старый большевик-подпольщик» М. И. Прудкин.

Не хочу я вспоминать, а тем более подробно писать об этой безнравственной акции. Нет, театры оба остались, спектакли шли, актеры играли, но уже ничего от Художественного театра не осталось, а в историческом здании после десятилетней реконструкции была уничтожена даже вся закулисная атмосфера…

Такие легендарные спектакли К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко, как «Синяя птица», «На дне», «Мертвые души», «Три сестры», надо было сохранить на исторической сцене МХАТа в Камергерском переулке. Но Ефремов решил от них избавиться…

Что же дало это разделение? Не знаю. Лучшие спектакли Ефремова были созданы им до разделения, и большая труппа не мешала этому. А после разделения, кроме ежегодных гастролей, ничего интересного не произошло, и даже то, как отмечалось 100-летие МХАТа[34], вызвало недоумение – на исторической сцене шло массовое пьянство…»

А. Смелянский: «Я участвовал в этом разделе как близкий товарищ человека, который этот раздел придумал, выстрадал и осуществил. Когда меня выдвигают на авансцену вместо Олега Николаевича, то хотят унизить именно Ефремова. Раздел Художественного театра – это была коронная перестроечная идея Олега Ефремова. Он сломался на этом. Больше скажу, он себя угробил на этом. И каждый, кто был в ту пору внутри Художественного театра рядом с Олегом, это знает. О. Н. казалось, что именно так, разделив советский МХАТ на две труппы, можно спасти его, то есть вернуться к первоначальной идее этого театра. Все вылилось в дикий и бессмысленный развал. Первый крупный театральный развал горбачевского времени, предшествовавший развалу страны…»

Обратим внимание на фразу Смелянского о том, что Ефремов «угробил себя на этом разделе театра». И напомним, что Ефремов после раздела МХАТа проживет еще тринадцать лет. А вот другие мхатовцы, по душам и сердцам которых раздел их театра прошелся как танк, ушли из жизни гораздо раньше. Про одного такого человека – замечательного артиста Леонида Харитонова – здесь уже упоминалось: он умер прямо в момент раздела. А вот список других тогдашних потерь, которые датированы периодом раздела, а также несколькими годами спустя, когда последствия этого скандала все еще ощущались: Евгения Ханаева (умерла 8 ноября 1987 года, 66 лет), Петр Чернов (умер 7 января 1988 года, 70 лет), Кюнна Игнатова (умерла 18 февраля 1988 года, 52 года), Ирина Гошева (умерла 11 марта 1988 года, не дожила несколько дней до своего 77-летия), Юрий Леонидов (умер 24 сентября 1989 года, 72 года), Михаил Медведев (умер 7 марта 1990 года, 79 лет), Анастасия Георгиевская (умерла 5 сентября 1990 года, 75 лет), Лев Иванов (умер 1 октября 1990 года, 75 лет), Валерия Дементьева (умерла 20 октября 1990 года, 83 года), Софья Гаррель (умерла 16 января 1991 года, 86 лет), Юрий Пузырев (умер 24 мая 1991 года, 65 лет), Михаил Зимин (умер 30 декабря 1991 года, 61 год).

Вспомним, что, когда Олег Ефремов в сентябре 1970 года возглавил МХАТ, там тоже начался такой скоропостижный мор среди актеров, какого до этого в нем еще не было. И в период с августа 1971 по апрель 1973 года (то есть за полтора года) из жизни ушло восемь ветеранов МХАТа. Их, по всем приметам, убило разочарование, которое они испытали после прихода в театр Олега Ефремова. Это как с Михаилом Горбачевым и его перестройкой. Сначала, когда он пришел к власти, у миллионов людей появилась надежда на лучшее, из-за чего смертность в стране стала снижаться. Но спустя пару лет, когда стало понятно, какой болтун и демагог воцарился в Кремле, кривая смертности в СССР снова стала расти. Таким сильным было разочарование от действий Горбачева и Ко. Но кто из господ либералов учитывает эти смерти? Им привычнее подсчитывать жертвы сталинского режима, а не горбачевского или ельцинского.

Скандальный раздел МХАТа, прошедший будто катком по судьбам многих людей (а также всей страны в целом), фактически совпал с 60-летием Ефремова – оно выпало на 1 октября 1987 года. А накануне этого события состоялось знаменательное событие: юбиляра наградили орденом Ленина и «Золотой звездой» Героя Социалистического Труда. Мало кто сомневался, что сделано это было при непосредственном участии самого Михаила Горбачева, с которым Ефремов был дружен. Это была плата за тот «маховик», который Ефремов раскрутил в МХАТе – разделил его на две части. Причем «передельщики» действовали хитро – они объявили, что этот раздел всего лишь… эксперимент, который продлится полтора-два года. После чего, если он не удастся, труппа опять воссоединится. На самом деле никто из зачинщиков раздела воссоединяться обратно не собирался – им важно было обмануть актерский состав, чтобы тот особенно не роптал. Кстати, многие из тех, кто пошел за Ефремовым, «купившись» на этот «эксперимент», очень быстро будут уволены из труппы под разными предлогами.

Итак, труппа во главе с Ефремовым (85 человек) переехала в здание в Художественном проезде, став МХАТом имени А. П. Чехова, а вторая труппа (77 человек), которую возглавила Татьяна Доронина, осталась в здании на Тверском бульваре и стала МХАТом имени М. Горького. Все это было не случайно: ефремовцы объявили себя наследниками традиций дореволюционного МХАТа, а доронинцы продолжили оставаться советскими мхатовцами, оставив на своей эмблеме имя Максима Горького, которого тогдашняя либеральная советская интеллигенция уже сбросила с корабля истории.

Заметим, что ефремовцы забрали с собой практически весь репертуар и у доронинцев остались всего пара-тройка спектаклей: «Скамейка» А. Гельмана, «Возчик Геншель» Г. Гауптмана и «Синяя птица» (детский спектакль). При этом в «Скамейке» играли всего два актера – сама Доронина и Олег Табаков, который ушел к Ефремову. Значит, надо было искать ему замену, а на это необходимо было время. Думаю, читателю наверняка будет интересно узнать, кто в какой труппе остался. Так, с Ефремовым ушли (в этот список вошли и те исполнители, которые пришли в МХАТ в момент раскола): Марк Прудкин, Ангелина Степанова, Софья Гаррель, Софья Пилявская, Ирина Гошева, Владлен Давыдов, Олег Табаков, Евгений Евстигнеев, Александр Калягин, Иннокентий Смоктуновский, Станислав Любшин, Ирина Мирошниченко, Виктор Сергачев, Евгений Киндинов, Галина Киндинова, Татьяна Лаврова, Ия Саввина, Петр Щербаков, Андрей Мягков, Анастасия Вознесенская, Олег Борисов, Екатерина Васильева, Анастасия Вертинская, Елена Проклова, Юрий Богатырев, Борис Щербаков, Татьяна Бронзова, Вячеслав Невинный, Нина Гуляева, Петр Чернов, Владимир Кашпур, Георгий Епифанцев, Константин Григорьев, Елена Майорова, Ольга Барнет, Николай Болотов, Марина Брусникина, Дмитрий Брусникин, Игорь Васильев, Игорь Верник, Игорь Власов, Валерий Вой тюк, Наталья Головко, Валерия Дементьева, Людмила Дмитриева, Наталья Егорова, Татьяна Забродина, Игорь Золотовицкий, Роман Козак, Василий Корнуков, Римма Коростелева, Янина Лисовская, Григорий Мануков, Ксения Минина, Владимир Пинчевский, Владимир Симонов, Роза Сирота, Александр Смирнов, Галина Турицына, Виктор Фокин, Ирина Юревич, Павел Белозеров, Юрий Богомолов, Владислав Буш, Ирина Гришина, Сергей Десницкий, Вячеслав Жолобов, Бронислава Захарова, Евгений Исаков, Елена Кондратова, Борис Коростелев, Виктор Кулюхин, Татьяна Ленникова, Раиса Максимова, Полина Медведева, Наталья Назарова, Татьяна Розова, Ольга Симонова-Партан, Николай Скорик, Владимир Стержаков, Сергей Тонгур, Александр Феклистов, Ирина Цывина, Анатолий Шлаустас.

Труппа Татьяны Дорониной: Анастасия Георгиевская, Александр Михайлов, Юрий Пузырев, Галикс (Георгий) Колчицкий, Светлана Коркошко, Георгий Бурков, Николай Засухин, Николай Пеньков, Всеволод Абдулов, Валерий Гатаев, Леонид Каюров, Вячеслав Расцветаев, Кюнна Игнатова, Любовь Стриженова, Михаил Зимин, Александр Фадеев, Лев Иванов, Ирина Акулова, Алексей Борзунов, Светлана Баталова, Светлана Болдырева, Борис Борисов, Наталья Вихрова, Елена Глебова, Михаил Горюнов, Константин Градополов, Андрей Давыдов, Евгения Добровольская, Александр Жарков, Лариса Жуковская, Галина Калиновская, Алла Каштанова, Сергей Колесников, Геннадий Кочкожаров, Людмила Кудрявцева, Юрий Леонидов, Михаил Лобанов, Татьяна Махова, Юрий Меншагин, Юрий Мочалов, Елена Наумкина, Александр Песков, Клементина Ростовцева, Николай Сахаров, Анатолий Семенов, Георгий Шевцов, Маргарита Юрьева, Виталий Беляков, Сергей Габриэлян, Андрей Голиков, Анна Горюнова, Леонид Губанов, Александр Дик, Марина Добровольская, Ирина Ефремова, Сергей Жихарев, Мария Зимина, Любовь Касаточкина, Елена Королева, Луиза Кошукова, Юрий Ларионов, Аристарх Ливанов, Любовь Мартынова, Михаил Медведев, Тамара Миронова, Леонид Монастырский, Сергей Насибов, Наталья Пирогова, Любовь Пушкарева, Генриэтта Ромодина, Сергей Сафонов, Светлана Семендяева, Александр Стариков, Людмила Сухолинская, Елена Хромова, Лидия Шпара.

