Book: Убийство на пляже



Убийство на пляже

Крис Чибнелл, Эрин Келли

Убийство на пляже

Впервые опубликовано в Великобритании в 2014 году, Sphere, an imprint of Little, Brown Book Group

По мотивам телевизионного сериала «Broadchurch» produced by Kudos and Imaginary Friends Productions


Переведено по изданию:

Chibnall C. & Kelly E. Broadchurch: A Novel / Chris Chibnall & Erin Kelly. – London: Sphere, 2014. – 440 р.


© Chris Chibnall, 2014

© DepositРhotos.com / lofilolo/ vladimirs, обложка, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2015

Есть кое-что похуже слепоты – это способность видеть то, чего на самом деле нет.

Томас Харди

Пролог

Сюда – как и отсюда – ведет только одна дорога. Других населенных пунктов на этой дороге нет, так что Бродчёрч – место, куда невозможно заехать случайно.

Этот сонный прибрежный городок готовится проснуться к летнему сезону, но сегодня он не шелохнется. Стоит бодрящая ясная ночь, последовавшая за жарким, безоблачным днем. Светит полная луна, и небо усеяно звездами. Волны накатывают и разбиваются о берег, после чего черная, как нефть, морская вода медленно отползает назад. Высящиеся над морем отвесные скалы юрского периода светятся слабым янтарным сиянием, как будто продолжают излучать тепло, накопленное в течение знойного дня.

На пустынной Хай-стрит лишь немногие магазины не гасят огни на ночь. Посредине улицы бесшумно кувыркается подгоняемый ветерком лист вчерашней газеты. Редакция газеты «Эхо Бродчёрча» и расположенный рядом офис туристического агентства погружены в тень, изредка на них вспыхивают огоньки охранной сигнализации в режиме ожидания.

В гавани, поскрипывая мачтами, покачиваются на волнах лодки. Фасадом к галечным пляжам и пристаням стоит современный полицейский участок – круглое здание из стали и стекла с отделкой из светлого дерева. Снаружи поблескивают синие огоньки камер видеонаблюдения. Даже спящий город продолжает одним глазом следить за ночью.

В церкви на холме темно, и ее витражи богатых, насыщенных цветов сейчас выглядят просто угрюмо черными. На доске объявлений местного прихода беспомощно дрожит на ветру потрепанный плакат со словами «ВОЗЛЮБИ БЛИЖНЕГО СВОЕГО КАК САМОГО СЕБЯ».

В доме Латимеров на другом конце города тоже темно. Их одноквартирное жилье в Спринг-Клоуз как две капли воды похоже на все остальные дома в этом квартале, а квартал похож на все остальные кварталы в стране. Лунный свет пробивается через приоткрытое окно спальни одиннадцатилетнего Дэнни, заливая ночным серебром плакаты на стенах, игрушки и пустую узкую кровать. Боковая калитка распахнута, и ее щеколда слегка постукивает под ветерком, но звук этот не будит его родителей, Бэт и Марка, которые спят спиной друг к другу под пуховым одеялом из универмага «Би-эйч-эс». Часы на прикроватной тумбочке, показывающие 3:16 утра, мерно отсчитывают секунды.

Дэнни находится в полутора милях от дома и отчаянно дрожит в серой футболке и черных джинсах. Он стоит в шестидесяти футах над морем всего в нескольких дюймах от края отвесного утеса. Резкие порывы ветра развевают его волосы, которые тонкими иголочками колют лицо. По щекам катятся слезы вперемешку с кровью, ветер срывает рыдания с его губ и уносит их вдаль. Перед ним обрыв. Он боится смотреть вниз. Но еще больше он боится смотреть назад.

Порыв морского бриза змеей скользит через весь город, добирается до его дома и бьет щеколдой калитки уже сильнее. Бэт и Марк продолжают спать. Часы у кровати перещелкиваются на 3:19 и вдруг останавливаются.

Дэнни на вершине скалы закрывает глаза.

В город и из города ведет только одна дорога. Сегодня звук мотора не нарушал тишину ночи и полотно дороги вдоль берега не освещалось светом фар. Никто не приезжал в Бродчёрч, никто отсюда не уезжал.

Часть первая

1

Бэт Латимер подскочила и села на кровати. Так она просыпалась, когда ее дети были маленькими, – какое-то шестое чувство вдруг наполняло кровь адреналином, и она просыпалась за несколько секунд до того, как они начинали плакать. Но ее дети больше не маленькие, и уже давно никто не плачет по ночам. Она просто проспала, вот и все. Кровать рядом с ней пуста, а часы на тумбочке стоят. Она нащупывает наручные часы. Начало девятого.

Все остальные уже проснулись: она слышит это по шуму снизу. За какую-то минуту она успевает быстро принять душ. Беглый взгляд в окно подсказывает, что сегодня будет еще один жаркий день, так что она натягивает красный сарафан. Носить красное с рыжевато-коричневыми волосами считается неправильным, но это платье ей очень нравится: в нем прохладно, оно удобное и стройнит ее, демонстрируя плоский (сейчас, по крайней мере) живот – одно из немногих преимуществ того, что она завела детей в таком молодом возрасте. От легкой ткани до сих пор исходит запах прошлогоднего лосьона для загара.

Проходя мимо комнаты Дэнни, она в шоке отмечает, что его постель застелена. Пододеяльник с эмблемой «Манчестер Сити», который так ненавидит его отец – он воспринял неожиданное отступничество Дэнни от футбольного клуба «Борнмут» как жуткое предательство, – расправлен и лежит гладко. Бэт едва может поверить собственным глазам: одиннадцать лет ее ворчания наконец дают свои плоды. Она растроганно задумывается, что это может означать. Наверное, его зарплаты, которую он получает за разноску газет, не хватает на смартфон.

По следам разрухи на кухне она понимает, что Марк готовит для себя ленч. Дверь холодильника открыта. Молоко стоит на кухонной стойке, крышка снята, из масла торчит нож.

– Почему ты меня не разбудил? – спрашивает она.

– Я будил, – ухмыляется он. Он небрит, но ей нравится, когда он так выглядит, и он это знает. – И ты сказала мне отвалить.

– Не припоминаю что-то, – говорит Бэт, хотя это вполне в ее духе.

Она бросает в свою чашку пакетик чая, заранее зная, что времени допить этот чай у нее не будет. Внимание ее привлекают мигающие цифры над плитой: электронные часы показывают сплошные нули. То же самое на микроволновке. Радио-будильник застыл на цифре 3:19.

– Все часы остановились, – говорит она. – Во всем доме.

– Наверное, предохранитель выбило или еще что-то в этом духе, – говорит Марк, заворачивая сэндвич. Для Бэт он ничего не приготовил, правда, у нее все равно не было бы времени что-нибудь съесть.

Хлоя ест свою овсянку и листает журнал.

– Мам, у меня температура, – заявляет она.

– Ничего подобного, – отрезает Бэт, даже не удосужившись это проверить.

– Я. Никуда. Не иду! – хнычет Хлоя, но ее идеально заплетенные светлые волосы и безукоризненный макияж говорят Бэт: дочь была заранее уверена, что проиграет в этом споре. Что называется, не учи ученого. Она вспоминает, какой была сама в этом возрасте, – причем именно в этом возрасте, практически с точностью до дня, – когда прогуливала школу, чтобы встречаться с Марком. И она ни за что не позволит этой истории повториться.

Прежде чем Хлоя успевает выдвинуть какой-то контраргумент, через заднюю дверь, громко здороваясь, поспешно входит Лиз, мать Бэт, с полной миской яиц. Она сразу ставит их на стойку рядом – Господи, думает Бэт! – с пластиковым контейнером для завтраков Дэнни. На него это не похоже – забыть упакованную еду. Вероятно, застилание кровати – это для него уже слишком. Она завезет ему ленч по дороге на работу. Как будто она и так мало опаздывает!

– Детка, тебе моих дофигаллион поцелуев, – говорит Марк, чмокая Хлою в макушку. Эту их семейную шуточку Хлоя слышала уже миллион – или дофигаллион? – раз, поэтому демонстративно закатывает глаза; однако, когда Марк отворачивается, чтобы выйти, и она думает, что ее никто не видит, позволяет себе слабую скрытную улыбку. Затем она пробует свой фокус с температурой на Лиз, которая сразу же кладет ладонь на гладкий лоб Хлои, хотя делает это чисто напоказ. Лиз прошла через все эти штучки уже дважды, так что вероятность того, что с ней этот номер пройдет, еще меньше, чем с Бэт.

Марк уже в дверях, торопясь к Найджелу, который по утрам обычно заезжает за ним, поэтому его прощальный поцелуй очень короток. На вкус он отдает чаем и овсянкой.

– Ты видел Дэнни? – в спину ему кричит Бэт.

– Он уже ушел, – бросает через плечо Марк. – Я опаздываю!

Он оставляет Бэт стоять на кухне с пластиковым контейнером для ленча Дэнни в руках.


Детектив-сержант Элли Миллер чувствует себя в рабочем костюме непривычно и скованно после трех недель отпуска в бикини и саронге, но такое впечатление, что с этой одеждой она привезла домой из Флориды солнечную погоду. Хай-стрит в Бродчёрче влажно блестит в дымке раннего утра, и у всех хорошее настроение. На небе ни облачка, и люди уже расхрабрились до того, что начали вывешивать рекламные щиты на улицах и расставлять торговые палатки.

Она рада своему возвращению, и не только потому, что знает: в участке ее ждут хорошие новости. Просто здесь, дома, она чувствует себя правильно, на своем месте. Это ее улица, ее участок работы, хотя форму она носит уже очень давно.

Она усаживает Фреда в коляску, а пакет с подарками из «дьюти-фри» для всей их команды вешает на ручку. В конце улицы она передаст коляску Джо, который будет провожать Тома до школы всю оставшуюся часть пути. А пока Джо слегка прихватил Тома за шею, и они оба хохочут. Элли и ее мальчики отражаются в витрине туристического агентства. Ее сыновья такие разные: у Фреда мамины темные вьющиеся волосы, тогда как Том похож скорее на мальчика из церковного хора. У него такие же светлые волосы, какие были у Джо, прежде чем его шевелюра начала редеть, и он, оберегая чувство собственного достоинства, полностью сбрил ее.

Сейчас один из тех редких моментов, когда она видит все свое маленькое семейство со стороны и ощущает счастье в одном мгновенно пойманном кадре без позирования. Она понимает, что ей очень повезло. Она отрывается от их отражения в витрине и смотрит вглубь офиса, чтобы поздороваться с Бэт, но той еще нет за письменным столом.

По другой стороне Хай-стрит, красуясь, вышагивает Марк со своей сумкой водопроводчика, перекинутой через плечо. Элли видит, как он на ходу флиртует с парой девушек в летних платьях, потом с Беккой из гостиницы, а затем обменивается добродушными подшучиваниями с Полом, их викарием, который даже моложе ее. Марк едва не наталкивается на какую-то неулыбчивую женщину с двойным подбородком, которую Элли не знает. Туристка? Не похожа, она прогуливает собаку. Кажется, она единственная, кто не восприимчив к чарам Марка.

Том открывает рот.

– Нет, – говорит Элли, прежде чем тот успевает, как обычно, попросить купить собаку.

Когда пути их пересекаются, Марк желает Тому удачи в грядущем дне спорта в школе, и мальчик расцветает.

– Нужно бы и нам собрать наших парней, – говорит Джо.

– Хорошая мысль, – отзывается Марк, даже не замедляя шаг. – Я тебе позже пришлю сообщение.

Элли приятно слышать этот короткий разговор. Они с Джо знают, что принятое у них в семье распределение обязанностей – она зарабатывает на хлеб, а он сидит дома с Фредом – отлично действует, придает сил им обоим, но все же она продолжает беспокоиться. Она тревожится, что люди могут подумать, будто Джо уже не мужик, раз занимается бабским делом. Она опасается, что он и вправду может перестать быть мужиком. Поэтому, когда другие жены по телефону просят своих мужей прийти домой вовремя, чтобы уложить детей спать, она мысленно гонит Джо из дома в паб.

– Гляньте, – говорит Том, показывая пальцем на знакомую фигуру с вишнево-красными волосами на другой стороне улицы. – Это же тетя Люси!

Он поднимает руку, чтобы приветственно помахать, но Элли одергивает его. За эти три недели она не перестала злиться на сестру. Очередная ложь Люси и все ее извинения совершенно не к месту в такое утро. Элли оглядывается: Люси их не заметила. Глядя себе под ноги, она тащит за собой сумку на колесиках с парикмахерским инструментом – вероятно, отправляется к какой-нибудь пожилой клиентке на еженедельную мойку головы с шампунем и укладку. Элли только надеется, что та надежно заперла свои ценности. Меньше всего на свете ей хотелось бы засадить в каталажку собственную сестру за кражу.

Том вырывает руку и начинает тереть ее: ему больно, и он сбит с толку.

– Прости, дорогой, – говорит Элли. – Просто нам нельзя опаздывать.

И это правда. У них уже и так достаточно проблем с тем, чтобы вовремя забирать Тома из школы. Нельзя давать директору еще один повод наехать на них.

На синем фургоне с белой надписью на борту «Марк Латимер: услуги сантехника» подъезжает Найджел Картер.

– Опаздываешь, – говорит Марк, запрыгивая на пассажирское сиденье.

Элли по губам Найджа читает, как тот что-то бормочет насчет пробок на дорогах, после чего оба смеются. Однако в ответ на следующие слова Найджа Марк хмурится. Он что-то бросает Найджу, и улыбка у того улетучивается: похоже, его поставили на место, хотя Марк – не тот босс, который будет просто так ругаться или как-то подчеркивать свое служебное положение.


Если от возвращения к служебной форме одежды у нее остаются странные ощущения, то в полицейском участке она чувствует себя еще более странно. После нескольких недель наслаждения настоящим летним солнцем лампы дневного света вызывают просто шок. Она до сих пор не может привыкнуть к этому зданию с его изогнутыми коридорами и стенами из шлифованного бетона. Здесь чисто, удобно и все такое, но это уже не совсем Бродчёрч.

Ее возвращение встречено восхищенным свистом и аплодисментами, которые сменяются восторженным оханьем, когда народ понимает, что она привезла подарки. Элли никого не забыла, и, похоже, все остались довольны сувенирами. Она хорошо знает свою команду. Только она усаживается поболтать с коллегами, как ее вызывает на пару слов старший офицер полиции Дженкинсон. Элли, догадываясь, о чем пойдет речь, не может удержаться от довольной улыбки по дороге в кабинет босса.

Дженкинсон не улыбается, но это, впрочем, и не в ее стиле. Если Элли по дороге на работу уже успела вспотеть, то начальница выглядит, как всегда, безупречно: короткие светлые волосы гладко прилизаны, накрахмаленная сорочка, выглаженный галстук. Однако вместо ожидаемых поздравлений Дженкинсон бросает бомбу.

– Мы отдали эту должность другому человеку.

Бомба взрывается, и Элли чувствует, как улыбка сползает с ее губ.

– Ситуация изменилась. Я понимаю, что это большое разочарование.

Разочарование – и близко не то слово. К глазам Элли подступают слезы, но вместе с ними поднимается и злость, которая дает ей силы перейти в атаку.

– Вы сказали, это подождет, пока я вернусь из отпуска, – говорит она; все приподнятое настроение после отдыха идет прахом. – Вы сказали, что я – единственный и бесспорный кандидат! Поэтому я и взяла три недели. Кто получил это место?

– Детектив-инспектор Алек Харди. Он приступил к своим обязанностям на прошлой неделе.

Имя это Элли что-то отдаленно напоминает, но по-настоящему выводит ее из себя совсем другое. Мужчина?! А как же «Детектив-инспектор на этом участке обязательно должен быть женщиной» или «Можете смело рассчитывать на мою поддержку»?!

Ей показалось, или на лице Дженкинсон действительно на миг появилось смущенное, даже стыдливое выражение?

– У Алека Харди большой опыт…

И тут Элли вдруг понимает, откуда знает этого человека. Его имя знает каждый полицейский в этой стране. Господи, ее обошли, причем обошел парень, но он?

Она сдерживается до тех пор, пока не добирается до женского туалета, где садится в кабинке на опущенную крышку сиденья и закрывает щеколду изнутри. Ее трясет от ярости, а ноги самопроизвольно выбивают своего рода чечетку, таким образом давая выход нервной энергии. Она звонит домой и по телефону изливает свои слезы на Джо. Он переживает это так же остро, как и она. Это повышение касалось его в такой же степени, как и ее, и они в своих планах уже даже успели потратить ее прибавку к жалованью на то, чтобы закончить доводить до ума дом.

– Может, мне просто выгрести вещи из ящиков своего стола и уйти? – спрашивает Элли у него, и, хотя оба понимают, что она говорит несерьезно, это помогает как-то спустить пар.

Она готовится посыпать новую соль на свою рану – Джо ушам своим не поверит, когда узнает, кто в итоге получил это место! – когда в дверь кабинки кто-то стучит.



– Занято! – кричит она, вкладывая в этот крик всю переполняющую ее злость.

– Элли? – Это одна из женщин-констеблей их участка. – Тебя срочно вызывают.

2

В двух милях от города на берегу стоит человек и пристально смотрит в размытую голубую дымку на горизонте. Костюм на его жилистой фигуре помят, верхняя пуговица под галстуком расстегнута. Ограждение из колючей проволоки, эти длинные ряды крошечных дьявольских колючек между двумя столбами опор, прорвано. Проволока разрезана четко и уверенно, явно каким-то специальным – профессиональным? – инструментом.

Теперь, когда ограда нарушена, ничто уже не отделяет его от обрыва высотой в семьдесят футов. Он может легко заглянуть через его край, но не хочет подходить слишком близко – не дай бог голова закружится.

– Так вы будете смотреть или нет? – спрашивает фермер.

Детектив-инспектор Алек Харди неохотно разворачивается лицом к месту преступления, хотя язык не поворачивается назвать все это таким вот образом.

– Слили к черту все дизтопливо, – говорит фермер, показывая пальцем на болтающуюся пробку топливного бака своей машины.

Боб Дэниэлс, констебль, позвонивший в участок, сочувственно качает головой, и Харди сдерживает вздох разочарования. Неужели начальство считает, что такие дела и есть лучшее применение для детектива-инспектора? А дальше что? Будут вызывать старшего офицера полиции по поводу кота, который не может слезть с дерева? Он понимает, что после Сэндбрука ему нужно было сменить обстановку и ритм жизни, но это же просто нелепость какая-то.

– Мы с вами свяжемся, – говорит Харди, поворачиваясь к патрульной машине, несмотря на то что фермер сыплет вопросами, почему они еще не вызвали криминалистов. – И ради этого вы вызвали меня сюда в семь утра? – говорит он Бобу, когда фермер уже не может их слышать.

– А что, слишком мелко для вас, не тот масштаб? – ухмыляется Боб.

Но Харди не клюет на эту уловку. Это не первая подколка от его новой команды и, надо полагать, не последняя. Всех возмутило то, каким образом им прислали чужака со стороны. И, разумеется, слухи о нем бежали впереди него.

Вдруг тон Боба резко меняется.

– Я только что получил звонок. Береговая охрана сообщила, что они нашли кое-что на берегу.


Ко времени, когда Бэт добирается до школы, день спорта уже в полном разгаре, и школьный стадион заполнен детьми в спортивных костюмах традиционных цветов местной школы. Звучит выстрел стартового пистолета, возвещающий о начале бега в мешках для третьеклассников. На улице жарко, учителя разносят питьевую воду – и все зрелище окрашено в очень яркие краски. Бэт ищет глазами Дэнни на зеленом газоне. Обычно ей удается найти его в толпе за считаные секунды. Она всегда различает его даже не по внешнему виду, а по тому, как он двигается. В последнее время его угловатые, как у паука, манеры предподросткового возраста сменились все нарастающей вальяжностью – вылитый Марк. Так все-таки где же он? Прищурившись на солнце, она узнает учительницу Дэнни, мисс Шерез. На лавочке возле нее сидят родители, громко аплодирующие, чтобы подбодрить своих отпрысков. Бэт с контейнером для завтрака в руках направляется к ним.

На мгновение она отвлекается на Олли Стивенса. Он здесь в качестве корреспондента «Эха» и в данный момент убеждает участников забега с яйцом в ложке сфотографироваться для газеты в победной позе Усейна Болта[1]. Олли на этой должности уже больше года и не скрывает своих амбиций писать для национальных изданий, но Бэт до сих пор все равно не может воспринимать его всерьез как журналиста. Вероятно, из-за того, что она знает его с детских лет и ее шокирует, когда она видит его в рубашке с галстуком вместо привычной глазу ученической формы средней школы Южного Уэссекса.

Не успела Бэт сесть, как мисс Шерез спрашивает:

– А где Дэнни?

Щеки Бэт вспыхивают.

«Только не говорите, пожалуйста, что он прогуливает!»

– Я думала, что он здесь, – говорит она.

Мисс Шерез озадаченно морщится.

– Нет, мы не видели его со вчерашнего дня.

«Как и мы», – отмечает про себя Бэт, и перед ее глазами вспыхивают две яркие картинки: идеально застеленная кровать и коробка для завтрака на кухонной стойке.

Бэт чувствует первую холодную струйку охватывающей ее паники, и пульс ее учащается вдвое.

Она говорит себе, что нужно сохранять спокойствие, что ничего страшного, вероятно, не произошло, но пальцы уже сами набирают на мобильном номер Дэнни. Даже после того, как ее переадресовывают на голосовую почту, она решает для себя говорить беззаботным тоном, потому что не хочет, чтобы он думал, будто у него проблемы; хотя, если она выяснит, что он прогуливает, помоги ему Господи…

– Дэнни, это мама, – говорит она после гудка. – Поскольку ты не в школе, не мог бы ты, дорогой, перезвонить мне, чтобы я знала, где ты находишься?

Она еще не закончила говорить, а мысли ее уже несутся дальше, и второй звонок она делает Джеку Маршаллу в газетный магазинчик, чтобы узнать, брал ли Дэнни сегодня утром свою обычную разноску. Джек говорит, что Дэнни у него не появлялся. И не звонил. Раньше такого с ним никогда не случалось. Бэт не может представить себе ситуацию, из-за которой Дэнни не вышел бы разносить газеты.

Следующий ее звонок очень короткий, чтобы не занимать линию для Дэнни.

– Марк, это я, перезвони мне немедленно!

А что дальше? Она уже испытывала облегченный вариант подобного всепоглощающего зыбучего ужаса раньше. Его испытывают все матери, когда маленькие ручки детей выскальзывают у них из рук где-нибудь в толпе в большом супермаркете или на гуляньях с аттракционами. Скорость, с которой это происходит, поразительна: провал от счастья к адским мукам происходит в промежуток между двумя ударами сердца. Дыхание становится порывистым и частым, пульс зашкаливает, а затем, через несколько секунд, дети появляются, и вы обнимаете их так крепко, что едва не ломаете косточки, а потом все время держите за руку, не отпуская ни на шаг, и даете нагоняй, который они якобы никогда не забудут. Паника уходит так же быстро, как накатывает, но ее последствия вы ощущаете даже через несколько часов: прилив адреналина в крови и ужас от мыслей типа «а что, если бы…».

Бэт старается успокоить дыхание и привести голову в порядок. Голова ей нужна ясная.

Она видит лучшего друга Дэнни, Тома Миллера, с пластиковой медалью на шее. Усилием воли она заставляет себя подойти к нему, а не подбежать, и говорить спокойно, а не кричать:

– Том, Дэнни не говорил тебе, что собирается куда-то сегодня утром? Все в порядке, никаких проблем у него не будет.

Том только качает головой, и у Бэт нет оснований ему не верить. Со спокойствием в голосе, которое совершенно не соответствует ее внутреннему состоянию, Бэт просит мисс Шерез перезвонить ей, если Дэнни все-таки появится. Она начинает анализировать предпринятые шаги, чувствуя, как спину сверлит взгляд учительницы.

Краем глаза она видит, что Олли Стивенс, навострив уши, следит за ней. Бэт бесполезно крутится на месте, еще раз оглядывая поле школьного стадиона, но, во-первых, она наполовину ослепла от паники, а во-вторых, внутреннее чувство говорит ей, что Дэнни здесь нет. Так где же он тогда? В городе? На берегу? Она бежит к машине, на ходу нащупывая ключи.

Дорога в Бродчёрч поблескивает на горячем солнце. Выхлопные газы смешиваются с дымкой, отчего номерные знаки машин видны нечетко. Телефон Бэт лежит на пассажирском сиденье рядом с ней. Она постоянно проверяет его, перезагружает, проверяет громкость, уровень сигнала. Учеба в школах еще не закончилась, но на дорогах пробки, как в разгар запарки официального выходного дня в августе. Раздраженно сигналят машины. Несколько лет тому назад велись разговоры о том, чтобы расширить эту дорогу или построить объезд. Тогда Бэт была против, и теперь об этом жалеет. Пусть бы заасфальтировали весь пригород к чертовой матери, если бы это помогло ей сейчас быстрее попасть в город.

Никто не любит пробок на дорогах, но Бэт по-настоящему ненавидит их. Ей даже кошмары такие снятся по ночам. Она и в лучшие времена не переносила, когда ее что-то ограничивало, что уж говорить теперь, когда ей просто необходимо двигаться, действовать. Она чувствует себя так, будто находится в закрытом стеклянном ящике, который быстро заполняется холодной водой. Она не может дышать. Проходит каких-то секунд пять, и она, распахнув двери, выскакивает на улицу и спрашивает у женщины в машине перед ней, что случилось.

– Говорят, на берегу полицейские, – отвечает она. – Похоже, нашли труп…

Труп. Полиция. На берегу. Труп. Полиция. На берегу.

Дэнни.

У Бэт такое ощущение, будто вся кровь из тела разом ринулась вниз, ударив в ступни, словно электрическим током. Оставив ключи в замке зажигания машины с включенным радио, она бросается бежать. Ее обгоняет полицейский фургон, который несется по встречной полосе, – когда он проезжает мимо, вой работающей сирены из-за эффекта Доплера меняет тон от низкого до пронзительно высокого и обратно. Бэт едва успевает прочесть надпись на борту: «КРИМИНАЛИСТИЧЕСКАЯ ЛАБОРАТОРИЯ». Она ускоряет бег. Ей кажется, что сейчас она в состоянии обогнать автомобиль.

3

Харди ненавидит ходить пешком по пляжу. С этим песком никогда не знаешь, на каком ты свете. Он уползает из-под подошв и обманывает тебя, замедляет твой ход. А этот пляж, который буквально засасывает ноги, к тому же, из всех пляжей, похоже, так же ненавидит его, как он ненавидит их все, вместе взятые.

Полицейские как раз выставили ограждение, чтобы сдержать растущую, несмотря на раннее утро, толпу зевак с подстилками для пляжа в сумках. Над головой кружит вертолет, и шум его винтов глушит разговоры. Харди следит, как какой-то констебль разматывает катушку с лентой для ограждений, но все это лишь до тех пор, пока он не огибает мысок, а там на берегу…

Такое впечатление, что ось вращения земли внезапно резко наклонилась, и Харди беспомощно хватается за воздух, чтобы не упасть.

Лента образует три стороны квадрата, огораживающего тело маленького мальчика. Он лежит на песке лицом вниз, видна только одна его щека. На нем джинсы, футболка с длинными рукавами и синие кроссовки с желтыми светоотражателями. Каштановые волосы мокрые и спутанные.

Харди пытается нащупать в кармане таблетки – он уже очень давно научился принимать их без воды – и с опозданием вспоминает, что они остались на прикроватной тумбочке в гостиничном номере. Он старается дышать ровно, как их учили, и паника постепенно начинает отступать. «Не смей делать это со мной», – говорит он себе между вдохами. Хочется закрыть глаза, лечь и заснуть, но годы тренировок дают о себе знать, и каким-то образом ему удается переставлять ноги. «Давай же, – продолжает он и заставляет себя в малейших деталях осмотреть место происшествия, хотя вынести это очень трудно. Он смотрит вверх на обрыв, на челку зеленой травы на вершине, на нетронутую золотистую поверхность песка, на обломки скалы, окружающие мертвое тело. И пытается представить себе траекторию падения.

– Господи… – глухо произносит у него за спиной женский голос. – Нет, нет, нет…

К нему неровной походкой направляется женщина в костюме – типичная мамаша, с безумно вьющимися волосами. Харди машинально становится между ней и трупом и пытается угадать, кто она такая. Мать ребенка? Но каким образом, черт побери, она прошла через кордон? Нужно будет сделать Бобу втык за такие вещи.

– Я его знаю, он тут живет, пьет чай у меня дома, это мальчик моей лучшей подруги, – тараторит она.

Мать, но не та. И она опознала жертву. Нужно как-то успокоить ее и выяснить факты. Харди распоряжается вывести женщину с пляжа, но та трясущимися руками вытаскивает из сумочки полицейский бейдж. Он мгновенно фиксирует ее имя и ранг, но еще несколько секунд уходит на то, чтобы сообразить, что эта слезливая женщина находится здесь по долгу службы.

– Господи, а Бэт, Бэт уже знает?

– Успокойтесь, детектив-сержант Миллер, – говорит Харди, хотя чувствует, что ее истерика подпитывает его собственное спокойствие. Чем больше она теряет контроль над собой, тем более профессионально ощущает себя он.

– Нет, вы не понимаете… я знаю этого мальчика! Господи, Дэнни…

– Прекратите! – обрывает ее Харди. – Будьте профессионалом. Вы уже работаете по этому делу.

– Прекратить? – Миллер выглядит обескураженной, и он понимает, что именно она о нем думает, но лучше уж это, чем давать ей пощечину при истерике. И это срабатывает. Плакать она перестает.

– Алек Харди, – представляется он, протягивая ей руку.

– Я знаю. Вы получили мою должность, – говорит она.

– Правда? – говорит Харди. – Так вы хотели бы оказаться на моем месте сейчас?

Несмотря на грубоватость замечания, это его вдохновляет: по крайней мере, сейчас она хотя бы говорит как коп. Но это ненадолго.

– Вы ведь даже не знаете, кто он такой, – с упреком замечает Миллер, как будто Харди виноват в том, что не вырос в этом заштатном городишке, и является плохим полицейским, если за неделю работы еще не стал закадычным приятелем всех местных жителей.

– Так расскажите мне! – кричит он, перекрикивая шум прибоя.

– Дэнни, Дэниел Латимер. – Харди слышит это имя впервые и понимает, что через считаные часы оно уже станет печально знаменитым. – Одиннадцать лет. Учится в одном классе с моим Томом. Семья живет здесь, отец – местный сантехник.

– Это место для самоубийств?

– Он бы этого не сделал.

Боже, так вот кого он обошел с этой работой! Неудивительно, что он получил это место, если вторым претендентом была она.

– Ответьте на мой вопрос.

– Нет. Для этого есть другие места: одно в трех милях на запад отсюда, другое – в глубине суши. – Она снова переходит в оборону. – Он просто не такой мальчик.

Харди уже достаточно узнал от детектива-сержанта Миллер и поручает ей выяснить, где находится выездная бригада, работающая на месте преступления. В том, как аккуратно мальчик упал, есть что-то подозрительное, и нужны криминалисты, чтобы зафиксировать то, что видит он. Возле его ноги лежит сигаретный окурок, который тоже нужно будет положить в пакет для вещественных доказательств. На этот раз он уже не пропустит ни одной улики, даже если для этого придется перебрать весь пляж по песчинке.

Пока Миллер звонит, он размышляет, будут ее отношения с погибшим мальчиком преимуществом или помехой делу.

Постепенно приближается время прилива.


Бэт бегает неплохо, но так она еще никогда не бегала. Ее тонкие прорезинки совсем не поглощают силу удара о землю, но она не чувствует вибрации в суставах. За считаные секунды она пробегает Хай-стрит и сворачивает за угол на набережную. Люди здесь стоят группками по три-четыре человека и, тихо переговариваясь, кивают в сторону пляжа. Только Джек Маршалл один перед своим магазинчиком, словно печальный часовой.

Бэт некогда задумываться над этим. Она продолжает бежать, движимая громадной внутренней силой, которая подталкивает ее. Она дышит тяжело, но кажется, что в ней скрыт бесконечный источник энергии. Весь ее мир сжался до необходимости попасть на пляж и убедиться, что, кого бы они там ни нашли, это не ее Дэнни и она может продолжать спокойно разыскивать его. Все это время ее заливает ледяная вода страха, которая плещется уже у самого горла.

Автопарковка у моря забита патрульными машинами и полицейскими фургонами. Их яркие желтые и синие цвета выглядят аляповатыми и неуместными на фоне мягких голубых и золотистых красок пляжа. Бэт вынуждена притормозить, проскакивая между маневрирующими автомобилями; расталкивая локтями толпящихся на пути отдыхающих с детьми, она наконец попадает на пляж. Песок грозит еще больше замедлить ее бег, так что Бэт сбрасывает тапочки и дальше несет их в руках. Ногам становится жестко. У подножия скалы развеваются на ветру бело-голубые ленты ограждения. Полицейские в оцеплении стараются убедить зевак, что смотреть там не на что. Бэт легко уворачивается и проскальзывает под ограждением.

Вдали на песке видна темная черточка. Догадалась бы она, что это человеческое тело, если бы ей об этом не сказали заранее? Еще несколько шагов вперед, и она видит, что для мужчины оно слишком маленькое, но это все еще может быть женщина. Этот кошмар словно притягивает ее к себе, и она продолжает идти.



Знакомая фигура встает между Бэт и… этим, и к ней лицом поворачивается Элли. Бэт на секунду отшатывается от нее, потому что с лицом у Элли что-то не так. Она выглядит так, будто ее ударили или еще что-то. Когда она видит Бэт, это выражение становится еще хуже.

– Бэт! – кричит она и бежит ей навстречу. – Немедленно уходи с берега!

– Что там? – говорит Бэт. – Что вы там нашли? – Она оставляет Элли последнюю возможность сказать, что все в порядке.

Элли преграждает ей дорогу.

– Тебе туда нельзя.

Бэт едва не смеется ей в лицо. Этот берег принадлежит ей в такой же степени, как и всем остальным. Как они вообще смеют говорить ей, куда можно, а куда нельзя? Она в лучшей форме, чем Элли, так что легко проскальзывает мимо нее. За ней по пятам уже гонятся полицейские, она видит на волнистом песке их длинные тени, преследующие ее, но продолжает бежать вперед, к центру этого кошмара, и, когда оказывается уже достаточно близко, в глаза ей снова бросаются неестественно яркие краски. Синяя замша с желтой отражательной отделкой. Кроссовки Дэнни – она сама их покупала – немного высовываются из-под импровизированного савана, которым накрыто тело. Все, что оставалось от внешнего самообладания Бэт, мгновенно рассыпается в прах.

– Это кроссовки Дэнни! – Голос ее эхом отражается от скал. – Это же кроссовки Дэнни!

Она продолжает снова и снова повторять эту фразу – даже тогда, когда полицейские догоняют ее и хватают за руки. Перед глазами, периодически теряющими фокус, мелькают расплывчатые контуры их черно-белой формы. Шум и голоса накатывают волнами. Бэт пинается, извивается, но вырваться не может. Она не может просто так оставить Дэнни, когда у него вот так торчит из-под простыни одна нога. Когда он спит, у него всегда холодные ноги. Она должна хорошенько подоткнуть покрывало. Она делает последнее отчаянное усилие, чтобы освободиться. Когда ее оттаскивают в сторону, пятки оставляют на песке глубокие борозды.

Волны паники смыкаются над головой Бэт. В легкие, словно грязная вода, устремляется ужас. Он затопляет ее сердце. Ей все равно, если она утонет. Она была бы даже рада этому.

4

В редакции «Эха Бродчёрча» царит обычный для нее полный хаос. Для этого офиса безбумажное электронное делопроизводство – несбыточная мечта, и все рабочие столы просто завалены грудами бумаг. Новые глянцевые мониторы на столах подключены к дышащей на ладан компьютерной системе, которая должным образом не обновлялась годами. В точности, как и Мэгги Радклифф – главный редактор, которая тоже никогда не обновлялась. Она работает в местных новостях еще с тех времен, когда слова «вырезание» и «вставка» подразумевали не компьютерную верстку текста, а работу с помощью ножниц и клея, а курение за рабочим столом считалось модным и обязательным. Теперь же она крутит между пальцами электронную сигарету, косясь одним глазом в таблицу Excel с текущими расходами.

Входит Олли Стивенс, последний протеже Мэгги; волосы у него взъерошены так, как это могут позволить себе только очень молодые люди. Он выглядит довольным собой.

– Рэг этого не сделал, – заявляет Олли, имея в виду ветерана-фотографа, который в последние дни больше времени проводит в «Красном льве», чем со своей фотокамерой. Но Мэгги по-прежнему не отказывается от его услуг; по выходным они регулярно встречаются в супермаркете – в Бродчёрче оба они ищут что-то свое. – Так что я сделал снимки телефоном.

Он сбрасывает фотографии Тома Миллера, с гордостью демонстрирующего «золотую» медаль на шее, со своего телефона на компьютер. Фотографий этих хватит на двойной газетный разворот.

– О, ты только посмотри на эти очаровательные маленькие личики! – говорит Мэгги. – Глаз у тебя уже почти алмаз.

Она все еще смотрит на экран ему через плечо, когда звучит сигнал о прибывшем электронном письме.

– О боже, – выдыхает Олли, и рука его зависает над мышкой. – Это «Дэйли мэйл». Мое резюме.

– Открывай! – командует Мэгги.

Олли пробегает глазами текст в открывшемся окне, и лицо его расстроенно вытягивается.

– Вот сволочи!

– Дорогой мой, – утешает она, – есть масса других газет.

– Я их уже все перепробовал, – угрюмо отзывается он.

– Ты хорош, но еще не раскрылся. Твое время еще придет.

Дальнейшие слова ободрения прерываются сигналом о том, что на телефон Мэгги пришло сообщение. Она быстро читает его.

– Ивонн пишет, что по какой-то причине перекрыт весь берег. Поезжай туда и разберись, хорошо?


Харди уже во второй раз за это утро оказывается на обрыве, на этот раз рядом с ним ДС[2] Миллер. Чтобы попасть туда, им приходится взбираться по крутой береговой тропе. Теперь уже полицейская лента сдерживает туристов и зевак. Но тут нужен забор. Харди не может поверить, что людям разрешается подниматься здесь без всяких поручней. В этой деревне буквально все таит в себе опасность. Он подходит к краю как можно ближе. В нескольких футах ниже бахромы травы находится небольшой уступ, так что тому, кто решит прыгать отсюда, нужно еще дважды подумать.

Здесь под присмотром Брайана Янга, в поисках улик буквально перебирая каждую травинку, сидят на корточках и ползают в белых комбинезонах члены бригады криминалистов по осмотру места преступления. Капюшон комбинезона самого Янга опущен, а маска снята – чтобы подчеркнуть, кто тут начальник. Ветерок ласково теребит его черную шевелюру.

– Как у вас? – спрашивает Харди.

– Похоже, что падение было сфальсифицировано, – говорит Брайан. В голосе его, тем не менее, слышатся вопросительные нотки: в уликах-то он не сомневается, его, скорее, больше интересует, почему это произошло. – Тело лежит не под тем углом, все явно подстроено. Кроме того, наверху нет примятой травы или следов соскальзывания, нет неустойчивых камней. Никаких следов ткани, отпечатков рук, никаких намеков на падение отсюда вниз.

– Вы хотите сказать, что он вообще не падал? – спрашивает Харди. – А он не мог спрыгнуть?

– Это маловероятно, учитывая то, где его нашли, а также траекторию со стороны обрыва. – Для наглядности Брайан показывает это руками. – Как по мне, кто-то попытался обставить это как несчастный случай. Я не думаю, что мальчик вообще был тут, наверху.

– Вот видите, – говорит Миллер. – Только не Дэнни. Он не мог сделать этого.

– Пойдите к патологоанатому и попросите его поторопиться с заключением, даже если оно будет только предварительным, – говорит Харди.

Они спускаются обратно на берег. Миллер рассказывает, как можно из города добраться на эти скалы, Харди внимательно слушает. Он еще не вполне ориентируется, хотя разные части города в его голове уже постепенно складываются в одно целое и начинает включаться его чувство направления. Так что медленно, но верно это место замещает в его сознании другую застывшую картинку из прошлого.

Домики на колесах на парковке для автофургонов с высоты выглядят игрушечными, и с приближением это ощущение не пропадает. Перед номером три, прислонившись к стене, стоит неулыбчивая женщина с кружкой в руке. У ног ее лежит большая коричневая собака. Харди мысленно фотографирует ее.

Позади них со скрежетом останавливается потрепанный красный «ниссан». Из-за руля выскакивает кареглазый юноша и, широко улыбаясь, направляется в их сторону. Миллер торопится к своей машине.

– Он, похоже, вас знает, – говорит Харди за секунду до того, как молодой человек зовет ее:

– Тетя Элли!

К удивлению Харди, Миллер густо краснеет. Разыгрывать смущение ей не нужно, она и без этого выглядит довольно глупо.

– Олли Стивенс, «Эхо Бродчёрча», – представляется молодой человек, и все становится уже не смешно.

– Никаких заявлений в данный момент, – автоматически произносит Харди.

Он захлопывает дверцу машины перед Олли, но голос того слышен и через стекло.

– Я слышал, здесь найдено тело. Скажите, его уже опознали? Пожалуйста! – говорит он вкрадчивым тоном ребенка, выпрашивающего мороженое.

– Будет сделано официальное заявление, Оливер, – отвечает Миллер.

С этими словами она уезжает, оставляя Олли в облаке пыли и песка.


Элли уже не может вспомнить, когда в последний раз ездила в Спринг-Клоуз на машине: быстрее пройти напрямую через стадион, который находится между их домами. В этой поездке она старается сконцентрироваться на зеркале заднего вида и сигналах поворота, а не на том, что ждет ее в конце.

Когда они подъезжают к жилищу Латимеров, на передний план выходит жестокая реальность. Она знает этот дом почти так же хорошо, как свой собственный. Он виден через спортивную площадку из окна ее кухни, и припомнить трудно, сколько раз они все вместе выпивали здесь вечером по воскресеньям. Теперь же он выглядит странным, незнакомым. Как будто она никогда раньше здесь не была. В их миссии она чувствует двойную ответственность, как друг и как полицейский, и предлагает Харди, чтобы разговор вела она, поскольку хорошо знает эту семью.

– Сколько смертельных случаев вы расследовали? – спрашивает Харди.

Элли кажется, что она стала выше ростом.

– Это мое первое дело.

– Вы не можете сделать это лучше меня. Так что и не пытайтесь.

– Вы не знаете, как я работаю!

Он воспринимает сильную сторону Элли – находить спокойствие в хаосе – так, словно это ее ахиллесова пята.

Харди говорит рублеными фразами, и раскатистое шотландское «р» придает его словам силу удара.

– Первое и наиболее вероятное предположение – это похищение. Был ли он похищен, если да, то кто мог это сделать? Следите за ними. Каждую секунду. Обо всем, что кажется странным, говорите мне. Чем ближе отношения людей, тем выше вероятность виновности. И не нужно на меня так смотреть!

Элли даже не заметила, как именно на него посмотрела.

В доме все Латимеры сидят в ряд на диване: Бэт, Марк, Хлоя, все еще в школьной форме, и Лиз. Бэт трясет, руки ее прижимаются то к животу, то к губам и возвращаются обратно. Марк сидит так неподвижно, что кажется, будто он даже не дышит.

Харди выдвигает стул из-за обеденного стола и садится лицом к ним. Элли чувствует удивляющую ее саму яростную защитную реакцию: ей не хочется, чтобы этот человек сейчас находился рядом с ними.

– Сегодня утром на берегу было обнаружено тело юного мальчика.

Элли впервые слышит это полицейское клише со стороны. Эвфемизм, так тщательно разработанный, сейчас обижает и служит только для отсрочки объяснения.

– Это ведь Дэнни, да? – плачет Бэт. – Это его кроссовки я видела?

Лиз крестится.

– Масса ребят носят такие кроссовки, – бормочет Марк и обращается к Харди: – Простите, что перебил.

– Мы считаем, что это тело принадлежит Дэнни, – говорит Харди.

Элли ждет от него слов соболезнования, но нет, это всего лишь суровая констатация факта.

– Так это был он, Элли? – спрашивает Бэт.

После кивка Элли Бэт оседает, как будто у нее вдруг рассыпался позвоночник, и рот ее перекашивается в немом крике. Хлоя издает глухой сдавленный звук и испуганными глазами смотрит на отца. Правой рукой Марк обнимает жену за плечо, и она припадает к его груди, а левой – обхватывает Хлою и Лиз, снова и снова продолжая шептать нелепую маленькую ложь о том, что все будет хорошо.

Элли сидит, будто прикованная к месту, и беспомощно смотрит, как они в своем горе хватаются друг за друга – жуткий семейный портрет, который никогда уже не будет полным. К глазам подступают горячие слезы. Она думает, как бы их сдержать, но по тому, как изображение начинает расплываться, понимает, что ей это не удалось.

Приготовить чай. Это единственное занятие, которое она сейчас может придумать для себя. Роясь в шкафчиках Бэт в поисках сахара, Элли чувствует себя женщиной-констеблем из семидесятых годов прошлого века.

Слезы на удивление быстро сменяются немым шоком. Бэт и Хлоя так крепко держат друг друга за руки, что кончики пальцев у обеих стали пурпурно-красными от застоявшейся крови.

– Это был несчастный случай? – спрашивает Бэт. – Он упал?

Свой вопрос она адресует Элли, но отвечать берется Харди.

– Нам это пока неизвестно, – говорит он. – Вы не знаете, почему он мог оказаться на вершине скалы вчера ночью или сегодня утром?

– Его не должно было там быть, – говорит Бэт.

– Но ведь очевидно, что он там был, – бросает Марк.

Брови Харди удивленно приподнимаются. Элли хочется объяснить ему, что Марк больше лает, чем кусает. Но потом она вспоминает, как сегодня утром Марк в фургоне накричал на Найджела, и чувствует, как мучительно засосало под ложечкой.

– Как Дэнни вел себя в последние дни? – спрашивает Харди. – Ничего его не беспокоило?

– Он не убивал себя, если вы это имеете в виду, – говорит Марк. – Он не стал бы этого делать. Он знает, что может поговорить с нами о чем угодно.

– Он был… просто нормальным, – говорит Бэт.

Это в ее устах звучит странно, как будто она уже знает, что о ней самой так уже больше никогда не скажут.

– Когда вы видели его в последний раз? – продолжает давить Харди.

– Я заглядывала к нему вчера вечером, примерно в девять, – говорит Бэт. – Он лежал в постели и читал. А сегодня утром… – Бэт запинается, и у Элли рвется сердце, когда она видит, как на подругу накатывает волна самобичевания. – Обычно он встает и уходит раньше всех, потому что по утрам разносит газеты. Но там он не появлялся.

Она поворачивается лицом к Харди: Элли читает в ее глазах слепую веру и еще больше падает духом. Сейчас, конечно, не время, но очень скоро ей в любом случае придется узнать о последнем деле, которое вел Харди. Элли ненавидит его за то, что он поставил ее в такое положение.

Харди делает пометку в записной книжке.

– Не заметили ли вы в доме следов взлома или какого-то беспорядка?

– Нет, ничего. – Марк отвечает так, как будто это дурацкий вопрос. Повисает неловкое молчание. – Я хочу увидеть тело.

Пять пар глаз дружно поворачиваются в его сторону.

– Вы могли ошибиться, – пожимает он плечами. – Так что я хочу убедиться сам. Хочу увидеть своими глазами.

5

Элли везет Марка в местную больницу. Это низкое каменное здание с табличкой и эмблемой Государственной службы здравоохранения на старой кладке. Они идут по маленькой парковке, над головой шелестят кроны деревьев. Лицо Марка бесстрастно. Единственным признаком того, что творится у него внутри, становится небольшая заминка уже на пороге.

– Сколько раз ты уже делала это, Эл? – спрашивает он.

– Нисколько, – признается она.

Естественно, она и раньше бывала в морге – по поводу дорожных аварий, было еще несколько утопленников, одна передозировка. Но убитых – никогда, ни детей, ни, Боже упаси, друзей. Разумеется, ее готовили к такого рода преступлениям. Но это было много лет назад, и это все-таки сельская местность в графстве Дорсет. Она уже более-менее смирилась с тем, что ей так никогда и не придется иметь дело с подобными вещами. Помимо шока и страдания, ею овладевает еще и паника. Она едва может вспомнить всю процедуру опознания, не говоря уже о рекомендациях, как правильно говорить с людьми, убитыми горем.

В смотровой стоит тишина, как в церкви. Занавеска на окне медленно отодвигается, открывая лежащего по другую сторону стекла Дэнни. Лицо его до сих пор в грязи: земля оттеняет цвет кожи мальчика, тогда как песчинки вспыхивают на нем, словно блестки. Он выглядит намного младше, она его таким не видела уже очень и очень давно. И выглядит он как живой. Она почти ожидает, что вот сейчас он вскочит и весело закричит: «Сюрприз!» Несколько лет назад они с Томом играли в прятки на территории, охватывавшей оба дома и стадион между ними. Том как-то застрял у Латимеров в мусорном баке на колесиках, а Дэнни подвернул колено, когда спрыгивал с дерева, чтобы удивить друга. От этих воспоминаний комната перед ее глазами начинает плыть.

Элли смотрит на Марка, и от этого становится еще хуже. Лицо, которое она видела смеющимся и поющим, пьяным и счастливым, сейчас изуродовано горем.

– Всю дорогу я надеялся, что это не он, – шепчет Марк. – Мой Дэнни.

Интуиция профессионального полицейского, а может быть просто родительский инстинкт, подсказывает Элли, что произойдет дальше.

– Можно мне прикоснуться к нему? – спрашивает Марк, и она вынуждена отрицательно покачать головой. – Почему он? – говорит Марк, обращая свою злость на Элли. – Он ведь еще маленький. Он всего лишь маленький мальчик. – Он становится на колени, приближаясь к лицу Дэнни, и хотя Элли должна следить за соблюдением процедуры, она чувствует необходимость разрешить такое нарушение. – Послушай меня, мальчик. Мне очень жаль, что я не оказался рядом. Ты – мой мальчик, а я тебя подвел. Мне очень, очень жаль, Дэнни. Я целую тебя дофигаллион раз и люблю, суперстар. И всегда буду любить.

Голос Марка срывается на громкие рыдания, за которыми уже не разобрать слов. Они стоят так тридцать минут.

Элли ничего не говорит. Воротничок ее рубашки промок от слез.


Глядя на латексные перчатки у себя на руках и пластиковые бахилы на обуви, ДИ[3] Харди помимо воли мысленно переносится в спальню другого ребенка, на место другого преступления. Он хочет – нет, ему необходимо! – лично обыскать эту комнату до приезда следственной бригады.

Он толкает дверь комнаты Дэнни, и под его пальцами в перчатках отклеиваются какие-то налепленные на нее детские стикеры. На будильнике мигают цифры, показывая неправильное время. Окно распахнуто, из замка по-прежнему торчит ключ. Харди видно, как на площадке за окном ребятня на футбольном поле гоняет мяч. Дети выбегают из садов, окружающих спортивную площадку, и забегают обратно. Сколько еще будет так продолжаться, пока все не узнают о случившемся?

На комоде лежит школьный галстук, изогнувшийся буквой «S». Рядом с телескопом и портативной видеокамерой «флип» – потертый ноутбук и игровая приставка. На полках и подоконнике теснятся спортивные трофеи, а фотографии Дэнни в бассейне и на футбольном поле наполняют жизнью бездыханное тело, найденное на берегу. Повсюду следы не окончившегося детства: рядом со стопкой журналов лежит старенький замусоленный альбом для стикеров «Покемон», а на подушке терпеливо дожидается хозяина симпатичный игрушечный шимпанзе, которого так и хочется прижать к себе.

На одном из косяков двери видны отметки роста Дэнни за много лет; соответствующие надписи сделаны чернилами на обоях, начиная от четырехлетнего возраста и заканчивая последней, несколько месяцев назад. Первые несколько дат записаны взрослым почерком, но большинство из них Дэнни делал уже сам, и заметно, как круглые детские каракули постепенно эволюционировали по мере того, как рука его становилась тверже. Отметки заканчиваются примерно на высоте локтя Харди. Тяжкая печаль пробивает его профессиональную броню, и он садится на кровать, опустив голову на руки. У некоторых людей слезы прячутся за глазными яблоками, но когда плакать хочется Харди, ему приходится сдерживать их задней частью своего горла. Иногда ему кажется, что там находится единственная мышца его тела, где еще осталась сила.

Когда он снова поднимает глаза, на площадке лестницы стоит Бэт и смотрит прямо на него. Он видел это выражение лица раньше, у другой матери, и поэтому вынужден отвернуться. И вовсе не бесконечной скорби в глазах он не может вынести, а той веры, безоговорочной веры, которую она уже вложила в него.

Чуть позднее на пристани Харди ждет встречи со своим боссом. Разговора со старшим офицером полиции Дженкинсон ему не избежать, и он заранее может предугадать, что будет говорить она и что будет на это отвечать он. Слева от него находится пляж, на котором нашли Дэнни, поэтому он старается смотреть прямо перед собой. Здесь снуют маленькие моторные лодки, уклоняясь и уступая дорогу большим катерам, уверенно рассекающим неподвижные воды гавани. Напротив места, где он стоит, видны волнорезы, сложенные из больших обломков черных камней с неровными краями.

Когда Дженкинсон наконец подходит, в руках у нее – это ж надо! – две порции мороженого с торчащими палочками хрустящего печенья. Одна из них явно предназначена ему.

– Учитывая характер этого дела, вероятно, имело бы смысл передать его кому-нибудь другому из числа ведущих офицеров, – говорит старший офицер полиции, протягивая ему рожок.

Он старается скрыть от начальницы свое неудовольствие.

– Нет.

Харди готовил этот односложный ответ с момента, когда впервые увидел труп.

– Дело не в сомнениях относительно вашей квалификации, – говорит она, поднимая дорогие солнцезащитные очки на лоб. – Мы просто не хотим, чтобы как-то всплыл Сэндбрук.

– Я был полностью оправдан.

Он бы уже разбогател, если бы получал пять фунтов каждый раз, когда приходилось произносить эту фразу.

Дженкинсон облизывает свое мороженое.

– Алек, вы приехали сюда, чтобы отлежаться.

Она сама не понимает, насколько ошибается.

– Я приехал сюда выполнять то, чего требует служба.

– Но с точки зрения общественного восприятия вы можете быть очень уязвимы. Я даю вам возможность отступить. Никто вас за это не осудит. Это произошло неподалеку от вашего участка.

– Я уже познакомился с вашей командой. Там нет ни одного человека, столь же квалифицированного, как я.

Она не возражает. Ей нечем крыть.

– Сэндбрук не делает меня уязвимым. Он делает меня самой подходящей кандидатурой для этого задания. Хотите меня остановить – можете попробовать. – Он выдерживает ее взгляд, стараясь заставить раскрыть свои намерения. Не тут-то было. – Спасибо за мороженое.

Харди возвращается в участок. Завернув за угол, где Дженкинсон уже не может его видеть, он бросает рожок в гавань. Мороженое с всплеском падает в воду, а потом полностью тает.

6

Элли наблюдает, как их команда собирается на совещание, рассаживается с блокнотами на коленях. Она никогда не сталкивалась с такой атмосферой в их участке, и не только потому, что убит ребенок из их города. В комнате чувствуется напряжение, связанное с прошлым Харди. Несмотря на это, есть что-то захватывающее, почти вдохновляющее в том, как он широким шагом расхаживает перед ними, рассуждая вслух:

– Был ли Дэнни Латимер похищен? Имел ли кто-то доступ в этот дом, и если да, то каким образом? – По мере развития главной темы акцент его становится все более заметным. – Если это не взлом, то у кого были ключи? Нам необходимо собрать записи со всех камер видеонаблюдения в радиусе мили. Миллер, а члены семьи? Где были они?

Элли и в лучшие времена не любила неожиданно выступать перед командой, не говоря уже о том, чтобы оказаться в центре всеобщего внимания без предупреждения.

– Мать и дочь смотрели телевизор.

Она слышит, как дрожит голос, и от этого внутренне сжимается. ДК[4] Фрэнк Уильямс и Ниш Пейтел, оба толковые парни, – они сняли форму патрульных всего несколько месяцев назад, и это их первое большое дело, – тщательно все записывают, тем самым только усиливая напряжение: Элли чувствует, что каждое слово, слетевшее с ее губ, должно быть очень точным, полезным и мотивирующим.

– Они говорят, что не выходили из дома до начала занятий в школе на следующее утро. Отец был на срочном вызове, он сантехник, вернулся около трех. Никому из родителей и в голову не пришло заглянуть к Дэнни, чтобы проверить, где он. Их бабушка живет рядом, она всю ночь была дома.

Харди внимательно смотрит на свою команду.

– Пока мы не будем готовы, вся информация остается конфиденциальной, никаких сплетен. Это понятно? Хорошо, тогда вперед, продолжаем. – Он делает странное движение руками, как будто подгоняет цыплят. – Вы, Миллер, едете со мной.

Они проходят мимо Боба Дэниэлса, который как раз выходит из туалета. Боб – старомодный коп, большой и грубоватый. Он играет в мини-футбол «пять на пять» в одной команде с Джо и Марком Латимером, а его мальчишка Джейден водится с Томом и Дэнни. Мысль о мальчиках, которую она все утро гнала от себя, напоминает Элли, что сегодня вечером, когда она вернется домой, нужно будет как-то сказать Тому, что его друг умер. Она еще никогда так не боялась предстоящего разговора.

Глаза у Боба красные, и он непроизвольно дышит неровно, как человек, который только что горько рыдал. Отголосок этого происшествия будет широким и глубоким. В Бродчёрче «степень удаленности»[5] всех людей всего один или два. Сегодня вечером здесь будут плакать большие мужчины.

Им нужно контролировать распространение слухов. Всякие спекуляции уже пошли в ход, но официальное заявление запланировано не раньше вечера. Элли подозревает, что к местным, особенно к одноклассникам Дэнни, эта новость дойдет раньше и совершенно недвусмысленно. Ей нужно спросить в пресс-бюро, что делать. Подобных прецедентов не было. Должны ли они позвонить в школу? Если да, то что сказать? Срочные уведомления обычно доводятся родителям через текстовые сообщения, но в данном случае это всем покажется оскорблением. Если бы она могла, то лично постучала бы в каждую дверь, чтобы информация передавалась лицом к лицу, от матери к матери, от семьи к семье. Но она не может этого сделать. Она нужна здесь.


Во время недолгого пути в газетный магазин Джека Маршалла Харди погружен в угрюмое молчание. После нескольких попыток завести вежливый разговор Элли наконец сдается и позволяет себе углубиться в собственные мысли.

Она изо всех сил старается убедить себя, что это сделал какой-то случайный аморальный тип, не из их города, что-то вроде человека, проходящего «реабилитацию в обществе»[6]. Однако у этой версии сразу же возникают контрдоводы. Во-первых, через Бродчёрч просто нельзя проезжать. И ночью на скале у гавани нет никаких огней. Нужно очень хорошо знать это место, чтобы вообще понять, куда там ставить ногу, не говоря уже о том, чтобы оставить мертвое тело и после этого замести за собой все следы.

Кто же это тогда? Харди, который не делает секрета из того, что Бродчёрч ему не нравится, прорабатывает версию, что это кто-то из местных. Единственный человек в их городе, замеченный полицией в сексуальных домогательствах, – это старый распутник, который вот уже год как прикован к постели в доме для престарелых. Как в любом городе, в Бродчёрче есть целый ряд проблемных семей, однако в истории их внутренних потасовок и мелкой торговли наркотиками нет ничего такого, что предполагало бы, будто ситуация могла докатиться до убийства ребенка. Значит, это должен быть кто-то приличный или, по крайней мере, без темного прошлого.

Элли оглядывается по сторонам. Над головой светит солнце, и вид на набережную, как всегда, очень красив, но теперь она смотрит на красочные коттеджи и лодки, которые словно из книг с картинками, через фильтр подозрения, искажающий и затемняющий все, что находится в кадре. Убийцей Дэнни может быть любой из этих людей. Этот мужчина среднего возраста, который несет на плече ящик с рыбой, молодой парень на стремянке, моющий окно. В их сторону идет смутно знакомый ей мужчина в костюме с пенопластовым стаканчиком кофе в руке. Похож ли он на человека, который может задушить маленького мальчика? Он приветственно кивает ей. Элли краснеет, как будто он мог прочесть ее мысли, и опускает глаза. В момент, когда ей больше всего нужно быть наблюдательной, она, похоже, просто не может смотреть людям в глаза.

У нее противно сосет под ложечкой, и она понимает, что, вероятно, знает того человека. Не близко, не по имени, но это может быть кто-то вроде этого Мистера-со-стаканчиком-кофе, которого она видит каждую неделю, кто-то, кому она кивает при встрече, кто-то, кто до сих пор не доставлял им никаких проблем. И если убийцу знает она, то его с таким же успехом знает и половина города. Жители Бродчёрча, может быть, не так уж сплочены, но все же связаны между собой.

Но кто он?

Этот вопрос начинает повторяться в ее голове, и тут ее мысли прерывает Харди.

– Ваш сын, Миллер, – говорит он. – Они с Дэнни были друзьями. Мне необходимо поговорить с ним.

«Ну, это мы еще посмотрим», – думает Элли, хотя вслух ничего не говорит. Должен быть кто-то еще, кто мог бы допросить Тома; возможно, кто-нибудь из женщин-ДК. В любом случае этот нервный, угрюмый мужчина, который к другим людям даже по имени обратиться не может, просто не в состоянии деликатно или эффективно общаться с ребенком, который потерял друга.

Для начала пусть он просто перестанет говорить с ней, как сержант-майор. Во всяком случае, стоит попробовать. Элли берет себя в руки и решается.

– Сэр, не могли бы вы не называть меня Миллер? Я не очень привыкла к обращению по фамилии и предпочла бы, чтобы вы звали меня Элли.

Пауза так затягивается, что она уже начинает сомневаться, слышал ли он ее вообще.

– Элли. – Харди произносит это с осторожностью, как будто впервые говорит на чужом языке. – Элли. – Он морщит нос. – Нет.

Из-за него она чувствует себя неопытным стажером-практикантом. Она до боли прикусывает язык.

Джек Маршалл возглавляет местную Морскую бригаду и еще держит газетный магазин. Хотя он родом не отсюда, но живет здесь уже так давно, что стал непременным атрибутом Бродчёрча. Взрослые находят его суровым, но дети любят: есть в нем какая-то честность, к которой они тянутся. Перед его магазином выставлены на продажу детские наборы из ведерок с лопатками, почтовые открытки, а также вертушки на палочке и давно устаревшие сачки для ловли креветок. Внутри магазинчика полки за прилавком от пола до потолка заставлены банками с конфетами. Джек считает, что самообслуживание, когда покупатели сами набирают себе разные сладости, – это рассадник бактерий, поэтому все взвешивает лично, как это делалось во всех магазинах, когда Элли была маленькой. Он продолжает использовать старые, имперские единицы измерения, наряду с метрическими мерами. Том и сейчас любит приходить сюда, обращаясь к Джеку по имени и заслушиваясь грохотом леденцов, когда они падают на весы.

Когда они заходят, по магазинчику проносится ветерок и вздымает занавеску из цветных пластиковых лент, которая отделяет торговый зал от складских помещений. Джек одет в рубашку с галстуком и кардиган, который носит круглый год. Такое впечатление, что он ждал их: в кои-то веки расчесаны его длинные, до плеч, волосы – пережиток семидесятых годов.

– Дэнни сегодня утром не появился за разноской… – начинает Элли.

– Я подумал, что он заболел.

Лицо и голос Джека Маршалла совершенно ничего не выражают.

– Он часто пропускал работу?

– Все они пропускают время от времени.

Похоже, он решил использовать как можно меньше слов. Элли оглядывается на Харди в ожидании помощи, но тот небрежно листает журналы, как будто не слушая их.

– Но вы не перезвонили ему, чтобы проверить?

– У меня на это нет времени, я тут один.

До нее доходит, что Джек до сих пор не спросил, в чем же, собственно, дело.

– А как Дэнни выглядел вчера?

Джек сует руки в карманы.

– Да как обычно.

– Вы не заметили каких-либо изменений в его поведении за последние несколько недель?

– Во-первых, он появлялся здесь на пятнадцать минут. И я не психоаналитик.

Джек никогда не был душой компании, но его раздражительность – это что-то новое.

Харди поднимает на него глаза.

– Вы женаты?

На вопрос, заданный таким образом, правильного ответа не существует. Джек выдерживает его взгляд.

– Нет. А вы?

Харди не отвечает. Элли смотрит на его левую руку. Кольца на ней нет.

– Они принесли его сюда, Марк и Бэт, – ни с того ни с сего говорит Джек. – Ему было тогда три дня отроду.

Интонация его почти не изменилась, но в глазах исчез фокус. Он смотрит куда-то вдаль, как будто на призрака.

7

Дэнни лежит на столе в патологоанатомической лаборатории, тело его по маленькие круглые плечи укрыто белой простыней. Элли кажется, что он сжался и стал меньше с тех пор, как она видела его в «приделе вечного покоя» – морге. Она не может сказать, связано ли это с тем, что сейчас он лежит на большом столе, с тем, что он сейчас обнажен, или же это смерть уменьшила его. Теперь уже смерть со сном перепутать нельзя, и ощущение, что он может вдруг с криком вскочить, чтобы испугать ее, пропало.

Она раньше никогда не встречалась с патологоанатомом Джеймсом Лавгудом. В помещении стоит кисловатый запах дезинфицирующего средства, и она задумывается, уносит ли он его с собой на одежде и в волосах, когда возвращается домой. Она буквально чувствует, как этот запах проникает во все поры.

– Мне осталось еще семь недель, – говорит он. – Они просили меня остаться еще на три месяца, пока найдут замену на это место. Но я подумал, что семь недель здесь будет нормально. – Он вытирает глаза. – Больше всего меня расстраивают дети. И всегда так было.

– Что вы нашли? – прерывает его Харди.

Тон Лавгуда соответствующим образом меняется.

– Поверхностные порезы и кровоподтеки на лице. Никаких повреждений, связанных с падением. Причиной смерти стала асфиксия. Он был задушен. Кровоподтеки на шее и горле, а также в верхней части позвоночника. Расположение кровоподтеков указывает на большие кисти рук; предположу, что нападавший был мужчиной. Нападение должно было быть жестоким. Угол указывает на то, что он должен был стоять лицом к атакующему. Он должен был его знать. – Он делает глубокий вдох. – Простите. Сексуального насилия, слава богу, не было.

Несмотря на облегчение, связанное с этим сообщением, мысли у Элли в голове кружатся стремительно. Что это означает для других детей? Жуткие вещи редко случаются в вакууме. Модель, систему – вот что нужно искать. Повторение и параллели. Что, если есть еще какой-то маленький мальчик, который также является обладателем секрета, которым Дэнни уже никогда не сможет поделиться? От мысли о том, что какой-то другой ребенок может хранить эту страшную тайну, Элли хочется кричать.

– Время смерти? – совершенно будничным голосом спрашивает Харди, как будто они обсуждают расписание автобусов.

– Я бы сказал, между десятью часами вечера в четверг и четырьмя часами утра в пятницу. – Он тяжело вздыхает. – У нас здесь никогда такого не было. Обязательно найдите его.

– Найдем, – торжественно обещает Элли.

Следственная бригада прочесывает берег, все отпуска отменены, каждый полицейский либо на поквартирном обходе, либо сидит на телефоне. Кто знает, что еще успело всплыть, пока их с Харди не было? Если повезет, они уже к ночи произведут арест.


Хлоя переоделась, сменив школьную форму на джинсы и куртку с капюшоном.

– У нас молоко закончилось, – заявляет она, сунув голову в холодильник. – Схожу в магазин…

Не успевает она договорить, как Марк вскакивает с места и врывается в кухню.

– Никуда ты не сходишь!

Мягкий ответ Хлои показывает, что она все понимает.

– Папа, ничего со мной не случится. Ну пожалуйста. Мне нужно на воздух. – Она поднимает мобильный, демонстрируя, что берет его с собой. – Я ненадолго, обещаю.

Она выходит через заднюю дверь. На дорожке сбоку от дома Хлоя открывает сумку и заглядывает туда. На нее своими пуговичными глазами смотрит Большой Шимпанзе, похищенный из комнаты Дэнни. Сунув руку в сумку и держа игрушку за маленькую лапку, она проходит мимо магазина на углу. Улицы переходят в переулки, а те, в свою очередь, – в дорожки между домами. Хлоя преодолевает пологий подъем, который выводит ее в верхнюю точку города.

Дин уже ждет ее, прислонившись к перевернутой лодке. Рядом стоит его мотоцикл, на нем висит шлем, который он прихватил для нее. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но в последний момент оказывается, что слов нет, и вместо этого он просто целует ее.

– Я понимаю, – говорит Хлоя. – Мне и самой это кажется нереальным.

Некоторое время они просто стоят, глядя на раскинувшийся перед ними город, в котором выросли. Дин поправляет волосы, упавшие Хлое на глаза.

– Полиция уже у вас? – спрашивает он срывающимся голосом. – Они знают о нас? Ведь тебе еще нет шестнадцати.

– Никто ничего не знает, – говорит Хлоя, забрасывает ногу и садится на мотоцикл. – Поехали.

– Уверена?

Вместо ответа она опускает на лицо забрало шлема.


Внизу на пляже все выглядит совсем иначе, все даже слишком реальное. У оградительной полицейской ленты собралась толпа. По другую сторону этого ограждения, у подножья обрыва – на том месте, где было найдено тело Дэнни, – натянута большая белая палатка для сбора улик. Туда постоянно входят и оттуда выходят люди в белых комбинезонах.

Стараясь, чтобы ее не заметили, Хлоя подбирается как можно ближе и останавливается у спасательного пояса, становится на колени и кладет Большого Шимпанзе под него. Несколько секунд лицо ее остается неподвижным, но потом сдерживать слезы уже нет сил. Дин опускается рядом с ней на корточки. Она оседает у него на руках, и он почти несет ее к мотоциклу. Большой Шимпанзе остается лежать, на губах его застыла снисходительная полуулыбка.

Но кое-кто их заметил.

В толпе находится Олли Стивенс с удостоверением журналиста «Эха Бродчёрча», болтающимся на шнурке у него на шее. От ужаса у него отвисает челюсть. Он вытаскивает из кармана мобильный и, не отрывая глаз от юной парочки, звонит своему контакту в полиции графства Уэссекс, который по совместительству является сестрой его матери.

Элли отвечает очень сдержанно – так всегда бывает, когда она на дежурстве, поэтому он сразу переходит на деловой тон репортера.

– Я только что видел на пляже Хлою, – говорит он. – Так это Дэнни Латимер?

– Я не могу говорить с тобой об этом. Это неправильно, Оливер.

Оливер… Обращение не как профессионала к профессионалу, а как тети к неугомонному племяннику. Олли злится.

– Это не подтверждение твоих догадок, я ничего не подтверждаю! – настаивает она.

Но лучшего подтверждения Олли и не нужно. Он сбрасывает вызов. Через несколько секунд Элли перезванивает ему, но он отключает звонок мобильного.

Ревет мотоцикл, голова Хлои лежит у Дина на плече. Из-под проснувшихся колес бьет фонтан песка. Но взгляд Олли направлен в другую сторону – на палатку под обрывом. Он мотает головой, некоторое время смотрит на свой телефон, а потом медленно, даже украдкой, набирает адрес аккаунта «Эха Бродчёрча» в твиттере.

Источник «Эха Бродчёрча» полагает, что тело, найденное у скал на набережной, принадлежит одиннадцатилетнему Дэниелу Латимеру. Причина смерти не объясняется. Подробности далее.

Палец его на полминуты зависает над горящей кнопкой твиттера, прежде чем отправить сообщение. Он смотрит на игрушечного шимпанзе Дэнни, и триумф на его лице сменяется виноватым выражением. Штатный репортер Оливер Стивенс только что передал свою первую большую сенсационную новость, но цена этого красноречиво написана на его лице.


Дом Бэт оказывается местом преступления, а двери спальни Дэнни, словно скрещенные кости на эмблеме смерти, перегораживают две полицейские ленты. Она словно в тумане следит за тем, как полицейские из следственной бригады в белых костюмах снуют вверх-вниз по лестнице.

У нее просят свежую фотографию Дэнни, и она, перебирая снимки в своем мобильном, вдруг понимает: они уже давно специально не фотографировали сына. Почему они перестали снимать своих детей для семейной истории? Фотографии даже шестимесячной давности уже не передают сходства. Он менялся так быстро.

В конце концов она останавливается на школьной фотографии. На ней волосы Дэнни аккуратно причесаны. Она помнит, как в то утро, когда их должны были фотографировать, сама расчесывала их на пробор и еще взяла с него обещание, что он не будет портить прическу, пока их не снимут. Ее восторг, что он послушался ее, сменяется смятением, когда они получают фото на руки: улыбающийся опрятный ребенок на снимке совершенно не похож на ее неопрятного и задиристого Дэнни. Но этому снимку всего месяц, он самый четкий и с лучшим разрешением. Он кажется ей подходящим. Они ведь всегда берут для этих целей школьные фотографии, не так ли?

Лиз готовит чай с тостами, направив все, что чувствует в душе, на приготовление еды и материнские обязанности. Они уже устали останавливать ее. Инспектор Харди берет чашку, которую она протягивает, и, не поблагодарив, ставит рядом с собой. Потом складывает руки, прижимая кончики пальцев друг к другу, и смотрит Марку и Бэт в глаза.

– У нас есть некоторые предварительные результаты, – говорит он. – Мы рассматриваем смерть Дэнни как вызывающую подозрения. Мы думаем, что он мог быть убит.

Такое впечатление, что Харди читает заранее подготовленный текст. Возможно, в каком-то смысле это правильно – так и следует сообщать подобные вещи людям, находящимся в положении Бэт.

Она не знает, как на это реагировать, и поэтому просто стоит на месте. Бэт жалеет, что никто не может и ей предложить заготовленный текст, чтобы она могла произнести правильные слова и действовать так, как и положено скорбящей матери, – может быть, тогда они оставят ее в покое.

– Мой мальчик

Марк плачет, и она завидует его слезам.

– Что же будет дальше? – спрашивает Бэт.

Она имеет в виду остаток своей жизни, но Харди воспринимает вопрос буквально.

– Ну, чуть позже мы должны сделать официальное заявление для общественности, но не хотелось бы делать этого без вашего разрешения, – говорит Харди.

«Он хорошо разбирается в ситуации, – думает Бет. – Для кого-то это трагедия всей жизни, а для него – повседневная работа». Эта мысль одновременно и утешает, и шокирует.

– Пока что нам необходимо собрать как можно больше улик. Я возвращаюсь в участок, предоставляя поле деятельности для Брайана. – Он показывает в сторону одного из мужчин в белом комбинезоне, который снимает маску с лица и превращается в живого человека. – Мы свяжемся с вами. Скоро. Я обещаю, что мы найдем виновного. Даю вам слово.

Бэт цепляется за слово детектива-инспектора Харди. Когда он говорит со всеми ими, ей почти нравится его холодная, отрешенная манера. Это выглядит обнадеживающе профессионально.

Когда Харди уходит, Лиз выливает его нетронутый чай в раковину и тут же снова наполняет чайник, а потом нарезает свежую буханку хлеба. Бэт следит, как длинное, с зазубринами лезвие поблескивает в свете лампы, и думает о нем применительно к себе. Интересно, если воткнуть этот нож в себя, – сначала она хочет в живот, но потом что-то вспоминает и останавливается на бедре, – почувствует ли она боль? Комнату наполняет дрожжевой запах теплых тостов. Перед Бэт ставится еще одна тарелка, которая, как и предыдущая, осторожно отодвигается.