Как видим, практически все звезды ушли с Ефремовым. Что понятно: во-первых, многие из них были уверены в том, что главный режиссер не оставит их без ролей, строя репертуар именно на них, во-вторых, было понятно, что, если главный дружит с самим Михаилом Горбачевым, значит, именно их труппе будут помогать верха, от чего зависели и будущие зарплаты в театре, и гастроли по выгодным странам (Франция, Япония и т. д.).

Между тем одно из первых собраний в проезде Художественного театра Олег Ефремов посвятил дисциплине. Со стороны это выглядело комично. Почему? Читаем в дневнике у Олега Борисова: «24 сентября. В новом здании состоялось собрание труппы. Ефремов говорил об этике Станиславского. О внутреннем распорядке. Как себя вести. Еще говорил, что нельзя выходить на сцену в состоянии алкогольного опьянения. Ему, видать, донесли, что случаи участились… Но как можно кого-то убедить, когда у самого рыльце в пушку. Рыба гниет с… А в общем, эта тема меня не касается. Ни одного опоздания… от ролей в театре не отказывался…»

Кстати, и в протоколе собрания МХАТа от 1 января 1987 года было записано: «Пьянство т. Ефремова О. Н. на протяжении 16 лет, где бы он ни находился: в театре, на гастролях за рубежом или в Союзе, бросает тень на авторитет коллектива, ставит театр в крайне затруднительное положение…»

Но вернемся к Олегу Борисову.

В труппе МХАТа он был одним из самых дисциплинированных артистов. Может быть, поэтому у Ефремова он так и не прижился – в 1989 году вынужден будет уйти в Театр Советской армии, прослужив в МХАТе всего шесть лет. Вот как он сам напишет о причинах своего ухода, имея в виду героя нашего рассказа:

«Произошли ожидаемые, хорошо знакомые вещи. Вспыхнула зависть. Особенно обострилась она в Японии – при виде чужого успеха. Теперь понимаю, что она точила его все это время, а прорвало сейчас. Эта зависть простейшего вида, как туфелька. Только спрашиваешь себя: почему мне не приходит в голову завидовать ему? Я ведь не лишен этого чувства вовсе…

У меня не было другого выхода, как войти в ту «коалицию». Тем более что Ефремову я верил. Я возвращался в свой родной дом, как блудный сын к своему отчиму…[35] На Васильевской, в Доме кино, увидел Галю Волчек, она улыбнулась как-то заговорщицки, почти сочувственно: «Предаст… Переступит… Помяни мое слово».

Предал… Правда, не переступил, потому что я успел унести ноги. Мы все когда-нибудь ответим там за то, что поддались искушениям. Не этим, так другим…»

Итак, по мнению Борисова, Олег Ефремов его предал. Но, как мы помним, такова была сущность этого человека.

Об этом многие знали и не скрывали этого от окружающих (вспомним высказывания педагога нашего героя В. Виленкина). Причем для Ефремова, судя по всему, было без разницы, кого предавать – людей ему мало близких (вроде О. Борисова) или старых приятелей, каким был для него, например, Евгений Евстигнеев, с которым они в середине 50-х создавали «Современник». Как мы помним, Евстигнеев при разделе МХАТа в 1987 году опять пошел за Ефремовым, прихватив с собой и свою молодую пассию Ирину Цывину. Но лучше бы он этого не делал, поскольку уже спустя год ему пришлось уйти из театра. Что же случилось?

В 1988 году Евстигнеев пережил второй инфаркт (первый был за восемь лет до этого) и пришел просить у Ефремова отпуск, чтобы отдохнуть. На что услышал: у нас же производство, если тяжело, то уходи на пенсию. Услышать такое от человека, которого он считал своим другом, было настоящим шоком. Но у Ефремова никогда не было друзей в классическом понимании этого слова. В итоге Евстигнеев был отправлен на пенсию и единственное, что у него осталось, – это съемки в кино (а их было тогда немного), творческие вечера и преподавание в Школе-студии МХАТа. Через три с половиной года такой жизни Евстигнеев скончается от очередного инфаркта в возрасте 65 лет. У С. Родиной несколько иная версия этой истории: «Потом ушел Евстигнеев – сначала только из штата театра. Он хотел устроить Цывину во МХАТ, но Олег Николаевич сказал: «Нет. И не потому, что Ира плохая актриса. Это оскорбит память Лили»[36]. Тогда Евгений Александрович стал просить, чтобы его меньше занимали, ссылаясь на плохое самочувствие и больное сердце. А Ефремов узнал, что он играет с Цывиной в антрепризе, и возмутился: «На стороне ты можешь работать, а в театре – нет, сердце болит? Ну так выходи на пенсию!» Даже я удивилась:

– Олег Николаевич, зачем вы так? Это все-таки Евстигнеев!

– Вот именно поэтому я и не могу терпеть его вранье!..»

Олег

Дети – Анастасия и Михаил, или четырежды дедушка

В 80-х годах Олег Ефремов умудрился стать трижды дедушкой, причем два внука родились у него один за другим как раз в тот период, когда МХАТ разделился надвое. А виновниками этого были его дети – дочь Анастасия и сын Михаил. О них и расскажем.

Несмотря на то что в школьные годы Анастасия много читала, к наукам интерес у нее так и не возник. В результате в пятом классе она вообще перестала заглядывать в учебники и отсиживалась на камчатке. Поэтому после восьмого класса ее выгнали из школы и заканчивала она образование в ШРМ – Школе рабочей молодежи. А после ее окончания работала: сначала в справочной «Аэрофлота», потом диктором – объявляла рейсы, затем секретарем в цирке на Цветном бульваре. Юрий Никулин тогда еще выходил на манеж коверным клоуном.

Понимая, что актрисой она быть не хочет, Анастасия в середине 70-х поступила на театроведческий факультет ГИТИСа. При этом Олег Ефремов не вникал в процесс учебы дочери, впрочем, так же, как и в школе. У него хватало забот в МХАТе, он практически жил там. Но Анастасия надеялась, что после окончания института отец возьмет ее работать к себе, в литературную часть МХАТа. Каково же было ее удивление, когда она узнала, что отец взял на эту должность ее однокурсника. На возмущение дочери Ефремов спокойно ответил: «У меня же работать надо!» Дочь, видимо, поняла, что отец прав, и не обиделась на него. После чего устроилась работать заведующей литературной частью в театре «Эрмитаж».

Как мы помним, еще будучи студенткой, Анастасия два года жила у отца (он тогда еще был женат на Алле Покровской). Но потом девушка вышла замуж и переехала к мужу. Правда, этот брак продлился недолго, но именно в нем у Анастасии родился первенец – первый внук Олега Ефремова. Случилось это в 1982 году, мальчика назвали Олегом. Причем сразу после развода Анастасия поменяла сыну фамилию и он стал полным тезкой своего знаменитого деда – Олегом Ефремовым-младшим. Естественно, что с таким именем и фамилией мальчику прочили хорошее актерское будущее, но эти надежды, увы, не оправдаются из-за трагической случайности, о чем я еще обязательно расскажу. А пока вернемся в то безоблачное время – последний год жизни Л. Брежнева и послушаем рассказ Анастасии:

«Ситуаций, когда я пользовалась именем папы, было немного, но иногда приходилось. Один раз, когда я лежала в Центре матери и ребенка на сохранении, попросила приехать папу ко мне, чтобы «поторговать лицом». Эффект был потрясающий! Правда, вместо цветов и фруктов папа почему-то привез… бутылку коньяка. Пришлось напомнить ему: «Папа, я же беременна…»

Он настолько не следил за событиями моей личной жизни, что «забыл» о рождении первенца. Я вернулась домой с сыном, проходит день, два – папа не приезжает и не звонит. Я сама звоню ему, чуть не плачу: «Почему ты не приезжаешь смотреть внука? Чем я тебя обидела?» Папа спокойно выслушал и сказал: «Хорошо, сейчас приеду»…»

В середине 80-х Анастасия вышла замуж еще раз – за Андрея Нестерова, который какое-то время проучился в Щукинском училище, но в итоге перешел в экономический вуз и в годы перестройки стал предпринимателем. Именно от него Анастасия родила Ефремову внучку Ольгу. Это случилось 7 августа 1987 года, когда МХАТ только-только разделился.

А затем в этот процесс включился и сын героя нашего рассказа Михаил Ефремов. Впрочем, расскажем обо всем по порядку.

Как уже отмечалось, Михаил, еще будучи школьником, играл роли в театре своего отца МХАТе (в спектаклях «Уходя, оглянись» и «Утиная охота»). Продолжал он сниматься и в кино. После ролей в фильмах «Дни хирурга Мишкина» (эпизод) и «Когда я стану великаном» (главная роль) он снялся еще в одном фильме – сериале «Дом у кольцевой дороги» режиссера Сергея Евлахишвили, где исполнил главную роль – ученика ПТУ Коли Никифорова. По сюжету из-за конфликта с отцом мальчик уходит из родного дома. Умение понять его, по-настоящему помочь определяет нравственную сущность каждого из персонажей фильма, и в первую очередь Надежды Казимировны, хозяйки старого дома.

Премьера сериала состоялась 10–12 марта 1981 года, когда Михаилу шел восемнадцатый год. Как мы помним, в школе он считался трудным подростком – настоящей головной болью как для своих родителей, так и учителей. Думаете, став взрослым, он исправился? Ничуть. В средней школе проучился восемь классов, после чего, как и его сестра Анастасия, продолжил учебу в Школе рабочей молодежи. Окончил ее в 1981 году и поступил в Школу-студию МХАТа. Кто-то скажет: мол, по блату, поскольку отец тоже ее оканчивал, а теперь возглавлял МХАТ и, значит, мог повлиять на то, чтобы сынка взяли туда учиться. Однако несомненно и другое – актерский талант у Михаила был, что он доказал, когда играл в спектаклях МХАТа (вспомним высказывание В. Виленкина) и снимаясь в кино.