Брайан Янг спускается с лестницы так тихо, что Бэт замечает его только тогда, когда он вежливо откашливается.

– Мы собираемся забрать компьютер Дэнни и изучить его, – негромко говорит он. Его руки в латексных перчатках держат видавший виды старенький ноутбук, обклеенный стикерами «Манчестер Сити».

– А они вернут его? – спрашивает Лиз.

– Сразу же, как только проверят.

Когда Брайан опускает ноутбук в чистый пластиковый пакет для вещественных доказательств, Бэт охватывает беспокойство. В голове всплывают газетные заголовки насчет компьютерного хулиганства, перебранок в сети и на форумах, чистки памяти. Они с Марком никогда по-настоящему не рылись в компьютерах своих детей: частично – уважая их частную жизнь, а частично – потому что толком не знали, что искать и как это делать. Дэнни является главным специалистом по технике в их семье.

Дэнни является…

Дэнни являлся.

Точка напряжения внутри нее смещается, и она вскрикивает от боли. Первое ощущение онемения начинает уходить, и она, неожиданно для себя, вдруг отчаянно хочет его вернуть.

Внезапно в гостиной появляется Хлоя со смартфоном в руке. Глаза ее пылают.

– Почему вы обнародовали его имя? – кричит она на Брайана, суя монитор ему под нос. – Оно уже выложено в твиттере «Эха Бродчёрча».

Все четверо дружно поворачиваются к Брайану. Он в замешательстве.

– Вам необходимо поговорить об этом с ответственным офицером, – наконец говорит он.

8

Офис редакции «Дейли геральд» высится над влажными тротуарами Лондона на высоте семи этажей. Старший репортер Карен Уайт сидит под шумным кондиционером и под постоянные зевки коллег по работе, лениво отщипывая кекс, пытается слепить пресс-релиз насчет государственных субсидий ветровым электростанциям.

Время от времени она проверяет свою электронную почту – в большей степени, чтобы не заснуть, чем из-за того, что может произойти что-то интересное, – когда вдруг в почтовом ящике появляется срочное сообщение, от которого в ее вены бьет заряд адреналина. Несколькими нажатиями клавиш она быстро находит местные новости из Дорсета – и вот он, человек, за которым она следит, детектив-инспектор Алек Харди, который сейчас выглядит, пожалуй, даже суровее, чем тогда, когда она видела его в последний раз.

– Это короткое заявление, подтверждающее, что сегодня утром на пляже Харбор-Клифф у Бродчёрча было найдено тело одиннадцатилетнего мальчика, – говорит он в камеру. – Позднее ребенок был опознан. Это Дэниел Латимер, проживающий в этом городе. Мы рассматриваем его смерть как вызывающую подозрения. Наше расследование продолжается, и сегодня вечером состоится полноценный брифинг.

Несколько секунд у Карен уходит на то, чтобы переварить новость о том, что он получил новое место работы после Сэндбрука, и вот уже ее пальцы летают над клавиатурой, пока она отслеживает источник информации. Первое упоминание об этом деле оказывается в твиттере местной газеты, но более подробного рассказа на их веб-сайте нет, причем ни одно из больших национальных изданий на это еще не отреагировало. Это хорошо. Значит, есть время, чтобы этот сюжет стал ее. Дверь редактора открыта: Карен проверяет свое отражение в зеркале, приглаживает длинные темные волосы, стянутые в конский хвостик, и поправляет воротничок сшитого на заказ жакета, считающегося деловым костюмом, хотя он старит ее лет на десять. Стучать она не удосуживается. Зубы у Лена Данверса прорезались на Флит-стрит[7] еще тогда, когда пресса считалась королевой. Он полагает, что манеры в условиях спешки только мешают.

– Ты что, издеваешься? – говорит он, после того как она вкратце обрисовывает ситуацию. – Пусть агентства изложат эту историю, а ты ее потом отполируешь. Одиннадцатилетние мальчишки вечно попадают в неприятности.

– Но это же Алек Харди, – возражает она. – И сюжет о нем.

– Только если он еще раз облажается. – Данверс делает неопределенный жест в сторону бухгалтерской книги, лежащей на его столе. – Сама знаешь, что у нас сейчас с бюджетом. Прости, Карен. Мой ответ: нет.

Она возвращается к своему столу и тяжело опускается во вращающееся кресло. Пресс-релиз относительно субсидий ветровым электростанциям в ее отсутствие сам собой не слепился. Десять минут она продолжает мучиться над ним, а затем вновь переходит на аккаунт «Эха Бродчёрча» в твиттере. Имя журналиста Олли Стивенс, а в его профайле записано: «Бесстрашный репортер напористой местной газеты Эхо Бродчёрча». Она пробивает его имя по Гуглу. Он выложил свое резюме и образцы работ в онлайне и утверждает, что обладает амбициями, чтобы стать ведущим журналистом общенационального издания. Карен набирает его номер и с удовлетворением отмечает восхищение в его голосе, после того как представилась.

– Я увидела, что это вы подняли историю Дэнни Латимера, – говорит она. – Возможно, я приеду, чтобы освещать ее. И хотела узнать, могли бы вы сообщить мне кое-какие подробности. Выпивка за мой счет.

Разумеется, он соглашается. Карен сворачивает свой сюжет насчет ветровых электростанций, после чего звонит в отдел кадров. Она в этом году много и упорно работала и не брала пока что ни одного положенного ей отгула. Так что они ей должны.

Стоит жара, и асфальт влажно поблескивает под солнцем. Расплывчатый силуэт черного такси по мере приближения становится все более четким. Карен останавливает его и просит водителя отвезти ее на вокзал Ватерлоо.


Проклятый твиттер. Сердце Харди обрывается при мысли о том, какую работу им придется проделать теперь, чтобы восстановить доверие к себе семьи Латимеров. Когда он уходит из участка, ДС Миллер все еще пытается как-то извиниться за своего племянника. Харди это не интересно. И все же после утреннего нагоняя он уверен, что она больше этого не допустит. Что за день такой! Что за чертов день!

От свежего воздуха на улице в голове не прояснилось – наоборот, он чувствует себя даже хуже. Частое поверхностное дыхание и расплывающееся в глазах изображение являются предвестниками очередного приступа, и все, чего хочется сейчас Харди, – упасть на свою постель, чтобы это не произошло с ним на людях.

Чтобы открыть тяжелую дубовую дверь в «Трейдерс хотел», требуется немалое усилие. Он сам решил поселиться в гостинице – подбирать себе что-то более постоянное означало бы признать, что он приехал сюда надолго, – хотя предпочел бы жить анонимно в каком-нибудь отеле национальной гостиничной сети на окружной дороге. Здесь очень мило – полы из натурального камня, на стенах современная живопись, колористика от фирмы «Фэрроу & Болл», – но ключи висят на гвоздиках за стойкой администратора, а это означает необходимость вступать в разговор каждый раз, когда он приходит или уходит.

– Тяжелый выдался денек, долгий, да? – говорит Бекка Фишер, когда он протягивает руку за ключом.

Она довольно симпатична со своим гламуром пляжной блондинки, выдающим в ней австралийку еще до того, как она заговорит. Бекка ему вполне нравится – нравится на нее смотреть, по крайней мере, – однако он не хочет, чтобы она сделала его день еще более долгим.

– Настоящая трагедия, – продолжает она, не обращая внимания на его нетерпение. – Представить трудно, что пришлось пережить этой семье. Мы все тут в шоке. Знаете, ведь Хлоя работает здесь по субботам. Но не думаю, что я завтра ее увижу. Не то чтобы она была мне очень нужна… У меня сегодня и так уже две отмены брони было.

Харди мысленно отмечает информацию относительно Хлои, но в ответ только кивает Бекке. Он уже ставит ногу на нижнюю ступеньку лестницы, когда кто-то окликает его по имени. Он поворачивается медленно, чтобы не потерять равновесие.

Замечательно! Это тот бродячий репортер, племянник Миллер. Рядом с ним – блондинка средних лет, которая стоит с таким видом, будто готова схватить его за горло.

– Мэгги, редактор «Эха», – представляется она, протягивая ему руку.

Харди вяло пожимает ее. Мэгги подталкивает Олли, и тот говорит:

– Я совершил ошибку, выложив эту новость. Простите меня.

– За такие вещи мне следовало бы подвесить его за яйца на шпиле ратуши, – говорит Мэгги. – Все репортажи об этом теперь будут идти исключительно через меня. «Эхо» работает в сотрудничестве с полицией. Я сама поговорю с Латимерами и принесу им наши извинения.

Харди медленно щурится.

– Не путайтесь у меня под ногами, – говорит он Олли.

Похоже, на его пути к свободе появляется еще одно препятствие. Бекка Фишер следует за ним по пятам до самого конца первого пролета.

– Как вы думаете, завтра пляж будет открыт? Мне просто нужно знать, что говорить гостям.

– Я иду наверх, – говорит Харди, берясь рукой за поручень: с одной стороны, чтобы опереться, с другой – чтобы продемонстрировать твердость своих намерений.

От усилий, потраченных на то, чтобы преодолеть два пролета лестницы, Харди вспотел и запыхался.

Добравшись наконец до своего номера, он освобождает карманы пиджака: бумажник приземляется на прикроватную тумбочку и открывается на фотографии человека, лицо которого продолжает преследовать его. На снимке маленькой девочки свет падает сзади, и ее волосы похожи на ореол. Смотреть на нее больно. Тем более видеть ее всякий раз, когда он открывает бумажник. Прежде чем он успевает ослабить галстук или развязать шнурки, ноги отказывают ему, и он валится в кресло. Взгляд его упирается в оттиск на холсте с изображением скал Харбор-Клифф, висящий на дальней стене. Даже здесь не удается скрыться от этого проклятого места. Притом что в мире столько разных других пляжей…

По спине бежит холодный пот, и Харди вдруг понимает, что таблетки находятся в другом конце комнаты. На то, чтобы встать, добраться туда и проглотить их, уходят все имеющиеся у него в наличии силы.

9

Элли и Бэт стоят спиной к скалам и смотрят на воду. На золотистом небе низко висит розовое солнце. Вокруг почти никого нет – то ли из страха, то ли из уважения. Даже море ведет себя сдержанно в это время – прилив сменяется отливом. Элли, которая боится сказать что-то не то, испытывает облегчение, когда Бэт заговаривает первой.

– Я часто приносила его сюда, когда он был совсем маленьким, – говорит она. – Середина дня, и только мы с ним на пляже. Я поднимала его и опускала в волны, а когда вода омывала его маленькие пухлые ножки, резко поднимала вверх. Господи, как же ему это нравилось, он всегда смеялся как сумасшедший! – Она улыбается, и это самая печальная картина, которую Элли видела когда-либо в своей жизни. Без всякого перехода Бэт вдруг с силой бьет себя кулаком в грудь. – Здесь, Элл, пусто, ничего нет. Как будто я головой понимаю, что случилось, но не могу ничего почувствовать.

– Думаю, это шок.

– Обещай мне ты, Элли, потому что о твоем боссе я не имею ни малейшего представления… – Под ложечкой у Элли снова тоскливо сосет, потому что она понимает, что Бэт по-прежнему не связала имя Харди с Сэндбруком. – Но нам-то с тобой есть что вспомнить. И нашим мальчикам тоже. И я рассчитываю на то, что ты его поймаешь.

– Клянусь тебе, – говорит Элли.

Может быть, сказать Бэт сейчас? Уж лучше она узнает это от нее, от подруги, чем сделает выводы сама или поймет из газет. Элли набирает побольше воздуха в легкие, но ловит на себе умоляющий взгляд Бэт.

– Он ведь знал, да? Как я люблю его.

Момент упущен. Как может Элли в ответ на такой вопрос выкладывать ей свою правду про Сэндбрук? Она выберет другой день, чтобы все рассказать. А до пресс-конференции все равно ничего не выяснится.

– Что ты, – говорит она Бэт, – конечно, он знал. Он был замечательным мальчиком. Ты не заслуживаешь такого.

Бэт отворачивается.

– У меня такое ощущение, будто я сейчас очень далека от самой себя.

Солнце касается горизонта и, кажется, зависает там навеки.


Элли паркуется перед своим домом на Лайм-авеню и еще долго смотрит на него, вместо того чтобы сразу выйти из машины. Пять минут здесь для нее обычно достаточно, чтобы переключиться с работы на домашний лад, но сегодня все границы нарушены и сделать это не получается. В спальне Тома горит свет, у Фреда занавески задернуты, и это означает, что он уже спит. Благодарность за то, что ее дети по-прежнему на месте, вдруг сменяется вызывающим тошноту чувством вины. Это вина выжившего, которую она ощущает опосредованно, через сына: она задумывается, чувствует ли Том реальность произошедшего.

Должно быть, Джо услышал, как она вставляет ключ в замок, потому что ждет ее в прихожей, чтобы обнять. Он выглядит опустошенным. Элли прячет лицо у него на груди: от Джо пахнет йогуртом и детскими влажными салфетками, и его знакомое крепкое тело – это как раз то, что ей сейчас нужно.

– Ты в порядке? – шепчет он ей на ухо.

Элли кивает ему в плечо, хотя это и неправда.

– Я заехала, только чтобы принять душ, потом мне нужно обратно. Том уже знает?

Джо размыкает руки и качает головой.

– Он наверху. Я старался удержать его подальше от всего этого. – Он испуганно прижимает ладонь к губам, словно боясь задать следующий вопрос. – А нам тоже есть чего беспокоиться? За других детей?

– Не знаю, – честно отвечает она. – Я хочу сказать, мы должны пристально следить за Томом, но одиночный это случай или…

Она не может договорить эту фразу: слишком жутко думать о том, что такие вещи могут повториться.

Джо гладит ее по щеке.

– Мне очень жаль насчет твоей должности, – говорит он.

Контраст между утренним ощущением счастья и полным отчаянием вечера является тем тормозом, который Элли нужно отпустить, чтобы поплакать.

– Я видела, как он там лежал… – говорит она. – И я не знаю, смогу ли сделать это.

Джо бормочет какие-то слова утешения и нежно покачивает ее.

– Эй! – говорит он через некоторое время. – Впрочем, ладно, неважно.

– Что?

Джо качает головой.

– Это может подождать. Тебе нужно возвращаться на работу.

Он всегда так делает, причем знает же, как это ее бесит.

– Я буду не в состоянии сосредоточиться на работе, если стану думать о том, что ты хотел мне сказать.

– Заходила Люси.

Джо сжимается в пантомиме ужаса, который лишь отчасти является наигранным. Он всегда немного побаивался Люси, и последняя стычка, когда он видел ее во время перебранки между двумя сестрами, громкой ссоры по поводу пропавших в доме денег, явно не способствовала улучшению ситуации. Причем он, вероятно, после этого начал побаиваться и Элли тоже. Она и вспомнить уже не могла, когда в последний раз так злилась.

– Она барабанила в дверь по-настоящему громко, – говорит он. – Фред дремал, так она его разбудила.

Было не похоже, что Люси приходила, чтобы извиниться, хотя это было единственное, что Элли хотела бы сейчас от нее услышать.

– Пошла она к черту. Надеюсь, ты ей так и сказал?

– Я не смог найти подходящих слов.

Она медленно поднимается по лестнице, лелея надежду, что Том уже спит и она сможет отложить задуманное до утра. Но он, от усердия высунув язык, играет в какую-то игру на своем телефоне. Несколько мгновений она молча следит за этой версией своего сына, наслаждаясь последними секундами его детства. Потом тихонько входит и присаживается на край кровати.

– Ты знаешь, что Дэнни сегодня не было в школе? – спрашивает она.

Он мгновенно улавливает ее напряжение.

– И что?

В голосе его слышится страх.

Элли берет Тома за руку.

– Том, солнышко. Дэнни умер. – Тот никак не реагирует. – Мне очень жаль…

Он часто моргает. Элли знает, что его слезы уже на подходе, и видит, каких усилий ему стоит сдерживать их.

– Как это случилось? – наконец выдавливает из себя Том.

– Мы пока точно не знаем. Его нашли на пляже, рано утром.

– А его мама с папой знают?

Солипсическая наивность этого вопроса, мысль о том, что она рассказала бы – или могла бы рассказать – об этом Тому раньше, чем Бэт и Марку, разбивает ей сердце.

– Да. Так что… Послушай… Когда кто-то умирает неожиданно, это оставляет в душе большое незаполненное пространство. И это нормально, если становится грустно или хочется плакать.

Эти слова ей самой кажутся каким-то памфлетом по поводу тяжелой утраты.

– О’кей. А ты… Я хочу сказать, а полиция захочет задать мне какие-то вопросы?

– Да. Есть что-то такое, что ты хотел бы сказать мне прямо сейчас? – Она движется по очень тонкой грани между мягкостью и неопределенностью. – С Дэнни все было в порядке?

– Да. Конечно. – Он мнет в руках край одеяла. – А можно, я немного побуду один? – спрашивает он.

Элли думает о том, когда же он начал стесняться плакать при ней.

– Конечно.

Ко времени, когда она приняла душ и переоделась, Том уже спит. На улице темно. С арестом подозреваемого до наступления ночи ничего не вышло.

Когда Элли уже идет к двери, Джо сует ей в руку сэндвич. Она жует его по дороге в полицейский участок, уже за письменным столом запивает чашкой слабого чая и начинает просматривать составленный одним из детективов-констеблей список вещей, изъятых при осмотре тела Дэнни и его комнаты. В глаза ей бросается один момент – точнее, отсутствие одного предмета, – и сердце ее замирает. Она читает еще раз. Нет мобильного телефона. А он у Дэнни определенно был. Той же самой модели, что и у Тома. Элли оглядывается, чтобы рассказать об этом кому-нибудь, но она в офисе одна.

Отложив список в сторону, она приступает к просмотру записей с камер видеонаблюдения в центре города за прошлую ночь. Делает с экрана несколько снимков появившихся там фигур. Затем, на отметке времени 22:47, видит такое, от чего у нее перехватывает дыхание. Изображение очень крупнозернистое, но нет никаких сомнений в том, что мальчик, со свистом мчащийся на своем скейтборде по Хай-стрит, – это Дэнни Латимер. Какого черта он делает ночью на улице, да еще совсем один? Она покручивает этот фрагмент дважды.

– Эй, вы только посмотрите! – зовет она.

На этот раз за ее плечом материализуется Харди, одет он уже в другой костюм. Элли чувствует, как он наклоняется к ней.

– Он не был похищен. Он сам сбежал. Но зачем? Куда он направляется? С кем собирается встретиться?

Харди делает паузу, чтобы потуже затянуть галстук. Элли подбрасывает еще один вопрос.

– И куда подевался скейтборд?

10

Хлоя плачет у себя в спальне. Мягкие женские всхлипывания, хотя на этот раз она плачет уже по-взрослому, прерываются сигналами приходящих на ее телефон сообщений.

– Хочешь, я обниму тебя? – шепчет Бэт в замочную скважину. – Знай, что я всегда рядом, когда буду тебе нужна.

Рыдания на секунду прекращаются.

– Я скоро спущусь, – говорит Хлоя.

Уже в следующий момент у нее звонит телефон, и она отвечает так тихо, что Бэт даже интонацию различить не может, не то что слова. С кем она говорит? О чем? Ей неприятно думать, что подруги Хлои – они хорошие девочки, но все же еще дети! – успокаивают ее, тогда как Бэт это не разрешается. Тем не менее она уважает запертую дверь. Больше всего на свете ей хочется сейчас обнять дочь, чтобы получить у нее – равно как и дать ей – утешение, но она не должна показывать это Хлое. Ей ведь всего пятнадцать. Умер ее младший брат. Ей хотя бы с этим справиться, не задумываясь о том, какая ответственность лежит сейчас на ней за душевное состояние матери. Поэтому Бэт пятится и спускается вниз. Руки ее тяжело и безвольно болтаются по бокам, и в то же время она ощущает, как несет на себе невыносимый груз избытка любви.

В холле, глядя на свой телефон, стоит Марк.

– Каждый раз, когда он звонит, я думаю, что это может быть Дэнни.

Его мобильный настроен так, что каждому номеру в телефонной книге соответствует свой сигнал. Клаксон для Найджа, «Джингл беллс» для Бэт. Для звонков от Дэнни – восторженный гул толпы. Они больше никогда не услышат этого.

– Мне все время кажется, что вот сейчас он войдет, – говорит Марк.

Они ведут этот разговор – или его повторяющуюся версию – целый день, отправляя друг другу посылы своего неприятия случившегося.

– Ты прикасался к нему? Ну, в этом…

Закончить она уже не может. Марк качает головой.

– Они мне не позволили это сделать.

Ее бы они остановить просто не смогли. После того как первый ужасный вопрос прозвучал, второй вырывается уже невольно:

– Почему ты не заглянул к нему в ту ночь?

– Бэт… – начинает он, но она перебивает:

– Ты ведь всегда заглядываешь к нему, когда идешь спать!

Когда эти слова срываются с губ, она вдруг понимает, что не слышала, как Марк укладывался. Впрочем, ничего необычного в этом нет. Она отбрасывает эту мысль, чтобы снова перейти к обвинениям:

– Почему ты не заметил, что он ушел?

– А ты почему? – говорит Марк в ответ.

Этот вопрос буквально вонзается ей между ребер.

Ни у кого из них нет ответов на эти вопросы. Только обвинение и встречное обвинение. Неужели они и дальше будут так между собой? Про себя она торжественно клянется, что не позволит этому разрушить их брак. Ради Дэнни они должны оставаться сильными и вместе. Если уж ей довелось пережить такое, нужно, чтобы Марк был рядом с ней и на ее стороне.


Карен Уайт стоит на берегу и потряхивает своим конским хвостиком, давая возможность соленому морскому ветру сдуть с ее волос налет Лондона. Солнце до половины опустилось за горизонт. Как она и ожидала, на берегу раскинулась импровизированная усыпальница. Шелестит целлофан на купленных в супермаркете цветах, в банках из-под варенья горят и стекают короткие свечи. В центре всего этого сидит маленький игрушечный шимпанзе. Пара подростков приклеивает на спасательный жилет липкой лентой открытку, а затем, взявшись за руки уходит, плача друг у друга на плече. После этого Карен остается одна. Она приближается к этому печальному маленькому мемориалу и становится перед ним на колени, словно в молитве. Быстро оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что никто ее не видит, она берет шимпанзе и прячет его в сумку. Затем Карен отправляется в зал местной школы на пресс-конференцию, пользуясь картой в телефоне, чтобы найти туда дорогу.

Как и все начальные школы, помещение кажется крошечным. За микрофоном сидит Харди, рядом с ним – старший офицер полиции, его начальница в униформе. Позади них расположен щит с эмблемой нового места работы Харди – полиции Уэссекса. За всем этим высится гора школьного инвентаря для физкультуры.

Харди смотрит мимо собравшихся представителей прессы в дальний конец комнаты, где поперек стены плывет бумажная рыба. Зал далеко не полный: одна съемочная бригада да несколько журналистов из печатных изданий. Такое впечатление, что остальная часть Флит-стрит согласна с Леном Данверсом. «Это хорошо», – думает Карен. Меньше конкурентов будет на этот сюжет. Она еще покажет ему! Карен остается в дальнем конце зала, позаботившись, чтобы никто ее не увидел.

По фотографии с веб-сайта она узнает Олли Стивенса и догадывается, что сидящая рядом высокая блондинка с бейджем «Эха Бродчёрча» на шее, должно быть, его коллега. Как только Харди представился, она тут же поднялась с вопросом.

– Мэгги Радклифф, редактор «Эха Бродчёрча», – говорит она.

Имя это Карен смутно знакомо, только она не может понять откуда.

– Какой совет вы можете дать жителям нашего города, особенно тем, у кого есть дети?

Свой ответ Харди адресует в камеру.

– Уровень преступности в этом регионе – один из самых низких в стране. Это просто ужасная аномалия. Мы находимся на ранней стадии расследования, которое может оказаться сложным.

На несколько секунд он отводит глаза от телеобъектива и окидывает взглядом зал. Карен с удовлетворением отмечает, что, заметив ее, он слегка вздрагивает, хотя камера этого не улавливает.

Он моргает и продолжает:

– Жизнь Дэнни затрагивала многих людей. Мы будем проверять все эти связи. Если вы или кто-то из ваших знакомых обладает какой-то информацией или заметил что-то необычное, пожалуйста, сразу же сообщайте нам. Я убедительно прошу каждого: не нужно ничего скрывать!

Оператор подходит так близко, что теперь лицо Харди занимает весь экран.

– Потому что мы все равно это обнаружим. Кто бы это ни сделал, мы поймаем его.


На залив Харбор-Клифф наконец опускается ночь. Краски дня потускнели, но в палатках для сбора улик горит свет, отчего белый брезент кажется бледно-розовым. Следственная бригада продолжает работу, и этот свет напоминает свечение морских медуз.

Смерть Дэнни оказывается главной темой десятичасовых новостей. Латимеры смотрят телевизор, сидя на диване, и на их лицах застыло одинаково глупое потрясенное выражение.

На ферме Дин смотрит на свой телефон, пока коровы мирно бредут себе в тупом невежестве.

Бекка Фишер смотрит новости в компьютере на ресепшне у себя в гостинице. Она делает большой глоток неразбавленного виски и в третий раз за последние пять минут проверяет свой мобильный на предмет пришедших сообщений.

Олли Стивенс и Мэгги Радклифф, заканчивающие макет первой полосы в редакции «Эха Бродчёрча», прерываются и смотрят телевизор молча.

Найдж Картер, работавший всю ночь, чтобы компенсировать отсутствие Марка, смотрит выпуск новостей в доме у какой-то женщины, которая даже не знала Дэнни. Она плачет, но у Найджа глаза сухие.

Джек Маршалл один в своем пустом магазине; он слушает радио, сунув руки в карманы кардигана и плотно сжав губы.

Пол Коутс смотрит свой iPad в ризнице, где каменные стены увешаны фотографиями его предшественников в рясах.

Сьюзен Райт смотрит портативный телевизор в своем снятом с колес стационарном трейлере; на коленях у нее лежит голова собаки, в руке – сигарета. Она качает головой, потом медленно выпускает длинную струю дыма.

Джо Миллер, убиравший в гостиной, замер перед экраном. В каждой руке у него по мягкой игрушке.

Наверху, в своей спальне, Том Миллер, долго, очень долго смотрит на свой телефон. Он задумчиво покусывает губу, потом выражение его лица напрягается. Он оглядывается, чтобы убедиться, что Джо не подсматривает за ним из коридора. Все спокойно. Теперь, когда решение принято, он действует быстро. Первым делом он удаляет все сообщения от Дэнни – летопись их дружбы, длившейся много лет. Затем он садится за свой ноутбук и жмет на клавиши в последовательности, зарезервированной для экстренных случаев. На экране возникает предостерегающее сообщение: «Вы уверены, что хотите переформатировать жесткий диск? При этом вы потеряете все свои данные». Том кликает кнопку «Да».

Он снова оглядывается через плечо. На лице его не скорбь по товарищу. Это страх.

11

С первыми лучами солнца ДИ Харди, руководствуясь нарисованной карандашом картой, отправляется по маршруту, который по утрам, разнося газеты, проходил Дэнни. Харди идет как по береговым тропкам, так и по улицам жилых районов, охватывая большую территорию. Он взбирается на пологий склон, который выводит его на громадный заросший дерном луг высоко над берегом моря – бескрайний зеленый ландшафт. На уровне пояса белой пеной буйно цветет коровья петрушка. В заросших травой дюнах и пригорках Харди видит лишь места укрытия для тех, кому есть что скрывать. Вся земля изрыта норками кроликов, и их помет давится под подошвами его туфель, словно виноградины.

У тропы, идущей по вершине обрыва и похожей на дорогу в никуда, Харди замечает установленную на телеграфном столбе камеру видеонаблюдения. Проследив взглядом направление камеры, он видит одинокий сельский домик. Он выглядит здесь не на своем месте, как будто его забросило сюда ураганом, как домик Дороти из «Волшебника страны Оз». Такое впечатление, что под сильным порывом ветра он может запросто покатиться кувырком с горы. Харди идет по песчаной тропинке, тянущейся через заросли дрока.

Подойдя вплотную, он приставляет ладони к лицу и смотрит через стекло. По виду это домик, сдаваемый внаем на выходные. Он необитаем, но хорошо ухожен, со вкусом украшен поделками из морских ракушек, на столе – красивая скатерть. По мнению Харди, так должна выглядеть тюрьма – свежий воздух, уединение, травка, бездонное небо, но он знает, что в мире полно идиотов, которые обожают подобного рода вещи.

Ему необходимо попасть внутрь.

На траве сначала появляется тень, а потом он видит женщину с коричневой собакой. Она не просто бесцельно гуляет здесь как пешая туристка – она хорошо знает это место. Харди делает шаг в ее сторону, но женщина, увидев его, разворачивается и убегает. Он слишком устал и находится очень далеко от своих лекарств, чтобы попытаться преследовать ее. Но с этого момента она у него на заметке.


Утром Элли первая спускается вниз и теперь на цыпочках ходит вокруг серебристых следов слизняка, которые появляются у них на ковре каждую ночь. Джо утверждает, что однажды он поймает виновника беспорядка и выдворит его обратно в сад. Джо отличается большим гуманизмом и вечно спасает всяких ползучих тварей – пережитки его прошлой жизни, когда он работал на скорой помощи. Элли становится на колени и вытирает самые обильные следы салфеткой. Если она когда-нибудь поймает этого скользкого маленького негодяя, то засолит его – но он очень умный и знает, когда они спят.

Внезапно она видит себя как бы со стороны. Как это патетично, как оскорбительно – переживать из-за следов какого-то слизняка, когда убит маленький мальчик! Она ощущает печаль как сильное давление откуда-то сверху: она должна на некоторое время опустить голову на пол. Элли лежит долго, тихо плача по Дэнни, пока шаги над головой не сигнализируют ей, что просыпаются ее мальчики.

Она наливает в стакан апельсиновый сок и несет его Тому. Джо ждет ее у кровати сына. Он выглядит изможденным, как после длительного перелета в другой часовой пояс.

– Ну как ты, дорогой? – Она протягивает Тому сок. – Тебе снилось что-то страшное? Ты кричал во сне.

– И что я говорил?

Пальцы его гладят край стакана, но он не пьет.

– Мы не смогли разобрать, – говорит Джо. – В какой-то момент ты сказал «Дэнни».

Том опускает глаза. Элли пытается вспомнить себя в одиннадцать лет и то, как невинные детские тайны могут раздуваться до гигантских размеров.

– Ты идешь на работу? – спрашивает он.

– Да. А папа свой день посвятит тебе.

– Мы с тобой сходим в магазин, возьмем напрокат любые диски, какие захочешь, потом купим попкорн, – слишком уж бодрым тоном говорит Джо. – Усядемся на диване под одеялами и будем смотреть кино. Что скажешь?

Тома все это ни на секунду не вводит в заблуждение.

– Я должен буду поговорить с полицией?

– В определенный момент, – отвечает Элли. – Не сегодня, я думаю. Разве что ты уже сейчас можешь рассказать что-то такое, что может нам помочь.

– Раз уж мне все равно придется говорить с ними, можно это будешь ты?

Элли качает головой и думает, кому они поручат допросить Тома. Это должен быть кто-то, кого он еще не знает, но он ведь постоянно приходит к ним в полицейский участок с тех пор, как научился ходить. Сердце у нее обрывается, когда она понимает, что в Бродчёрче есть только один офицер, подходящий по этому критерию.


Радость Карен Уайт от сознания того, что она живет в одной гостинице с Алеком Харди, лишь незначительно омрачается его отсутствием на завтраке. Она прождала перед полицейским участком до половины восьмого, пожалев, что утром в отеле выпила два кофе. Ей хочется в туалет, но покидать пост рискованно. Это может быть ее единственным шансом за весь день.

Харди появляется в четверть девятого. Его городские туфли перепачканы в грязи и песке, как будто он вернулся с длительной и поспешной прогулки. Карен обращается к нему по званию и имени, но он игнорирует ее, поэтому она берет его за руку. Он отдергивает от нее руку, как от прокаженной.

– Карен Уайт, «Дейли геральд», – на всякий случай представляется она, словно он мог забыть, кто она такая. Вся пресса уже давно разошлась, а она все еще требует ответов. И Карен гордится этим.

Но Харди лишь молча смотрит на нее своими немигающими карими глазами.

– Я подумала, не угостить ли вас чашечкой чая… – Она улыбается даже после того, как он поворачивается к ней спиной: этот фокус помогает ей сохранить дружелюбный тон и тогда, когда внутри все бурлит от злости. – Вы же знаете, что к вам будет повышенное внимание. И вам понадобится кто-то, кто сможет представлять в этом вашу сторону. Не отказывайтесь. Если я вам понадоблюсь, я буду в «Трейдерс». Знаете, вы можете просто постучать…

Харди резко поворачивается к ней.

– Вы просто удивительная, – презрительно бросает он и, развернувшись, скрывается за дверью участка. Она захлопывается перед носом Карен.

«А вот это правильно, – думает Карен. – Я действительно удивительная. Но ты еще и наполовину не знаешь насколько».

Всего через несколько минут она стоит перед офисом редакции «Эха». Уже взявшись за ручку двери, она останавливается, заметив фотографию улыбающегося Дэнни Латимера в желтой футболке. Это не официальное школьное фото, которое предоставила полиция. Здесь он похож на мальчишку, какие ей нравятся. Нахальный. Забавный. Впервые до Карен доходит, буквально осеняет ее, что Бродчёрч – это не какое-то продолжение по мотивам Сэндбрука, а совершенно самостоятельная трагическая история. Она натужно сглатывает подступивший к горлу комок.

Внутри редакции выстроилась очередь из желающих написать что-то в книгу соболезнований, организованную Мэгги Радклифф.

Карен уже вспомнила, с небольшой помощью Гугла, откуда она знает эту Мэгги. На факультете журналистики они изучали ее работу про Йоркширского Потрошителя. Она была одной из первых, кто тогда начал задавать вопросы по работе полиции. Она также была и в Гринэм-коммон[8] в лагере движения «Женщины за мир», а еще освещала те события для таблоидов. Это представительница старой школы, из поколения Лена Данверса. Карен испытывает к ней большое уважение и понимает, что манипулировать ею будет не так просто, как Олли Стивенсом.

К счастью, Мэгги увлечена разговором с парнем, который кажется слишком молодым для пасторского воротничка. Карен еще никогда не видела такого юного священника. Она оглядывает его с ног до головы: одежда на нем новая, модная, купленная далеко не здесь, а его белокурые волосы очень аккуратно зачесаны на боковой пробор, который кажется таким старомодным, что это выглядит очень круто.

– Это должна была сделать церковь, – говорит он, и его ручка зависает над книгой.

– Тут не может быть соревнования, – холодно возражает Мэгги. – Такие вещи в новинку для всех нас.

– Я бы хотел вести колонку, – предлагает викарий. – Что-то вроде «Мысли дня» на «Радио-4». Чтобы напоминать людям, почему церковь так важна в наше время и что она может им предложить.

Мэгги фыркает.

– Наши дорожки с вашим боссом разошлись задолго до того, как вы здесь появились. После чего я вынуждена чувствовать себя весьма нежеланным гостем в вашей церкви.

– Но только не для меня, – убедительно говорит викарий. – В моей церкви вам и Лил всегда будут рады.

– Будем надеяться, – говорит Мэгги, лишь незначительно смягчаясь. – Послушайте, спасибо за предложение, но передовица мне не нужна. Что мне действительно необходимо в данный момент, так это рекламодатели. А это не вы.

Викарий барабанит кончиками опрятных пальцев по столу.

– Ладно. Тогда я куплю у вас печатную площадь. За свои личные деньги. Я напишу статью и заплачу по вашим тарифам. Если нужно будет заплатить за то, чтобы поместить в вашей газете слова утешения, я это сделаю.

– Я сделаю вам десятипроцентную скидку, – мгновенно реагирует Мэгги.

Карен ухмыляется. Она не пробыла здесь и двух минут, а уже стала свидетельницей сцены морального разложения. Это к вопросу о том, что местные издания являются бастионом старой и доброй репортерской школы.

Следующей стоит Бекка из гостиницы в платье, подчеркивающем все достоинства ее безупречной фигуры. «Никогда бы не сказала, что она целыми днями просиживает задницу перед монитором компьютера», – думает Карен. Бекка игриво покачивает волосами сначала в сторону викария, потом в сторону Мэгги – как будто по привычке. Некоторые женщины сами не осознают, что они делают, и всегда это как раз те, кому особо не нужно для этого напрягаться.

– Что бы такого написать, чтобы это не звучало легкомысленно? – спрашивает Бекка.

Теперь Мэгги улыбается во весь рот, и Карен не составляет труда незаметно проскользнуть в офис.

Несколько секунд ее глаза настраиваются на стоящий здесь полумрак. Как они тут работают? Она привыкла к бледно-серой эргономической мебели, окнам с зеркальным покрытием и освещению лампами дневного света. А здесь… Тут больше дерева, чем в любой сауне. Форточка в крошечном окне держится на липкой ленте, на подоконнике засохшие цветы в шаткой глиняной вазе и деревянная кошка. На стене изо всех сил пытаются удержаться висящие на честном слове правила по технике безопасности.

Олли Стивенс согнулся перед монитором своего компьютера. Когда он поднимает глаза, в них проскакивает искра узнавания, и Карен понимает, что не одна она умеет пользоваться Гуглом. Она присаживается на край письменного стола. А он сообразительный, этот начинающий репортер, несмотря на то что оказывается на пару лет моложе, чем она думала вначале. Умаслить его будет нетрудно.

– Как думаете, найдется в этом офисе свободный стол или какой-нибудь уголок, где я могла бы временно примоститься? В конце концов, наши издания относятся к одной медиагруппе.

Олли уже фактически оборудовал для Карен рабочее место, прежде чем Мэгги успевает его остановить.

– Карен Уайт, «Дейли геральд», – представляется Карен.

Мэгги пожимает протянутую руку, и обе женщины оценивающе оглядывают друг друга.

– Нет, – отвечает Мэгги на предыдущий вопрос. – У нас тут все занято.

Карен оглядывает пустой офис и прикусывает губу, чтобы сдержать ухмылку.

– Вдруг я выделю вам стол, а тут явятся все остальные сотрудники?

Карен хочется поспорить с ней, но она передумывает. Все хорошо в меру. Это и отличает ее от других – способность отстраниться от темы и дать возможность читателю самому подумать. Журналистика похожа на шоу-бизнес: нужно всегда оставлять зрителя немного голодным, чтобы ему хотелось еще. Такой подход позволил ей втереться в круг семей жертв Сэндбрука. Однажды это может сработать даже с Харди.

Вновь оказавшись на Хай-стрит, Карен взвешивает имеющиеся варианты и напоминает себе, что она пока что единственная журналистка из всех национальных изданий, которая отслеживает этот сюжет. При выходе на улицу она оглядывается на окна офиса «Эха Бродчёрча». Эти люди ей не конкуренты. Если она правильно их расставит, они в конце концов смогут работать на нее. Она напряженно думает, как привлечь на свою сторону Олли Стивенса, чтобы при этом не сжечь все мосты с Мэгги. А пока посылает ему сообщение с просьбой показать местные достопримечательности.

В телефоне она заходит на сайт «Эха Бродчёрча» и вбивает в местную систему поиска слово «Сэндбрук». Не похоже, чтобы они проследили какие-то параллели между этими случаями. Мэгги Радклифф славилась своим энциклопедическим умом, но кто сейчас пользуется энциклопедиями? Также не похоже, чтобы кто-то из работников газеты удосужился поинтересоваться прошлым главного следователя по этому делу. Так что у нее есть преимущество, и Карен это нравится.

12

От спиртового запаха маркера у Харди всегда кружится голова, но он старается сконцентрироваться, чтобы писать на белой лекционной доске твердой рукой.

ОПЕРАЦИЯ «КОГДЕН»


Старший следователь: ДИ Алек Харди

Жертва: Дэнни Латимер

Возраст: 11 лет

Рост: 4 фута 8 дюймов

Место смерти: пляж Харбор-Клифф, Бродчёрч

Время смерти: 22:00 четверга, 18 июля – 4:00 утра (приблизительно)

В отделе уголовных расследований путаница и неразбериха. На работу вызвали всех сразу, хотя и понимали, что полицейских у них больше, чем письменных столов. В комнате подняты нижние панели, чтобы получить доступ к находящимся там розеткам, проведены новые телефонные линии. По всему офису тянутся какие-то провода.

Инженер связи, плотный парень в очках с золотистой оправой, постоянно бросает на Харди нервные взгляды. Харди косится на его бейдж – парня зовут Стив Конноли – и смотрит ему в глаза со всей враждебностью, на какую только способен. Чем более неуютно он заставит этого Стива Конноли чувствовать себя здесь, тем скорее будет закончена работа и он наконец уберется из отдела. Харди совершенно не в восторге от того, что гражданские бродят здесь и двигают письменные столы, опрокидывая стопки папок, которые, по идее, должны находиться под замком. Неужели эти люди думают, что он ведет политику «чистых столов» для развлечения?

Миллер принесла ему кофе латте. У Харди слюнки текут от запаха сливок и ореха, но даже чашка растворимого была бы для него уже чересчур, а эти кофейные смеси – вообще как ракетное топливо. Она же, разумеется, принимает его отказ на свой счет.

– На Брайар-Клифф есть один домик… – говорит он, игнорируя выражение уязвленного самолюбия на ее лице. – В полутора милях вдоль берега от того места, где было обнаружено тело Дэнни. Выясните, кому он принадлежит. И стоянка для машин внизу. Возьмите записи с установленной там камеры видеонаблюдения. Как идет поквартирный обход?

– Для этого назначены пятеро полицейских и два стажера, один из которых не умеет водить автомобиль, а второй до вчерашнего вечера не производил ни одного допроса. – Она улыбается с извиняющимся видом. – Лето и выходные. В радиусе ста миль проходят три фестиваля и два спортивных мероприятия, так что все остальные будут до понедельника задействованы там.

Харди ненавидит это место. Ненавидит этих тупых людей, ненавидит то, как они работают, ненавидит эти чертовы улыбчивые лица. Он вновь переключает свое внимание на то, что пишет на доске.

– Скейтборд Дэнни, мобильный Дэнни. Приоритеты. А также главные подозреваемые. Вы ведь знаете этот город. Кто, скорее всего, мог совершить такое? – Миллер, не поняв, что он еще не закончил, пытается что-то сказать, но Харди уже двигается дальше. – Если мальчик был убит до того, как попал на берег, где тогда место убийства? Что вы делаете сегодня?

– Нам удалось заполучить офицера по связям с родственниками пострадавших, и я везу его к Латимерам. Еще позвонил Джек Маршалл, который держит газетный магазинчик. Он сказал, что кое-что вспомнил.

Ни с того ни с сего Харди чувствует покалывание в кончиках пальцах – верный признак приближающегося приступа. Голос Миллер начинает звучать как будто издалека. Легкие сдавливает, и неожиданно перед ним, то расплываясь, то становясь более четкими, стоят уже две Миллер.

– Минутку, – говорит Харди.

До туалета он добирается благополучно. К счастью, там никого нет. Он достает две громадные таблетки из блистерной упаковки и запивает их водой из-под крана. После изучает в зеркале свое бледное, вспотевшее лицо и ждет, когда оно снова станет выглядеть нормально.

По дороге обратно он едва не наталкивается на Стива Конноли, который раскручивает с катушки длинный белый кабель. Лицо у него мертвенно-бледное, и Харди хватает лишь быстрого взгляда на офис, чтобы понять причину этого. На столе у ДК Фрэнка Вильямса беспорядок. К перегородке какого-то черта прикноплен список вопросов, нуждающихся в ответах. Поперек клавиатуры лежит фото скейтборда Дэнни, желтого, ламинированного, с неровными темно-синими буквами, а под ней из файла высовываются фотографии с аутопсии. Какого хрена! Там увеличенный снимок шеи Дэнни – громадные красные отпечатки пальцев на белой коже. Харди прогоняет Конноли и дает Вильямсу нагоняй, от которого в комнате повисает тишина. Разговоры возобновляются только тогда, когда он оказывается уже на середине коридора.


В газетном магазинчике все как обычно, все идет своим чередом. Джек Маршалл поднимает на прилавок толстую пачку газет. От такого усилия у него слегка сбивается дыхание.

– Я вчера всю ночь думал о нем, – говорит он. – Я веду тут Морскую бригаду. Дэнни ходил к нам примерно восемнадцать месяцев, время от времени. Нахальный парнишка, но доброе сердце. Это очень важно – доброе сердце.

«Это мне рассказывать необязательно», – думает Харди.

– Вы сказали, что вспомнили что-то насчет того, как видели его.

Джек кивает. Такое впечатление, что говорить ему трудно.

– Было это, должно быть, в конце прошлого месяца. Примерно без четверти восемь, в среду утром. По дороге, ведущей к Линтон-Хилл по верху обрыва. Я видел его там.

– Что он делал?

– Разговаривал с почтальоном. – Джек перерезает шпагат, стягивающий пачку газет, острым и блестящим строительным ножом. – Ну, даже не разговаривал. Скорее, они ссорились. Я стоял довольно далеко, но язык жестов был совершенно понятен. Потом Дэнни вскочил на велосипед и быстро уехал. А почтальон еще что-то кричал ему вслед.

– Вы уверены, что это действительно был почтальон? – спрашивает Харди. Очков у Джека нет, и не похоже, чтобы он носил контактные линзы.

– А кто это еще мог быть там ранним утром? Во всяком случае, у него была сумка через плечо. И такая куртка светящаяся, чтобы лучше было видно.

– Опишите его мне.

– Он был далеко. Среднего роста, короткие темные волосы, я думаю. Я вспомнил об этом, только когда вы вчера пришли сюда. Мне нужно было вам сказать…

«Да, – думает Харди. – Нужно было. Так почему же ты не сказал?»


В доме Латимеров стоит затхлый запах, как в спальне, которую давно не проветривали. Сейчас не то время года, чтобы закупориваться в доме, но вокруг начала собираться пишущая братия, так что открыть окна не получается: если в них не суют объектив камеры, то просто звонят рядом по телефону или громко подначивают друг друга.

– Это детектив-констебль Пит Лоусон, – представляет Элли стоящего рядом с ней долговязого молодого человека. – Он станет вашим контактным лицом по связям с полицией, будет держать вас в курсе относительно хода расследования, отвечать на ваши вопросы, а также обсуждать с вами любые вопросы, которые могут возникнуть. В полиции это отдельная должность. Пит только что прошел специальную подготовку.

– Вы у меня первые! – радостно говорит Пит, но улыбка его быстро блекнет, когда он видит злой взгляд Элли. Это самое неуместное, что он мог сказать в данной ситуации…

– Но ведь ты знаешь нас лучше, – говорит Бэт, словно читая мысли Элли.

– Самое лучшее, что я могу сделать для вас, – это найти того, кто убил Дэнни. И я это сделаю.

Элли поручает Питу взять у них отпечатки пальцев, молясь в душе, чтобы он ничего не испортил.

Возмущаться начал только Марк.

– А без этого никак нельзя обойтись? – говорит он, пока Лиз катает испачканный чернилами большой палец по листу бумаги.

Он оскорблен, Элли видит это и может его понять. Даже пострадавшие от кражи со взломом дают свои отпечатки пальцев с негодованием. Такова уж природа человека: умом люди понимают, что так вносят свой вклад в расследование, но некоторые при этом чувствуют себя так, будто их считают подозреваемыми. Элли не может позволить себе размышлять о том, насколько хуже это воспринимается после того, как человек потерял ребенка.

Марк все-таки дает свои отпечатки, но очень неохотно, постоянно качая головой. Когда вся семья справилась с этим, он говорит:

– Когда мы можем начать заниматься организацией похорон?

Голос его на последнем слове срывается.

Понимание того, что вопрос этот неминуемо возникнет, не делает ответ на него более легким.

– С этим придется подождать, – говорит Элли. – Пока мы не посадим в тюрьму того, кто это сделал, Дэнни – его тело – является… Послушайте, простите меня, но я должна говорить об этом таким образом… Он является самой важной уликой, которая у нас есть. Мы не можем позволить похоронить его, пока не будем уверены, что задержали именно того, кого нужно, и у нас есть достаточно доказательств, чтобы признать его виновным.

– Так мы не можем забрать его? – в ужасе спрашивает Бэт.

– Пока что нет. Мне очень жаль.

– Он – не просто улика, – говорит Хлоя. – Он – мой брат.

– Я знаю. Поверь, я знаю это, – говорит Элли, хотя понимает, что это совсем не так.

Бэт, приподняв брови, вопросительно смотрит на Марка. Тот кивает и, принеся из другой комнаты сложенный лист бумаги, вручает его Элли.

– Мы составили список, – говорит он. – Список людей, которые могли это сделать.

Элли разворачивает его и в смятении читает. Большинство этих имен ей знакомо. Сюда включены все мужчины, хоть чем-то выделяющиеся в обществе; есть, разумеется, и пересечения со списком подозреваемых, который составлен полицией Уэссекса. Когда был исключен вариант с чужаками, Бэт и Марк стали искать поближе к своему дому.

– Но ведь это все ваши друзья.

Они смотрят на нее, как потерявшиеся дети, как юные родители, которыми были когда-то. Элли впервые в этом году вспоминает, что Бэт всего лишь тридцать.

– Мы знаем, – говорят они.

Элли почти благодарна командиру следственной бригады Брайану, когда тот вызывает ее из комнаты. Наверху он вручает ей пакет для улик.

– Пятьсот фунтов наличными. Было приклеено липкой лентой снизу к раме кровати в комнате Дэнни.

13

Карен попросила Олли показать ей город, и он предложил взглянуть на него с высоты птичьего полета. Эта лавочка на вершине обрыва оказалась идеальным местом для того, чтобы она могла сориентироваться. Отсюда хорошо видно, как внизу самобытная, туристическая часть города вокруг гавани переходит в нагромождение уродливых муниципальных зданий, которые, в свою очередь, сменяются беспорядочной застройкой частных владений. Перед ними раскинулось море. А еще тут, конечно, есть скалы – обрывистые молчаливые свидетели убийства Дэнни Латимера. Они завораживают своей неземной золотистой окраской. Карен с трудом отрывает от них взгляд и смотрит на Олли.

– Расскажите мне о Бродчёрче, – просит она. – Кто здесь живет?

Он задумывается.

– Многие прожили здесь всю жизнь, из поколения в поколение, некоторые никогда не отъезжали больше чем на пятьдесят миль от города. Еще есть приезжие. Молодые семьи после появления ребенка покидают большие города и отправляются сюда, потому что им нравятся сельские школы и море. На шесть недель летом у нас устанавливается туристический сезон, но в основном мы все-таки город-труженик.

– А преступность?

– Главным образом, это кражи из домов, иногда потребление наркотиков, пьянство за рулем. – Карен не успевает спрятать появившуюся на лице ухмылку. – Нет, правда. Каждую неделю я готовлю вместе с одним из полицейских отчет по преступности в городе. Примерно тридцать правонарушений в неделю, по большей части – мелких. Убийств у нас никогда не было. – Лицо его становится серьезным.

– А какими сюжетами вы занимаетесь в «Эхе»?

Он пожимает плечами.

– Клубы, школы, заседания муниципалитета. Мэгги говорит, что мы празднуем каждый следующий день.

Карен внутренне содрогается. Она не стала бы работать в региональной газете даже за сто тысяч в год. Притом что если Олли зарабатывает десятую часть этого, то уже очень хорошо. Она догадывается, что он, наверное, до сих пор живет с матерью. А потом ловит себя на том, что задумывается, как выглядит его спальня.

– А как насчет вас? – спрашивает она. – Чего хотите конкретно вы?

Олли на мгновение смущается.

– Хочу работать в национальном издании. В общем, я хочу быть как вы.

– Осторожно со своими желаниями, – улыбается она.

– Как получилось, что вы приехали сюда так быстро?

Еще не настало время посвящать его в нюансы ее миссии, направленной на выяснение того, где Алек Харди был все это время и каким образом оказался здесь. Поэтому Карен проводит отвлекающий маневр.

– Если я буду писать репортаж, мне необходимо понять этот город, понять людей. Вы помогаете мне в этом, и тогда я, возможно, смогу помочь вам. Что скажете?

Олли сияет.

– Скажу, что хорошо.

Карен отмечает про себя, что зубы у него белые и ровные. Проводить время с ним будет приятно.


Элли Миллер прогуливается по набережной. День стоит чудесный, но народу здесь совсем немного. Набережная выглядит пустынной без обычной толпы детей, а без фона из человеческого гомона крики чаек и гул волн кажутся преувеличенно громкими, как будто кто-то прикрутил звук саундтрека с шумом морского курорта. Всех немногочисленных детей родители держат за руку, причем даже тех, которые постарше. Она замечает, что никто из местных не отпускает детей надолго одних. Свободная жизнь Тома, когда он приходит и уходит, когда ему вздумается, откладывается, пока дело не будет раскрыто.

Краем глаза Элли замечает какое-то движение и поднимает глаза на лавочку на вершине холма. Оттуда по песчаной тропинке спускается молодая женщина в дорогой одежде и совершенно неприспособленных для такой ходьбы туфлях. Элли не сразу обращает внимание на продолжающего сидеть на лавочке Олли, который провожает эту женщину мечтательным взглядом. Она взбирается к нему на холм.

– Кто эта твоя новая приятельница? – спрашивает Элли, тяжело опускаясь на скамейку рядом с ним. Волосы ее влажные от пота.

– Коллега, – небрежно бросает Олли. – Журналистка из «Геральд». Я помогаю ей обрести ощущение города, знакомлю с местным колоритом. Она считает, что при такой ситуации, как сейчас, национальные издания не подхватят эту историю.

Элли воспринимает это как пренебрежение, даже несмотря на то, что не имеет к прессе никакого отношения. Возможно, это просто паранойя.

Олли неловко ерзает на месте.

– А мама говорила с вами перед тем, как ушла?

– Куда ушла? – спрашивает она, чувствуя недоброе.

– В Борнмут.

Борнмут, где большие казино побережья с распростертыми объятиями ожидают таких людей, как Люси, и где на зеленом сукне лежат горы игральных фишек. Элли чувствует поднимающуюся откуда-то изнутри волну досады, хотя уже давно должна была бы быть готова ко всему. Ей действительно необходимо понизить уровень того, чего она может ожидать от Люси, но она, похоже, не в состоянии перепрограммировать их отношения. Какая-то ее часть по-прежнему остается маленькой девочкой под влиянием своей гламурной старшей сестры.

– Она сказала мне, что у нее нет денег, – с несчастным видом говорит Олли.

Они оба понимают, каким образом в этом случае Люси может добраться до большого города. Ее сестра живет от выигрыша до выигрыша, в полной зависимости от капризной удачи, которая определяет ее поведение на остальные триста шестьдесят четыре дня в году. Элли задумывается, сколько же тысяч фунтов чужих денег проматывает Люси, прежде чем удача улыбается ей. Миллерам на сегодняшний день она должна больше пяти тысяч, и это только та часть долга, которую она признает. Последний раз Люси приходила за большой суммой, умоляя Элли заплатить за ее лечение. Из-за облегчения, что Люси наконец-то обратила внимание на свое здоровье, Элли подписала чек, даже не посоветовавшись с Джо. Она готова была заплатить вдвойне, лишь бы только Люси получила профессиональную помощь хороших специалистов. Все деньги были спущены за три дня на сайтах для игры в покер онлайн.

– Когда она уже чему-то научится? – спрашивает Элли, но вопрос этот чисто риторический.

– Я думал, вы с ней договорились насчет лечения, – говорит Олли.

Элли только качает головой. У нее не хватает духу рассказать ему про последний обман, пока что самый худший из всех.

– Я лучше пойду, – говорит Олли. – Посмотрю, нет ли чего-нибудь свеженького в отделе новостей.

Она смотрит, как он уходит, подволакивая ноги и поднимая за собой облачка песка. В одной туфле у него дырка, и это обстоятельство вызывает у Элли приступ глубокой нежности. Это даже хорошо, что он так мало зарабатывает: Люси просто нечего забрать у него.

Внутри у Элли закипает злость. Она не должна сейчас ставить на первый план проблемы сестры. Смерть Дэнни Латимера резко поменяла все взгляды на будущее. Она порывисто набирает на телефоне саркастический текст.


Желаю отлично провести время в Борнмуте! Я и не знала, что парикмахерам так хорошо платят. Жду не дождусь, когда ты после возвращения вернешь деньги моих детей.


Ответа не последовало, но это и неудивительно, когда Люси ушла в загул. Теперь Элли не услышит о ней, пока у той не закончатся деньги и она не приползет обратно в Бродчёрч побираться.


Репортеры окружили дом Бэт снаружи, полиция находится внутри. Она не может скрыться от всех этих людей, и при этом с ней нет единственного человека, с которым она хочет сейчас быть. Ей невыносимо хочется побыть одной в комнате Дэнни, свернуться калачиком на его кровати, зарывшись лицом в его подушку и вдыхая его запах, но натянутая крест-накрест полицейская лента на его двери делает Бэт чужой в собственном доме и даже превращает его в тюрьму для нее. Самое близкое к ее желаниям занятие – это перебирать выстиранные вещи, которые горой лежат в ее спальне, где она отдается во власть бессмысленных автоматических движений, расправляя воротнички на его рубашках, разбирая по парам его носки, складывая его футболки. Эта пустая одежда словно насмехается над ней.

В голове крутятся мысли о том, что она виновата: виновата, что не защитила его, что воспринимала его как должное, потому что думала, что он дан ей навсегда.

Теперь она плачет все время. Под глазами постоянно красные круги, где кожа разъедена солью слез. Она входит в это состояние и выходит из него незаметно, понимая, что слезы текут, только тогда, когда возобновляется жжение на щеках.

Во рту чувствуется металлический вкус, и она не может объяснить слезами этот то возникающий, то исчезающий привкус медной монеты. Каждый раз, когда это случается, ей очень хочется чипсов с сыром и луком – непонятно, это гормоны срабатывают или условный рефлекс по Павлову? На самом деле это единственная еда, которую, как ей кажется, она сейчас могла бы съесть. Это первое чувство необходимости, возникшее после случившегося. Она плетется вниз и начинает открывать все буфеты.

– А где чипсы? – спрашивает она у Лиз, которая наглаживает складки на джинсах Марка.

– Тебе не нужны никакие чипсы, – говорит Лиз.

Но для Бэт эти самые чипсы с сыром и луком уже неразрывно связаны с жаждой свободы. Лиз снова смотрит на дочь и видит ее решимость.

– О’кей, – говорит она, ставя утюг. – Я сейчас схожу за ними.

– Мама, когда ты уже перестанешь меня опекать?

– Прости, – говорит Лиз сквозь клубы пара от утюга. – Просто я хочу помочь тебе.

– Ты не можешь этого сделать, – говорит Бэт, суя в карман ключи от машины. Она не оглядывается.

Приятно снова оказаться за рулем, но проблема с ездой на автомобиле заключается в том, что рано или поздно ты должен куда-то приехать.

На парковке в супермаркете Бэт сталкивается с неприятным явлением: люди пялятся на нее, отводя глаза только тогда, когда она это замечает. Их взгляды на долю секунды сталкиваются и тут же отскакивают друг от друга, как стеклянные шарики в детской игре. Когда Бэт уже кажется, что если это случится еще хоть раз, то она не выдержит, какая-то женщина, таращившаяся на нее под защитой ветрового стекла своей машины, забывает отвести глаза, и от этого становится еще хуже. Намного хуже.

Она старается вести себя нормально. Она ходит в этот универсам с тех пор, когда ей было столько же, сколько Дэнни. Что может быть более нормальным, более повседневным, чем делать здесь покупки? Она загружает свою тележку и выезжает в одном футе перед другими покупателями. Молодая пара проделывает со своей тележкой эквивалент крутого полицейского разворота на месте и резко сворачивает в другой проход между стеллажами. Посетители магазина при виде ее либо опускают глаза в пол, либо начинают внимательнейшим образом изучать ценники на полках. Но больнее всего оказывается другое: какая-то мамаша за руку выдергивает своего ребенка с ее дороги, как будто ее потеря может быть заразной. Бэт словно радиоактивная.

В конце концов она таки находит чипсы и расплачивается на кассе. Когда она уже загружает покупки в багажник, к ней подходит старик и берет ее за руку.

– Нам всем очень и очень жаль, – говорит он.

Бэт понимает, что должна поблагодарить его, но теперь уже он кажется ей радиоактивным: жалость – это отрава. Она отдергивает руку и запирается в машине. Ослепленная слезами, она слишком сильно нажимает на газ, собираясь сдавать задним ходом.

Ба-бах… Она с силой въезжает в бетонный столб, и ремень безопасности больно впивается в живот. Багажник распахивается. Бэт выбирается из машины и с размаху пинает покореженный металл, не заботясь о том, что может поломать ногу. Крича и ругаясь, она ловит на себе пристальные взгляды людей. Ну давайте, возьмите меня за руку, расскажите мне, как вам жаль, продолжайте пудрить мне мозги! Но надолго ее сил не хватает. Тяжело дыша, она прислоняется к автомобилю, не зная, что делать.

Кто-то окликает ее по имени:

– Бэт!

Это Пол Коутс, викарий из церкви ее матери. Сама Бэт в Бога не верит и знает Пола в большей степени потому, что он играет с ее Марком в мини-футбол. Если сейчас он скажет, что Господь в первую очередь забирает к себе тех, кого любит больше всего, она ему врежет.

– С вами все в порядке?

Она не собиралась ему ничего говорить – это вырывается как-то само собой.

– Я беременна, – говорит она.

Пол помогает ей встать на ноги, как будто ждет, что из-за этого она может упасть, хотя срока у этой беременности всего несколько недель. Они садятся на бортик открытого багажника, крышка которого обеспечивает им тень. Все это создает какую-то странную, почти интимную обстановку.

– Я сама узнала всего две недели назад, – говорит она. – Даже Марку пока ничего не сказала.

– У вас есть кто-то, с кем вы могли бы поговорить? – Есть что-то умелое и профессиональное в понимающем выражении лица Пола, но спокойнее ей от этого не становится. – Может быть, ваша мама?

– Не теперь. И вы ей тоже ничего не говорите.

Он ведь обязан хранить чужие секреты, не так ли? Или это только у католиков? Бэт немного подзабыла все эти дела насчет религии и понимает, что нужно бы возобновить знакомство с ней. Перед глазами, прежде чем она успевает прогнать видение, возникает картина маленького детского гроба и горящих вокруг него свечей.

– И что вы собираетесь делать? – спрашивает Пол.

– Не могли бы вы оставить эти дурацкие вопросы при себе?

– Простите. Я так и сделаю. Безусловно.

Бэт бросает удивленный взгляд на этого человека с пасторским воротничком. Впервые за несколько дней она искренне улыбается, и он отвечает ей улыбкой.

– Я оставлю вас в покое, – говорит он. – Вы всегда можете найти меня. Если вам понадобится поговорить.

– Я не знаю, верю ли я Бога. – Ей необходимо сразу сказать об этом.

– А это и необязательно, – отвечает он, как будто ждал от нее такого. – Я молился за вас. Как только узнал. И за Дэнни тоже.

Бэт ведет свою разбитую машину домой. Глаза у нее сухие. Оказавшись в Спринг-Клоуз, она ждет появления во рту знакомого металлического привкуса, но он не возникает, и она чувствует себя глупо. Без всякой причины она накупила полный буфет чипсов с сыром и луком. Единственным человеком, который любил их, был Дэнни. Теперь, когда ее страстное желание наконец удовлетворено, от вида всех этих пачек ее тошнит.

Никто в доме никакой связи со случившимся не уловил.

14

Они нашли почтальона, который был на смене в тот день, когда, по словам Джека Маршалла, он видел его с Дэнни. Элли и Харди поймали Кевина Грина во время обхода, в дальнем конце города, где вновь построенные дома резко заканчиваются и дальше уже начинается сельская местность. На фоне приглушенной зелени природы его трудно не заметить: на нем флуоресцирующая желтая куртка, а через плечо перекинута ярко-красная сумка.

– Вы когда-нибудь видели Дэнни Латимера? – спрашивает Элли.

Кевин, казалось, нисколько не удивлен этим вопросом. А о чем еще его могут спрашивать?

– Да, много раз. Он доставляет газеты в несколько домов здесь, включая и хижину на скале. Когда я услышал об этом, то сразу подумал: я ведь видел его всего пару дней назад.

Он не первый человек, у которого случившееся вызывает подобную реакцию. Элли уже поняла: у людей вызывает изумление, что кто-то может умереть так скоро после того, как они видели его в последний раз, словно каждая новая встреча с человеком дарует ему своего рода бессмертие.

– Вы когда-нибудь разговаривали с ним? Я имею в виду последнюю неделю июня.

Кевин задумывается.

– Я мог помахать ему рукой и поздороваться. Мы с ним недостаточно хорошо знакомы, чтобы разговаривать.

– А вы с ним никогда не спорили? – вмешивается в разговор Харди.

– Да о чем я могу спорить с парнишкой, который разносит газеты?

Элли задействует свою новую дежурную фразу:

– Где вы были в четверг вечером?

– В четверг я был с друзьями. У нас был чемпионат по гольфу на игровых приставках, и мы поднабрались. Нас было шестеро. Закончили только в четыре. А уже в семь моей хозяйке пришлось меня будить – я был никакой.

– Нам понадобятся имена людей, которые были там вместе с вами, – говорит Харди.

Наконец-то Кевин выглядит напуганным.

– Неужто вы думаете, что я имею к этому какое-то отношение?

– Нам просто нужно исключить все возможные варианты, – успокаивает его Элли. – Вам не о чем беспокоиться.

Они отправляются обратно в участок. Идти им недалеко.

– Не говорите: «Вам не о чем беспокоиться», – говорит Харди, когда Кевин уже не может их слышать. – Не нужно успокаивать людей. Позвольте им говорить.

Все, с нее достаточно!

– Тогда я скажу вам другое: сколько можно выводить меня из себя, пытаться трамбовать и переделывать? Я знаю, как обращаться с людьми. И держите все эти ваши глубокомысленные штучки при себе. – Она помнит, с кем разговаривает, поэтому в конце демонстративно добавляет: – Сэр.

Элли недостаточно хорошо его знает, чтобы понять, означает ли его молчание обиду или полное безразличие, но ее всю трясет. Она никогда раньше не выходила так из себя с коллегами, не говоря уже о начальстве. Вернувшись в участок, она работает на телефонах с двойным усердием. Четверо друзей Кевина подтверждают его алиби: он был с ними всю ночь. Она докладывает о полученных результатах Харди.

– Выходит, Джек Маршалл ошибся? – спрашивает она.

Харди поднимает свои залапанные очки повыше, на вспотевшую переносицу.

– Есть у нас какие-то основания не доверять этому почтальону? – спрашивает он. – Как у Маршалла со зрением? Есть ли у него какая-то причина врать нам? И считаем ли мы, что деньги, найденные в доме, каким-то образом причастны ко всему этому?

– Вы замечаете, что сыпете вопросы непрерывным потоком? Получается бам-бам-бам! – Она рубит воздух рукой. – Вы не даете возможности ответить. И похоже, что вам это действительно нравится.

– Правда? – Харди умолкает секунд на пять, как будто перестраиваясь. – Первое убийство… – говорит он, производя на этот раз убедительное впечатление нормального человека. – Каким вы его находите?

– Зловещим.

– Как вы поступили со списком Марка и Бэт?

– Когда я его читала, мне хотелось расплакаться, – признается она. – Там некоторые из их лучших друзей, учителя Дэнни, соседи, приходящие няни, которые сидели с их детьми. Они перенесли психологическую травму и не могут думать упорядоченно.

– Или же они очень умные. Мы ведь не просили у них этот список. Возможно, этим они пытаются направить наши поиски. И отвести внимание от их собственного дома.

Элли ошарашена.

– Но они не убивали Дэнни!

– Вы должны научиться никому не доверять.

– Я должна – что? – Выплеснувшаяся у нее изнутри злость почему-то переходит в конечности, отчего руки начинают дергаться. На ее столе большой дырокол, и она ловит себя на мысли, что из него получится хорошее оружие. – Так вас послали сюда, чтобы вы меня этому научили? Вот в чем преимущество вашего опыта! Фантастика!

Складывается впечатление, что с чем бо́льшим количеством эмоции сталкивается Харди, тем меньше он раскрывает себя.

– Сейчас вы должны взглянуть на вашу общину как бы снаружи, со стороны, – говорит он.

– Не могу я быть снаружи! И не хочу быть!

Он промахнулся с ней, промахнулся на много миль. Почему он не может признать, что сочувствие может быть достоинством? Видит Бог, сейчас, когда здесь Харди, сочувствие это нужно им еще больше. Пригладить перья, которые он умудрился в столь короткие сроки взъерошить, – это уже сама по себе отдельная большая работа.

– Если вы не можете быть объективной, вы не подходите для этого, – говорит Харди.

Элли фыркает. Это просто смешно. Как она может не подходить для этого? Это ее территория! Это он для этого не подходит, приперся сюда, занял место, предназначенное для другого человека, и даже чашку кофе не может принять, чтобы при этом тяжело не вздохнуть.

Он смотрит ей прямо в глаза.

– Вам необходимо понять, Миллер. На такое убийство способен кто угодно. При определенных обстоятельствах.

– Нет, – твердо говорит она. – У людей, у большинства из них, есть свой моральный компас.

– Компасы ломаются, – говорит он, глядя на нее поверх своих очков. Теперь он переходит на снисходительный тон. – А убийство терзает душу. Кто бы это ни сделал, рано или поздно он себя проявит. Каждый убийца рано или поздно проговаривается. Вы знаете, какие эти люди обычно. А вы посмотрите на них под необычным углом. И прислушивайтесь к своей интуиции.

Она вскакивает.

– Так вот, моя интуиция говорит, что Латимеры не убивали своего сына!

Харди медленно поднимает брови – жест, который умудряется одновременно объединить в себе сарказм, высокомерие и пренебрежение. У Элли кипит внутри. Он так уверен в том, что знает все о человеческой природе. Но Элли знает конкретно этих людей, эту семью. Харди может иметь в своем послужном списке много раскрытых серьезных преступлений, но опыт бывает разный, и Элли считает, что здесь и сейчас ее личный опыт значит больше.


Трейлер номер три знавал и лучшие времена, думает Харди: под облупившейся краской явно проступает ржавчина. В окне одиноко болтается «хранитель снов»[9] – Харди и не знал бы, как называется эта штука, если бы у Дейзи в спальне, собирая на себе всю пыль, не висела такая же. Это жилище некоей Сьюзен Райт, которая присматривает за домиком на скале.

На его стук внутри лает собака. Харди узнает фигуру этой женщины даже через матовое стекло. Именно ее он видел с собакой прошлым утром. Именно она тогда убежала от него. «Понятно», – думает он, пока она открывает дверь.

В нос ему бьет застоялый запах сигаретного дыма. Он начинает дышать через рот и быстро показывает свой полицейский значок.

– Детектив-инспектор Харди, полиция Уэссекса.

Язык ее тела красноречив, а сама она – отнюдь. Стоит себе, неподвижная и индифферентная, словно манекен.

– Чего вы хотите?

– Владелец шале на Брайар-Клифф рассказал, что вы там прибираете. Он сказал, что позвонит вам заранее, чтобы вы приготовили ключи.

– У меня телефон не работает.

Акцент у нее – гнусавый лондонский говорок, он еще называется «эстуарным английским», на котором, по идее, говорят в устье Темзы. Но сколько бы Харди ни прожил на южной границе, в его понимании это самое устье применительно к этому диалекту всегда будет означать Ферт-оф-Форт[10].

– Мне нужны ключи, – говорит он. – Хочу просто заглянуть внутрь.

– Это как-то связано с тем мальчиком? – Это первый повстречавшийся Харди человек, который не высказал ни сочувствия, ни огорчения. – Покажите еще раз ваше удостоверение.

Большинство людей испытывают слепую веру в полицейский значок, но она изучает его очень внимательно, как будто знает, на что обращать внимание. Захлопнувшаяся дверь едва не задевает кончик носа Харди. Некоторое время Сьюзен Райт нет, затем она появляется с ключами и неохотно сует их ему в руку.

– Только распишитесь за них. Не хочу неприятностей, если вы не вернетесь.

Он выписывает расписку. Авторучка его еще висит в воздухе, когда дверь вновь захлопывается. На этот раз он предусмотрительно успевает отодвинуться.

Сьюзен Райт стоит у окна, положив руку на голову Винса. Она следит за тем, как инспектор Харди отходит от ее трейлера, и ждет, пока он сядет в машину. Когда шум мотора его машины затихает вдали, она подходит к буфету у входа и слегка приподнимает дверцу. Внутри по диагонали лежит желтый скейтборд с темно-синей надписью. Она долго смотрит на него, потом отпускает дверцу, и та со стуком падает.

15

Это первое воскресенье после того, как было обнаружено тело Дэнни. В церкви Святого Эндрю количество мертвых на погосте превышает количество живых внутри храма в пропорции сто к одному. Сьюзен Райт прищурившись следит за тем, как подруга утешает Лиз Ропер. Джек Маршалл сосредоточенно смотрит на алтарь, где преподобный Пол Коутс тяжело облокотился на кафедру.

– Именно в такие времена мы проверяем свою веру. Почему великодушный Господь позволил этому случиться? Я уверен, что после событий прошлой недели каждый из нас задавал себе этот вопрос.

Рука Лиз тянется к маленькому золотому крестику, висящему на шее. После окончания службы все прихожане уходят, но она остается на скамье – голова опущена, глаза закрыты. Она сидит так довольно долго, а когда открывает глаза, преподобный уже сменил свое облачение священника на простые брюки и кардиган. Он преклоняет колени рядом с ней.

– Как вы справляетесь с этим горем? – спрашивает он.

– О, речь ведь не обо мне, верно? – с принужденным оживлением отвечает она. – Я беспокоюсь за Бэт и Марка.

– Но вы ведь его бабушка. Вы не можете просто отгородиться от этого.

Голос ее падает.

– Я знаю. – Она вздыхает и смотрит на витражи церкви. – Это помогает. Служба была хорошая. Это многое значит для меня – и всех остальных, кто пришел.

Пол закатывает глаза.

– Девятнадцать человек. Из города с населением в пятнадцать тысяч.

– И это за последнюю пару дней. С трудом верится, правда?

– Я клянусь вам, что сделал буквально все, – устало говорит он. – Я посетил каждую школу, был в больнице, в доме престарелых, в нашем общественном центре. Я был на каждом празднике, фестивале или шоу. Три года подряд. И даже теперь… ничего.

– Люди никогда не знают, что им нужно, пока им этого не дать, – говорит Лиз, беря его за руку. – Именно это нам нужно от вас. Всем нам. Я уверена, что Господь как раз поэтому прислал вас сюда. Наша беда – это ваша беда, ваш вызов. Помогите нам.

Пол Коутс берет Лиз за обе руки. Они остаются в таком положении, пока она не вынуждена убрать руку, чтобы достать салфетку.

– Я хотела вас кое о чем попросить, – говорит она. – Точнее, показать вам. Это снаружи.

В дальнем конце церковного кладбища, где могилы еще хорошо ухожены, под раскидистым тисом стоит высокое надгробье.

ДЖЕФФРИ РОПЕР

1954–2007

Любимый муж, отец, дедушка

Как рано ты от нас ушел

На нижней части камня оставлено пустое место.

– Когда мы потеряли его, мы оставляли это место для меня, – говорит Лиз. – Здесь все рассчитано на вторую могилку. Я подумала, а не могли бы мы похоронить здесь Дэнни? Они были такие друзья – водой не разольешь. Знаю, это глупо, но мне нравится мысль, что они будут приглядывать друг за другом.