Но было и другое. Помимо таланта, Михаил обладал сложным характером (благо что родился под знаком Скорпиона), из разряда тех, про который обычно говорят: он всегда ищет приключений на свою задницу. Поэтому, сев за парту, Ефремов-младший вполне мог потом сесть… в тюрьму. Но его спасла армия. Вот как он сам рассказывает об этом: «В юности у меня выбор был невелик: либо тюрьма, либо армия. Если бы я не пошел в армию, тогда угодил бы за решетку – статья 88, часть первая, «валютная». Крупным валютчиком назвать себя не могу, но периодически, конечно, «утюжил». Про статью моему отцу прямо сказали, намекнули, что в армию срочно мне надо. И я пошел…»

В армии Михаил служил в 1982–1984 годах в Вышнем Волочке Калининской (теперь Тверской) области, в войсках ПВО. От Москвы это было недалеко, поэтому до воинской части Михаил добрался на… велосипеде. Впрочем, вот как он сам вспоминает об этом:

«Помню, как какой-то парень довез меня до части в Вышнем Волочке на багажнике велосипеда. Это было часов в одиннадцать вечера. Я поддатый, естественно. А утром как заорали: «Рота, подъем!» Я подумал: «Ну все – привет. И это на два года?» У мамы моей до сих пор хранятся письма первых двух недель моей службы, где я просил: «Сделайте хоть что-нибудь, я буду вести себя хорошо».

Служил я в авиационной части, механиком третьего разряда по радиоэлектронному оборудованию. Мог бы стать первым, если бы поехал на землю – в полки. Я даже писал прошение отправить меня в Афганистан. Мне казалось, что там теплей, потому что понимал: зиму в части я не выдержу. И потом, тогда все прошения писали. Заявление прочитал командир и позвонил моей маме. Она тут же приехала в часть, а с ней ее подруга, Ия Сергеевна Саввина. Она устроила концерт для офицеров, потом меня в чайную пригласили вместе со взрослыми. Даже разрешили выпить стакан вина. В общем, обошлось. Хотя вряд ли я бы попал в боевые действия. Мы же не десантники, хотя погоны, как и у них, голубые, а простые работники аэродрома. Кто по вооружению, кто по противообледенительной жидкости. А она же и внутрь идет, «мадера» называется. Помню, как в часть привезли МиГ, то ли 21-й, то ли 25-й. И все: офицеры, прапора – бежали к нему с трехлитровыми банками, канистрами, чтобы сливать противообледенительную жидкость.

Первые полгода я был не пришей ни к чему рукав и болтался как кусок чего-то в проруби. Служил как все, и даже хуже, чем все. Во второй роте, в первом взводе. Всего рот было десять, и считалось, что вторая – это что-то вроде дисбата. А первый взвод второй роты, которой командовал сержант Микелайтис, – большой ему привет, если он это прочитает, – это дисбат в дисбате. На территории части стоял храм, в котором когда-то снимали фильм «Праздник святого Йоргена». И поговаривали, что на том месте, где у нас был плац, раньше стояло кладбище. По нему я утром и бегал километра по три в противогазе.

Потом меня приняли в постоянный состав. Хорошее в этом было то, что у меня образовалось много свободного времени, я ходил в библиотеку и очень много чего прочитал. Достоевского, Некрасова, Тургенева, Гоголя. А плохое то, что меня назначили помощником начальника политотдела по комсомольской работе и для этого прямо в армии приняли в комсомол. Должность эта была прапорщицкая, а кроме того – политическая, воспитательная. Я отвечал за концерты в клубе и получал двадцать восемь рублей, будучи простым рядовым. Как режиссер ставил концерты на Новый год, 23 Февраля. Помню, перед 8 Марта собрал солдат, которые могли что-то читать, и они декламировали Пушкина, Лермонтова, Фета. Я видел, как женам офицеров это нравится: негромкий рояль, молодые парни читают стихи о любви – и ни слова о коммунизме. Мы из-за этого заняли только второе место. Если бы прочитали хотя бы одно стихотворение про партию – было бы первое.

Служба моя обошлась без подвигов. Я не был на передовой, не участвовал в боевых действиях. Ну с парашютом один раз кидали. Но и то – я ничего не выдергивал: он сам раскрылся. Вообще, в армии каждый день кажется достаточно обыденным. Только в воскресенье хорошо, потому что дают яйца и масло.

Как-то я стоял в карауле, охранял склады. Мне дали реально заряженный автомат. Дело было зимой, я ходил так где-то полчаса, а потом начал поглядывать в сторону забора – вот бы полезла какая-нибудь сука. Шмальнуть хотелось, хотя бы в воздух. А то что просто так ходишь по кругу, да еще и на морозе.

Во время моей службы генеральные секретари умирали один за другим. Брежнев вообще умер в мой день рождения – 10 ноября 1982 года. Я из-за этого уехал в командировку – так тогда называли отпуск – на месяц позже.

Часть наша была очень большая – что-то между дивизией и полком. У нас в роте было много литовцев, через год приехали азербайджанцы, еще через полгода ребята с Кавказа: ингуши, карачаевцы. Из-за интернационального состава бывали и драки, и какие-то трения, но я не видел по-настоящему серьезных конфликтов на национальной почве. Матом все равно все ругались по-русски. Один азербайджанец как-то ногу сломал, когда все бежали вниз с третьего этажа на построение. До этого он вообще по-русски не говорил. А как сломал ногу, сразу вспомнил: «врач», «немедленно», «домой», «мама».

Дедовщина была – и меня в душу, то есть в грудину, били. И я давал пару раз. Но не скажу, что было что-то, от чего можно повеситься. У меня уже было два фильма к тому времени, все знали, что я артист. Старослужащие вызывали к себе: ну давай, рассказывай, как у вас там, в Москве? А я выдавал какие-то истории. Что-то привирал, конечно.

У меня было много суток губы – за всякое, я же хулиганистый человек. А последняя губа была такая. За неделю до дембеля мы с Лешкой Ткачевым – армейским товарищем, с которым я до сих пор дружу, – пошли в самоход. В Вышнем Волочке всего два ресторана: «Березка» и «Цна», названный так по имени речки. И нет бы нам пойти в более гражданский, «Цну». А мы заявились в «Березку», где часто сидели офицеры. Сначала они на нас не обращали внимания. Все же знают, что мы почти дембеля. Уже и приказ вышел, нам идти через неделю. Но мы поддали немного, стали итальянские песни петь, маршировать. В общем, нас забрали на губу, где мы и просидели три дня. А после еще и устроили дембельский аккорд: приказали покрыть потолок караульного помещения щитами, покрасить их в два слоя водоэмульсионкой и еще узор нанести через трафарет. Если бы мы делали это вдвоем, ушел бы месяц. Но два взвода сделали это часа за четыре.

Уходя из армии, мы с Лехой спросили лысого на КПП: «Сколько тебе служить, парень?» Он ответил: «Два года». Мы ему: «А нам два шага: раз, два». И пошли не оборачиваясь. Такая традиция. Ну а потом зашли в ресторан «Березка»… В общем, так мы в первый день никуда и не уехали, ночевать вернулись снова в роту.

Когда вернулся, сверстники смотрели на меня абсолютно спокойно: подумаешь, не повезло человеку. Тогда все косили со страшной силой. Вплоть до того, что писались в кровать. Но я никогда не вспоминал об армии как о зря потерянных годах. Первые две недели – да, но потом… Именно там я научился подчиняться. Подчинение, повиновение – без этого в обществе очень трудно…»

После армии Михаил вернулся в Школу-студию МХАТа и обучался на курсе Владимира Богомолова. А закончил он учебу как раз в судьбоносном 1987 году – когда МХАТ разделился. А вот от «Современника» отпочковался новый коллектив – молодежный театр-студия «Современник-2». По сути, московские власти разрешили повторить историю с «Современником», который, как мы помним, в середине 50-х был «почкой» МХАТа. В труппу «Современника-2» вошли «звездные дети»: Михаил Ефремов (худрук), Никита Высоцкий, Вячеслав Невинный-младший, Мария Евстигнеева, Антон Табаков, Анна Михалкова, Филипп Янковский, Федор Бондарчук и др. Они поставили спектакли «Пощечина», «Седьмой подвиг Геракла» и др.

Как и его отец, Михаил достаточно рано стал «романить» с девушками. Но вот женился он в первый раз чуть позже своего родителя: если у последнего это произошло в 22 года, то у его отпрыска на год позже – на дворе стоял 1986 год. Причем «романил» он с одной девушкой (Натальей Ионовой), а женился на другой своей однокурснице по Школе-студии – Елене Гольяновой. Потом они стали вместе работать в «Современнике-2» (кстати, и Наталья Ионова тоже). Тогда же Елена дебютировала в кино – исполнила небольшую роль в фильме «Зеркало для героя» (Роза, рабочая на шахте).

Однако Михаила хватило ненадолго. Его сексуальный терроризм рвался на волю, поэтому уже в конце того же 1987 года он закрутил интрижку с Асей Воробьевой (урожденная Асия Робертовна Бикмухаметова). Она не имела никакого отношения к искусству: окончив филологический факультет МГУ (ее отец был там профессором), работала филологом. Более того, на тот момент она была замужем за другим звездным отпрыском – Антоном Табаковым, с которым Михаил учился в одной школе прямо за МХАТом. Именно Антон и уговорил Ефремова-старшего взять ее в «Современник-2» заведующей литературной частью. Друг согласился и вскоре отплатил черной неблагодарностью – стал ухаживать за Асей. Узнав об этом, Антон устроил грандиозный скандал, сродни тому, что его отец устроил Ефремову-старшему, когда он захотел перейти в МХАТ (как мы помним, они на этой почве два года не разговаривали).

Но скандал не смог изменить ситуацию – Ася уже была беременна от Михаила. А рожать Ефремов-младший отправил возлюбленную в Лондон. Именно там 30 мая 1988 года на свет появился мальчик Никита – первенец Михаила Ефремова и второй по счету внук Олега Ефремова (напомним, что была еще и внучка Оля, которой на тот момент было всего лишь годик). Причем, поскольку роженица еще не успела до родов оформить развод с Табаковым, малыш первое время носил его фамилию. Но потом он стал-таки Ефремовым. Причем к тому времени его родители уже успели… развестись, прожив вместе всего лишь два года. Почему это произошло? Уж больно сильно поддавал тогда Ефремов-младший, а «зашиваться» никак не хотел, поскольку друзья-собутыльники ему бы этого шага ни за что не простили.

Михаил тогда был в зените своей славы. О нем писали многочисленные СМИ как о продолжателе славной династии Ефремовых (напомним, что Ефремов-младший возглавлял театр-студию, как когда-то и его отец). На экраны выходили новые фильмы, где он исполнял главные роли. Так, в фильме «Шантажист» (1988) Валерия Курыкина с «Мосфильма» Михаил играл девятиклассника Мишу Рубцова, который, заработав на фотографиях, отдает деньги двум своим одноклассникам, разбившим родительскую машину. Но этих денег не хватает. Тогда один из виновников аварии крадет в школьной изостудии видеокамеру, втягивает в эту историю своего отца и даже не догадывается, что за этим очень скоро последует выстрел. Короче, это было типичное перестроечное кино, где вместо хеппи-энда значилась трагедия.

Но гораздо большую славу Ефремову-младшему принес другой фильм – сериал «Дубровский» (1990) по одноименному роману А. С. Пушкина, где он исполнил главную роль – благородного разбойника Владимира Дубровского. Снял картину на «Беларусьфильме» режиссер Вячеслав Никифоров. Напомним сюжет этого произведения. Молодой барин Владимир Дубровский приезжает в поместье к отцу, у которого давно идет тяжба с соседом – деспотичным помещиком Троекуровым. Тяжба завершается полным разорением, а затем и смертью отца. Дубровский, к этому времени успевший влюбиться в Машеньку Троекурову, решается на месть.

Как раз в год выхода этого сериала на экраны страны Михаил Ефремов благополучно развелся со своей второй женой Асей Воробьевой. И очень быстро нашел себе новую жену – актрису Евгению Добровольскую (родилась 26 декабря 1964 года в Москве). Она в 1987 году окончила ГИТИС (мастерская Л. Касаткиной, С. Колосова и В. Левертова) и два года была актрисой доронинского МХАТа имени М. Горького. Затем два года работала в труппе Театра-студии под руководством О. Табакова, а в 1989–1991 годах играла в «Современнике-2», где и сошлась с Ефремовым-младшим. Причем поначалу он никак на нее не реагировал, хотя друзья ему настоятельно советовали это сделать. Но он отмахивался: дескать, сдалась мне эта актрисуля! Хотя Добровольская уже прославилась главной ролью в фильме «Клетка для канареек» (1984).

И все же в «клетку» к Добровольской Ефремов-младший угодил. Свадьбу они сыграли в стиле 60-х годов, в костюмах того времени и с очень простыми угощениями – картошкой, соленьями и водкой. А вскоре после этого, 16 августа 1991 года, у них родился сын Николай. Третий по счету внук Олега Ефремова.

Таким образом, Ефремов-младший явно шел по стопам своего отца, который тоже менял женщин как перчатки. Впрочем, Михаил был плодовитее своего родителя: в течение четырех лет он успел жениться три раза и произвести на свет двоих детей. И это был еще не предел, о чем я обязательно расскажу чуть позже.

Олег

На закате СССР – последние премьеры в МХАТе

Первым спектаклем, который Ефремов поставил после переезда в проезд Художественного Театра, стала пьеса Михаила Рощина «Перламутровая Зинаида» (премьера состоялась спустя месяц после 60-летнего юбилея Ефремова – 1 ноября 1987 года). Эту вещь Ефремов задумывал инсценировать еще в начале 80-х, но тогда это не удалось – цензура не пустила. Теперь, при новых правителях, главный из которых был близок к хозяину МХАТа, невозможное стало возможным. О чем была эта пьеса? В ней Ефремов почувствовал тот излом, которым именно и надо открыть обновленный театр и которым следует обозначить изменившееся время и новых героев, новый нравственный императив и запутавшегося во всем этом литератора и интеллигента «старой формации». Главным героем пьесы был писатель Альдин (эту роль Ефремов исполнил сам в очередь с Андреем Мягковым), который пишет роман, но никак не может его закончить. А мешают ему это сделать: ревнивая и алчная супруга, редактор-конъюнктурщик и актриса, требующая для себя главной роли. В итоге шедевр не получился, надежды не сбылись.

В этом спектакле, помимо Ефремова и Мягкова, были заняты многие из тех звезд, которые ушли с ним в новую труппу: Е. Евстигнеев (Табак), А. Калягин (Табак – играл его после ухода Евстигнеева), А. Вертинская (Пат), И. Мирошниченко (Актриса), В. Сергачев (Мефодий), Олег Борисов (Коля-Володя), В. Невинный (Коля-Володя во втором составе), И. Саввина (Лика), И. Васильев (Юрик), П. Медведева (Сюзанна), И. Апексимова (Иностранка), Е. Васильева, Е. Проклова, Е. Майорова.

Но первый блин оказался комом – спектакль не получился. Подвела не только драматургия, переделанная Ефремовым, но и техника – на новом месте сцена скрипела, тарахтела, не слушалась. А затем и актеры из основного состава стали разбегаться из театра, как крысы с тонущего корабля: ушли Анастасия Вертинская, Александр Калягин, Евгений Евстигнеев, Екатерина Васильева, Олег Борисов. И тогда Ефремов решил создавать театр без звезд – а что еще оставалось ему делать в таких условиях? Время на дворе стояло смутное, перестроечное, и те благие ожидания, которые возлагались на Горбачева и Ко, оказались пшиком. Все его «обещалки» обернулись блефом, из-за чего генсека в народе окрестили болтуном (такого словесного поноса не было до этого ни у одного советского генсека, разве что у Хрущева). Впрочем, похожая история случилась и с самим Ефремовым, который тоже много чего обещал своим коллегам при создании новой труппы.

Однако бежали от Ефремова не все – кое-кто оставался. Например, Олег Табаков или Иннокентий Смоктуновский. С ними Ефремов выпустил еще один спектакль – «Кабалу святош» М. Булгакова. Отметим, что в 1936 году МХАТ уже ставил эту пьесу, но она была быстро снята (после семи представлений) по цензурным соображениям (в ней Булгаков показывал судьбу писателя, идеология которого идет вразрез с политическим строем, пьесы которого запрещают). Полвека спустя цензура в стране была уже не столь всесильна. Впрочем, и спектакль получился уже несколько об ином. В нем Ефремов играл Мольера, Табаков – его слугу Жан-Жака Бутона, Смоктуновский – короля Людовика XIV. Если Булгаков главной темой своего произведения выводил тему обольщения сцены и трона, то Ефремов эту тему специально затушевывал, боясь параллелей с собственной судьбой. Его-то власть всегда обольщала, причем чаще всего он на это обольщение поддавался. Не устоял он и в перестроечные годы, когда это обольщение стало особенно сильным. Но как было устоять, когда сам генсек настойчиво набивается к тебе в друзья, чтобы совместно «раскрутить маховик». Почему бы и не раскрутить? Вот и в спектакле Мольер (Ефремов) и Король (Смоктуновский) чуть ли не близкие друзья – сидят на дворцовой лестнице и мило беседуют. А потом аппетитно поедают вместе цыпленка. Разве можно было запретить такой спектакль? Или изничтожить его, натравив на него оголтелых критиков. В те годы других творцов изничтожали. Например, Сергея Бондарчука с его фильмом «Борис Годунов». А Ефремов очень даже комфортно чувствовал себя в новых условиях, поскольку считался светочем либеральной советской интеллигенции.

Почему Булгаков назвал свою пьесу «Кабала святош»? Он имел в виду тех «святош», которые окружали короля Людовика, облизывали его сверху донизу и за это имели возможность обделывать свои делишки. Точно такая же «кабала святош» сопутствовала и деятельности М. Горбачева, а потом и Б. Ельцина. Но в ефремовском спектакле эта тема была затушевана, хотя у Булгакова было иначе, из-за чего, собственно, его спектакль и был снят с репертуара в 1936 году. Ефремов не мог (или не хотел) эту тему поднимать, поскольку сам входил в число тех либеральных «святош», которые окружали и курили фимиам Горбачеву. Здесь самое время было бы реанимировать знаменитый спектакль «Современника» «Голый король», но у Ефремова и мысли такой не возникало. Хотя к концу 80-х рейтинг его кумира М. Горбачева уже упал почти до нуля и он действительно превратился в «голого короля».

В 1988 году Ефремов съездил в Турцию, где в Городском театре Стамбула поставил пьесу А. Гельмана «Мы, нижеподписавшиеся». Ту самую, которую он поставил в МХАТе менее десяти лет назад.