– Это вовсе не глупо, – говорит Пол. – Я считаю, что это замечательно. А с Бэт вы уже говорили об этом? Запрос должен поступить от нее и Марка.

Лиз шумно сморкается и качает головой.

– Я не хотела делать этого до того, как переговорю с вами. Просто подумала, что, может, это как раз то, что я могу для нее сделать, чтобы снять с нее часть груза. Я знаю, что я бабушка Дэнни, но ведь я еще и ее мать. – Она снова начинает плакать. – Но на самом деле никто ей по-настоящему помочь не сможет, правда? Единственное, что ей нужно, – это как раз то, что она уже никогда не сможет получить.


Элли и Харди просматривают в офисе запись камеры видеонаблюдения с парковки на вершине скалы за ту ночь, когда был убит Дэнни. Единственное движение на крупнозернистом экране связано с часами, отсчитывающими секунды в углу кадра. Время течет медленно, и они оба подскакивают, когда в 01:23 ночи на стоянку заезжает автомобиль. Изображение слишком темное и расплывчатое, чтобы можно было различить номер, но фигуру, выбравшуюся из машины, ни с кем не спутаешь. Элли узнает этого человека раньше Харди. Она ведь знакома с ним больше десяти лет.

– Он сказал, что был на работе, – шепчет Элли.

Что это может означать? Либо Бэт знает, что его там не было, и врет, чтобы покрыть Марка. Либо Бэт ничего не знает, и это Марк врет им всем. В крови у Элли бурлит адреналин, принося с собой скорее смятение, чем какую-то ясность.

На экране Марк Латимер, скрестив руки на груди, прислонился к багажнику своей машины.

– Он кого-то ждет, – говорит Харди. – Держу пари.

Он наклоняется ближе к монитору. Марк вздрагивает, как будто услышал чье-то приближение. Харди в нетерпении сжимает руки.

Внезапно экран становится черным.

– Где следующая лента?

Элли проверяет пакет для улик и находит там только записку.

– Очевидно, она у них одна, и они ее все время перезаписывают, чтобы не тратить лишних денег.

– Что за фигня!

Харди с досады бьет кулаком по столу, а Бродчёрч из-за этой провинциальной грошовой экономии падает в его глазах еще ниже. Элли почему-то стыдно за такое упущение, хотя сама она к этому не имеет ни малейшего отношения.

В офис стучат, и в дверях с поясом, обвешанным всевозможными инструментами, возникает Стив Конноли, инженер-связист, который целый день путался у всех под ногами.

– Стив Конноли, – нервно представляется он, как будто его имя должно все изменить. – Вы ведь занимаетесь здесь Дэнни Латимером? Это как-то связано с водой. Мне сказали, что это как-то связано с водой.

Элли находится достаточно близко к Харди, чтобы почувствовать, как у того повышается температура.

– Кто вам это сказал? – спрашивает она.

– Я узнал об этом… Я узнал об этом там, откуда я получаю… получаю послания. Внутренние послания.

– Ох, ради Бога, кто его сюда впустил? – возмущается Харди, вставая из-за стола.

Он примерно вдвое меньше Конноли, но негодование как будто добавляет ему веса. Элли открывает дверь, чтобы выдворить Конноли.

– Нет-нет-нет, там говорилось про воду, это важно. – Он поднимает руки, успокаивая ее. – Я должен это вам сказать, он был в лодке. Его посадили в лодку. Зачем – я не знаю.

Элли пристально смотрит на него. На медиума, в ее представлении, он не похож. Ну, там дурацкая прическа, цветистая одежда, всякие рунические украшения. Он похож на инженера телефонной компании. Именно это, а еще то, что он сам не понимает, что с ним происходит, и выбивает у нее почву из-под ног.

– Кто это вам такое сказал и откуда вы вообще это взяли? – спрашивает она.

Конноли непонимающе моргает, глядя на них, словно это было совершенно очевидно из первых его слов.

– Дэнни.

Элли уже не скрывает своего раздражения.

– Это не я так хочу, – возражает он. – Это просто само приходит ко мне.

– О, так вы, значит, у нас медиум вынужденный, – говорит Харди.

Сказано это самым язвительным и саркастическим тоном – он почти упивается моментом. Конноли обижается.

– Вы не хотите меня слушать, очень хорошо, – раздраженно говорит он.

– Тут ребенок погиб! – орет Харди, и акцент его усиливается пропорционально громкости крика. – А вы, потакая собственным желаниям, являетесь к нам со всей этой хренью!

В комнате за дверью их кабинета все умолкают. У входа появляется Фрэнк, готовый ворваться внутрь.

– Уберите его отсюда! – командует Харди, поворачиваясь в кресле к ним спиной.

Фрэнк кладет руку на талию Конноли и выводит его из кабинета.

Конноли не сопротивляется, только качает головой. Уже на пороге он бросает через плечо еще одну загадку.

– Она говорит, что прощает вас, – говорит он Харди. – За тот кулон.

Элли видит, что и без того бледная кожа Харди от злости становится совсем белой, и на мгновение по-настоящему пугается, как бы ее босс не потерял над собой контроль. Он остается неподвижным, словно считает про себя до десяти, хотя после ухода Конноли это затягивается дольше необходимого. Затем он, как ни в чем не бывало, возвращается к работе.

– Ладно, – говорит он. – Вернемся к реальному расследованию. Давайте выясним, почему Марк Латимер солгал нам насчет того, где был той ночью. Что дальше?

В дверях с пачкой бумаг в руках появляется Ниш.

– Это профайлы Дэнни из социальных сетей, – говорит он. – Только что с жесткого диска его компьютера.

– Третье мая: «Хочу поставить замок у себя в комнате. И выбросить все это дерьмо», – читает вслух Элли. – Двенадцатое мая: «Дорогой папа, помнишь меня? Я тот самый, с кем ты когда-то играл». Снова двенадцатое мая: «Я знаю, что он делает».

Элли в растерянности: она никогда не слышала, чтобы Дэнни так говорил. Что он мог иметь в виду?

Она поворачивается к Харди, чтобы посмотреть на его реакцию, но он уже схватил свой плащ и стремительно уходит. Она выходит из дверей вслед за ним, еле волоча ноги. Ей очень не хочется этого делать. Но ее уже гложет сомнение, и унять его она может, только поговорив с Марком.

16

Бэт днем и ночью следит за новостями по телевизору, собираясь с духом к моменту, когда там покажут фотографию Дэнни. Она бы в этом никому никогда не призналась – что о ней могут подумать? – но она почти с нетерпением ждет этого, как раньше ждала сына из школы, когда сердце бьется где-то высоко, в районе горла в предвкушении повседневного праздника возвращения ребенка домой.

– Как жители Бродчёрча относятся ко всем этим событиям? – спрашивает корреспондент новостей.

Марк и Бэт вздрагивают, когда на экране крупным планом появляется лицо преподобного Пола Коутса.

– Первое и самое главное – все наши прихожане душой с семьей Латимеров.

Бэт вспоминает их разговор на автостоянке перед супермаркетом и чувствует уныние от такого предательства. Зачем Пол делает это? Он сначала должен был спросить у нее.

– Понятно, что времена сейчас очень тревожные, но мы верим, что полиция обязательно разберется в том, что произошло. У нас прочная община. Надеюсь, живущие тут люди знают, что святая церковь всегда готова прийти на помощь и оказать любую поддержку в будущем и настоящем, независимо от того, верят они в Бога или нет. Я знаю семью Латимеров достаточно хорошо, и мы сделаем все возможное, чтобы поддержать их в этой ситуации.

– Не нужно говорить от нашего имени! – возмущенно кричит Марк. – Его Бог бросил моего мальчика умирать. – Он с силой бьет кулаком о ладонь. – Я не собираюсь ему этого спускать!

Он так хлопает входной дверью, что она, качнувшись на петлях, вновь распахивается. Церковь находится рядом, через стадион от их дома. Съемочная группа может все еще быть там. Бэт кричит Питу, чтобы тот бежал следом и удержал его. Сейчас не время показывать всем, на что способен Марк, когда выходит из себя. В памяти возникают неприятные воспоминания о последней такой вспышке: разбитые в кровь костяшки на его кулаках, потом секунды раскаяния, за которыми в их доме надолго повисла напряженная тишина. Они все были напуганы, но больше всех – сам Марк, и с тех пор он вел себя тише воды ниже травы. До самой смерти Дэнни он даже голос ни на кого не повышал.

Бэт вновь переключает внимание на экран, но они уже перешли к следующему сюжету, и она опять упустила шанс увидеть Дэнни.


Карен Уайт украдкой движется по улочке вокруг спортивной площадки. Она пробыла здесь больше часа, но настойчивость ее вознаграждена: она видит Хлою Латимер, которая идет домой, на ходу глубоко затягиваясь сигаретой. «Вы только посмотрите на нее, – думает Карен, – ведь совсем еще ребенок!» А от неумелого обращения с сигаретой выглядит еще более юной.

Свободной рукой Хлоя пролистывает страницы на своем телефоне. Она читает, а не набирает текст. Если Карен повезет, то она как раз просматривает новости в интернете, удивляясь, почему там написано так мало. Если так, это очень упростило бы задачу Карен. Она лезет в свою большую сумку за пачкой «Силк кат», которую всегда носит с собой для таких случаев. Угостить сигареткой, дать прикурить от своей зажигалки – иногда это стоит часов ожидания на ступеньках у порога.

– Можно прикурить? – спрашивает она.

Хлоя оборачивается, и Карен чувствует, что девочка испытывает лестное для себя ощущение, поскольку эта взрослая женщина обращается к ней, как к равной. Она дает ей желтую зажигалку «Бик», и Карен прикуривает.

– Ты Хлоя?

Девочка мгновенно настораживается.

– Мне очень жаль, что так произошло с твоим братом.

Карен достает из сумки второй ударный элемент своего реквизита. Это игрушечный шимпанзе Дэнни, которого она спасла на пляже.

– Думаю, что эта вещь много значила для него, – говорит она.

Хлоя в ярости вырывает у нее игрушку: Карен знала, что так и будет.

– А вы что с этим делаете?

Карен следит за своим голосом и продолжает говорить мягко:

– Нельзя оставлять его там. Его украдут, он попадет к газетчикам, и вы его никогда больше не увидите. Среди них слишком много нечистоплотных стервятников.

Хлоя подозрительно щурится:

– А вам откуда об этом известно?

– Потому что я – одна из них. – Карен усмехается и вознаграждена: девочка улыбается ей в ответ. – Я работаю на «Дейли геральд».

– Мы не разговариваем с газетчиками.

– Я знаю. И правильно делаете.

Все так сначала говорят. Это нормальная, естественная реакция, и Карен достаточно умна, чтобы не воспринимать это на свой счет. Вспомнить хотя бы Сэндбрук: обе семьи поначалу отвергали ее, но по ходу дела родители Шарлотты использовали внимание прессы как способ дать выход своему горю и оказывать давление на Харди, тогда как другие родители просто развели мосты. Если Латимерам нужно именно это, Карен будет уважать их решение, но она должна дать им возможность выбора. Прошло еще слишком мало времени, чтобы понять, к чему склонятся Латимеры. Они этого пока что и сами не знают.

Хлоя внимательно смотрит на нее. Внезапно Карен замечает, что сигарета ее почти догорела, и делает вид, что затягивается.

– Я пришла, только чтобы отдать тебе это, – показывает она на игрушку, – и чтобы его кто-то не стащил. Если бы это был мой брат, я бы не хотела, чтобы эта вещь попала в посторонние руки.

– Спасибо.

Хлоя прижимает обезьянку к груди. От этого жеста она выглядит совсем ребенком.

– Можно на секунду твой телефон?

Девочка колеблется мгновение, потом протягивает его. Карен видит, что она заинтригована.

– Я не буду тебе звонить, – говорит она, вбивая в ее мобильный свой номер. – Не буду ждать под дверью. Не буду останавливать тебя и приставать к тебе по дороге в магазин, как это будут делать другие. Но если тебе или кому-то из вашей семьи нужно будет поговорить или тебе просто понадобится друг, когда станет совсем невмоготу, позвони мне сама. – Она сохраняет свой номер под именем ДРУГ и возвращает телефон. – Спасибо за зажигалку.

На этом Карен уходит. Она хорошо знает, что останавливаться нужно вовремя. За углом она с гримасой отвращения щелчком отбрасывает окурок в сторону.


Наступили сумерки, и в саду у Марка Латимера появились комары. Инспектор Харди, которого подобная мошка пагубно любит, испытывает искушение провести допрос в доме, но там у окна застыла Бэт, а ему необходимо поговорить с Марком наедине. Статистика указывает именно в этом направлении. Большинство убитых людей знают своего убийцу: более двух третьих убитых детей погибли от рук своих родителей, причем отцы убивают чаще, чем матери. А Марк Латимер все время дергается, как человек, у которого есть много чего скрывать.

– В четверг ночью, когда Дэнни ушел из дому, где были вы?

– На вызове. Приехал туда рано вечером, не знаю, где-то в полседьмого может быть, в этом доме вся система вышла из строя.

– Сколько времени это у вас заняло?

– Бо́льшую часть вечера. Просто кошмарный бойлер. Я задержался там допоздна.

Глаза Марка скользят на блокнот Харди, куда тот записывает каждое его слово.

Харди оценивающе рассматривает Марка: высокий, с хорошо развитыми мускулами человек, который целыми днями наклоняется, что-то носит и поднимает. «Он и меня смог бы куда-то унести», – думает Харди. Он смотрит на руки Марка и пытается сопоставить эти большие ладони и длинные пальцы с отпечатками, оставшимися на шее Дэнни.

– Нет. Никакого вызова не было.

Марк изо всех сил старается выглядеть озадаченным.

– Что вы имеете в виду?

– У нас есть запись с видеокамеры на парковке на Брайар-Клифф. Вы были там в час двадцать три ночи.

Марк машинально оглядывается через плечо. Бэт по-прежнему стоит у окна. Он по-детски улыбается ей, но ко времени, когда он поворачивается обратно к Харди, улыбка его полностью исчезает.

– Значит, теперь вы следите за мной? – шипит он.

– Мы проверяем записи со всех камер видеонаблюдения в этом районе. Так что вы делали в ту ночь?

– Так я что, в подозреваемых у вас?

– Первым делом мы исключаем людей, которые непричастны к расследованию. Вы рассказываете мне, где вы были, с кем и как долго. Я снимаю с вас подозрение. Подход чисто методический. Если вы не сообщаете мне этих фактов, я не могу снимать с вас подозрение. А если я не могу таким образом исключить вас, вы являетесь человеком, представляющим интерес для следствия.

– По делу об убийстве моего собственного сына?

Но Харди не так прост, чтобы позволить Марку разыгрывать эту карту.

– Я уверен, что здесь все очень просто.

Он видит, что Марк прикидывает имеющиеся у него варианты. Если в глазах его пока и нет паники, то очень скоро он к этому придет.

– Я встретил приятеля. Мы с ним отправились прошвырнуться. Потом он подвез меня обратно на парковку, после чего я поехал домой. Где-то в три утра, может, в четыре.

– Как зовут вашего приятеля?

Марк отводит глаза в сторону.

– Не помню.

Иногда убийство делает людей умными. Включившийся инстинкт самосохранения открывает в убийце незадействованные резервы изобретательности и находчивости. Это выглядит почти так, будто у них вдруг повысился коэффициент умственного развития. Харди думает, всегда ли Марк такой тупой или это горе сделало его таким. А может, это тщательно продуманная двойная ложь?

– Вы не можете вспомнить имя вашего друга? А куда вы с ним отправились?

– Мне кажется, мы выпили, перекусили, потом куда-то ездили…

На губах его появляется подобие улыбки.

– Вам кажется? – удивляется Харди. – Это было всего три дня назад.

– Ну да. С тех пор столько всего успело произойти.

Бэт все еще внимательно следит за ними, как будто пытается по губам понять, о чем они говорят. Харди сдвигается в сторону, чтобы спрятаться от нее за Марком.

– Есть какая-то причина, по которой вы не хотите называть мне имя вашего приятеля? Речь идет только о том, кто убил Дэнни. Остальное меня не интересует.

Марк крутит головой.

– Я вспомню. Я выжат как лимон, я не спал, еще все эти новости по телевизору… У меня просто голова не работает.

Харди меняет тему.

– Когда вы пришли, то сразу отправились спать. Ваша жена может подтвердить, в котором часу вы пришли?

– Нет, она спала, – говорит Марк.

Это правда, и они оба это знают. Что ж, они уже куда-то продвинулись. Харди набирает воздуха для следующего вопроса, но в этот момент у него звонит телефон. Он отходит в конец двора, оставив Марка подумать.

– Сэр, это Элл… Миллер, – говорит она. – Я в хижине на вершине скалы. Мы обнаружили тут отпечатки пальцев Дэнни в крови. Мы считаем, что убит он был здесь, после чего его отнесли на две мили вдоль берега.

Харди молчит, но в молчании этом чувствуется одобрение: Миллер говорит только самое важное, ничего лишнего – совсем так, как ему нравится.

– Криминалисты говорят, что в доме все было безжалостно выдраено, однако они обнаружили набор отпечатков на мойке. Я написала, чтобы они пробили его по имеющимся отпечаткам близких и родственников. Отпечатки эти принадлежат Марку Латимеру.

17

Элли Миллер долго совершенствовалась в искусстве вставать по утрам так, чтобы не беспокоить семью, однако это больно ранний старт даже по ее стандартам. Солнце уже взошло, но на улице холодно, так что она надевает большой оранжевый плащ, тот самый, благодаря которому дети узнают ее за несколько сотен шагов. У Джо есть такой же, только ярко-синего цвета. Мамин плащ и Папин плащ – окончательная уступка стиля в пользу родительского прагматизма. Попав в кухню, она тает от благодарности: Джо приготовил ей на завтрак сэндвич с беконом, латуком и салатом и два термоса чая для бодрого старта рабочего дня – вчера вечером она так устала, что даже не заметила этого.

Теперь местом преступления стала хижина на вершине скалы: на колышках натянуто ограждение, над входом установлен тент. Харди стоит на краю обрыва, спиной к домику, и ветер ерошит его волосы. Он смотрит на море, как будто оно загипнотизировало его: когда он наконец видит Элли, во взгляде его читается раздражение, как будто она вывела его из священного транса. Когда она сует ему в руки термос, он выглядит окончательно сбитым с толку.

– Здесь холодно, – говорит она. – Работали все выходные, впереди долгий день. Я подумала, что это может помочь. – Харди берет термос и смотрит на него без всякой благодарности. – У вас есть дети? – спрашивает она.

– Почему вы спросили?

– У них должны быть дурные манеры.

Он никак не реагирует на это. Она ненавидит, когда он молчит, и ей приходится догадываться, с кем она вообще разговаривает. Вместо этого он вдруг странно покачнулся, как будто наткнулся на что-то. Она не в первый раз замечает за ним такое движение. Ему явно не по себе на этом комковатом дерне, и его обувь, потрепанные туфли с отслоившимися подошвами, вовсе не помогает ему чувствовать себя увереннее.

– Вам нужна пара хороших ботинок. – Она изучает его ноги. – Какой у вас размер обуви? Одиннадцатый?

– Нет, спасибо, – говорит Харди. Он наклоняется вперед, чтобы заглянуть на пляж. – Бессмыслица какая-то. Зачем было тащить его на Харбор-Клифф? Почему просто не бросить здесь? Идеальная скала для того, чтобы сбросить с нее труп.

Элли шокирована.

– Прошу вас, не могли бы вы не говорить об этом в таком тоне. – Мысленно она берет свои слова обратно.

Он молчит, и она предпочитает воспринимать это как извинение. Вдалеке к выходу из гавани направляется горстка рыбацких лодок.

– А какие-нибудь лодки в последнее время здесь не пропадали? – вдруг спрашивает Харди. – Лодка ведь не оставляет следов.

Мысль хорошая, и Элли расстраивается, что она не пришла ей в голову первой.

– Причалить на пляже, чтобы выложить тело, а все следы смоет прибой.

Харди кивает.

– На какое время придет Марк Латимер?

– На девять.

Элли нужно, чтобы он понял, что ошибается. Тот факт, что она не может придумать какого-то невинного объяснения всему этому, еще не означает, что такого объяснения не существует. Голова у нее идет кругом, она устала от этого. Вероятно, она не замечает что-то такое, что лежит на самой поверхности. Когда она сообразит, что это было, она даст себе пинка.

– Сэр, он не в теме.

– Посмотрите на имеющиеся у вас доказательства. И перестаньте чувствовать себя его чертовым адвокатом.

Он оставляет Элли стоять там же, на вершине обрыва, где ветер сбивает ее волосы в спутанные жгуты.


Седативное средство, которое дают Бэт, заставляет ее спать, но не может удержать ее в таком состоянии. При каждом пробуждении возникает несколько прекрасных секунд нормального существования, но потом это накатывается на нее снова. Если она просыпается, то тут же снова проваливается в сон, это происходит по четыре раза за ночь, каждый раз давая ей до десяти секунд передышки от ночных кошмаров.

Словно пьяная, она шаткой походкой тащится в туалет. Дэнни повсюду. В ванной комнате его шампунь – словно джин в бутылке. Никто больше никогда уже не будет им пользоваться, но мысль, чтобы выбросить его, приводит ее в ужас. Она становится на весы: впервые за много дней она потеряла пять фунтов. Торчащие ребра и кости таза подчеркивают слегка выпуклый животик. Снизу слышно, как Марк открывает замок своим ключом, и она с виноватым видом быстро спрыгивает с весов.

Затем он заходит и запирает дверь за собой. Раньше они этого никогда не делали. С лестничной площадки Бэт слышит, как он что-то набирает на своем телефоне, затем звук отправляемого сообщения, а вскоре – сигнал о поступившем ответе с рингтоном Найджа. Какого черта нужно этому проклятому Найжду? И что такого может говорить ему Марк, чего не может сказать собственной жене?

Ей не хочется спускаться на первый этаж. Сейчас там постоянно кто-то находится. Но и наверху она тоже оставаться не хочет, потому что здесь спальня Дэнни тянет ее к себе, словно черная дыра. Все-таки она на цыпочках идет вниз по ступенькам, чужая в собственном доме.

В гостиной Пит, вечно торчащий в их доме контактный представитель полиции, вываливает на стол содержимое почтового ящика. На некоторых конвертах написано просто «Бродчёрч, семье Латимеров», тем не менее письма из Ньюкасла, Лондона, Бирмингема, Кардиффа доходят до адресата в этот маленький домик в графстве Дорсет. Мойка в кухне полна цветов, а кухонная стойка завалена едой: запеканки, пироги, кексы и печенье. У них и на свадьбу столько не было.

– Что мы будем со всем этим делать? – спрашивает она, беря в руки банку домашнего варенья. Люди странно рассуждают, даже смешно: этим беднягам, у которых погиб сын, наверняка станет легче после домашнего ежевичного желе.

– Кое-что я возьму, – облизывает губы Пит. – Тут есть потрясающие пироги!

Этому парню явно не хватает десятисекундной задержки на то, чтобы подумать, что он говорит. Но на этот раз он хотя бы соображает, что брякнул что-то не то, и у него хватает такта смутиться.

– Что там происходит сейчас? – говорит Бэт, давая ему возможность хоть как-то показать свою полезность. – Мы дали им наш список подозреваемых. Как далеко они продвинулись в этом?

– Они скажут нам, когда будут готовы, – отвечает Пит.

Нам… Как будто происшедшее и к нему имеет отношение. Как будто он находится внутри всего этого. Он поворачивается к Марку.

– Вам уже пора идти. Они ждут вас.

Хлоя вслух произносит то, о чем все подумали:

– А почему они хотят поговорить именно с тобой, папа?

– Думаю, обычная рутина, – отвечает Марк. – Для них, по крайней мере.

Это из-за того, что Марк тогда пошел к викарию, в этом все дело. Пит добрался туда прежде, чем Марк успел наделать серьезных глупостей, – например, ударить викария, – но он слышал угрозы, и теперь в полиции Марка считают психом.

Бэт следит за тем, как он уходит, и в какой-то степени даже завидует тому, что у него есть повод выйти из дому. Она ненавидит оставаться взаперти. Марк говорит, что она – как домашний пес: дважды в день ее нужно выгуливать. Вернувшись в ванную, она натягивает резиновые перчатки и драит цементные швы плитки зубной щеткой, пока подавленное состояние не проходит.

Пит дает ей полчаса, после чего появляется с чашкой чая. Ей нужно будет подождать, пока он уйдет, чтобы вылить его в раковину. Но он не уходит, держится рядом, нервно откашливаясь.

– Они меня спрашивали, – в конце концов решается он. – В тот вечер, перед тем как нашли Дэнни, вы с Хлоей были дома, смотрели телевизор…

– Мы смотрели кино по каналу «Скай», комедию. С Эштоном Кутчером.

Фильм был абсолютно несмешной, но теперь она жалеет, что тогда не смеялась.

– А где был Марк?

Она понимает, что он пытается сделать, и тут же переходит в оборону. Она не собирается допустить, чтобы они попусту тратили время на проверку Марка, в то время как должны искать настоящего убийцу.

– Его не было дома.

– А вернулся он…

– Не знаю. Я спала.

– Он был на работе?

– Он мне так сказал.

Пит хмурится.

– А вы знаете, у кого он работал?

Зачем это все нужно? Марк никогда не рассказывал Бэт, где он работает, у них это не было заведено. Да она и не интересовалась. Не так уж это интересно. Ее возмущает, как они превращают каждый небольшой всплеск домашнего администрирования в их доме во что-то зловещее. Она с вызовом скрещивает руки на груди.

– Нет.

– Ладно, спасибо.

Бэт разворачивается к Питу спиной и продолжает драить все подряд, пока единственным грязным пятном не остается круглый след высохшей мыльной воды под бутылочкой с шампунем Дэнни.


Прибыли обещанные ей дополнительные кадры. Элли никогда раньше не видела на одном полицейском участке столько детективов. Незнакомые люди делают себе кофе в служебной столовой. Им нужны еще чайники, а один из вновь прибывших взял себе специальную большую кружку Фрэнка.

Такой наплыв людей пугает, и от этого чувства трудно отделаться. Разумеется, Элли довольна, что полиция Уэссекса в кои-то веки выделила средства и на них: она готова была бы воевать с начальством, если бы выделили меньше. Но этот шум голосов говорит о том, сколько еще работы им предстоит. Дело, которое, как она надеялась, будет простым и не затянется, все распухает, и эта гора растет на глазах, как только они пробуют на нее взобраться. Несмотря на немалые усилия, они все еще находятся у ее подножия, а Элли уже выбилась из сил. С момента обнаружения тела Дэнни она спала не больше четырех часов в сутки.

Кондиционер в отделе уголовных расследований натужно гудит, стараясь справиться с теплом от присутствия большого количества людей. Ниш вытирает пот со лба, и на манжете его рубашки остается влажный след. В ожидании брифинга Харди все напряжены.

Элли заглядывает в кабинет своего босса, где тот склонился над письмом.

– У нас все готово, сэр.

Он складывает листок, сует его в конверт и прячет во внутренний карман пиджака.

– Сделайте это вы, – говорит он, глядя на нее немигающими глазами-бусинами.

Элли охватывает страх. Он что, смеется над ней? Она никогда не проводила совещаний с такой большой командой, и ему должно быть об этом хорошо известно.

– Давайте вперед, – продолжает он.

Она перебарывает горячее желание спрятаться в туалете и выходит перед собранием своих коллег. Она ненавидит выступать на публике почти так же сильно, как ненавидит детектива-инспектора Харди.

– Всем доброе утро. – Ее голос ей самой кажется слабым и хрупким. – Я… Хм, добро пожаловать, я – Элли, детектив-сержант Миллер. Итак, что у нас есть? Работы много, мы уже отстаем из-за выходных и из-за того, что не хватало ресурсов, то есть вас, но вы уже здесь. Итак… – Она дрожит. Интересно, им заметно, что она дрожит? Она сцепляет руки перед собой. – Таким образом, вы понимаете, что теперь нам нужно наверстывать, рыть землю, так сказать. Приоритеты на сегодняшний день: поквартирный опрос, изъятие записей с камер видеонаблюдения, извлечение технических данных с телефонов и… хм, завершение проверок алиби. И помимо всего этого, к нам поступает много информации, которую нужно просеивать. Диспетчером в участке будет Ниш, так что, если вы обратитесь, он всем раздаст задания.

Закончив, она наконец добирается до Харди, который стоит один рядом с электрочайником.

– Весьма вдохновляюще, – говорит он и тянется за последней чашкой на полке.

Она с силой захлопывает дверцу буфета, жалея, что не попала ему по пальцам.

– Не смейте больше так поступать со мной! – бросает она. – В чем дело? Из-за того, что я не тороплюсь арестовывать Марка Латимера, нужно отдать меня на растерзание?

Харди опускает в чашку какой-то подозрительный пакетик, похожий на пакетик чая.

– Вы не упомянули, что они могут сделать скидку для Марка Латимера. А также про свой собственный исчерпывающий список подозреваемых.

Она уже готова высказать все, что думает о его постоянном сарказме, когда следующее замечание обезоруживает ее:

– Нам необходимо опросить вашего сына. С ним должен быть кто-то из подходящих взрослых. Не вы, разумеется. Латимер уже ждет внизу. Нам пора начинать.


Допросные комнаты в полицейском участке Бродчёрча выходят окнами на бесплодный юг. Стены усеяны стеклянными блоками, которые преломляют лучи, пока солнце путешествует с востока на запад, превращая эти помещения в гигантские солнечные часы. Человек, проработавший здесь достаточно долго, по углу наклона отраженного луча может сказать, который теперь час.

В данный момент безжалостный утренний свет направлен прямо на Марка Латимера. Под глазами у него черные круги. Заметно, что он плакал. Надежда, что он понял ошибочность своих действий, слабая. Элли убеждается, что Харди не смотрит на нее и ободряюще улыбается Марку. Она уверена, что они смогут быстро во всем разобраться, и через час его уже отпустят домой.

– Прошу прощения за вчерашнее, – говорит Марк со странной полуулыбкой. Что-то срабатывает у Элли на уровне подсознания: она уже видела это выражение у него на лице, только не может вспомнить когда. – Со всеми этими делами я был немного не в себе, когда вы задавали вопросы.

– Больше похоже, что вы пытались обмануть меня, – говорит Харди.

– Я просто был сбит с толку. Все эти дни слились в один, все спуталось. Тот бойлер, о котором я говорил, я делал его в среду вечером. Сами понимаете, каково это.

– А в четверг вечером вы были со своим приятелем.

– Да.

– Но вчера вы не могли припомнить имя этого приятеля.

– Это был Найдж. Тот, с которым я вместе работаю.

– Хорошо. И вы не могли припомнить имя человека, с которым работали весь день.

– Это все шок, он вытворяет с людьми забавные вещи.

Он снова улыбается все той же непонятной полуулыбкой, и Элли чувствует, как ее пронзает боль, потому что она вспоминает, где видела это выражение лица раньше. Несколько лет назад на барбекю по поводу Пасхи Дэнни точно так же клялся, что не ел шоколадное яйцо, подаренное Хлое, и это притом, что губы у него были перемазаны шоколадом. Понимание того, что Марк лжет, свинцовым грузом ложится ей на плечи.

Что такого он может скрывать, черт побери? Невинное объяснение его поведения ускользает все дальше от нее.

– Мы проверим это у Найджа, – говорит она.

– Давай, Элл, действуй, – отвечает Марк.

Харди протягивает Марку фотографию хижины на Брайар-Клифф.

– Бывали здесь когда-нибудь?

Она ожидает, что он будет разглядывать снимок, но он лишь мельком смотрит на него.

– Я работал здесь неделю или две тому назад. Там труба лопнула. Ники делает для нас всю бумажную работу, и у нее в выставленном счете есть точная дата.

– Это арендованная собственность. Кто же вас вызывал? – спрашивает Харди.

– Ну, та женщина, не помню уже ее имени. Я брал у нее ключи на парковке для трейлеров.

Элли сдается и позволяет Харди полностью взять процесс в свои руки. Он прав – это и есть ее место.

– Там были только вы или Найдж тоже?

– Я один. Найдж уезжал к матери.

Харди чуть дольше необходимого роется среди бумаг в своей папке.

– Марк, у вас есть лодка?

– Да.


Уже в коридоре Харди проходится по своему списку доводов, почему это должен быть Марк.

– Лодка. Отпечатки пальцев на месте преступления. И алиби, которое он соорудил себе за ночь.

– Вы не можете этого знать, сэр, – возражает Элли, но уже не так уверенно, как прежде. – Посмотрим его лодку, поговорим с Найджем и получим подтверждение, работал ли Марк в той хижине.

– Спросите у Пита, что Марк говорил Бэт насчет ночи в четверг, и посмотрим, как это будет стыковаться. Пока мы будем все проверять, Марк останется здесь.

Желудок Элли со скудным завтраком тоскливо сжимается. Она-то надеялась, что им удастся докопаться до истины без того, чтобы приводить Бэт в состояние полной боевой готовности.

– Вы понимаете, что будет с его семьей, со всем городом, если это был Марк?

– А чего вы ищете, Миллер? Легких ответов? Минимальной боли? Эти вещи так не делаются.

– Я знаю, – с несчастным видом говорит она.

Она уже начинает смотреть на себя глазами Харди, упрямо сохраняя в веру в то, что могло никогда и не быть правдой.


Начальник порта везет их на лодке мимо пристани. Спасательный жилет тяжело прижимается к груди Харди и шелестит бумагой письма в его внутреннем кармане, как будто напоминает о его содержании.

Миллер очень уверенно держится во время качки – наверное, это у нее врожденное, – и мелкие капельки дождя скатываются с ее оранжевого плаща, когда она стоит на носу, высматривая лодку Марка Латимера. Харди же ненавидит находиться на воде. Волны – жестокая пародия на симптомы его болезни. Перед ним опасно качаются из стороны в сторону мачты. Миллер наклоняется и стаскивает с лодки брезент цвета морской волны. «Старый Бойлер» – это же надо было так пошутить с названием! – выкрашен в желтый цвет и, насколько может понять Харди, находится в хорошем состоянии. Он покрупнее большинства хваленых местных шлюпок, на нем есть своего рода ветровое стекло с козырьком и какая-то штуковина, чтобы рулить. Харди даже кичится тем, что не знает правильного названия всех этих вещей.

Миллер перепрыгивает в лодку и протягивает руку, чтобы он последовал за ней. Харди отказывается. В голову приходит мысль, что он уже и не помнит, когда в последний раз держал женщину за руку. Все это так неожиданно, неудобно, болезненно…

– Там нужен только один из нас, – бодро заявляет он. – Чтобы поменьше оставлять следов на месте преступления. Известно, когда ее брали в последний раз?

Миллер не отвечает. Она стоит на коленях в передней части лодки.

– Черт… – говорит она.

Харди смотрит в направлении ее взгляда. Высохшие капли красной жидкости стали коричневыми. Это кровь.

18

– Сегодня утром я покупаю кофе, – говорит Олли. – Моя очередь, сколько можно!

Карен оценивает его жест и, если честно, не против поберечь свои деньги. Ее вклад в экономику Бродчёрча растет с каждым часом, а она до сих пор понятия не имеет, компенсирует ли Данверс в конечном итоге ее расходы. Ей нужна ниточка, и побыстрее.

Олли переходит дорогу к ближайшему банкомату, но возвращается с пустыми руками. Карен сразу узнаёт униженное выражение лица человека, кредитную карточку которого не приняли.

– Автомат не работает, – говорит он, явно не догадываясь, что как раз в этот момент у него за спиной машина выдает пачку хрустящих десяток следующему клиенту. – Может, завтра.

Карен расплачивается наличными за напитки и прячет в карман чек, после чего они вдвоем идут в гавань.

– Я смотрел «Геральд», – говорит Олли. – Вы еще ничего не написали.

У нее было время подготовиться к этому вопросу.

– Не хочу этого делать, пока не соберу полностью всю фоновую информацию. Я думаю об этой семье, поэтому хочу все сделать правильно.

Очень важно, что Олли не понимает: он нужен Карен точно так же, как она нужна ему. Может, у нее и есть прямой выход на издание национального масштаба, но ей все равно необходимо, чтобы на ее стороне был местный репортер, для которого здесь открывались бы двери. И возможно, им еще удастся воспользоваться его связями с тетей Элли – детективом-сержантом Миллер.

– Так ты сможешь помочь мне в этом? – давит она. – Расскажи, с кем мне лучше всего поговорить.

– Думаю, смогу. – Олли выглядит смущенным. – Я знаю этих людей. Вы не можете их подставлять.

– Ты же читал мои материалы. И знаешь, что я показываю людей такими, какие они есть. У меня нет никаких скрытых планов.

Он все еще не уверен.

– Но… Ведь Дэнни умер.

Терпение не относится к числу достоинств Карен, но она все же пытается сдерживаться.

– Послушай, Олли. То, что ты сделаешь на этой неделе, определит твою карьеру. Я знаю, что ты считаешь меня слишком жесткой и прагматичной, но такие возможности появляются нечасто. Неважно, как это происходит и что ты при этом чувствуешь. Ни у кого нет лучших шансов правильно раскрутить сюжет с Латимерами, чем у тебя. – Она видит, что почти достала его. – Я тебе заплачу. Комиссионные. По нормальной ставке.

Этот аргумент становится решающим.

– О’кей. Сейчас мне нужно бежать в «Эхо», а в обед могли бы мы сравнить наши наброски?

В голове у Карен уже разворачивается план на этот день. Где-то здесь прячется хороший сюжет. Для нее это дело принципа – распутать эту загадку быстрее, чем Алек Харди.

Первым пунктом ее посещения является газетный магазин. Она берет какой-то журнал наугад и батончик «Марс» с полки. На лице у мужчины за прилавком полностью отсутствующее выражение, которое не меняется даже тогда, когда она улыбается ему своей самой широкой улыбкой.