В следующем году наш герой осуществил на сцене МХАТа постановку пьесы «Варвары» М. Горького. Это было странно, учитывая, что великого пролетарского писателя либеральная советская интеллигенция уже успела дружно проклясть, да и конкуренты из МХАТа Т. Дорониной носили на своей эмблеме имя именно этого писателя. Но Ефремова это не остановило, поскольку он увидел в этом произведении возможность выразить свое отношение к тому, что тогда происходило в стране. А происходили там ужасные вещи – перестройка плавно перетекла в перестрелку. И это было вполне закономерно, учитывая тот факт, кто именно руководил страной. А руководил ею М. Горбачев, который по своим интеллектуальным и профессиональным качествам мог возглавлять разве что крайком, но ни в коем случае не многомиллионную страну, состоящую из 15 республик, – это был не его уровень (название одной из республик – Азербайджана – он постоянно коверкал, произнося как Азебарджан). Но выяснилось это слишком поздно – к тому времени страна пошла фактически вразнос. И в 1990 году рейтинг Горбачева в стране упал до ничтожной отметки в 5 процентов, хотя всего лишь пять лет назад его поддерживали чуть ли не 90 процентов населения.

Но «Варвары» Ефремова были не столько об этом (к Горбачеву он продолжал относиться с большим уважением, считая его своим другом), сколько о том общественном сломе, который происходил тогда в стране. Ведь о чем была эта пьеса? Она повествовала о том, как однажды однообразную жизнь провинциального городка Верхополье нарушил приезд строителей железной дороги – инженеров Черкуна и Цыганова. На смену патриархальному варварству городского головы Редозубова эти «поборники цивилизации» несут новое варварство: моральную деградацию и жестокое равнодушие к человеку. Потребовалось немного времени, чтобы обнаружились плоды их разрушительной деятельности: кончает жизнь самоубийством Надежда Монахова, искавшая высокой, яркой любви и обманутая Черкуном; скрывается из города укравший казенные деньги чиновник Дробязгин; становится пьяницей сын Редозубова, Гриша. Лишь студента Лукина не тронуло тлетворное влияние «цивилизованных варваров» – он знает цели и средства борьбы со старым и новым варварством.

Как писал об этой пьесе еще в 20-х годах нарком просвещения СССР А. В. Луначарский: «Быть может, в шуме текущего политического момента эти социально-психологические сцены из жизни уездного города покажутся лежащими в стороне от господствующих направлений общественного интереса. Но обостренный политический конфликт схлынет раньше, чем повсеместная, глубокая и страшная борьба крупнокапиталистической России с Россией мелкобуржуазной. Художник помогает нам понять и оценить это колоссальное явление варварской войны варваров двух типов в непосредственных переживаниях живых личностей, в их эфемерном или пустом торжестве, в их жалкой или трагической гибели…»

Почти об этом же была и его следующая постановка – «Вишневый сад» А. Чехова. В ней тоже звучал мотив о том, что «вишневый сад» будет вырублен, поскольку пришло время новых людей – вроде инициативного купца Лопахина. Правда, у Ефремова звучала надежда на то, что они сумеют-таки вырастить новый «вишневый сад» – построить новую справедливую Россию.

Своим режиссерским чутьем Ефремов уловил, что на сломе 80-х в СССР началась та самая «страшная борьба крупнокапиталистической России с Россией мелкобуржуазной», о которой писал Луначарский. На смену одним «варварам» шли другие – куда более страшные и беспощадные. И самое печальное – Ефремов был одним из тех, кто долгие годы, как представитель либеральной интеллигенции, готовил приход этих самых варваров, которые еще страшнее предыдущих. Об этом, кстати, Горький писал в своих дореволюционных статьях, разоблачая в них буржуазно-мещанскую интеллигенцию, уличая ее в жадности и трусости, озлобленности против всего, что угрожает ее покою и сытости. Вскрывая контрреволюционную сущность мещанства, писатель показал его классовое лицо, его социальную психологию. «Мещанство, – писал Горький в «Заметках о мещанстве», – это строй души современного представителя командующих классов». Именно этот класс и победил в горбачевскую перестройку. А победу ему обеспечила либеральная интеллигенция в лице таких деятелей, как Олег Ефремов.

А ведь долгие годы СССР не был мещанским государством. Разве что в годы новой экономической политики (НЭП), которую сам Ленин называл временным отступлением. В 30—40-х годах советскому обществу было не до мещанства: надо было готовить страну к будущей войне, потом воевать, а затем восстанавливать разрушенное войной. И только после смерти Сталина мурло мещанина стало все сильнее проступать в облике советского человека. Мощный толчок этому дали хрущевские «перегонки» с Америкой, объявленные в конце 50-х. В итоге уже десятилетие спустя державное крыло советской интеллигенции забило тревогу. В их печатных органах появились статьи, где прямым текстом писалось о том, что либералы-западники больше всего заинтересованы в распространении мещанской психологии в стране, поскольку только так можно подготовить страну к будущей капитуляции перед Западом. Однако все это оказалось гласом вопиющего в пустыне. Внутренняя сущность советской системы все сильнее капитализировалась, и особенно сильно этот процесс пошел после 1973 года, когда началась так называемая разрядка – сближение СССР и США. Как итог – когда десятилетие спустя КПСС приступила к реформам, «оседлали» их именно либералы (Горбачев), а не консерваторы (Романов). К власти дорвались варвары из разряда более страшных, при которых мещанское мурло окончательно победило своих оппонентов. Хотя на весь мир было объявлено, что в СССР победил «социализм с человеческим лицом». Большего цинизма было трудно себе представить.

На исходе 80-х Ефремов собирался поставить на сцене своего МХАТа пьесу Михаила Шатрова «Дальше, дальше, дальше…», где должно было произойти очередное развенчание сталинизма. С 1987 года все силы либеральных СМИ (а их в перестроечном СССР было большинство, что конечно же не случайно) только тем и занимались, что развенчивали сталинизм, по сути перехватив эстафетную палочку от хрущевской «оттепели». Эта кампания преследовала четкую цель, не имевшую никакого отношения к заявленной – освобождение от остатков сталинской административно-хозяйственной системы. Сталин был неугоден либералам тем, что строил независимую политику, а Горбачев и Ко стремились «лечь» под Запад, чтобы тот впустил их в свою компанию. Но атакой на одного Сталина дело уже не ограничивалось. Главной целью было дискредитировать всю советскую систему, протянув цепочку от Ленина к Сталину и далее везде. Вспомним, что об этом говорил А. Яковлев – главный идеолог перестройки: ударим Лениным по Сталину, а потом по обоим вместе и по всей социалистической системе. Вот Ефремов и решил ударить своим спектаклем по Ленину. Хотя до этого (вспомним его спектакли «Большевики» или «Так победим!») относился к вождю революции совершенно иначе. Вот как об этом вспоминает А. Смелянский: «Помню за полночь уходящие разговоры в знаменитом Доме на набережной напротив Кремля (там жил драматург). Кого там только не было – от литературоведа Юрия Карякина (будущего члена ельцинского Президентского совета) и американского советолога Стива Коэна до Лена Карпинского, вернувшегося в журналистику после многих лет опалы (после августовского путча он возглавит газету «Московские новости»). Уровень разговора поражал драматизмом. «Сопластники» подводили предварительные итоги. Ефремов в основном молчал, наблюдал за спорящими и что-то решал для себя. Пьеса Шатрова была уже объявлена в репертуаре, все было готово к работе, но на самом ее пороге руководитель МХАТа от постановки отказался. Шатров толковал о Сталине, то есть о последствиях. Ефремову нужны были причины, он хотел разобраться с Лениным. Драматург к этому готов не был. Поэтому вместо «Дальше, дальше, дальше…» возник «Московский хор» Людмилы Петрушевской…» (1988; а в 1990 году он поставил еще одну ее пьесу – «Брачная ночь, или 37 мая»).

В последние два года существования СССР Ефремов ставит несколько спектаклей, причем два из них за пределами страны. Так, в 1990 году он поставил «Иванова» А. П. Чехова в Йельском репертуарном театре (США, Нью-Хейвен), а спустя год – «Чайку» А. П. Чехова в Народном Пекинском Художественном театре (Китай).

У себя на родине Ефремов на исходе СССР (в 1991 году) поставил ту самую пьесу А. Солженицына «Олень и шалашовка», которую, как мы помним, ему не удалось поставить в «Современнике» в 1963 году. Эта пьеса в четырех действиях была основана на личном лагерном опыте автора 1945 года (лагерный пункт «Калужская застава» в Москве) и 1952 года (Экибастузский лагерь). А учитывая, что в конце 80-х Солженицын в СССР был идеологически реабилитирован, никаких препятствий к постановке его произведений никому чинить уже не могли. Кроме этого, надо учитывать и тот моральный фон, который установился в стране, – СССР стоял в шаге от своего краха и впереди уже зримо маячил бандитский капитализм, где главными героями нации должны были стать не летчицы или монтажницы, а шалашовки – б… ди по-лагерному. Напомним, что запустил этот процесс в 1989 году кинорежиссер Петр Тодоровский, снявший «Интердевочку» – фильм про валютную проститутку. В театре таким человеком суждено было стать Олегу Ефремову.

Между тем на исходе СССР Ефремов решил сам заделаться в… революционеры. Правда, не в настоящие, хотя за год до этого у него был шанс стать реальным революционером. Дело в том, что его приятель М. Горбачев, став первым и последним президентом СССР, предложил герою нашего рассказа пост вице-президента. Дескать, в США актер Р. Рейган стал президентом страны, почему бы и у нас не пойти таким же путем? Но Ефремов, который, как мы помним, когда-то мечтал о политической карьере и восхождении на Мавзолей, внезапно испугался. То ли возраст сказался, то ли он своим чутьем осознал, что ничем хорошим эта рокировка закончиться не может. Однако в родном МХАТе он революционную «тогу» (или рубашку) на себя иногда надевал. Например, 26 декабря 1991 года (на следующий день после отставки президента страны М. Горбачева) на собрании МХАТа имени А. П. Чехова, вырядившись в ярко-красную рубаху, он сказал следующее:

«Вчера на заседании Правления театра мне поручили сообщить, о чем была речь. По Москве слухи, что Ефремов подает в отставку. А чтобы смешно вам было, то да, был дней десять назад на Правлении разговор – я попросил отставку. Никаких заявлений в министерство я не делал. Наш театр живет по своему уставу, я избираем Советом театра, как и Правление, но высший орган – Совет театра. Театр находится в таком состоянии, но я винил в этом себя – я чувствую некую свою отсталость.

Дела очень и очень серьезны. Я надел красную рубаху – я за революцию, она дала много: льготы, дачи. Я это сделал, чтобы не ходить с красным флагом. Да, наше контрреволюционное правительство исключило культуру. Кто будет руководить? Кто будет давать советы? Хотя можно предположить по тем делам, которые делает контрреволюционное правительство. Президент сказал на Верховном Совете РСФСР, что пусть культура потерпит. Сложные времена наступают.

Теперь фондов не будет да еще цены будут отпущены. Сколько будет стоить каждый спектакль? А наш художник Б. А. Мессерер не идет на компромиссы – давай мне настоящий паркет!..

За 70 лет Художественный театр превратили в государственное учреждение. Истинные «художники» сопротивлялись, как могли, как и сейчас сопротивляются. Но у нас запас прочности иссяк. Может быть, все дело во мне.

Дела в театре очень плохи по сути. И что нас ждет, что грядет? Я попытаюсь искупить свою вину, буду играть и ставить. Но беспрерывную боль испытывать за то, что идет умирание, – это непереносимо…»

Ни в какую отставку Ефремов не ушел, но само заявление каково: «Я за революцию», «Наше контрреволюционное правительство исключило культуру»? Такова была расплата либералов за наивные мечты о том, что Горбачев и его команда построит «социализм с человеческим лицом». Но в этом социализме почему-то не оказалось места культуре. Не лицо получилось, а настоящее мурло. Но могло ли быть иначе в стране победившего мещанина, который променял томик Пушкина на шоколадный батончик. Многим либералам, с упоением разваливавшим СССР, казалось, что получится совместить два этих предмета – томик и батончик. Но оказалось, что это были иллюзии и от одного пришлось отказаться, поскольку зачем мещанину духовная пища – ему жрать подавай.

А что же Татьяна Доронина и МХАТ имени М. Горького? В последний год СССР, объединив свои усилия с режиссером Сергеем Кургиняном, Доронина решила выпустить спектакль «Батум» по М. Булгакову, в котором главным героем был Иосиф Сталин. Но не тот Сталин-изверг, которого пинали либералы всю горбачевскую перестройку, а Сталин-революционер, причем находящийся в самом начале своего революционного пути. Короче, это был спектакль-бомба в той, уже бандитско-капиталистической России. И зрители, приходящие на это представление (а зал на нем всегда был полон), в эпизоде, где звучала песня о Сталине, дружно вставали со своих мест и пели вместе с актерами. То есть спектакль по сути превращался в митинг. И это происходило в центре Москвы, на Тверском бульваре! Естественно, долго терпеть это «безобразие» власть просто не могла. И поздней осенью 1992 года спектакль была запрещен к показу. К вящей радости либеральной публики, которая на тот момент ходила в победителях.

Олег

на закате СССР – последние фильмы

В последнюю пятилетку существования СССР на экраны страны вышло еще несколько фильмов с участием Олега Ефремова. Их было десять, включая и фильмы-спектакли. В половине из них у героя нашего рассказа были главные роли. Что же это были за фильмы?

2 января 1987 года по ТВ состоялась премьера детской сказки «Тайна Снежной королевы» режиссера Николая Александровича из т/о «Экран». Это была экранизация знаменитого произведения Г. Х. Андерсена «Снежная королева», где Ефремову досталась главная роль – он был Голосом сказки. Как мы помним, в фильмографии героя нашего рассказа было не так много детских фильмов, но, когда представлялась такая возможность, он всегда ею пользовался. Детей он любил, хотя назвать его самого идеальным отцом было нельзя – воспитанием двоих его детей занимались в основном жены или родители Ефремова, а он сам предпочитал целиком отдаваться работе.

Спустя 25 дней по советскому ТВ прошла еще одна премьера – был показан фильм-спектакль Маргариты Тюпкиной из Главной редакции литературно-драматических программ ЦТ под названием «Почему убили Улофа Пальме?». Это убийство до сих пор не раскрыто и является одной из самых больших загадок современной Швеции.

Именно тому, кто мог стоять за этим убийством, и был посвящен фильм-спектакль «Почему убили Улофа Пальме?», где Олег Ефремов играл одну из главных ролей. Отметим, что Пальме был убит за три дня до его запланированного официального визита в СССР. Видимо, кто-то очень не хотел, чтобы этот яркий политик приехал в Москву и установил добрососедские отношения с новым советским руководством во главе с М. Горбачевым.

Итак, это был политический детектив, в котором Ефремов исполнял серьезную роль. Несколько иная история вышла с другим фильмом с его участием и где речь тоже шла о политике (пусть и не в таких масштабах) – «Первая встреча, последняя встреча» режиссера Виталия Мельникова с «Ленфильма». Как мы помним, Мельников впервые снял нашего героя в 1969 году в фильме «Мама вышла замуж». Затем они встретились еще в двух лентах: «Здравствуй и прощай» и «Чужая жена и муж под кроватью». И везде у Ефремова были главные роли. Но в «Первой встрече…» он исполнил роль второго плана – изобретателя Егора Дмитриевича Занзевеева. Причем его герой… пьяница, а эта болезнь, как мы помним, была присуща и самому Ефремову. Что касается сюжета фильма, то он был посвящен событиям кануна Первой мировой войны – они происходили в течение одной недели Рождества перед новым 1914 годом. Герой фильма – частный детектив Петя Чухонцев, не окончивший курса студент-юрист, – расследует дело изобретателя Куклина, который был убит. Убит именно так, как предсказывал во время странного, почти сумасшедшего, новогоднего визита к Чухонцеву. Расследуя дело Куклина, Петя очень быстро сообразит, что в этом деле центральной фигурой является немец Шольц, владелец «Выставки механических курьезов», по дешевке скупающий изобретения русских умельцев и передающий их шпиону Зигфриду Гею, советнику германского посольства. Однако также скоро Петя поймет и то, что он влез явно не в свое дело…

В конце 80-х на советском ТВ вышли сразу три мхатовские постановки Олега Ефремова: «Так победим!» (режиссеры О. Ефремов и В. Храмов) о В. Ленине, «Кабала святош» М. Булгакова (у Ефремова там была главная роль – Жан-Батист Поклен де Мольер) и «Дядя Ваня. Сцены из деревенской жизни» по А. Чехову (Ефремов в роли доктора Астрова).

Но вернемся к художественным фильмам.

В марте 1989 года на экраны вышел фильм «Полет птицы» режиссера Владимира Григорьева с «Ленфильма» по повести Е. Габриловича «Платок на стене», где у Ефремова была одна из главных ролей – директора танкового завода Павла Архиповича Сторожкова. Действие фильма происходило в 30-х годах XX века. Приехав из провинциального города в Москву, Лека Храпова (актриса Елена Яковлева) не стала поступать на юридический, как хотела ее мать, а поступила на актерский. Во время учебы увлеклась «звездочетом» и сластолюбцем из обсерватории, но вышла замуж за молчаливого и надежного оператора-документалиста. Два раза Лека уходила от мужа и, обжигаясь на своих ошибках, возвращалась. Но однажды не вернулась…

Еще одна главная роль у Ефремова случилась в фильме «Неприкаянный», который снял на «Мосфильме» Самсон Самсонов по пьесе В. Арро. Это роль старого хормейстера Ветлугина, который на склоне лет влюбляется в юную девушку Веру, обладательницу дивного сопрано. Давно мечтающий о том, чтобы его хор исполнил «Глорию» Вивальди, Ветлугин приглашает девушку на главную партию. Однако переживания и фантазии героя заканчиваются тем, что сердце музыканта не выдерживает – и в квартире больного теперь хлопочут бывшие супруги, свидетельницы его поражений и неудач…

Тогдашняя либеральная критика встретила этот фильм в штыки. Почему? Либералы тогда крушили СССР, и любое кино, где сквозила ностальгия по уходящему советскому времени, по его чистоте и наивности, воспринималось ими как святотатство. А «Неприкаянный» именно таким фильмом и являлся – это был прощальный аккорд величественного, но недолгого реквиема по великой эпохе великой страны. Вот почему кинокритик Алла Гербер (та самая, что сегодня возглавляет фонд «Холокост») в журнале «Советский экран» (1989. № 15) написала следующее: «Картине «Неприкаянный» (сценарий Владимира Арро) – о несостоявшемся музыканте, несчастном конформисте, у которого не хватило воли на борьбу, чтобы играть свою музыку, – а у многих ли ее хватало? В результате – несостоявшаяся жизнь, одиночество, тоска. Смерть. Но скудость режиссерской мысли (Самсон Самсонов) и пошленькое ее воплощение привели к тому, что если в этой картине кому и сострадаешь, так это не герою Олега Ефремова, а самому Ефремову. В фильме, похожем на комиссионный магазин из подержанных ситуаций, слов, приемов, он, наш любимый актер, кажется навсегда продрогшим…»

Все правильно: Самсонов и Ефремов, глядя на то, куда движется перестройка, испытывали определенную скорбь по поводу разрушения недавних идеалов. Такие люди, как Гербер, никакой особенной скорби не испытывали и даже, более того, радовались исчезновению СССР. Они, кстати, и сегодня радуются и одновременно… ужасаются тому, что число ностальгирующих по СССР людей стремительно растет. Получается, что либералы оказались никчемными политтехнологами: столько лет поливали Советский Союз грязью, а эффект получился обратный – грязь налипла на либералов, а не на СССР.

Но вернемся к Олегу Ефремову.