– Вы ведь мистер Маршалл, верно? Командуете Морской бригадой. Я Карен Уайт, «Дейли геральд». – Она прячет сдачу в карман и достает из сумочки свою визитку. – Я здесь, чтобы освещать смерть Дэнни Латимера.

– Я с прессой не общаюсь, – отвечает Джек Маршалл.

Карен докручивает свою улыбку до предела.

– Вы держите газетный киоск и при этом не хотите разговаривать с людьми, которые делают то, что вы продаете?

– Я газеты продаю. И не хочу в них попасть.

– Но почему?

От напряжения этой бесконечной улыбки у нее уже начинают болеть щеки.

– Не приставайте ко мне.

– Я просто пытаюсь выяснить все насчет Дэнни. Он ведь разносил по домам ваши газеты, так?

– Вы по-хорошему уйдете или мне позвонить в полицию? Я вел себя с вами обходительно.

Она все равно оставляет ему свою визитку.

– Вдруг вы передумаете…

Как и предвидела Карен, ее карточка тут же отправляется в мусорную корзину. Уже на выходе она слышит, как Джек Маршалл называет ее паразитом. Впрочем, она слыхала в свой адрес вещи и похуже.

На улице у нее звонит телефон. Это с работы, седьмой вызов со вчерашнего дня. Этот она тоже пропускает и удаляет последующее сообщение на голосовой почте. Что они могут сделать? Технически они не могут отстранить ее от этого сюжета, учитывая, что она поехала сюда без их разрешения. Еще денек, и Лен Данверс будет умолять ее по телефону дать ему к сроку материал на двойной разворот.

Она еще проявится. У нее это всегда получалось.


Британское лето оправдывает свою репутацию: мягкий легкий дождик превращается в проливной дождь. На сержанте Миллер ярко-оранжевый плащ, а в руках зонтик. Харди уже промок, хотя ноги в новых ботинках, которые ему принесла Миллер, остаются совершенно сухими. Она постоянно смотрит под ноги на лужи и украдкой самодовольно усмехается.

Здесь, на парковке для трейлеров у подножия скалы, несмотря на дождь, упорно продолжают оставаться несколько семей, хотя родители детей на улицу не выпускают.

Они подходят к убогому домику на колесах, где живет Сьюзен Райт. Улыбка не сходит с губ Миллер, словно приклеенная, даже когда Сьюзен вместо приветствия упрекает их, что они разбудили ее собаку.

– Вы его еще не поймали? – говорит она Харди. – Дети здесь не чувствуют себя в безопасности.

По крайней мере, с ней не нужно терять времени на всякие любезности.

– Марк Латимер чинил прорыв трубы в хижине на Брайар-Клифф несколько недель назад? Он говорил, что брал у вас ключи.

– Нет. У нас наверху никогда трубу не прорывало.

Харди чувствует, как Миллер рядом с ним напрягается, и ощущает новую волну раздражения по поводу ее отказа серьезно рассматривать Латимера как возможного подозреваемого. Что ж, чем раньше придут результаты анализа крови с его лодки, тем лучше.

– Когда вы там в последний раз убирали?

– Десять дней назад. С тех пор там никого не было.

– У кого еще есть ключи? Мы рассматриваем этот домик как вероятное место совершения преступления.

Она странно смотрит на них – с таким видом, будто подозреваемыми являются они.

– Только у меня и у хозяев. Вот и все.

– Ладно. – Харди захлопывает свой блокнот. – Мы пришлем кого-нибудь, чтобы снять ваши отпечатки пальцев.

Она даже глазом не моргнула.

– У вас все?

Дверь захлопывается, прежде чем они успевают что-то ответить.

Перед тем как возвращаться к Марку, им нужно нанести еще один визит. Миллер выкладывает ему полную информацию уже в машине:

– Найдж переехал жить к матери, Фэй, несколько лет назад, когда умер его отец. Они с ней всегда были очень близки. На Марка он работает уже примерно года три. Марк сам обучал его. Найдж ездит на фургоне. И держит его припаркованным у своего дома.

Район Мид-Вью находится всего в паре кварталов от Спринг-Клоуз, но масштаб тут другой: бунгало низко припадают к земле, а в тупиках не хватает места, чтобы выдержать пропорцию между домом и местом для машины перед ним. Фургон Найджа стоит на подъездной дорожке, которая для него коротковата.

Миллер исчезает, чтобы побеседовать с Фэй, тогда как Харди остается разговаривать с Найджем перед домом.

Парень явно нервничает, и его бритая голова блестит от пота.

– Да, я почти всю ночь был с Марком, – говорит он. – Мы встретились с ним, покатались, перекусили немного.

Он издает какое-то странное хихиканье: этот несчастный малый выставляет Марка законченным лжецом.

– Часто вы с ним куда-то ходите?

– Время о времени.

– Где вы с ним встретились в тот вечер?

– На парковке возле Брайар-Клифф, – заученно отвечает Найдж, едва Харди успел закончить фразу. – Там очень удобно.

Харди не находит ничего удобного на темной и грязной парковке, да еще и хрен знает где.

– Когда вы попали домой?

– В час где-то. Не знаю.

– А что вы делали до часу?

– Выпивали, трепались, ели…

Найдж выглядит несчастным.

– Где вы ели?

– В пабе в Вейле. «Фокс».

– Что вы ели?

Глаза Найджа устремляются вверх, как будто он мысленно перебирает меню этого паба.

– Чипсы… и пирог, пирог с мясом.

– А много заведений работают до часу ночи?

– В «Фоксе» мы досидели до закрытия.

– Значит, они вас вспомнят, когда мы их об этом спросим.

Из дома выскакивает Миллер.

– Найджел, может, хватит уже вешать нам лапшу на уши? Твоя мать сказала, что до полдесятого ты был с ней. Что последние заказы выполнял за углом. Причем без Марка.


Солнечные лучи перерезают комнату для допросов пополам – ровно полдень. На мигающем CD-плеере лежит стопка компакт-дисков. Марк Латимер рассматривает свои колени, в то время как Харди рассказывает ему, как все было.

– С момента нашей последней встречи мы кое-что проверили. Номер один: женщина, у которой хранятся ключи от хижины на Брайар-Клифф, не помнит, чтобы вы чинили там прорыв трубы.

– Что? Да это чушь какая-то! Я сам брал у нее ключи. Она живет в трейлере. У нее еще собака.

– Она говорит – нет.

– Тогда она врет.

Марк беспомощно смотрит на Миллер, как будто она должна его выручать.

– Номер два, и это уже серьезно: ваше алиби – полный бред. Приятель ваш, Найдж, врать не умеет. И давайте все-таки уважать умственные способности друг друга. Убит ваш сын, поэтому я в недоумении, зачем вам уводить нас по ложному следу. Пункт три: мы осмотрели вашу лодку. И на ней обнаружены пятна крови. – Он фыркает, нарушая внезапно повисшую тишину. – Так чья это кровь в вашей лодке, Марк?

– Дэна. – Он встречается взглядом с Харди, не пытаясь оправдываться. – Мы брали ее в позапрошлый уик-энд, когда стояла жара. Мы с Дэном и Хлоей рыбачили в миле от берега. Поймали трех хороших окуней, привезли их и поджарили на барбекю. Дэнни валял дурака и порезал ступню леской. Порезал прилично. Скакал по всей лодке и орал. Хлоя была там, спросите ее.

– Мы спросим.

Голос Миллер звучит скорее успокаивающе, чем угрожающе.

– Почему вы врали нам насчет того, где были в четверг вечером? – спрашивает Харди. – Мы не можем исключать вас из списка подозреваемых, пока не будем знать, где вы были на самом деле.

– Как то, что я торчу здесь, может помочь поймать убийцу Дэнни? Все накручивается одно на другое, но это не имеет никакого отношения к делу.

Он с досадой бьет кулаком по столу.

– Теперь уже все имеет значение, – говорит Харди. – Кто что делал, кто где был. Все взаимосвязано, и все содействует расследованию. Если мы не узнаем правду, мы не сможем найти того, кто убил Дэнни. А все начинается с вас.

Он складывает руки на груди и откидывается на спинку стула.

От негодования голос Марка взвивается:

– Я рассказал вам про хижину, вы мне не верите, а я не вру!

– Марк, – мягко говорит Харди. – У вас умер сын, и на вашем месте я бы все рассказал полиции. Просто должен был бы это сделать. Почему вы попросили Найджела обеспечить вам фальшивое алиби?

Марк вздергивает подбородок.

– Все, что я говорю, перекручивается! Я не могу четко думать.

– Марк Латимер, я арестовываю вас за препятствование ведению следствия по делу об убийстве.

– Сэр, нет, постойте, неужели нам действительно нужно… – начинает Миллер.

– Довольно! – рявкает Харди, и она умолкает на полуслове. – Вы не обязаны говорить ничего такого, что может повредить вашей защите в суде…

– Так ты этим здесь занимаешься, Элл? – спрашивает Марк.

– Не заставляй нас задерживать тебя, – просит она его. – Расскажи нам правду.

– Миллер, заберите его личные вещи!

Двое полицейских уводят его в камеру.

Харди остается в комнате для допросов наедине с Миллер. Он вынимает диск из плеера и подписывает его.

– Вы и теперь считаете, что он невиновен? – спрашивает он.

Неужели она по-прежнему может все отрицать?

– Он в шоке, – вяло говорит Миллер.

– Погиб его сын. Почему он не говорит правды о том, где был?

Он ждет возражений, но она просто не может ему ответить. Харди наслаждается моментом. Возможно, его следствие и продвигается медленно, но зато впервые появился проблеск надежды, что из детектива-сержанта Миллер может получиться сто́ящий, хороший коп.

19

После бесполезного визита к Джеку Маршаллу Карен, отправляясь к Найджу Картеру, принимает решение прихватить с собой Олли. Это оказывается толковым ходом: их принимают тепло.

– Олли, все в порядке?

Найдж прерывает погрузку инструментов в фургон – он, должно быть, уже из сил выбился, отрабатывая все заказы Марка, – чтобы пожать Карен руку, улыбаясь сладкой и немного глуповатой улыбкой. Он напоминает ей щенка немецкой овчарки: занимает слишком много пространства, все время старается угодить, не особо сообразительный.

– Черт, – говорит он, – никогда еще не было столько клиентов в один день.

– А кто еще приходил? – спрашивает она.

– Никто, – отвечает он, внезапно настораживаясь.

Он теперь уже внимательно оглядывает Карен с ног до головы. Она неожиданно начинает стесняться своей официальной рабочей одежды – возможно, ей следовало бы одеться неформально, снять этот сшитый на заказ жакет и нацепить на себя какую-нибудь курточку с капюшоном или еще что-то в этом роде.

– Не думаю, что мне нужно общаться с газетчиками.

– Да с ней все в порядке, – вступается Олли.

– Я тут как наставник молодежи, – говорит Карен и при этой мысли украдкой улыбается.

– Хорошо, – говорит Найдж. – Только давайте быстро.

Начинает она с лести:

– Все в городе говорят, что на вас всегда можно положиться. Что вы не шкурники какие-нибудь.

– Будь так, мы бы быстро лишились всех клиентов, – улыбается Найдж. – Если мы что-то сказали, то делаем и не берем с людей лишнего. Это все благодаря Марку.

– А у них дружная семья?

– О да, – усмехается он. – Всегда куда-то отправляются все вместе. Бэт не любит сидеть дома, вот и таскает их по холмам, нравится это Марку или нет!

– Брак – это всегда компромисс, – замечает Карен, мысленно благодаря судьбу, что не замужем.

– Ну да, ничто не совершенно, – говорит Найдж, но потом соображает, как его фраза прозвучала в этом контексте, и усмешка его пропадает.

– И вы, разумеется, хорошо знали Дэнни.

Найдж отвечает не сразу.

– Он иногда ездил с нами на каникулах. Ему это нравилось, клиентам – тоже, нам было весело, и мы всегда много смеялись. Совсем как когда я сидел с ним маленьким. Когда моя смена заканчивалась, мы просто сидели вместе и болтали. – В печальной задумчивости он мотает головой. – Ходишь целый день, а потом вдруг вспоминаешь, что его больше нет… Послушайте, мне уже пора бежать. Эй, Олли, как там дела у твоей матушки?

Щеки Олли краснеют – совсем как утром.

– Хм, ну, с ней все хорошо, – мямлит он.

Ясно, что ему очень не хочется об этом говорить, но Найдж – парень толстокожий.

– Все уладили?

– В основном, – отвечает Олли, глядя себе под ноги с таким видом, будто готов сквозь землю провалиться.


Бэт уже выдраила дом снизу доверху, а Марк все еще не вернулся. Переделав всю домашнюю работу и не в состоянии больше ни секунды смотреть дневное телевидение, она набрасывает плащ и выходит на улицу, игнорируя вопросы Хлои, куда она идет, и предложение Лиз пойти вместе с ней.

Внутри она кипит, вновь и вновь перебирая тот вечер накануне убийства Дэнни и жалея, что не проснулась, когда пришел Марк, – просто чтобы полиция наконец отцепилась от них. Она видит, что они делают: они стараются вбить между ними клин. Это не только бессмысленно, но еще и жестоко. Ей бы хотелось чувствовать, что полиция на их стороне.

Гулять приятно. Она срезает путь и идет напрямую через спортивную площадку: по обе стороны от тропинки шуршит высокая трава. Навстречу ей идет коренастый мужчина примерно ее возраста, на нем стеганая жилетка и очки в золотистой оправе. Когда они подходят ближе друг к другу, Бэт замечает, что он смотрит на нее так же, как люди в супермаркете: в его взгляде чувствуется и сочувствие, и какой-то вуайеризм[11]. Но, в отличие от них, он ведет себя спокойно и даже робко улыбается ей. Благодарность Бэт за такое признание, этот крошечный знак уважения, сменяется неловкостью, поскольку он продолжает глазеть на нее. Она спешит дальше в город и, даже не оборачиваясь, чувствует, что он продолжает следить за ней.

Бэт идти всего с полмили до офиса туристического агентства, где она раньше работала. Где она и до сих пор, по идее, работает. До нее вдруг доходит, что она не перезвонила на работу, что ее не будет, и теперь гадает, кто делал все за нее, кто выполнял заказы. Машина ее жизни продолжает по инерции катиться без каких-то усилий с ее стороны и без ее согласия.

Туристическое информационное агентство делит помещение и парадную дверь с редакцией «Эха Бродчёрча». Бэт ничего не знала о книге для соболезнований, которую они организовали, поэтому просто в шоке, когда у входа ее встречает Дэнни – увеличенная фотография с прошлогоднего Дня спорта. От этого она едва не теряет самообладание, но все равно заходит внутрь.

Когда она входит, все разговоры разом прекращаются: слышен лишь шум компьютеров и шелест работающего в дальнем углу ксерокса. Ее коллеги сидят в ошарашенном молчании, в то время как она садится за свой стол и с шумом ставит на него сумку.

– Привет, – говорит она. – Помочь кому-нибудь? Нет? Может, доставить рекламные проспекты на стеллажи?

Жанет судорожно сглатывает, глядя на нее как на ненормальную. А Бэт и чувствует себя ненормальной. Эффект, противоположный тому, ради чего она сюда шла.

Рядом с ней возникает Мэгги Радклифф.

– Дорогая, что ты делаешь? – спрашивает она. – Тебе не нужно здесь находиться. У тебя случилось такое горе…

– Я хочу быть полезной, – возражает Бэт.

– Позволь, я отвезу тебя обратно домой, – говорит Мэгги.

– Не хочу я домой! – Горячность, с какой это сказано, озадачивает всех, кроме нее самой. – Я только что пришла оттуда. Не могу я больше сидеть в этом доме.

– Ох, детка… – говорит Мэгги. – У меня просто сердце разрывается, глядя на тебя.

– Не нужны мне ничьи разбитые сердца! – заявляет Бэт.

Она отрывается от Мэгги и через пожарный выход направляется на боковую аллею. Кто-то идет за ней. Она не оборачивается, чтобы выяснить, кто это. Еще одно прикосновение чьей-то нежной руки – и она эту руку откусит. Щеки ее горят, она проходит всю Хай-стрит и продолжает идти дальше, пока не добирается до одинокой скамейки на холме над городом.

Здесь она наконец переводит дыхание. То, что она ушла из дома, ничего не решает. Дэнни и его потеря следуют за ней, куда бы она ни шла. Если уж на то пошло, то здесь, наверху, даже еще хуже. Куда ни посмотришь – везде небезопасно. Слева находится пляж, где его нашли. Прямо перед ней море, где он плавал под парусом и рыбачил. Справа расположен холм, где они вместе запускали воздушных змеев. Позади нее – их город, школа и дом. Горе – как занозы, глубоко впившиеся в кончики всех пальцев: к чему ни прикоснешься, все мучительно больно.

– Не возражаете, если я присяду рядом с вами? – говорит чей-то голос.

Это тот мужчина, которого она чуть раньше встретила на спортивной площадке. Так значит, он все время шел за ней? Бэт вздрагивает, а потом вдруг понимает, что на самом деле ей все равно. Что такого он может сделать ей, чтобы это было еще хуже того, что уже случилось? Она пожимает плечами, и он аккуратно опускается на другой край скамейки.

– Люблю этот вид, – говорит он.

Бэт ждет продолжения. Один, два, три…

– Простите, если это покажется вам невежливым, но я знаю, кто вы такая. Мне трудно представить, каково вам сейчас. Но вы преодолеете все это.

– Выходит, это вы тоже знаете, так?

Когда она мотает головой, он сочувственно склоняет голову набок и смотрит на нее. Как будто передразнивает, повторяя язык ее жестов.

– Только не поймите меня неправильно, однако у меня есть послание для вас. От Дэнни.

Это самая жестокая вещь, которую ей кто-либо когда-либо говорил. Но хуже всего, что при этом он имеет наглость продолжать смотреть ей в глаза.

– Да как вы смеете! – возмущается Бэт. – Прекратите говорить со мной! И немедленно оставьте меня в покое!

– Я вовсе не пытаюсь вас расстроить. Я просто должен сказать вам это. Прошу вас!

Эти слова гонят Бэт в спину, обратно в дом, в котором ей невыносимо находиться.

20

Том Миллер приносит с собой в полицейский участок свой красный скейтборд – как талисман, для уверенности в себе. Харди ничего не говорит, когда Джо, взрослый представитель ребенка на этом допросе, передает их младшего – Альфи? Джорджа? – Элли на время их разговора. Он отмечает пятна от пищи на футболке Джо и то, что выбрит он спешно и неровно. Честно говоря, Харди и сам не поймет, завидует ли он Джо, что тот сидит дома с детьми, или жалеет его.

Они проводят допрос, который по настоянию Миллер будет называться у них беседой, в специальной комнате для работы с детьми. В углу горой свалены неряшливого вида игрушки, которые вряд ли заинтересовали бы и дошкольника. Подъемные жалюзи плотно закрыты.

– Я просто водил его в скейтпарк покататься на доске, – сообщает Джо, пока Харди возится с видеокамерой. – Понимаете, подумал, что это как-то ослабит нервное напряжение. Но вместо катания там его обступили другие дети, все спрашивали о Дэнни. Они думают, что у него есть какая-то закрытая информация из-за того, где работает его мама. – Он тяжело вздыхает. – Не следовало мне его туда вести. Но понимаете, я просто пытался сделать что-то нормальное.

Харди с отсутствующим видом кивает, проверяя, попадает ли Том в кадр. Мальчик нервно моргает, глядя в объектив камеры.

– Когда ты в последний раз видел Дэнни? – начинает Харди.

Джо вздрагивает, как будто ожидал более постепенного развития событий.

– Перед тем, как мы уехали в отпуск, – отвечает Том.

– Когда это было?

За него отвечает Джо.

– Три с половиной недели назад. Мы уехали в четверг утром.

Харди внутренне закипает. Иногда один из родителей – не самый подходящий вариант взрослого, который должен присутствовать на допросе ребенка. Он заметил это, когда допрашивал друзей Шарлотты Гиллеспи, где защитный родительский инстинкт забивал все остальное. В этом смысле гораздо проще разговаривать с ребенком из приюта: социальный работник, по крайней мере, не мешает работать.

– Простите, – говорит Джо, угадав мысли Харди, и откидывается на спинку своего стула.

– Три с половиной недели назад, – эхом повторяет за отцом Том. – Мы уезжали в четверг утром. А за день до этого он заходил к нам. И мы с ним пошли в «Лидо».

– У него был с собой телефон?

– Не знаю.

Том прикусывает щеку изнутри.

– Но ведь у Дэнни вообще-то был телефон?

Том кивает.

– О чем вы с ним говорили?

– Про футбол. Про компьютерные игры. Как обычно.

– Что-то еще? Может, девочки?

– Нет!

Это первый неконтролируемый ответ, вырвавшийся у Тома. Джо, нервно заерзавший на своем стуле, не сводит глаз с сына.

– Он не говорил, может быть, его что-то беспокоило?

– Нет, – отвечает Том.

– Вы с ним не ссорились?

– Нет!

И снова этот ответ прозвучал слишком быстро.

– Не приходит ли тебе в голову, кто мог бы хотеть причинить вред Дэнни?

Том не отвечает, но глаза его беспокойно забегали по треугольнику Харди – видеокамера – отец.

– Какие у него были отношения с отцом?

Джо, который вел себя хорошо во время последних нескольких вопросов, уже набирает побольше воздуха, чтобы ответить, однако Харди взглядом останавливает его. Мысли мечутся в его голове: что бы ни скрывал от него Том, Джо тоже это знает. Если Том сам не проговорится, нужно будет отдельно поговорить с Джо, но лучше было бы услышать это напрямую от мальчика.

– Все, что ты скажешь здесь, будет абсолютно конфиденциально.

В голубых глазах Тома появляются слезы.

– Он сказал, что его отец бил его, – мямлит он. – Разбил ему губу.

Внутренне Харди радуется. Такова уж специфика работы детектива, что иногда он ликует от известия, что взрослый мужчина ударил маленького мальчика. И сейчас как раз такой случай.

– Выходит, он бил его несколько раз? – спрашивает он Тома.

Подобный процесс идет по нарастающей, и не всегда постепенно. В медицинском освидетельствовании Дэнни о разбитой губе ничего не говорилось, и если бы Марка обвиняли в этом, то они бы уже через пять минут приобщили этот факт к данному расследованию. Бэт и Хлоя также ничего не говорили о проявлениях жестокости в семье. Иногда человеку достаточно один раз позволить себе такое и остаться безнаказанным, чтобы потом встать на этот скользкий путь.

– Я не знаю, – говорит Том. – Он просто сказал, что иногда его отец бывает не в духе.

Он теряет самообладание и начинает сбиваться. Харди знает, когда свидетель достиг своего предела.

– О’кей. Спасибо тебе, Том.

Видеокамера выключена. Миллер, которая ждет их в коридоре, хвалит Тома, а потом передает им малыша – Чарли? Арчи? – и, помахав вслед своей семье, обещает вернуться домой к чаю, хотя заранее знает, что выполнить это обещание не удастся.

Харди сразу вводит ее в курс дела.

– Том говорит, что Марк бил Дэнни. А еще мы знаем, что Питу пришлось оттаскивать Марка от Пола в эти выходные.

Миллер с печальным видом смотрит на распечатку у себя в руках.

– Что это?

– Пока вы допрашивали Тома, Ниш проводил поиск по нашей базе данных, – неохотно отвечает она. – Марк попадал в полицию за драку в пабе примерно десять лет тому назад. Но…

– Скажите криминалистам, что нам нужен анализ крови с лодки, и пусть скажут, насколько эти пятна свежие. Проверьте результаты вскрытия тела Дэнни Латимера, не было ли у него пореза на ноге. Марк пока никуда не уходит.

Когда она выходит, он еще раз вытаскивает письмо. Оно написано на двух страницах: на одной – официальный текст медицинского заключения, где установлен его диагноз и дается рекомендация комиссовать его из правоохранительных органов по состоянию здоровья. На второй – написанная от руки записка от доктора, который наблюдал его с тех пор, как это самое здоровье начало разваливаться на части. После теплого приветствия следует строгое предупреждение: никаких стрессов, никакого напряжения, никаких ненужных усилий. В выражениях он не церемонится: внутри у Харди заложена бомба, и он сам стучит по ней все сильнее и сильнее.

Харди сует обе странички в машинку для уничтожения бумаг. Если Дженкинсон пронюхает об этом, все кончено. То, что он уничтожил письмо, не может стереть его содержание из его памяти. Жесткое резюме: если он не остановится по собственной воле, это за него сделает его тело. И он-таки остановится. Как только арестует этого убийцу. Он должен сделать это ради Латимеров.

Он должен был сделать это и для семьи Гиллеспи тоже. Мысли о тех семьях из Сэндбрука для него – словно нож под ребро. Но данное дело – это его покаяние. А это момент наказания. От него и должно быть больно.


У меня есть послание для вас. От Дэнни. Бэт всегда была циником, однако никак не может выбросить эту утреннюю встречу из головы. Отношение ее мечется между негодованием, что кто-то может так глумиться над скорбящей матерью, и чем-то непонятным. Сомнение борется с надеждой. Если есть хотя бы мизерный шанс, что душа Дэнни где-то здесь, обращается к Бэт с посланием и удивляется, почему она не хочет его услышать… Мысль эта слишком масштабная и пугающая, чтобы она могла с ней справиться. Но она также слишком масштабная и пугающая, чтобы ее можно было проигнорировать.

В гостиную входит Пит. Телефон в его руке выключен, но почему-то он прижимает его к подбородку, как будто глубоко задумался. Бэт впервые видит, чтобы Пит о чем-то серьезно задумывался. Тут что-то не так.

– Они хотят, чтобы вы знали: Марк арестован, – говорит он.

Ковер под ногами Бэт вдруг становится вязким, как трясина на болоте.

– Что? – испуганно переспрашивает Хлоя. – Зачем это?

– Он не желает говорить, где был в ночь, перед тем как был найден Дэнни. Арестован – еще не значит, что ему предъявили обвинение. Это просто следующий шаг после допроса с зачитыванием прав и предупреждения об ответственности за дачу ложных показаний.

– Выходит, он… подозреваемый?

Бэт пытается выловить какое-то противоречие во всем этом и не может.

Внезапно тень сомнения по поводу отсутствия Марка в ту ночь начинает бешено разрастаться, как трещинка на дамбе, которую вот-вот прорвет вода, и Бэт чувствует, как ее снова захлестывает приливом паники – совсем как тогда, когда она впервые заметила, что Дэнни пропал.

– Давайте посмотрим, на каком свете мы окажемся, когда они закончат разговор, – говорит Пит. – Я уверен, что все уладится.

– Уладится? – взрывается Хлоя. – Мой брат мертв.

Бэт как во сне тянет Хлою за руку наверх, в ванную комнату. Там она запирает дверь на задвижку и берет лицо дочери в свои ладони.

– С этого момента ты при Пите больше ничего не будешь говорить, – медленно произносит она, глядя ей прямо в глаза. – Он следит за нами, все время следит. Он не друг. Он шпион. Бог его знает, что они там думают. Я не хочу, чтобы они рылись в нашем грязном белье и думали о нас только самое худшее. Будем держать язык за зубами. А если необходимо поговорить, то только ты и я.

Заметно, что Хлоя приходит в уныние, и тут Бэт понимает действие своих слов.

– Ты же не думаешь, что это папа.

Бэт больно поступать так с Хлоей, это убивает ее, но это последняя точка, где она может быть честной до конца. И делает это она для блага Хлои, а может быть – и для своего спасения.

– Чужая душа – потемки, никогда не знаешь человека по-настоящему, даже если столько лет прожила с ним вместе. – Хлоя пытается замотать головой, но Бэт крепко держит ее за подбородок. – Мы сейчас должны быть очень сильными. И тебе придется повзрослеть. Потому что я не знаю, чем это все закончится.


Чуть позже, когда ощущение маминых рук на щеках прошло, Хлоя сидит на кровати с Большим Шимпанзе на коленях и телефоном в руке. Она хмурится, глядя на текстовое сообщение, которое составляла последние полчаса.


Если вы знаете, где мой отец был в прошлый четверг, вы должны рассказать полиции. Это важно. Больше никто не должен об этом знать.


Она глубоко вздыхает и жмет кнопку «отослать».

21

Олли и Карен – единственные посетители бара в «Трейдерс». На столике между ними горит чайная свеча, и они обсуждают Джека Маршалла.

– А что это вообще такое – Морская бригада? – спрашивает Карен. Воображение ее рисует маленьких мальчиков в матросских костюмчиках с синими воротниками.

– Очень похоже на скаутов, только еще и с лодками… – начинает Олли, но затем наступает молчание. К ним за столик неожиданно подсаживается Мэгги Радклифф с бокалом в руке.

– Вы ведь не возражаете, если я к вам присоединюсь? – говорит она, садясь между ними, и бросает на Карен долгий испытывающий взгляд. – Я только что говорила по телефону с вашим боссом. Он говорит, что все время пытается связаться с вами, но безуспешно. Но он догадался, что вы попытаетесь установить контакты с местной прессой. Очевидно, вы здесь в самовольной отлучке?

Карен соображает быстро: соврешь сейчас – и потеряешь их безвозвратно.

– О’кей, вы раскололи меня, – говорит она, поднимая ладони, как бы сдаваясь. – Я взяла отгул и приехала сюда на свой страх и риск. Знаете, я ведь когда-то писала криминальные репортажи для крупноформатных газет. Ну, я думала, что переход в «Геральд» будет для меня шагом в правильном направлении, – все-таки больше читателей, – но у них нет денег на репортажи, все урезано, нет специализации, и мы все просто выдаем пресс-релизы. Короче, не нужно было мне к ним переходить.

– Но почему вы сюда приехали? – спрашивает Олли. – В Лондоне должно хватать и своих преступлений, которые нужно освещать.

Она раскручивает напиток в своем бокале. Сказала «а», придется говорить и «б»…

– Алек Харди. Я отслеживаю его, собираю о нем материал, из-за его последнего дела. – Они непонимающе смотрят на нее. – Сэндбрук.

Мэгги шлепает себя ладонью по лбу.

– Ну конечно! – восклицает она.

– У него была потрясающая карьера, а затем он, после того процесса, исчез. – Для нее большое облегчение рассказать об этом кому-то, кто, как она знает, все поймет правильно. – А теперь он вдруг всплывает здесь. Я тогда была в суде, когда все дело развалилось. Он подвел те семьи. Я видела, как это произошло. И я беспокоюсь, чтобы это не повторилось здесь.

Мэгги угрюмо кивает. Карен так резко опрокидывает в рот остатки своего джина с тоником, что лед бьет ей по зубам.

– Повторить!

Бекка Фишер находится за стойкой бара, но все ее внимание поглощено экраном мобильного. Хотя других посетителей в баре нет, Карен приходится дважды кричать, чтобы повторили заказ. Казалось бы, при такой вялой торговле она должна землю рыть перед своими малочисленными клиентами. На что она там смотрит? Что это может быть такое, если оно оказывается более важным для нее, чем собственный бизнес?


Лиз ушла домой, у Пита наконец закончилась смена, и он тоже ушел, а Хлоя спит в своей спальне, сваленная с ног половинной дозой успокоительного средства, предписанного ее матери.

Бэт одна – впервые с момента потери Дэнни. Она пристально смотрит на откупоренную бутылку красного вина. Конечно, она знает, что ей не следовало бы пить. Оборотной стороной желанного забытья является потеря того хрупкого контроля над собой, который у нее еще остался. И еще, разумеется, ей нужно думать о ребенке. Пока что никто ничего не знает, и никто ее не осудит. Но сейчас уже смеркается, Марк по-прежнему в тюрьме, а в ее голове смутно роятся вопросы, оставшиеся без ответов. Ей нужно хоть что-то. Она наливает себе и выпивает. Вино крепкое, но не сладкое: может быть, это чувство вины или выброс гормонов делает этот виноград кислым?

Когда в дверь звонят, она идет открывать со стаканом в руке. Под фонарем на крыльце стоит преподобный Пол – единственный человек в мире, который точно знает, что пить ей нельзя.

– Извините за вторжение, – говорит он. Глаза его скользят по ее животу, потом переходят на стакан, но он слишком умен – или добр – и скрывает свое осуждение. – Подумал, загляну, посмотрю, как вы тут.

Это ее не удивляет.

– Как я? Думаю, я в оцепенении. – Она жестом приглашает его в гостиную. – Я вас не поблагодарила. Вы были так любезны в тот день. Хотите вина?

– Нет, – быстро отвечает он. – Так вот. Я все думал о Дэнни. Я знаю, что похороны невозможны, пока полиция не закончит свое расследование. Но мы могли бы провести поминальную службу. Для его вечной жизни. А потом поминки, уже здесь. Для вас. Для города. Для Дэнни.

Он называет Дэнни по имени и не использует разные эвфемизмы, его не пугает ее горе, и она благодарна ему за это. Но готова ли она к тому, что он предлагает?

– Есть более широкая общность людей, частью которой вы являетесь. Эти люди любят вас и вместе с вами переживают вашу боль.

Ее уже немного тошнит от заезженной мысли, что смерть Дэнни представляет собой трагедию общества. Она не заметила, чтобы кто-то еще ходил за своими детьми в морг. Это только их потеря, Латимеров, и больше ничья. А иногда Бэт кажется, что потеря эта вообще только ее собственная.

– Общественное отпевание действительно может помочь.

Бэт приходит мысль, что поминальная служба может дать выход чувствам тех людей, которые прячутся у них за спинами, после чего их могут оставить в покое и дадут им возможность с миром отдаться своему горю.

– Возможно. Мне нужно поговорить с Марком.

Она не уверена, что Марк простил пастора за то, что он разговаривал с репортерами на следующий день после смерти Дэнни, что вторгся в их семейную трагедию. К тому же в этом вопросе фигурирует Бог.

– А насколько… насколько религиозным это все будет?

– Насколько хотите.

Такого ответа она не ожидала.

– Мы можем спланировать службу так, чтобы она показывала, кто такие вы и кем был Дэнни.

Упоминание о сыне в прошедшем времени для нее – как кровоточащая вена.

– Я просто хочу почувствовать его рядом с собой. Хочу услышать его голос. Хочу узнать, как он там.

– Он сейчас с Господом.

– Передайте Господу, чтобы он дал мне какой-то сигнал – хоть что-нибудь! – чтобы я знала, что с ним все хорошо.

Но она знает, что так это не работает – если вообще работает. Она жалеет, что сейчас могла бы поверить в Бога только для того, чтобы гневаться на него за то, что он забрал ее дитя.

Когда Пол уходит, Бэт думает, что, может быть, ей нужно помолиться, но не находит в себе этих слов. Какой смысл? Есть только одно, чего она хочет по-настоящему, но она не думает, что Бог по-прежнему творит чудеса. Вместо этого она больше часа проводит на диване перед телевизором, переключая каналы с одних новостей на другие, и из этого жалкого транса ее выводит звук упавшего в почтовый ящик письма. Она смотрит на часы в углу телевизионного экрана: три минуты одиннадцатого. Послания сочувствия от исполненных лучшими намерениями посторонних людей тонкой струйкой сочатся к ней постоянно, но сейчас уже поздно, и это кажется ей навязчивым. Однако вместо ожидаемого белого прямоугольника на коврике перед дверью она обнаруживает сложенный клочок бумаги. Когда она разворачивает его, оказывается, что это записка, написанная аккуратным круглым почерком.

Я не хотел вас напугать. Дэнни хочет связаться с вами. Пожалуйста, позвоните мне.

СТИВ

Внизу все так же аккуратно написан номер мобильного телефона.

Бет держит записку дрожащими руками и вспоминает, как только что говорила Полу Коутсу. Передайте Богу, пусть подаст мне знак. Она не верит в такого рода вещи. И никогда не верила. Но что, если?.. Что, если?..

22

Поздний вечер, четверть одиннадцатого. Детектив-сержант Элли Миллер не только не сдержала своего слова вернуться домой к вечернему чаю, но не успевает и ко времени, когда пора укладывать ребенка спать. Том говорит, что все понимает, но она думает, что он, возможно, говорит так, просто чтобы ей было легче. Дети делают это чаще, чем мы от них ждем, а в последнее время Том стал более чувствительным к эмоциям взрослых, чем это было раньше, – вероятно, потому, что сам оказался на их острие. Она успокаивает себя тем, что Фред, по крайней мере, уже не запомнит, как родители не приходили укладывать его в постель, и не будет относиться к этому так серьезно, как Том в его возрасте. Когда Фред просыпается по ночам, на его плач приходит Джо.

Она плетется по ступенькам вниз, на проходную полицейского участка. Туда ее лично вызвала Бекка Фишер. Элли устало трет глаза, радуясь, что здесь нет зеркал. Сама Бекка всегда выглядит безукоризненно и собранно, как и положено женщине, у которой нет детей.

– Хлоя Латимер написала мне, – говорит Бекка с огорченным видом. – Это насчет Марка. В ту ночь он был у меня, примерно до часу.

Секрет тайного свидания на вершине скалы раскрыт. Первая реакция Элли – облегчение. Измена – это, конечно, ужасно, но все же гораздо лучше тех сценариев, которые уже начало рисовать ее воображение. Но за этим быстро следует другое чувство: ей заранее очень жаль Бэт. Это убьет ее. Затем наступает пора злости, и в ней закипает ярость. Да как они посмели?!

Элли желает, чтобы Бекка произнесла это вслух.

– И что вы делали?

Свое презрение она выражает в насмешливом тоне, с которым это сказано, – в чем-то таком, что нельзя зафиксировать, чтобы потом использовать против нее.

– Занимались сексом. – Бекка с вызовом выставляет вперед подбородок, но эта воинственность быстро сменяется раскаянием. – Да я все понимаю. Это было худшее решение в моей жизни.


Они приводят Марка из камеры. С наступлением темноты комната для допросов перестает действовать как солнечные часы. Единственный свет, который проникает сюда снаружи, – это блеклое неподвижное сияние уличных фонарей, и от этого кажется, что время вообще остановилось.