В октябре 1990 года (за год до крушения СССР) на экраны страны вышла комедия Константина Воинова с «Мосфильма» под названием «Шапка» – экранизация прозы В. Войновича. В ней Ефремов исполнил небольшую роль Петра Николаевича Лукина – оргсекретаря Московского отделения Союза писателей, бывшего генерала КГБ. У этого персонажа был реальный прототип – секретарь Союза писателей СССР Виктор Николаевич Ильин. До 1956 года он служил в КГБ (причем на ниве работы с творческой интеллигенцией), поэтому знал всю подноготную многих советских интеллигентов, в том числе и тех, кто сотрудничал с Лубянкой. Ильин активно боролся с диссидентами от литературы в лице Синявского, Солженицына, Галича, Войновича и т. д. Но в 1977 году его отправили на пенсию. Умер Ильин в 1990 году, чуть-чуть не дожив до премьеры фильма «Шапка» (но успев прочитать о себе в «Иванькиаде» Войновича).

Ефремов играл своего героя в форме гротеска – это была одна из немногих отрицательных ролей в его богатой филь-мографии. По сути, именно его персонаж доводит главного героя фильма – писателя Рахлина (по иронии судьбы, эту роль исполнял однофамилец писателя-чекиста – Владимир Ильин) – до трагического финала – смерти от сердечного приступа. Как написал критик А. Федоров: «Хорош О. Ефремов, герой которого – писательский чиновник, чувствует себя в этой самой системе как рыба и воде, скрывая под показным демократизмом и добродушием «аппаратную» жесткость и бесчеловечность…»

Наконец мы дошли до последнего фильма с участием Олега Ефремова, который снимался за несколько месяцев до развала СССР – летом 1991 года. Это совместная постановка (Фонд развития кинематографии СССР, «Зодиак», Кинострудия имени Горького, «Беняев констракшн компани» (США), режиссером которой был Михаил Калик (в 1971 году он уехал в Израиль) – «И возвращается ветер…». Это была автобиографическая драма о жизни… самого Михаила Калика. Хроникально-документальные кадры в фильме переплетаются с отрывками из прежних картин режиссера, а также дополнены вновь снятыми игровыми сценами. Олегу Ефремову в этой ленте досталась небольшая роль – знаменитого кинорежиссера Сергея Иосифовича Юткевича, у которого в конце 50-х учился Калик.

Данный фильм – типичное кино перестроечных лет. В те годы вместо прежних советских героев стали популяризировать героев антисоветских – репатриантов, невозвращенцев, отщепенцев и даже откровенных предателей. И все для того, чтобы доказать одураченному и сбитому с толку населению, что страна, которая называется СССР, не имеет права существовать, поскольку изгнала тысячи талантливых людей. Что развал этой страны не стоит оплакивать, а надо, наоборот, радоваться и верить в то, что вместо этой никчемной страны народится новая, которая будет жить в ладу со всем миром (особенно с западным) и уже поэтому достойна, чтобы ей заранее рукоплескали. Но бурных аплодисментов не получилось. В июне 1992 года, когда в постсоветской России состоялась премьера фильма «И возвращается ветер…», страна погрузилась в такой шок от гайдаровских реформ (в январе были отпущены цены и все сбережения советских людей были аннулированы, то есть миллионы людей попросту ограбили), что гражданам было не до рукоплесканий. Начались те самые «лихие 90-е», которые большинство людей вспоминают не с ностальгией, а с ужасом.

Олег

Жизнь после СССР, или кому до ордена, а кому до «вышки»

Итак, с января 1992 года начался новый отсчет в истории нашей страны – постсоветский. Олег Ефремов воспринял развал СССР без особой трагедии, уверенный в том, что новая власть лично его и его детище, МХАТ, в беде не оставит. А что миллионы его соотечественников разом свалились в нищету, а то и вовсе ушли в мир иной, – это Ефремова, судя по всему, волновало мало, впрочем, как и большинство его коллег-либералов. Хотя были и исключения: например, актер Таганки Леонид Филатов опубликовал в «Правде» интервью под кричащим заголовком «Как мерзко быть интеллигентом». Но таких совестливых людей среди либеральной публики можно было пересчитать по пальцам одной руки. Как говорится, себя бы обустроить…

Вот говорят, что развал СССР был предопределен – дескать, система себя изжила как в идеологическом плане, так и в экономическом. Но это от лукавого. Да, в коммунистической идеологии к тому времени многие разочаровались (как верха, так и низы), но ведь можно было попытаться ее обновить. А ее начали целенаправленно рушить, сменив ориентиры с плюса на минус. Перестроечная гласность – это вовсе не обновление идеологии, а целенаправленная ее дискредитация, проделанная руками либеральной интеллигенции. Именно для этого ей и выдали карт-бланш и допустили до власти – львиная доля перестроечных СМИ была отдана именно в руки либералов: коротичей, яковлевых, беляевых, баклановых, рыбаковых, никольских и далее по списку. Туда же были отданы кинематограф, телевидение, театр. Даже музыка (как легкая, так и в стиле рок) работала не на созидание, а на разрушение коммунистической идеологии. И это называется обновление? Скорее это было преднамеренное умерщвление больного, который болен, но не смертельно, а его залечили так, что он быстренько дал дуба. После чего врачи-убийцы объявили, что безнадежен был пациент, а они делали все возможное, чтобы его спасти. Причем наш главный «врач-костолом» в 1989 году поехал передавать свой опыт китайским коллегам, но те его вежливо «послали» и воспользовались хирургическим методом – лекарством под названием «танки на площади Тяньаньмэнь». В итоге наш больной скончался, а китайский не только до сих пор живет, но и процветает.

Итак, либеральная советская интеллигенция приложила массу сил, чтобы помочь либералам во власти угробить СССР. Противоположная сторона, представленная державниками из числа советских патриотов, оказалась не столько в численном меньшинстве, сколько была отодвинута властью от рычагов влияния на широкие массы. В результате последние оказались в полной власти поводырей, которые так красиво врали, что народ на это легко «купился». Это еще древние греки придумали. Например, критяне считали Миноса, сына Зевса, мудрым и справедливым царем, а афиняне, наоборот, относили его к числу жестоких тиранов, который кормил Минотавра живыми людьми. Чуть позже греки стали пересказывать эту историю с упором на версию афинян. Почему именно на нее? Потому что рассказы афинян были интереснее, красивее. Плутарх по этому поводу заметил: «Вот как опасно враждовать с городом, где есть хорошие поэты и ораторы».

У советских либералов тоже было много хороших «поэтов и ораторов», которые врали красиво. Гораздо красивее, чем державники. Возьмем, к примеру, тему Сталина. В книгах И. Стаднюка или А. Чаковского «вождь народов» представал перед читателем каким-то правильным, кондовым. А вот у А. Рыбакова в «Детях Арбата» он уже другой – кровожадный вурдалак, коварный и умный. Горбачевская власть решила, как и древние греки когда-то, популяризировать именно эту версию про Сталина-Миноса. Хотя это было чистое вранье, вымысел. Но вранье такое красивое, что на него «купилось» большинство населения в СССР. И так по всем остальным направлениям, начиная от кино с его «интердевочками» и «маленькими верами» и заканчивая телевидением с его «взглядами», «до и после полуночи» и «телемостами Познера».

В советском театре тоже были свои «красивые вруны», которые выдавали себя за правдорубцев. Тот же Юрий Любимов в Таганке. Или Олег Ефремов в «Современнике» и МХАТе. Их мифология не разоблачалась советскими властями, поскольку таковы были правила игры – врать (или привирать) разрешали обоим лагерям – как либеральному, так и державному. Но преимущество все равно было за первыми, поскольку их вранье шло от противного, а это людям всегда больше нравится. Как говорится, запретный плод всегда сладок. Но пока власти не давали кому-то из этих двух лагерей сильно подняться, ситуация выглядела стабильно (либералы назвали ее «застоем», что тоже понятно – они всегда любили красивые и хлесткие определения, чтобы понравиться толпе). Но затем к власти пришел Горбачев, и было решено державников попридержать (а то и вовсе придавить), а либералов, наоборот, поднять. И их вранье заполонило все советские СМИ. Именно поэтому китайцы прозвали Горбачева «шагуа» – «глупец». Впрочем, это для китайцев, которые хранят свое государство как зеницу ока, он был глупцом, а для советских либералов – умнейшим человеком, поскольку способствовал развалу второй державы в мире, помог Западу резко рвануть вперед. А советский либерал, как известно, всегда смотрел и смотрит в рот Западу – это для него вожделенная территория, почти чистый рай на Земле.

Возвращаясь к Олегу Ефремову, отметим, что он от Горбачева не отказался. Многие апологеты генсека, лизавшие ему задницу в конце 80-х, от него отвернулись (пристроив свои языки к заднице Б. Ельцина), но только не Ефремов. Здесь его нельзя назвать предателем (хотя по жизни, как мы помним, он предавал многих, о чем еще его педагог В. Виленкин говорил). Но в том, что произошло со страной в 90-х, Ефремов сильно разочаровался. Он-то рассчитывал совсем на иные результаты. Поэтому в одном из интервью тех лет он заявил: «Я стараюсь быть справедливым, а не то чтобы верным. Я справедлив – не было бы никакой этой жизни, если бы не Горбачев. Я видел, как он тыкался то туда, то сюда, движимый каким-то своим чувством – тоже справедливости. Поэтому я искренне не понимаю, почему интеллигенция так его отбросила от себя. Я не говорю, что таким именно и должен быть руководитель, я говорю о том, что он совершил и сделал у нас в стране. А во что это вылилось… Он уже тут ни при чем. Не он виноват в том, что демократы-то, грубо говоря, оказались жиденькими – все, к сожалению. И вороватыми, хотя это, конечно, недоказуемо…»

Но что самое интересное, в октябре 1993 года Ельцин и Ко жестоко подавили выступление членов Верховного Совета, расстреляв из танков Белый дом. Тогда погибло почти 200 человек. А всего лишь месяц спустя после этой трагедии Олег Ефремов принимает из рук этой власти (тех самых «жиденьких и вороватых демократов») орден Дружбы народов. Нехило, да? При этом хрупкая женщина, замечательный композитор Александра Пахмутова, наотрез отказывалась принимать из рук ельцинской власти вообще какие-либо награды. И первую из них в постсоветское время ей вручил В. Путин, уже после ухода ЕБНа в декабре 1999 года (это произошло 7 марта 2000 года).