– Почему вы не рассказали нам, что в четверг вечером были с Беккой Фишер? – спрашивает Харди.

– А вы как думаете? Если это выплывет…

Харди скептически присвистывает.

– Так вы насчет сплетен переживали?

– Не сплетен, – отвечает Марк. – Насчет нескольких жизней. Моя семья. Бизнес Бекки. Если вы не жили в Бродчёрче, вам трудно понять, как такие вещи прилипчивы. – Он смотрит на Элли. – Ты не можешь сказать об этом Бэт! Это в первый раз, когда я был с кем-то еще. Возможностей у меня было много, но я никогда ничего такого не делал.

Кровь у Элли закипает от праведного негодования за Бэт. Так он хочет себе медаль за все те разы, когда устоял?

– Тогда почему же это случилось теперь? – спрашивает Харди.

– Мы просто устали. Я женился в семнадцать лет. Был шанс попробовать чего-то другого… и я им воспользовался.

– Но ведь речь шла исключительно об убийце Дэнни. Почему же вы нам не сказали?

– Потому что… мне было стыдно. Раз в жизни я воспринял это как само собой разумеющееся – и потерял Дэнни. – Он совсем сломлен – прямо несчастный маленький мальчик. – Пожалуйста, не говорите Бэт! Это окончательно добьет ее.

Чуть позже они стоят на балконе в кабинете Харди и смотрят, как Марк неровной походкой уходит в ночь, сунув руки в карманы и пиная попавшиеся на дороге камни. Домой он явно не торопится.

То, что Элли придерживает факты насчет Сэндбрука и участия Харди в том деле, – она до сих пор не выбрала правильного момента, чтобы рассказать об этом Бэт, – плохо уже само по себе, однако это – намного хуже. Неправильно знать о браке подруги такое, чего она не знает сама. Это нарушает равновесие в дружбе, а Бэт сейчас и так совсем беззащитная. Эта информация тяготит Элли. Она всегда была оптимисткой, но сейчас столько времени пребывает в печали, что уже опасается, как бы эти изменения не стали перманентными.

Она звонит Джо, сидя за своим рабочим столом. Проходит несколько гудков, прежде он отвечает, а когда он наконец берет трубку, она слышит приглушенный шум работающей посудомоечной машины.

– Как там Том?

Джо вздыхает.

– Он спрашивал, не думаешь ли ты, что это он убил Дэнни.

При этой мысли Элли закрывает глаза.

– Надеюсь, ты ему сказал, что я так не думаю.

– Ну конечно! А потом он спросил, почему ты должна быть полицейским, который всем этим занимается.

– Что ж, мы все задаемся этим вопросом.

Раздается странный писк, и она представляет себе, как он, садясь на диван, приземляется на одну из игрушек Фреда. На мгновение ей хочется поменяться с ним местами. Чего бы только она сейчас не отдала за его простые семейные обязанности, за великую и скромную жизнь домохозяйки.

– Как там твой босс? – спрашивает Джо.

– Все так же. Как будто и без него недостаточно тяжело.

– Придерживай его своей добротой, Элл. Ты ведь всегда так делаешь.

В его голосе слышится улыбка, и она улыбается в ответ. Чувствуя себя уже лучше, она возвращается к работе.

Здесь же, за своим столом, она просматривает видеозапись, где Харди допрашивает Тома. Она видит, как маленький мальчик говорит, что Марк бил Дэнни. Она видит, чего ему стоит подорвать доверие Дэнни, даже когда речь о том, чтобы поймать его убийцу, и испытывает прилив гордости за сына, за его лояльность по отношению к другу. Она нажимает перемотку и просматривает ролик еще раз.

– Разбил ему губу…

То, что Марк распускал руки, кажется до боли правдоподобным.

– Том сегодня был молодцом, – говорит Харди из-за ее плеча. – Он может поучаствовать в реконструкции событий той ночи на четверг.

– Что? – ошеломленно переспрашивает Элли. – Нет. Я не хочу этого. Он только что потерял лучшего друга! Это может травмировать его на всю жизнь.

– Может быть, предоставить это ему самому решить…

– Нет! Я его мать. И тут решаю я.

Это тот единственный случай, когда он не может воспользоваться своим служебным положением. Никто, даже Джо, и уж точно не какой-то там чертов Алек Харди, не может отменить ее решение.

– Выходит, ваша причастность к этому расследованию за пределами этих дверей заканчивается.

Он действительно обладает настоящим талантом превращать все положительное в негатив. Элли взрывается:

– При всем уважении, сэр, отвалите от меня сейчас, а не то я написаю в чашку и швырну ее вам в голову!

Харди пожимает плечами с таким видом, будто уворачиваться по ночам от чашек с мочой для него дело обычное.

– Поговорите с… Как зовут вашего мужа? Джо. Погорите об этом с ним. И с Томом тоже.

Упоминание имени Джо успокаивает Элли. Что там он ей советовал? Придерживать Харди своей добротой? Почему бы и нет? Все равно так, как сейчас складываются между ними отношения, они вряд ли могут продолжаться.

– Вы приглашены к нам на званый обед, – говорит она. – Вы здесь мало кого знаете, к тому же питаетесь в гостинице.

– Это не очень хорошая идея.

– Пожалуйста, не глупите и не упрямьтесь. Я тоже не особо горю желанием устраивать это. Но все люди так делают. Приглашают своих начальников в семью. О работе мы там говорить не будем.

В наступившей после этого тишине Харди, похоже, прогоняет фразу «О работе мы там говорить не будем» через какое-то свое внутреннее переводящее устройство. И это явно мучительный процесс.

– Тогда о чем мы будем говорить? – в конце концов спрашивает он.

Блин, хороший вопрос! Она понятия не имеет.

– Просто скажите «да», – отвечает она сквозь стиснутые зубы.

Харди выглядит загнанным в угол.

– Да.

– Благодарю вас. Слава тебе, Господи, – говорит Элли, а когда он скрывается в своем кабинете, добавляет: – Козел.


Найдж Картер, возвращаясь домой из паба, идет переулками и на считаные минуты разминается со своим боссом. Он не пьян, но из-за выпитых четырех пинт пива наполовину идет, а наполовину бежит трусцой, так что едва не натыкается на одинокую фигуру, которая дожидается на перекрестке перед поворотом в его тупик. От неожиданности он выставляет вперед каблук, чтобы затормозить, как на роликах.

Путь ему перекрывает Сьюзен Райт.

– Даже не пытайся бегать от меня, – говорит она, кивая на его дом. – Я знаю, где ты живешь. И знаю, как выглядит твой фургон.

– Я же уже сказал, что больше не хочу тебя видеть.

В интонации Найджа слышится яд.

– Все не так просто, ты еще не понял? – Монотонный голос Сьюзен даже не дрогнул. – Мы с тобой теперь повязаны, ты и я. И ты не можешь просто так повернуться ко мне спиной. Может, тебе это и не по нраву, но изменить уже ничего нельзя. Так что нам просто нужно разработать план, что мы будем делать.

Он подается вперед, и его голос превращается в угрожающий рык:

– Не хочу тебя видеть рядом с собой. Держись от меня подальше!

– Никуда я не уйду, – спокойно говорит Сьюзен.

Найдж разворачивается и последние несколько ярдов до дома матери преодолевает уже бегом.

– От этого не убежишь! Мы влипли в это дело вместе, хочешь ты того или нет.

Последнюю фразу Сьюзен уже кричит, но ветер, который дует навстречу, бросает эти слова обратно, ей в лицо.

23

Стив Конноли в нерешительности стоит на пороге дома Бэт.

– Я удивился, что вы позвонили.

Но все равно не так, как удивилась этому сама Бэт. Приглашая его войти и предлагая приготовить ему чашку чая, она сама себя не узнает. Кажется нелепым, что они неловко пытаются вести какое-то подобие светской беседы, когда на кону такая громадная ставка, тем не менее все именно так, и они неловко обсуждают, что из себя представляет по-настоящему хороший чай. Единственное, что утешает, так это то, что Стив находит эту ситуацию такой же странной, как и она.

– Почему Дэнни заговорил именно с вами? – спрашивает она, когда чай наконец готов.

– Нет-нет, он этого не делал, – говорит Стив. Видимо, на лице Бэт проявляется смятение, потому что он тут же с горячностью торопится все объяснить: – Я… я не вижу мертвых людей или чего-то такого… У меня есть что-то вроде духа-покровительницы. Она говорит мне всякие вещи об умерших, и в течение последующих лет большинство из этого подтверждается. Вот я и спросил у нее о вас, и она сказала, что это кто-то из ваших близких. Родственник, у которого в имени есть «Р» или «С». Может, у вас кто-то из дедушек или бабушек играет на пианино?

Все это ей абсолютно ничего не говорит. Очевидно, что в фамилии Латимер присутствует «р», но это не бог весть какой секрет. И в обеих семьях нет ни одного музыкального человека. Надежда в груди Бэт съеживается и умирает. Все это похоже на плохое кабаре в дешевом воскресном доме отдыха. Она качает головой.

– О’кей, значит, я что-то напутал, нет проблем.

Она уже должна бы прогнать его, но в голове по-прежнему крутятся слова «что, если… что, если…», и это заставляет ее продолжать.

– Просто… расскажите мне, что он передал.

Может, у нее нервный срыв? Крыша поехала? Просить кого-то передать послание от умершего сына? Бэт чувствует, как в ней поднимается волна истерического, невеселого смеха, но успевает вовремя подавить ее.

– Должен сразу сказать, что сам я не выбираю то, что мне говорят, – начинает Стив. – Дэнни хочет, чтобы вы знали, что с ним все о’кей. За ним теперь присматривают.

Она ожидала какого-то конкретного знака – упоминания имени домашнего любимца, какого-то воспоминания, запомнившейся шутки, какой-то неопровержимой связи с ее мальчиком. Но в этом весь Дэнни, которого она любит и о котором скучает: маленький мужчина, заботящийся о своей маме. При этой мысли ее начинает отчаянно трясти, и, когда она садится, подсунув под себя ладони, чтобы унять их, дрожать начинают колени.

– Он говорит, что не нужно искать человека, который убил его, потому что это не поможет. Это не поможет. Только расстроит вас. Потому что вы знаете того, кто убил его, очень хорошо. И еще он говорит, что очень вас любит. – Он смотрит на нее неподвижным взглядом. – Вот и все, что там было.

Ее второй посетитель, второй посторонний мужчина за этот вечер, уходит. А Марка все еще нет дома. Бэт записывает все, что сказал Стив. Интересно, считается ли сумасшествием, если сам знаешь, что сходишь с ума?

Перед тем как лечь в постель, Бэт не принимает таблеток, нет смысла: сегодня ночью она сможет уснуть только под общим наркозом. Тем не менее она залазит под одеяло и лежит, глядя на часы и ожидая, когда домой вернется Марк. Она сомневается, стоит ли рассказывать ему, чем она занималась сегодня вечером. Все это кажется нереальным. Ты оставил меня на один вечер, и ко мне приходили священник и медиум. Найдет ли Марк в этом какую-то смешную сторону? Она знает, что, будь он здесь, все было бы совершенно по-другому. Пол не переступил бы порог их дома, а у Стива за доставленные волнения был бы разбит или сломан нос.

Это продолжается довольно долго. Она обдумывает свой вечер и так и этак, и все это – чтобы не думать о том, что сегодня делал Марк. Но как только она слышит щелканье его ключа в замке входной двери, все сразу же меняется, и вопросы, которые она задавала себе все это время, обретают новую остроту: «Почему он мне солгал? Почему он солгал полиции? Что он им сказал? Знает ли Элли что-то такое, чего не знаю я? Кто должен мне об этом рассказать?»

Она лежит неподвижно, прислушиваясь, как Марк снимает ботинки, заглядывает в комнату к Хлое, чистит зубы. Проходит полчаса, прежде чем он проскальзывает в постель рядом с ней. От него пахнет зубной пастой и свежим потом.

– Не хочешь рассказать, где ты был?

– Не сейчас, – отвечает он.

Она поворачивается и приподнимается на локте.

– Посмотри на меня, – говорит она, зажигая лампу у себя на тумбочке.

Он медленно переводит на нее глаза, и впервые за все время их супружеской жизни Бэт понятия не имеет, что творится у него в душе.

– Это ты убил его? – спрашивает она.

До того, как Бэт это произнесла, она даже не подозревала, что думала об этом.

– Как ты можешь такое говорить? Ты что, и вправду так думаешь? Это ты видишь, глядя мне в глаза? Ради Бога, Бэт…

Он ничего не отрицает. Слова Стива Конноли звенят у нее в голове.

Вы знаете того, кто убил его, очень хорошо.

Марк вскакивает с постели и хватает с тумбочки свой мобильный. Она слышит, как на лестнице он жмет на клавиши, набирая сообщение, и ему быстро отвечают. Но такого сигнала она на его телефоне никогда не слышала: это не персонифицированный рингтон на номер из его телефонной книжки, а простой гудок – заводская настройка сигнала о пришедшем сообщении. Этот невинный звук электронного звонка звучит для Бэт, как набатный колокол. Она садится на кровати, слушая, как Марк сбегает вниз по лестнице. К моменту, когда она выскакивает на лестничную площадку, дверь за ним уже мягко захлопнулась. Через кухонное окно Бэт видит, как он идет напрямую через спортивную площадку в сторону Хай-стрит. Кроссовки оказываются у нее на ногах еще до того, как она сообразила, что делает. Двигается она легко и быстро, а он ни разу не оглянулся – даже на хорошо освещенной Хай-стрит, даже тогда, когда круто повернул направо к «Трейдерс» и идет по уклону для спуска лодок на воду к концу пристани.

Из тени появляется Бекка Фишер.

У Бэт возникает ощущение бесконечного вертикального падения, знакомое лишь по ночным кошмарам. Она прижимается спиной к стене и, пользуясь шумом бьющихся о причал волн, которые заглушают ее шаги, старается подобраться ближе. Она скрыта тенью, но Марк и Бекка настолько заняты друг другом, что все равно не заметили бы ее, даже если бы она открыто пробежала мимо них в свадебном платье.

– Ты не должна была им ничего рассказывать, – говорит Марк.

– Я должна была вытащить тебя оттуда, – говорит она. Руки ее лежат у него на воротнике, бедра их плотно прижаты. – Послушай, это была ошибка. Все это, в прошлый четверг. Так не вовремя, все к одному. А у нас могло бы что-то получиться…

– У нас и сейчас может получиться, – говорит Марк.

Бэт сгибается пополам.

– Нет, – говорит Бекка.

– Я потерял своего мальчика. – Он безвольно обмякает в ее руках. – Наверное, это наказание за то, что мы сделали.

Бекка мотает головой и гладит его волосы успокаивающим жестом, который скорее подобает жене, вызывая у Бэт вспышку ревности. Дальше – еще хуже. Они целуются, и Бэт через силу смотрит на это, ловя себя на том, что испытывает при этом даже какое-то извращенное удовольствие. Для нее это новый вид боли, и эта новизна дает ей какое-то облегчение от боли после смерти Дэнни. Перемены – всегда к лучшему, так, кажется, говорят?

Они отстраняются друг от друга, и теперь соприкасаются только кончики их пальцев.

– Иди домой, – говорит Бекка и направляется обратно, в сторону гостиницы. Даже когда она идет на каблуках по гальке, есть в ее походке что-то сексуальное, гламурное, свободное – все то, чего у Бэт уже никогда не будет, если оно когда-то и было.

Марк поднимает капюшон своей куртки и садится на пристань, обхватив голову руками. Бэт не может заставить себя разбираться с ним сейчас. Зная, что сегодня ночью она не будет этого делать, она поворачивает домой: теперь уже ей хочется попасть в постель до того, как он узнает, что она выходила.

Когда она проходит мимо полицейского участка, автоматические ворота отходят в сторону, и на Хай-стрит медленно выезжает Элли Миллер. Заметив Бэт, она жмет по тормозам.

– Что ты делаешь на улице? – спрашивает она. – Давай я подвезу тебя домой.

Внутри машина Элли напоминает свалку. Бэт приходится сгребать с сиденья обертки от конфет, в то время как под ногами звенят пустые банки из-под напитков.

– Вы его подозреваете? – спрашивает Бэт, ногами останавливая банки, чтобы они при езде не катались и не бились друг об друга. – Или вы его окончательно вычеркнули из этого списка?

Элли разрывается между своими ролями: подруга – работник полиции, подруга – работник полиции…

– Все не так просто.

– Разумеется просто, проще не бывает!

За квартал до Спринг-Клоуз Элли тормозит на красный сигнал светофора, хотя других машин вокруг не видно.

– Ты про меня? – со вздохом говорит она. – Я не думаю, что это сделал он. Правда не думаю. Но… В том, что он делал в ночь, когда погиб Дэнни, были пробелы, которые ему было необходимо объяснить, и мы не могли отпустить его, пока он этого не сделал.

– Я видела его сегодня ночью с Беккой Фишер, – говорит Бэт. – Он об этом не знает. Так он вам это сказал?

– Ты сама должна с ним поговорить, – отвечает Элли, дипломатично подтверждая ее догадку.

Бэт чувствует себя полностью униженной. Из глаз сами собой текут горячие, тяжелые слезы.

– Ну почему все это со мной? – причитает она. – Что я такого сделала? Я просто хочу находиться вне всего этого, наблюдать с другой стороны улицы и потихоньку жалеть себя. Я не хочу быть в самом центре. Я не могу так, Элл.

Элли отстегивает ремень безопасности и, притянув ее к себе, обнимает. Слезы Бэт теперь льются на ее оранжевый плащ.

– Мне очень жаль тебя, детка, правда очень жаль.

Они еще долго сидят так, пока светофор на пустынной улице терпеливо переключается в своем непрерывном цикле.

24

Карен Уайт дожидается Харди в баре гостиницы.

– Что-то вы поздновато.

– Нет.

После того как она обошлась с ним в прошлый раз, он в дальнейшем будет общаться с ней исключительно односложно. Зная ее, он надеется, что в этом случае она уже не сможет найти способ, как перекрутить его слова.

– Да бросьте, – не сдается она. – Всего пять минут. Пара вопросов. Расскажите мне, где вы были и что планируете.

Она жужжит и кружит вокруг него, как маленький надоедливый комар, жаждущий крови. Он вскидывает руку между ними, словно отмахивается от нее.

– Я не позволю вам отвлекать меня от незаконченного расследования.

– Вы разочаровали семьи пострадавших в Сэндбруке, – заносчиво заявляет она. – Из-за вас они так и не получили облегчения. И это я не позволю вам точно так же поступить с еще одной семьей.

Он испытывает громадное искушение затолкать ее в угол, искушение рассказать всю правду, как было в Сэндбруке на самом деле. Видит Бог, ей только этого и нужно, как никому другому. Но он бессилен сделать и первое, и второе. Поэтому ограничивается горьким:

– Проваливайте, дайте пройти! – и тащит свое изможденное тело вверх по ступенькам.

Ему бы сделать передышку после первого пролета лестницы, но она следит за ним. Бросок на следующий пролет практически добивает его, но он рассматривает это как необходимое усилие.

В номере он принимает душ и падает на идеальное белье постели, где спит глубоким сном без сновидений ровно тридцать семь минут, прежде чем звонит телефон и будит его. Сердце вяло протестует в груди. Внезапное пробуждение – это одна из самых вредных встрясок для его организма наряду с кофеином, курением и – ха-ха! – стрессом.

– Харди! – рявкает он в трубку.

Это Боб Дэниэлс. Он на пляже. Там есть кое-что такое, на что Харди необходимо взглянуть прямо сейчас.

С трудом облачаясь в костюм, он замечает, что волосы его до сих пор влажные. Сейчас он уже жалеет о том, что принял душ, и о тех десяти минутах сна, который тот у него отнял.

Усыпальница в честь Дэнни на пляже Харбор-Клифф заброшена и неухожена. Бумажные вертушки крутятся на ветру размытыми пятнами. Свечи все выгорели. В паре сотен ярдов от берега, словно маяк в ночи, горит лодка, и языки пламени, отражаясь в воде, как будто разливают по поверхности моря жидкое золото. Время от времени отколовшиеся куски горящего дерева с шипением падают в воду.

– На ней никого не видно, – говорит Боб.

Они не могут позволить себе ждать, пока все смоет приливом.

– Вызовите береговую охрану или еще кого-то, – говорит Харди. – Мне, здесь и сейчас, нужны люди, которые соберут все это до последнего кусочка.


Бэт спит урывками; ей снится, что Дэнни снова живой, затем она просыпается и понимает, что его нет, и так снова и снова. Она думает только о том, чтобы поменяться с сыном местами. Опять и опять она предлагает небесам молчаливую сделку: позвольте мне впитать в себя его боль и его страх. Она перебирает в уме все, что она вынесет ради Дэнни. Она согласна, чтобы ее насиловали, чтобы на нее набросилась целая банда мужчин, чтобы ее избили и бросили умирать – лишь бы он был в безопасности. Эти фантастические сценарии становятся все более и более жестокими. Бэт никогда и не подозревала, что у нее такое живое воображение.

Пока она мучается, Марк рядом с ней громко храпит. Из-за того что он лежит так близко, кожа у нее зудит. Она встает и раздвигает шторы. Сквозь прорванную плоть облаков просачивается бледный свет, и можно даже не пытаться снова уснуть. Для этого есть только один способ.

Бегать.

Ее спортивный бюстгальтер плотно обхватывает нежную грудь, пояс ее бегового трико сжимает талию туже, чем обычно, но она наполняет бутылочку водой и выскакивает под дождь, сразу переходя на быстрый бег – никаких разминок, никаких растяжек. Быстрые ноги уносят ее прочь от пляжа Харбор-Клифф, вдоль бетонной эспланады с ее уродливыми перилами, туда, где не ходят туристы. Сильный дождь и мелкие морские брызги охлаждают ее тело.

Раньше бег опустошал ее голову. Работа, дети, ссоры с Марком, общий стресс – во время любой пробежки наступал момент, когда она оставалась наедине с топотом своих ног. Сегодня ее тело отказывает раньше, чем она успевает достичь этого состояния. Она не бегала уже несколько недель. Она не ела, не спала, к тому же ее замедляет беременность. Через пятьдесят минут ноги начинают переставать ее слушаться. Ко времени, когда она, тяжело дыша, входит домой через дверь с внутреннего двора, проходит полный час. В гостиной на диване ее ждут Элли и инспектор Харди.

– Где ты была, черт побери? – спрашивает Марк командным тоном, которым он говорит с Хлоей.

– Бегала, – произносит она сварливым голосом, которым ему обычно отвечает Хлоя. – Мне что, больше бегать не разрешается? – Она поворачивается к полицейским. – Я не знала, что вы придете.

– Мы просто хотим держать вас в курсе, – говорит Элли. – Мы попросили криминалистов более детально исследовать одежду Дэнни. Есть несколько зацепок, мы следуем от дома к дому, и на сегодня у нас намечено несколько людей, с которыми мы хотим поговорить.

– Теперь вы хотя бы вокруг меня перестали крутиться. – Марк обиженно складывает руки на груди.

– Не будь мудаком, Марк! – взрывается Бэт, и он в шоке умолкает.

Хлоя изумленно таращит на нее глаза. Бэт кажется, что она заметила на лице Элли молчаливое одобрение.

Напряженную тишину нарушает Харди.

– Мы обнаружили в комнате Дэнни пятьсот фунтов наличными.

– Откуда у него такие деньги и что он мог с ними делать?

Марк смотрит на Бэт, и на минуту они снова родители, объединенные общим замешательством и недоумением.

– Мы надеялись, что это вы нам объясните, – говорит Харди.

Бэт вопросительно смотрит на Хлою.

– Он никогда мне об этом не говорил, – отвечает та.

Лицо детектива-инспектора Харди непроницаемо.

– Сегодня в школе мы проводим собрание, чтобы держать общественность города в курсе расследования, где ответим на любые вопросы, – говорит он. – Вам там быть необязательно.

– Я пойду, от имени нас всех, – решительно заявляет Лиз, прежде чем успел вызваться кто-то еще.

Бэт чувствует необходимость заняться чем-нибудь и не возражает.

– А почему в газетах почти не пишут о Дэнни? – интересуется Марк. – Все на последней странице, и то всего пара абзацев. До него уже никому нет дела?

Харди хмурится.

– Не нужно судить о ходе этого расследования по тому, что появляется в прессе.

– А мы вот тут подумали, – продолжает Марк, – если бы в газетах больше говорилось об этом, может быть, это подстегнуло бы память людей? Что, если кто-то все-таки видел что-то важное, только сам этого не понимает? Если бы было больше…

Харди резко обрывает его:

– Пожалуйста, предоставьте нам иметь дело со СМИ. У нас есть в этом определенный опыт.

Он, возможно, и знает, как обращаться с прессой, но вот Элли – определенно нет. И Бэт чувствует изменническое по отношению к подруге чувство благодарности, что следствием руководит он, а не она. Потому что в данный момент им необходим именно опыт и авторитет, а Элли выглядит неуверенно, будто все время путается. Она действительно была бы блестящей кандидатурой на роль Пита, в качестве моста между семьей и детективами. Однако сказать об этом самой Элли она желанием не горит. Как есть – так и есть. Но когда речь идет о том, чтобы найти убийцу Дэнни, Бэт уверена, что все держится на детективе-инспекторе Алеке Харди.


Криминалисты зовут Харди на пляж Харбор-Клифф. Наступил отлив, и они занесли лодку на берег. Пока они идут по гальке, Миллер долго говорит по телефону.

– Поступило подтверждение, что они не могут проследить ни одну из банкнот, найденных в комнате Дэнни, – докладывает Элли, когда они обходят пристань. – Они уже очень давно находятся в обращении и ничего интересного на них найти не удалось.

Харди задумчиво чешет подбородок.

– Откуда у Дэнни могло появиться пятьсот фунтов? А что насчет его телефона и скейтборда? В последний раз, когда мы его видели, он ехал на нем по улице. Что произошло со скейтом?

– Мы по-прежнему просматриваем записи со всех камер по всем возможным маршрутам его движения, но пока ничего, – отвечает она. – Я также послала команду проверять учителей и ассистентов преподавателей в школе. Его одноклассников. Тех, кто сидит с детьми в семьях. Найджа, напарника Марка по сантехническим делам.

У воды стоит фургон криминалистов. Вся бригада во главе со своим командиром Брайаном внимательно изучает обгоревшие останки лодки.

– Так это оно?

Брайан обижается.

– Блин, мы при встрече обычно говорим «Доброе утро» и «Как дела?».

– Да я уже сто раз говорила ему, – закатывает глаза Миллер. – Все без толку.

– Это как-то связано со смертью Латимера?

Вопросы Харди перестраивают Брайана на профессиональный режим общения.

– Следы катализатора указывают на то, что лодка была облита бензином. В обломках дерева я обнаружил осколки стекла и волокна ткани. Если вы спросите меня, я бы предположил, что для поджога использовалась бутылка с фитилем из тряпки. – В этом месте голос его возбужденно повышается. – Коктейль Молотова. Классика жанра.

Элли наклоняется, чтобы поближе рассмотреть лодку.

– Если он отогнал ее так далеко в море, чтобы сжечь, да еще и в четыре утра, как он вернулся на берег? – говорит она.

– На корме имеются следы в месте, где, видимо, крепился подвесной мотор, – говорит Брайан. – Он, вероятно, использовал его, а потом пересел в другую лодку. Но взгляните сюда, это может быть ключом ко всему. – Он поднимает кусок обуглившейся деревяшки. – Здесь, между волокон. Это прядь волос.

Харди косится на единственный темный жгут, застрявший в расщепленном обломке. Впервые за несколько месяцев он испытывает нечто близкое к удовольствию.

– Выдающийся результат, черт побери, просто выдающийся! – восклицает он, похлопывая Брайана по спине. – Ох, Миллер, мы все-таки нашли его. Продолжайте и сразу сообщите мне, как только получите подтверждение. Пойдемте, Миллер, нечего тут околачиваться.

Он направляется обратно в участок, и Миллер приходится поторопиться, чтобы не отставать от него, в то время как его языку приходится напряженно трудиться, чтобы успевать за его мыслями.

– Ставлю сто фунтов на то, что это та самая лодка, которую он использовал, а волосы принадлежат Дэнни Латимеру. Он паникует, Миллер. Причем паникует фантастически – как раз то, что нам нужно. И начинает проявлять себя. Я вам еще вот что скажу: он – любитель, он никогда не делал такого раньше. Это грубая работа – сжечь лодку таким образом и так скоро.

Она не разделяет его эйфории.

– Вы хотите сказать, что это кто-то отсюда? Кто-то, кто вчера ночью не был дома? Мы с вами сейчас можем проходить мимо него.

Она крутит головой по сторонам, раздраженно осматривая гавань.

– Теперь я в этом просто убежден, – говорит он.

Ошибка киллера – это как кислород для Харди. Он наполняет легкие воздухом Бродчёрча, и впервые за время с момента его приезда в этот захудалый маленький городишко это кажется ему приятным.

25

Ко второму появлению Харди в начальной школе Южного Уэссекса помещение забито под завязку. Эти школьные залы, они все одинаковые: взрослые, неуклюже мостящиеся на детских стульях, люди, жмущиеся к стенам и старающиеся заглянуть через головы. В памяти внезапно вспыхивает его первая пресс-конференция в начальной школе Сэндбрука, и, прежде чем он успевает сообразить, сознание его автоматически накладывает те лица на эти. Он трясет головой, чтобы освободиться от видения Кейт и Ричарда Гиллеспи и сконцентрироваться на жителях Бродчёрча.

Про себя он отмечает тех, кого узнал. Лиз Ропер, Найдж Картер, викарий, который мнит себя телевизионным умником, за ним нужно приглядывать, Бекка из гостиницы, Олли с Мэгги и наконец сама Карен Уайт – темная личность. Невероятно, но у «медиума», Стива Конноли, тоже хватило духу явиться сюда. Здесь же находятся двое, кого он так и не понял: Сьюзен Райт и Джек Маршалл. Интересно, они знакомы? Сидят далеко друг от друга, но это может быть и к лучшему. Сержант Миллер пришла со всей своей семьей в полном составе. Харди следит за тем, как она внимательно осматривает толпу.

Со всех сторон на него сыплются вопросы, но он сразу переходит к заранее подготовленной речи.

– Вот с чем мы сейчас столкнулись. Несколько сложных мест преступления, в частности на пляже. Отсутствие камер видеонаблюдения в ключевых местах. Отсутствие свидетелей, которые бы видели Дэнни в ночь, когда он ушел из дому. – В последний момент он вспоминает, что Миллер сказала по поводу волос на обгорелой деревяшке, и придерживает эту новость. – У нас есть масса информации, которую нужно переработать. И мы достигнем цели.

Сьюзен Райт представляется просто по имени.

– Я слышала, что вам не хватает людей.

Похоже, эта мысль ей нравится.

– У нас есть достаточно ресурсов для проведения расследования такого масштаба. Следующий вопрос.

– Я только что с пирса, так там прямо на пляже стоит крутой фургон с криминалистами! – кричит какой-то краснолицый мужчина с седыми волосами, похожий на одуванчик.

Его слова немедленно подхватывает хор озабоченных владельцев мелкого бизнеса.

– Ночью обнаружились новые обстоятельства и новые улики, и мы должны изучить их, пока они еще целы, – ровным голосом отвечает Харди.

– Вы говорите о лодке, которая горела прошлой ночью?

Этот вопрос задал Стив Конноли, во взгляде его читается смесь упрека и торжества. Харди подавляет вспышку раздражения. Пока что еще рано говорить о том, что лодка имеет какое-то отношение к делу.

– Вы должны понимать, какая сейчас проводится работа, – говорит он. – Нужно просеять каждую песчинку. Исследовать каждый окурок, пучок волос, обломок пластика, каждый найденный ноготок с руки или ноги, каждый кусочек кожи. – Прежде чем Харди успевает сообразить, перед глазами вдруг возникает четкое изображение серебряного кулона. – Место происшествия на пляже – это один из самых сложных моментов, с которым приходится иметь дело нашим офицерам.

– Какой имидж вы нам создаете! – кричит «одуванчик». – За прошлое лето мы уже и так потеряли сорок процентов. Никто к нам не едет. И мы не хотим, чтобы название «Бродчёрч» стало синонимом убийства, как это было в Сэндбруке.

Харди ожидает взрыва эмоций, но ничего не происходит. Только на лице Миллер промелькнула тень тревоги да еще трое журналистов заерзали на своих местах. Карен Уайт смотрит на него безмятежным взглядом, и можно не сомневаться, что еще до конца недели его участие в фарсе в Сэндбруке будет подробно описано на первой странице в «Эхе», а возможно, и в национальных изданиях. Что бы ни двигало ими, он все равно надеется, что в интересах следствия все останется по-прежнему.

Когда собрание заканчивается, на улице еще светло. Харди удалось провести его почти без остановок до самой посадки в машину.

– Я же говорил вам, что там была лодка.

– О, замечательно, вы – как раз то, что нам нужно. – Харди поворачивается к негодующему Стиву Конноли. – Здесь их, кстати, сотни, так что вам повезло.

– Но вы ее не искали? Да? А Бэт знает, что вы меня не послушались?

Харди упирается указательным пальцем прямо в грудь Конноли.

– А как насчет того, что вы пренебрегли моей очень настоятельной просьбой? – почти шепотом говорит он. – Держитесь от нее подальше. И ни во что не вмешивайтесь.

Конноли качает головой и медленно уходит. Харди прислоняется к машине. Это как раз та фаза, которой он больше всего опасался: если расследование подобного дела длится дольше, чем несколько дней, люди становятся беспокойными, начинают волноваться. Все хотят поучаствовать, как-то вмешаться, выдвинуть собственную теорию. Везде, кроме оперативного штаба расследования, чьи-то мнения начинают превалировать над фактами. И пресса здесь может сработать хуже всего, думает Харди, когда к нему целеустремленно подходят Олли и Мэгги Радклифф. Он отпускает ручку дверцы машины, смирившись с еще одним долгим разговором.

– Опять вы за свое, – вместо приветствия говорит он.

Заметно, что Олли выглядит очень довольным собой.

– Оливер желает вам кое-что сообщить, – говорит Мэгги.

– Мы всегда рады послушать Оливера, – отвечает Харди.

К его смущению, юноша продолжает сиять: этих людей никаким сарказмом не проймешь.

– Я накопал это на Джека Маршалла, – гордо заявляет он, вытаскивая из сумки конверт. Внутри находится ксерокопия газетной полосы с фотографией владельца киоска, которой не меньше нескольких десятков лет. – Он сидел в тюрьме, прежде чем приехать сюда. А осужден он был за секс с несовершеннолетним.


Карен Уайт следит за Олли и Мэгги на расстоянии, получая удовольствие от выражения лица инспектора Харди, когда он понимает, что пресса на шаг опередила его. Похоже, пришло время снова подкинуть этот сюжет Лену Данверсу.

Начало разговора ничего хорошего не предвещает.

– У нас тут в данный момент запарка с местным преступлением, задыхаемся, – говорит он. – И я специально предупреждал тебя, чтобы ты туда не ехала.

– Я в отгулах, – напоминает она ему. – Лен, это центровой материал. И полиция упирается. Не думаю, чтобы все разрешилось за день или два.

– Да какое дело до этого нашим читателям? – спрашивает он.

Карен точно знает, что он хочет услышать, и на этот раз она в состоянии подать ему это на блюдечке.

– Типичная семья, двое детей. Отец – сантехник, тихий район, идиллический город ярмарок, воплощение нормальной жизни. Мать очень фотогенична. Английская Роза. Однако… в браке что-то не так.

– Беда в раю? – говорит Лен, и она понимает, что он вещает заголовками материала, по поводу которого уже принял решение. – Ладно, тогда продолжай. Подготовь мне эксклюзивное интервью с матерью семейства, дай хорошее фото, и я посмотрю. Но по счетам в гостинице будешь расплачиваться сама.

Она идет через школьный зал к выходу. Здесь уже никого нет, кроме одинокой женщины, которая пустым взглядом уставилась на корзину, полную футбольных мячей. Карен в уме быстро листает свою внутреннюю картотеку и наконец узнает ее: Лиз Ропер, бабушка Дэнни, хотя по возрасту никогда бы не сказала.

– Как вы справляетесь с горем? – спрашивает Карен.

Лиз поднимает на нее глаза: она уже явно привыкла к тому, что незнакомые люди знают, кто она такая.

– Я-то что, я крепкая, как старые ботинки. Я за других переживаю.

Говоря, что она сильная, Лиз оголяет свое самое уязвимое место: никто вокруг не подумал о ней.

– Вы, должно быть, очень тоскуете по нему, – говорит Карен, и на глазах Лиз появляются слезы.

– Мой Джефф научил его, как пинать эти штуки, – говорит она, жестом показывая на футбольные мячи. – В два года он уже умел провести мяч из одного конца сада в другой. Он был маленькой звездочкой футбола. – Она вытирает глаза обратной стороной ладони. – И я пообещала себе, что не отступлю. Что буду сильной среди всего этого. Я просто хочу, чтобы они поймали сволочь, которая это сделала. – Она улыбается Карен бледной улыбкой. – Простите, но я не припомню вашего имени. – Это вежливое оправдание человека, который за последние несколько дней встретил больше незнакомых людей, чем за предыдущее десятилетие.

– Я Карен. Работаю на «Геральд».

Лиз испуганно отшатывается от нее – Карен знала, что так и будет.

– Мы не общаемся с прессой.

– Я в курсе. Но знаете, что я вам скажу? И будьте уверены, что это лучший совет в данной ситуации. На вашем месте мне было бы ужасно неприятно, что Дэнни игнорируют.

Она на мгновение касается руки Лиз, после чего оставляет ее рыдать над кучей потертых футбольных мячей.


Бэт на заднем дворе развешивает белье на веревку. Одноклассники Дэнни гоняют мяч на школьном стадионе. Она борется с горячим порывом перепрыгнуть через забор, выбежать в гущу мальчишек, схватить одного из них – любого – и крепко прижать к себе, чтобы почувствовать, как бьется его сердце. Обычно во время таких игр на стадионе присутствуют только дети, но сегодня вдоль линий поля, словно часовые, нервно стоят и некоторые из родителей.