Да и давний наш знакомый – ровесник и коллега Ефремова Игорь Горбачев – тоже не лег под новую власть, оставшись коммунистом, даже вступил в КПРФ. И поставил на сцене Пушкинского театра пьесу А. Островского «Не все коту масленица» с явным намеком на то, что победившие теперь буржуи рано радуются. Ведь о чем повествует эта бессмертная пьеса? В ней Островский приходит, казалось бы, к совершенно неожиданному финалу – бездуховное самодовольство и расчет терпят крах. Автор бросает вызов жестокой действительности, поэтому события разворачиваются наперекор ей. Состоятельный купец Ермил Зотыч Ахов, наглец и самодур, упивающийся своей властью, повстречавшись с искренним чувством, вынужден отступить перед ним. В финале пьесы он возмущается тем, что в мире совсем не стало никакого порядка и бедные гордятся, вместо того чтобы валяться у него в ногах. На что одна из героинь отвечает ему пословицей: «Не все коту масленица, бывает и Великий пост».

Такую же судьбу пророчил современным Аховым и Игорь Горбачев. И те ему этого не простили. В 1992 году Мастер вынужден был покинуть пост руководителя ленинградского Театра имени А. Пушкина (Александринки), который занимал с 1975 года. После этого он стал членом Координационного совета общероссийского общественного движения «Народно-патриотический союз России», основал (и стал первым ректором) Театральный институт «Школа Русской драмы», где учил молодежь «не прогибаться под изменчивый мир».

С этого момента имя Игоря Горбачева практически перестало упоминаться в российских СМИ. В отличие от имени Олега Ефремова, который и при новой власти оказался на коне – нахватал наград от «жиденьких», что называется, через край. Огласим весь список: орден «За заслуги перед Отечеством» 3-й степени; Государственная премия Российской Федерации – «за сохранение и развитие традиций русского психологического театра в спектакле «Три сестры»; специальный приз жюри Национальной театральной премии «Золотая маска» – за спектакль «Три сестры» А. П. Чехова; премия «Хрустальная Турандот» – за доблестное служение театру; премия «Золотой овен» – за вклад в киноискусство; премия «Человек года» Русского биографического института; премия мэрии Москвы «За уникальный вклад в культуру».

При этом новую власть Ефремов, судя по всему, не любил, презирал, но награды получать от нее не гнушался.

В 1994 году Ефремов поставил спектакль «Борис Годунов» по А. Пушкину, где сам же и сыграл главную роль (после того как от нее вдруг отказался А. Калягин). О чем этот спектакль? Его камертоном стала есенинская строчка «Хлестнула дерзко за предел нас отравившая свобода». То есть это был спектакль о разочаровании, о том, что люди (в том числе и сам Ефремов) грезили о свободе, но, получив ее, не сумели должным образом ею воспользоваться. Но вот вопрос – действительно ли свободу получили бывшие советские граждане? А может быть, это и не свобода была вовсе, а ее суррогат – анархия, которую «хитрые греки» объявили свободой? Под ее шумок народ начали свободно грабить – как сама власть в лице «семибанкирщины», так и разного рода аферисты из МММ и «Властилин», а также отпетые бандиты-уголовники. Короче, все кому не лень. А либеральная интеллигенция безучастно за этим всем наблюдала, поскольку тоже имела с этого свой куш. У Ефремова это был МХАТ, где он уже стал фактически безраздельным хозяином, у Эльдара Рязанова – свой концертный зал «Эльдар», у Олега Табакова – Школа-студия МХАТа и т. д. Символично, что Школа-студия в 2000 году перейдет в руки Анатолия Смелянского – первого помощника Олега Ефремова в МХАТе. То есть у каждого либерала была своя вотчина, где он был безраздельным хозяином. Впрочем, в те годы господам либералам принадлежала вся страна, где они чувствовали себя полновластными хозяевами. Искусство как таковое уже перестало существовать или существовало в виде суррогата. Это касалось как театра, так и кино. Но либералов это не сильно тревожило, поскольку так оно ими и задумывалось. Все-таки подлинное искусство подразумевает и настоящих исполнителей, а где таковых было взять, если большая их часть поумирала еще в советские годы. Да и значительная часть публики, ценившая настоящее искусство, тоже либо поумирала, либо бегала высунув язык в поисках средств к существованию, поскольку гайдаровские реформы потому и назывались шоковыми, что подразумевали под собой приведение населения в шоковое состояние с тем, чтобы случился естественный отбор – сильные должны были выжить, а слабые умереть. Вот почему в 1994 году в России случился «русский крест» – смертность населения превысила рождаемость. Как пишут демографы: «С 1991 года начался рост ежегодного числа умерших и мужчин и женщин, значительно превышающий динамику доли лиц в возрасте старше 60 лет. Абсолютное число умерших в каждом году за период 1991–1999 гг. превышало показатели 80-х годов. «Пик» смертности в последнем десятилетии пришелся на 1994 г. В этом году по сравнению с 1984 г. (отличавшимся наивысшей смертностью в 80-е годы) численность умерших мужчин возросла на 52 %, женщин – на 28 %…» Такова была плата за развал СССР.

Кстати, в том сверхсмертоносном 1994 году из жизни уйдет и «великий старик» МХАТа Марк Прудкин. Ему было 96 лет. После этого из «великих стариков и старух» Художественного театра в живых продолжали оставаться два человека: Ангелина Степанова (94 года) и Софья Пилявская (88 лет). Но и их уход уже не за горами – остается всего лишь несколько месяцев. Впрочем, как и до ухода самого Ефремова.

Но вернемся к «русскому кресту».

Львиную долю умерших составили граждане низшего сословия, а сливки общества чувствовали себя вполне сносно. Та же творческая интеллигенция, например. Она впаривала людям суррогат вместо искусства (одних театров в постсоветской России появилось целых 200 штук, но большинство из них нельзя было назвать полноценными – это были антрепризные театры, где искусство творили на скорую руку) и объясняла, что это лучше, чем «кондовая» советская культура, где нельзя было ругаться матом и показывать гениталии. Хотя наиболее хитрые либералы вели себя не столь прямолинейно. Например, А. Смелянский заявлял следующее: «При советской власти была сплошная идеологизация. На место чудовищной идеологической требухи, промывающей людям мозги, пришла коммерческая требуха. И ее ровно столько же, сколько было раньше. Предпочитаю я ту или эту? И ту и другую НЕ предпочитаю, но это так. Хороших, настоящих, интересных имен тогда было пять-шесть, и сейчас столько же. Пропорции и объем добра и зла более-менее одинаковы…»

Вот так вот, наотмашь: «Хороших, настоящих, интересных имен тогда было пять-шесть, и сейчас столько же». Видимо, имеется в виду театр. Тот самый советский театр, который за 74 года своего существования родил на свет, по мысли Смелянского, всего лишь пять-шесть интересных имен. Все остальные – неинтересные или, того хуже, вообще не заслуживают какого-либо разбора и упоминания. Требуха, одним словом. Неудивительно, что господа смелянские (альтшулеры), победив в 90-х, в новом тысячелетии так надоели народу, что тот стал шарахаться от них как черт от ладана. Олег Ефремов эту ситуацию не застал, уйдя буквально накануне этого поворота – когда вместо прораба Ельцина пришел чекист Путин.

Но он успел застать катастрофические последствия развала СССР для культуры. И для театра в особенности. Ведь что было раньше, в Советском Союзе? Театр служил идее. Да, коммунистической, но что в ней плохого? Вспомним М. Горького: «Человек – это звучит гордо». Вот советское искусство, опираясь на коммунистическую идею, и пыталось эту гордость (а не гордыню) человеку привить. Но вся беда в том, что испорченных людей и во времена СССР хватало. Такова уж человеческая природа. Эти испорченные люди были законченными циниками, которым высокая идея о человеке (а не человечишке, как теперь) казалась ненормальной, мешала жить. Вот, например, человек – пьяница и гулена. Он бьет жену, а его за это окружающие осуждают – на суд общественный тащат. Как ему любить такую власть, за что? Или другой пример. Человек считает себя лучше, чем все остальные, в том числе и по национальному признаку. Ему претит общаться с русской «чернью», но общаться-то приходится. Вольно или невольно. Вот он и носит в душе потаенную злобу на власть, которая позволяет этой «черни» чувствовать себя хозяином жизни, гегемоном. Такой ненавистник спит и видит, когда эта власть загнется, а эта «чернь» хлебнет лиха по полной. Но долгие годы такие люди вынуждены были скрывать свое истинное лицо, подыгрывать «черни» (писать о них книги, снимать фильмы, ставить спектакли, сочинять песни и т. д.), и только с падением СССР маски были сброшены. Каждый занял свое место: избранные взмыли вверх, а «чернь» скатилась вниз. Для истинного либерала, да еще нерусского происхождения, такое время – самое желанное. Об этом, кстати, пишет в своей книге Т. Доронина, не случайно обращаясь не к кому-нибудь, а именно к А. Смелянскому. Что же она ему пишет? Читаем:

«Итак, господин Смелянский, я, будучи не такой доброй и мудрой, как моя мать, пренебрегаю неуместностью упоминания вашего имени рядом с именами моих родителей,