Стив Конноли, заговоривший с Бэт прямо через забор, притягивает к себе их встревоженные взгляды. Один из папаш украдкой снимает его на свой мобильный. Теперь каждый считает себя свидетелем. Стив не замечает этого; он вежлив, но настойчив, и все его внимание сфокусировано исключительно на Бэт.

– Несколько дней назад я назвал полицейским улику, которую им следует искать, – говорит он. – Но они пропустили это мимо ушей, и она сгорела, прежде чем они на нее попали. Так что теперь будет намного сложнее проанализировать ее должным образом.

Он, должно быть, говорит о лодке, которую они нашли в огне. Все об этом уже знают.

– Зачем вы все это мне рассказываете?

– Потому что я реально могу помочь! Я могу помочь. – Стив прижимает руки к груди в почти молитвенном жесте. – Но чтобы это произошло, нужно, чтобы ко мне относились серьезно, а пока что этого не наблюдается.

Бэт не знает, что и думать. Она опускает глаза. Сверху в корзине со стираным бельем лежит красное платье, которое было на ней в день, когда она увидела Дэнни лежащим на пляже. Она развешивает его, хотя точно знает, что больше никогда в жизни не наденет.

– А что, если вы ошибаетесь?

Стив мотает головой.

– У меня нет никаких причин вам лгать. Бэт, я хотел бы, действительно хотел бы, чтобы у нас с вами никогда не было повода познакомиться. Но то, что я вам рассказал, является реальным. И вы должны убедить в этом полицию.

Внутри Бэт идет борьба между сомнением и надеждой. Те вещи, с которыми имеет дело Стив, слишком велики, чтобы ее сознание могло охватить их, точно так же, как в ней слишком много горя, чтобы она могла переработать такую информацию. И дело не в том, что она в это не верит. Просто она никогда раньше, до этого момента, серьезно не думала об этом. В ее прежней, милой сердцу жизни не было места для философии, как и не было никаких призраков.

Но теперь ее жизнь внезапно упирается в то, что она доверяется посторонним мужчинам. Делает признание викарию. Зависит от инспектора Харди. А теперь еще и этот странный серьезный тип, который говорит, что он является связующим звеном с Дэнни. Она смотрит ему прямо в глаза. Он, не дрогнув, выдерживает ее взгляд.

– О’кей, – наконец говорит она.

Теперь, когда доверие к собственному мужу подорвано, всю свою веру Бэт направляет на незнакомых мужчин.

26

Харди в бешенстве, Элли подавлена. Пресса раскопала прошлое Джека Маршалла, в то время как отдел уголовных расследований, увязнув в заторе из невыполненных мероприятий и разных проверок, даже не подумал уделить ему первоочередное внимание. Ее тошнит – причем тошнит физически, так что она не может доесть свой ленч, – при мысли, что это мог быть Джек. Этот человек отвечал за ее сына, водил всю Морскую бригаду в походы, застегивал их спальные мешки, смотрел, как они переодеваются.

Джек находится в Бродчёрче так давно, что уже считается почетным местным жителем, но, конечно, он жил здесь не всегда: он купил этот магазинчик, когда Элли было примерно лет семь. Теперь она вспоминает, как это было.

В комнате для допросов тепло, но Джек даже не снял плащ. Если он и виновен, то по нему это никак не заметно – это лицо хорошего игрока в покер.

– Вы насчет того почтальона, который пререкался с Дэнни? – спрашивает он.

– Нет, – отвечает Элли. – Хотя мы с ним действительно побеседовали. Он говорит, что в тот день и не думал ссориться с Дэнни.

– Чушь собачья! Я видел это своими глазами.

Наступает пауза, в ходе которой Элли ждет, чтобы Харди взял нить допроса в свои руки. Прежде чем заговорить, тот откашливается.

– Расскажите нам о том, как вас осудили за секс с малолетками, Джек.

На лице его ни удивления, ни возражения, все тот же спокойный контроль.

– Значит, займемся разоблачениями, так?

– Мы просто хотим установить факты, – говорит Харди. – Когда мы с вами беседовали, вы об этом не упоминали.

– К Дэнни это не имеет ни малейшего отношения.

– Вы помогаете, занимаетесь Морской бригадой. Для этого требуется проверка Бюро криминального учета и перекрестная проверка по реестру лиц, совершивших преступления на сексуальной почве.

– Я не совершал преступлений на сексуальной почве! – с высокомерным презрением заявляет он. – Это обвинение было чистым фарсом. Поэтому меня нет ни в каких базах данных.

– И только потому, что это произошло еще до того, как этот реестр появился, – говорит Харди. – Вы должны были бы сами декларировать это.

– Что, прямо после переезда в новый город? Должен был вывесить небольшой такой предупредительный значок? Здесь находится бывший заключенный. Я сюда приехал, чтобы избавиться от всего этого. И не являюсь тем, на кого вы намекаете.

Харди шелестит лежащими перед ним бумагами.

– Когда вы видели Дэнни Латимера в последний раз?

– Я уже говорил вам, что он делал для меня разноску за день до того, как его нашли.

– А где вы были в ту ночь, когда Дэнни погиб?

– У себя дома, читал книгу.

– Кто-нибудь может это подтвердить? – спрашивает Харди, и это звучит как утонченная насмешка над одиноким стариком.

– Только моя книга. – Джек обиженно поджимает губы. – «Джуд Незаметный». Вам не понравится – картинок мало.

Несмотря на нешуточную ситуацию, Элли ловит себя на том, что закусывает губу, чтобы не рассмеяться.

– Нам говорили, Джек, что вы являетесь увлеченным фотографом-любителем, – продолжает Харди. – И сделали много фотографий мальчиков из Морской бригады.

Элли больше не улыбается. Как и Джек.

– Мне по-настоящему жаль вас, – говорит он. – Видеть только порочное в совершенно нормальном поведении. Не хотел бы я быть на вашем месте и обладать такими мозгами. А теперь, если у вас есть обвинение или улики, которые вы можете мне предъявить, я хотел бы это услышать. В противном случае выпускайте меня отсюда, мне работать нужно.

С этими словами он поднимается с места. Они вынуждены его отпустить.


Карен заинтригована: Мэгги пригласила ее в святая святых «Эха Бродчёрча» – в кабинет главного редактора. Как же все это скопление пропыленных растений в горшках и деревянных кошек на полках далеко от доминирования дорогой кожи и хромированного металла в кабинете Лена – земля и небо!

– По-прежнему хотите свой письменный стол? – спрашивает она.

– Тон у вас заметно изменился.

Мэгги выливает осадок из своей кружки в горшок с цветущим паучником.

– Олли ни за что не стал бы упираться и раскапывать информацию о Джеке Маршалле, если бы это было не для вас, – говорит она. – И думаю, что лучше иметь внутри нашей палатки такого человека, который писает наружу, чем его же снаружи, с тем, чтобы он писал к нам внутрь. Тем более, когда речь идет о вас. Но мы делаем одно дело. Вы можете начать с того, чтобы принести нам чаю. Мне, пожалуйста, без сахара, Уайт.

Выбор у Карен невелик, так что ей приходится это проглотить. Ко времени, когда она возвращается с чаем, Мэгги ушла на один из перекуров, которые по ее настоянию проводятся за пределами офиса, и сейчас натужно сосет электронную сигарету: от старых привычек уйти сложно. Карен ставит дымящуюся кружку на стол и автоматически начинает просматривать распечатки, над которыми работает Мэгги. Сверху лежит статья трехмесячной давности о сборе средств на организацию Морской бригады, здесь же снимок Джека Маршалла и выводка мальчишек в униформе. На снимке есть еще кое-кто. Это та самая несчастного вида женщина с собакой, хотя на то, чтобы узнать ее, у Карен уходит несколько секунд, потому что здесь она улыбается. А это, очевидно, направление поиска Мэгги. В подписи под фото она красной ручкой обвела имя ЭЛЕЙН ДЖОНС, а на полях оставила пометку: Почему она изменила имя? На брифинге назвалась Сьюзен Райт. Ее преследуют?

Карен фиксирует в памяти эту страницу. Она позволит Мэгги на этом этапе поработать ножками, а затем, если это окажется важным, приберет все к рукам. Интересно в качестве боковой колонки, но никак не основного сюжета. Что-то – ее опыт в сочетании с добрым старым чутьем журналиста – подсказывает ей, что искать следует вокруг Джека Маршалла.

Она возвращается в общий зал, где Олли устанавливает компьютер на ее рабочем месте.

– Так ты уже поговорил с Джеком Маршалом? – спрашивает Карен, когда он поспешно нажимает сочетание клавиш Ctrl+Alt+Delete[12].

– Я подумал, что лучше нам оставить это полиции.

Карен про себя вздыхает: при всех профессиональных амбициях Олли его все еще нужно кормить с ложечки.

– Но ведь это ты выполнил эту работу. И ты нащупал связь. Ты и сам был в Морской бригаде. Неужели ты не хочешь раскрутить это? Что, если это был он, а ты упустил такой сюжет?

Олли смотрит на нее широко раскрытыми глазами.

– Не думаю, чтобы Мэгги пошла на это.

От бессилия Карен хочется стукнуться головой об стол.


Маловероятно, конечно, что Стив Конноли, который сейчас нервничает, сидя на краю ее дивана в своей спецовке, был как раз той самой путеводной нитью, но она должна предложить полиции второй шанс все-таки ухватиться за нее. Пит Лоусон корчит гримасы за спиной у Стива. Видит Бог, Бэт понятен его цинизм, но они не могут позволить себе упустить даже малейший шанс. Они не могут доказать то, что Стив говорит насчет получения посланий от Дэнни, однако и опровергнуть этого они тоже не могут. А это уже должно что-то значить. Даже он сам признает, что не знает, почему и как это все у него работает, и Бэт это ободряет. Ее впечатляют вещи, которых она не понимает. Даже доктора зачастую знают, не как работает то или иное лекарство, а только какой оно дает результат. Почему же здесь должно быть по-другому? Она будет недостойна называть себя матерью, если проигнорирует Конноли, а потом окажется, что он был прав. Инспектор Харди обещал ей, что в расследовании использует все возможности, до последней. А это разве не считается?

Она знает, что как только Харди увидит ее гостя, сразу начнется борьба. Тот принимает решение еще до того, как Конноли успевает открыть рот.

– Так вот для чего вы нас сюда пригласили?! – говорит он Бэт, после чего, обращаясь уже к Питу, добавляет: – А вы – идиот набитый, раз позволили ему сюда войти.

– Просто выслушайте его, – просит Бэт.

Харди сердито хмурится, но умолкает.

Стив обращается сразу ко всем присутствующим:

– Дэнни хочет, чтобы люди знали: его убил кто-то, с кем он знаком.

Харди взвивается.

– Это просто оскорбительно, я прошу прекратить это прямо сейчас…

– Я ведь говорил вам про лодку, – перебивает его Стив. – Вы меня не послушали. А теперь вы эту лодку нашли.

– Просто удачная догадка, – пренебрежительно бросает Харди и поворачивается в сторону Элли: – Расскажите ей.

Элли берет Бэт за обе руки.

– Бэт, мы проверили, что у нас есть на Стива.

Комната в глазах Бэт начинает уже привычно для нее клониться набок.

– Он банкрот, ранее был осужден за угон машин, мелкие кражи и сговор с целью мошенничества.

Стив вскакивает с места.

– Все это не имеет никакого отношения к делу!

Инстинктивно Бэт шарахается от него, в то время как Харди переходит в наступление.

– Я не знаю, лжец вы, душевнобольной или искренне верите в то, что говорите правду, – бросает он в лицо Стиву, – но я должен найти убийцу и доказать его вину в суде. Я имею дело с фактами, а все, что предложили ей вы, – это фантазии. А теперь вы уедете из этого дома, и уедете очень далеко. Последнее предупреждение. Если я еще раз увижу вас здесь, то засажу в тюрьму!

Пит берет Конноли под руку и торжественно выводит из дома. Все это время тот твердит о своей невиновности и искренности. Бэт для равновесия опирается рукой о стену.

– Чего он хотел этим добиться? – спрашивает она Элли. – Я ему ничего не платила.

– Через две недели он выступит перед прессой, – говорит Элли. – Через полгода напишет книгу «Как я раскрыл убийство в Бродчёрче». Будешь в городе, загляни в книжный магазин и увидишь там такие творения своими глазами.

Удар попадает в цель. Бэт действительно видела такое, просматривая книжные полки в магазине во времена, когда все вещи не были так наполнены каким-то значением; она видела написанные бывшими детективами и психологами книжки в красно-черном мягком переплете, где на обложке изображен убийца, а жертв нигде не видно. Похолодев, она понимает, что ей не нужно было самой давать Конноли деньги, чтобы он на ней заработал. Ее горе является товаром, а он – акула. Как можно быть настолько циничным? И как можно быть такой дурой?

За окном заметно какое-то движение: это Пит усаживает Конноли на водительское сиденье его собственного фургона, при этом он одной рукой придерживает ему голову, будто заталкивает подозреваемого в патрульную машину. Через стекло женщинам видно, как Конноли, сидя за рулем, разражается настоящей истерикой: он раскачивается, кричит и молотит по приборной панели кулаками.

Когда Бэт отворачивается от окна, в голове у нее звенит пустота.

27

Харди и Миллер бродят по кладбищу возле церкви Святого Эндрю, где над старыми покосившимися надгробиями нависают громадные тисы. Согласно поквартирному опросу, преподобный Пол Коутс попал в число тех, у кого нет алиби на ночь, когда был убит Дэнни. Миллер возбужденно болтает о предстоящем званом обеде, превознося достоинства своего супруга, который у нее «просто бог домашнего очага». Харди, который еще не отошел после встречи со Стивом Конноли, отключился.

– Вы хорошо знаете этого викария? – спрашивает он. Земля между могилами очень неровная, и он едва не вывихнул лодыжку на одном из комьев дерна.

– Нет, он ведь живет здесь всего пару лет. Мы сами не особо ходим в церковь. Ну, ночная месса… на Пасху, если вы помните.

– Как низко пало христианство!

– А что насчет вас, сэр? Вы человек религиозный?

– О да, я каждую ночь молюсь о том, чтобы вы наконец перестали изводить меня вопросами.

Коутс ждет их на лавочке в начале кладбища, на коленях его лежит iPad. Пасторского воротничка на нем нет – так можно было одеться для игры в бильярд в каком-нибудь пабе. Харди замечает, что Коутс находит удовольствие в том, что выглядит более современно, чем от него ожидается, и что ему не терпится что-то продемонстрировать им с помощью своего iPad, поэтому умышленно игнорирует это. Он не в восторге от духовенства в принципе, но в этом смысле нет ничего хуже, чем ультрамодный викарий. У него, наверное, где-то на стене висит электрогитара, а за алтарем стоит синтезатор.

– Насколько хорошо вы знаете семью Латимеров?

Коутс опускает свой iPad.

– Я лучше знаю Лиз, бабушку. Это одна из наших прихожанок. Но я веду занятия клуба по информатике в школе Дэнни. Он был очень способным учеником, как и Том.

При этих словах лицо Миллер расцветает.

– Они все схватывают интуитивно. И скорее похоже на то, что это я должен держаться на уровне с ними.

Голова Харди напряженно работает: теперь, когда в церкви больше нет детского хора, когда дети поклоняются алтарям «Майкрософта» и «Эппл», каким образом можно получить лучший доступ к маленьким мальчикам?

– А зачем вы ведете занятия в клубе информатики? – спрашивает Харди.

Прежде чем ответить, Коутс скрещивает руки на груди.

– Я пытаюсь поддерживать связь с обществом всеми доступными способами. К тому же меня об этом попросили. Насколько я знаю, последний учитель, который здесь по-настоящему разбирался в компьютерах, заработал себе нервный срыв.

– О да, это был мистер Броутон! – вмешивается Миллер. – Бывало, просто сидит и смеется не понятно чему.

– Да уж. В общем, у меня оказалось преимущество по сравнению с человеком, который хихикает сам с собой.

– Где вы были в ночь смерти Дэнни? – говорит Харди, чтобы положить конец всему этому трепу.

– Я уже рассказывал об этом вашим полицейским… Был у себя дома, один. Я живу в доме у подножия холма. Встал поздно, пытался писать проповедь. Стараюсь оперативно откликаться на события жизни. У меня жуткая бессонница. Вот уже шесть или семь лет. Не могу найти средства от нее, все перепробовал. Поэтому я часто долго не ложусь, брожу – лучший мой способ справиться с этим.

Харди слушает, а взгляд его тем временем гуляет по сторонам. Он отмечает для себя, что с церковного двора видно спортивную площадку, которая выходит к дому Латимеров. Миллер в голову приходит та же мысль.

– Но вы не бродили по улице в ночь на четверг?

– Я этого не помню, – говорит Коутс. – Я хотел сказать, что я мог в какой-то момент выходить подышать свежим воздухом, я часто так делаю. Но точно я не помню.

Закончив разговор, Харди и Миллер в угрюмом молчании идут обратно через кладбище.

– Ненавижу то, во что я превращаюсь, – вдруг говорит она.

– В хорошего детектива?

– Становлюсь бесчувственной, грубею сердцем.

Ей еще только предстоит понять, что это одно и то же.


Быстроходный надувной катер, который возит туристов на захватывающие морские прогулки, пришвартован на самом краю пирса. Сьюзен Райт стоит у причала и раздает прохожим рекламные листовки.

– «Бластер Бродчёрча»! Получасовая прогулка! – Она насильно всовывает флаер в руку проходящей мимо мамаше. – Следующий заезд через пятнадцать минут, вам сюда, пожалуйста, лучшего вложения для пятнадцати фунтов у вас еще не было. Детям – за полцены, абсолютная безопасность гарантируется.

Женщина внимательно изучает лицо Сьюзен и крепче сжимает руку своей дочки. А листовку бросает в первую же мусорную корзину, встретившуюся на пути.

Следующий флаер достается Мэгги Радклифф.

– Выглядит привлекательно, – говорит она, окидывая Сьюзен взглядом. – Я Мэгги. Редактор из «Эха».

– Да, я видела вас на собрании.

– А вы Сьюзен. Или Элейн? – Впрочем, при виде горячего энтузиазма Мэгги взгляд Сьюзен становится все холоднее. – Ваша фотография с Морской бригадой мальчиков, где вы под другим именем, есть только у меня.

Мэгги торжествует, но Сьюзен невозмутима.

– Видно, ваши люди что-то перепутали и неправильно записали, – отвечает она.

– Если я насчет чего-то и вымуштровала свою команду, то это как раз на то, чтобы они правильно записывали и произносили имена людей.

Две женщины замерли напротив друг друга в патовой ситуации посреди прогуливающихся отдыхающих.

– Не знаю, что вам нужно, но я тут на работе, – в конце концов говорит Сьюзен.

Мэгги ничего на это не отвечает, только пятится по набережной, продолжая сжимать в кулаке флаер и не сводя глаз со Сьюзен.

28

Карен Уайт осторожно переступает через мешок с нераспечатанными письмами у входной двери дома Бэт.

– Спасибо, что согласились поговорить со мной.

Бэт кивает. Она по-прежнему не уверена, что поступает правильно. Это Лиз решила, что им необходимо пообщаться с прессой.

– Я здесь не для того, чтобы докучать вам, – говорит Карен, словно читая мысли Бэт. – Я здесь с самого первого дня, и я оставила вас в покое.

– Это правда, – подхватывает Хлоя. – Я оставила на пляже Большого Шимпанзе. Так она принесла его мне обратно, спасла, чтобы его не сперли.

– Я думаю, что эту историю нужно освещать подробнее, – говорит Карен. – Но это сумасшедшее лето, и сейчас вокруг столько других сюжетов.

Бэт эти слова не понравились. Те сюжеты, о которых она говорит, – это браконьерство в отношении фазанов, штрафы за парковку и сплетни о разных знаменитостях. А тут речь идет о жизни и смерти. Сюжет даже звучит оскорбительно. Еще хуже, чем дело.

– Так что нам нужно делать? – спрашивает Марк.

Следуя приглашающему жесту Бэт, Карен присаживается на диван, на самый краешек подушек, подтягивает рукава выше запястий и наклоняется вперед.

– О’кей, вам это может не понравиться, но одна из причин того, что смерть Дэнни не привлекла к себе внимания, которого она заслуживает, заключается в неправильной подаче биографических данных. Если бы он был девочкой, желательно белокурой, да еще и на пару лет младше, здесь бы от репортеров было не протолкаться. – Она ловит на себе взгляд Бэт, полный отвращения. – Мне очень жаль, – говорит она и при этом выглядит так, будто сказала это искренне. – А работает это примерно так. Одиннадцатилетний мальчик все время убегает из дому. Я понимаю, что звучит это грубо, но газеты всегда отражают только то, на что клюет публика. Если вы действительно хотите большего внимания к этому делу, все упирается в вас, Бэт. Если вы сами расскажете свою историю, на нее откликнется каждая мать. А если бы к статье я приложила еще и вашу фотографию вместе с Дэнни, мы бы получили под это разворот на две страницы.

Внутри Бэт сражаются два инстинкта: желание сделать все, чтобы обеспечить делу бо́льшую огласку, и ощущение, что при этом придется позволить им рыться в своем грязном белье. Чего она достигнет, став центром внимания прессы и вывалив свою подноготную журналистке, с которой только что познакомилась? Бэт ищет подсказку в лицах своих близких, но трижды натыкается в их глазах на отражение собственной тупой неуверенности.

– Это же «Геральд», я читаю «Геральд», – говорит Лиз с таким видом, будто эта газета ей что-то должна за почти сорок лет лояльности к изданию.

Бэт мало что знает о средствах массовой информации, но даже она понимает, что так это не делается. Она напряженно мнет в руках подол своего платья.

– А что, если она сначала покажет нам, что написала, прежде чем отсылать в редакцию?

– Обычно я так не делаю, но, может быть, в этот раз…

Карен специально ведет себя так, чтобы это выглядело, будто она делает им одолжение. Вероятно, так оно и есть.

– Мы именно этого хотим? – вслух думает Бэт. – Может быть, сначала обсудить все с полицией?

– Вы, конечно, можете сделать это, ваше право, – произносит Карен, но язык ее жестов – она откидывается назад и скрещивает на груди руки – говорит противоположное. – Я бы сказала, что они стали очень осторожными, особенно после расследования Левесона[13]. А ДИ Харди осторожничает еще и потому, что связан с Сэндбруком.

По горлу Бэт прокатывается холодок, как будто она проглотила кусочек льда. Сэндбрук знаменит только одним. Она и сейчас без труда видит перед глазами лица тех девочек.

– А какое он имеет отношение к Сэндбруку? – спрашивает Марк.

– Так он ведь… А вы что, не знаете? – На мгновение Карен даже потеряла самообладание от неожиданности. – Алек Харди вел то расследование и был главным ответственным лицом. Я была там. И собрала весь материал о нем по тому делу. Это он виноват, что дело в суде развалилось.

Холод внутри Бэт проваливается еще глубже, растекаясь по всему телу. Его порывистость, которую она приняла за жесткую деловитость, теперь выглядит совсем по-другому. А они еще доверились ему. Они доверили ему самое главное дело на свете. Наверное, он юридически обязан был как-то предупредить их об этом. Бэт открывает рот, чтобы что-то сказать, но в горле у нее пересохло и с губ не слетает ни звука.

– А как он перешел на новое место работы? – спрашивает Марк.

– Этого я не знаю, – отвечает Карен. – Но одна из причин, по которой я здесь, это как раз не допустить, чтобы он сделал это еще раз.

Неожиданно в голову Бэт приходит одна мысль, и на это у нее находится голос.

– Элли должна была бы сказать мне об этом.

– Думаю, это должен был сделать хоть кто-нибудь, – говорит Карен. – Простите. Если бы я знала, я бы не сболтнула этого.

Теперь холод распространяется уже на кожу Бэт. Как Элли могла утаивать от нее такие важные вещи? На чьей она вообще стороне?

Все ждут от Бэт ответа. Но проблема в том, что она больше не доверяет собственным суждениям. Взять хотя бы то, насколько она промахнулась в своих оценках со Стивом Конноли и Алеком Харди. Да и с Элли прежде всего. Кто может с уверенностью сказать, что с Карен Уайт будет по-другому? С другой стороны, какая есть альтернатива? Послать ее и отказаться давать интервью? Раздается звук рвущейся ткани, и, опустив глаза, Бэт видит, что не заметила, как порвала свою юбку.

Карен наклоняет голову.

– Я понимаю, что являюсь лицом заинтересованным, но теперь вы и сами видите, что есть еще больше оснований привлечь прессу. Потому что, простите, Бэт, но Алек Харди ведь не один ловит преступников, верно? И чем шире мы будем освещать это дело, тем большее давление окажем на него.

Если так – все выглядит просто. Желание Бэт заботиться о Дэнни с его смертью не уменьшилось. Наоборот, теперь оно сильнее, чем когда-либо.

На подоконнике фотография: Бэт и Дэнни стоят на пляже прошлым летом, обняв друг друга за шею. Вынимая ее из рамки, Бэт понимает, что сможет жить и дальше, если вдруг окажется, что ее выбор был неправильным. Но при этом не сможет ужиться сама с собой, если не будет ничего делать.


Клонящееся к закату солнце окрашивает домик Морской бригады в масляно-желтый цвет. Во дворе вокруг перевернутой вверх дном лодки стоят детские спасательные жилеты. Джек Маршалл в своей форме капитана – морской галстук с эмблемой флота на фоне небесно-голубой сорочки – наблюдает за тем, как его маленькие подопечные возводят еще одну усыпальницу в честь погибшего мальчика. Здесь чувствуется морская тематика: ракушки вместо цветов, ламинированные рисунки. Здесь также есть фотографии – Дэнни на пляже, Дэнни в форме Морской бригады, Дэнни собирает мусор с песка, Дэнни поднимает вверх пойманную рыбу, Дэнни завязывает морские узлы.

Олли на мгновение задерживается перед этими снимками, качает головой и вытирает глаза. Затем, сжав зубы, включает диктофон в своем мобильном на запись и сует его в карман.

– Привет, мистер Маршалл, – бодрым голосом говорит он.

– Оливер! – откликается Джек. – Пришел помочь?

– В общем, могли бы мы с вами поговорить? Может быть, внутри?

Джек настораживается.

– Нет, мы можем поговорить и здесь. Разве не видишь, что я занят? Что ты хотел?

– Я тут натолкнулся кое на какую информацию и… – Олли аккуратно отводит Джека в сторону от мальчишек. – Поскольку мы знаем друг друга, я подумал, что должен сначала прийти к вам, прежде чем все это всплывет. – Он набирает побольше воздуха. – Мне правда очень неудобно, но другого способа задать этот вопрос не существует. Это правда, что вы были осуждены за секс с несовершеннолетними?

В глазах Джека вспыхивают страх и злость.

– Ах ты, маленький ублюдок!

– Я не пытаюсь вас как-то подставить… – начинает Олли, но договорить не успевает.

Джек с удивительным проворством, словно ему вдвое меньше лет, хватает его за шкирку и прижимает к поручням. Мальчишки из Морской бригады, маленькие и сбитые с толку, испуганно шарахаются назад.

– Кто сказал тебе это? – рычит Джек. – Полиция? Ты такой же, как и все остальные, – можешь только распускать слухи и осуждать.

– Думаю, вам лучше меня отпустить! – хрипло говорит Олли, которому Джек сдавил горло.

Джек отпускает руку и внезапно снова становится немощным стариком.

– Как давно ты меня знаешь? – уже умоляющим тоном спрашивает он. – Я хоть когда-нибудь делал что-то непотребное по отношению к детям?

– Если бы мы могли поговорить в помещении… – переводит дыхание Олли.

– Чтобы ты мог спровоцировать меня сказать что-то компрометирующее?

– Как я могу скомпрометировать вас, если вы невиновны?

– О, они натаскали тебя, чтобы ты вел себя по-умному, разве не так? Проваливай отсюда! Давай!

Олли понимает, что потерпел поражение. Он удаляется от домика Морской бригады, периодически переходя с шага на бег трусцой. Углубившись в собственные мысли, он не замечает припарковавшегося неподалеку Найджа Картера, который в кабине своего фургона жует чипсы. Окно машины открыто, ветер дует в его сторону, так что он слышал все, до последнего слова.

29

Харди приезжает на званый обед все в том же своем рабочем костюме. В руках у него цветы, бутылка вина, коробка шоколадных палочек «Мэтчмейкерс», а на лице – выражение человека, которого подводят к виселице.

О чем, черт возьми, Элли думала, когда приглашала его к себе домой? Ей же и так целый день приходится терпеть его на работе, так она еще и добровольно приглашает его к себе в гости. Она сердито смотрит на Джо. Это полностью его вина, ведь это он сказал, чтобы она была доброй с начальником. И вот куда это их всех завело.

– Рады вас видеть, – говорит Джо, освобождая Харди от его ноши.

– Можно, сегодня вечером я буду называть вас просто Алек? – Элли берет у него пиджак. – Не могу же я и тут докладывать: «Сэр! Ваш ужин подан, сэр!»

Она чувствует себя по-идиотски. Нет, это определенно вина Джо.

– «Алек» мне не нравится, – говорит Харди, следуя за ними на кухню. – И никогда не нравилось. Алек. – Даже собственное имя в его устах звучит как-то кисло. – Почему все должны так часто использовать именно имя человека? Как будто все мы работаем в маркетинге или где-то в этой области. Я имею в виду, что, когда я на кого-то смотрю, когда я смотрю на вас… – он делает паузу для пущего эффекта, а взгляд его просверливает Элли насквозь и выходит с другой стороны, – вы уже знаете, что я разговариваю с вами, и мне нет необходимости три раза повторять ваше имя просто потому, что я поздравляю себя с тем, что помню его, чтобы создать атмосферу… как бы это сказать, ложной интимности.

Элли с мрачным удовлетворением следит за тем, как до Джо доходит, что она не преувеличивала насчет своего начальника.

– Я провожу вас в столовую.

Она гордится тем, что сделал ее Джо: по всей комнате расставлены свечи, чтобы скрыть пыль, на столе – лучшая мексиканская еда, рецепты из Гвадалахары. Все это остается им незамеченным.

– Как вы познакомились? – спрашивает Харди тем же тоном, каким задает вопросы в комнате для допросов.

«Он прав, – думает Элли, – он действительно уж никак не просто Алек».

– На работе, – отвечает она. – Джо раньше работал парамедиком на скорой помощи.

– А что, уже не работает? – спрашивает Харди, и Элли готовится к критике с его стороны.

– Бросил это дело, когда родился Фред, – говорит Джо. – Впрочем, я этим и так уже пресытился. Слишком много бюрократизма и ограничений. А штука, которая останавливала нас, когда мы могли реально помочь людям, маскируется под названием «Охрана труда и техника безопасности».

Джо быстро пьянеет. Даже если бы Элли не видела, как быстро он опустошает свой бокал, она все равно распознала бы это по тому, как из тени вдруг начинает выползать на передний план его акцент.

– Откуда вы родом? – спрашивает Харди.

– Кардифф. Переехал сюда тринадцать лет назад из-за работы. Здесь я познакомился с Элли, а все остальное – уже история. А вы женаты?

Харди натужно сглатывает.

– Классная еда. Вы сами готовите?

– Я самоучка, – говорит Джо. – Мексиканская кухня – это моя специализация. А сейчас нам действительно нужно по «Маргарите».

– Нет, – говорит Харди.

– Нет – в смысле по «Маргарите»?

– Нет – в смысле не женат. Больше не женат.

Элли впервые слышит о его жене.

– Жаль слышать такое, – говорит Джо. – А что случилось? Загруженность на работе?

– Типа того. Эта работа такое делает с людьми…

– Но не с нами! – бодро вставляет Элли. Будь она проклята, если закончит, как Харди, – во всех отношениях!

– А дети у вас есть? – интересуется Джо. Красное вино вызывает у него на губах преувеличенно широкую улыбку.

– У меня есть дочь, – отвечает Харди к удивлению Элли. Человек пять раз укусил его фирменную чимичангу, и за это время Джо вытащил из него больше, чем она за почти две недели. – Ей пятнадцать лет. Она живет с матерью.

Она пытается вообразить себе Харди отцом. «Папа» подходит по отношению к нему не лучше, чем «Алек». Что же касается «папочка»… Забудьте!

Харди делает большой глоток из своего бокала. Она надеется, что Джо окажется достаточно чувствительным, чтобы уловить момент и вывести гостя из этого несчастного состояния, после чего Элли чувствует прилив любви к мужу, поскольку он оправдывает ее ожидания и меняет тему.

– Как думаете, удастся вам раскрыть это дело?

Похоже, Харди чувствует облегчение от возможности вернуться на хорошо знакомую ему и безопасную почву – к убийству детей.

– Конечно.

– Это хорошо, – говорит Джо.

Он наливает еще вина. Харди накрывает свой бокал ладонью.

– Я не должен…

– Молчите и пейте.

Они уже прикончили первую бутылку – это все нервы! – а ко времени, когда Элли приносит из кухни вторую, они уже смеются. За те десять секунд, пока она открывала «Пино», здесь прозвучала какая-то мужская шуточка. Сейчас Джо уже раздражает ее. Она действительно хотела, чтобы он сошелся с Харди, но не за ее же счет.

Позднее, когда тот уже собирается уходить, она пытается вызвать ему такси, но он отказывается.

– Мне будет полезно прогуляться, – говорит он. – Увидимся утром. Все было здорово. Спасибо, Миллер.

Они умудряются не расхохотаться, пока он не отойдет достаточно далеко, чтобы не слышать их.

– Я люблю тебя, Миллер, – заплетающимся языком бормочет Джо.

– Только не начинайте, – говорит она. – Ты и твой новый маленький приятель.


Мэгги сидит за компьютером, под рукой у нее стоит бокал вина, на коврике для мышки лежит электронная сигарета. Даже Олли в конце концов признал, что устал, и ушел домой, после чего в редакции установилась тишина. У Олли есть свой собственный небольшой репертуар различных шумов. Он постоянно стучит: то ручкой по краю стола, то пальцами по клавиатуре, а чаще всего – по сенсорному экрану своего телефона. Еще он раскачивается на стуле и заставляет его противно скрипеть. Мэгги всегда знает о его присутствии, если он находится в пределах слышимости. Иногда это раздражает ее, но гораздо чаще – наоборот, успокаивает, а в его отсутствие она начинает нервничать.

Обычный белый шум августовского вечера тоже куда-то пропал. На улице никого нет, никаких пьяных перебранок, которые могли бы подтвердить для нее, что жизнь за окном идет обычным чередом, не слышно даже шагов одинокого прохожего. Мэгги зябко содрогается. Тишина всегда тревожила ее. Любой тишине она предпочла бы шумную суматоху. А когда тихо, вечно случаются всякие нехорошие вещи.

Она встает из-за стола, сцепляет пальцы и вытягивает руки над головой. Затем оглядывает затемненную комнату отдела новостей. Владения почему-то не дают ей обычного успокоения. Эта история просочилась ей под кожу, как ни одна другая прежде. Конечно, убийство ребенка само по себе ужасно, но у Мэгги своих детей нет, тогда почему же она ощущает такой острый страх? Почему это так зацепило лично ее? Даже когда она писала про Йоркширского Потрошителя, и то это не настолько шокировало ее, хотя то преступление, даже по прошествии тридцати лет, по-прежнему остается самым диким и страшным, с каким ей приходилось сталкиваться. Она все еще продолжает работать над этим, но только Лил знает, как тяжело она все это переживает.

Частично это объясняется тем, что произошло это с Бэт, с той самой очаровательной Бэт, которую она каждый день встречает на работе. Но в основном это все-таки из-за того, что такое случилось в их родном городе. И теперь, что бы ни произошло дальше, – поймают они этого убийцу или нет, – Бродчёрч уже никогда не будет таким, каким был раньше. Он уже изменился. Это коснулось всех без исключения – от владельцев мелкого бизнеса, которые не знают, как им пережить это медленно текущее лето, до родителей, которые не спят с тех пор, как это случилось, и одиноких парней, которые внезапно обнаруживают, что пьют в баре совсем одни. Да еще ведь есть и дети. Кто знает, как все это отразится на них?

Тишина вокруг Мэгги сгущается и давит.

Она доводит себя до того, что от всех этих мыслей ее в итоге бросает в жар, когда на столе вдруг пронзительно звонит телефон. Мэгги бросается отвечать; кончики пальцев пульсируют от напряжения. Это Лил, спрашивает, когда она собирается возвращаться домой. И не скрывает своего разочарования, когда Мэгги отвечает ей, что сегодня опять надолго задержится на работе. В последнее время она постоянно делает прозрачные намеки на ранний уход Мэгги на пенсию. Она проработала в одной и той же медиагруппе больше тридцати лет, так что ее ожидает очень даже приличная пенсия. Мэгги всегда уверяла, что ее нужно будет прогонять из «Эха Бродчёрча» пинками и со скандалом (что, собственно, и произошло с некоторыми ее коллегами из провинциальной прессы – даже широкого сокращения штатов недостаточно, чтобы смягчить удар от закрытия местной газеты). Но сейчас, оставшись одна в полумраке отдела новостей, она впервые серьезно задумывается об уходе на покой. Она устала и постоянно находится в состоянии тревоги и беспокойства.

Что ж, может быть. Но не сейчас. Она проследит эту историю до самого конца. Она прихлебывает вино, затягивается сигаретой, трет ладонями сухие глаза и возвращается к монитору. Громкий шум, как будто сильно хлопнула дверь или что-то упало, заставляет ее от неожиданности подскочить на месте. Выскользнув из кабинета, она всматривается в темноту комнаты, пока глаза не привыкают к полумраку. Включив свет, она убеждается, что одна здесь. Мэгги улыбается про себя, испытывая явное облегчение. Свет выключается, и она вновь возвращается к своему компьютеру.

– Почему вы так суетитесь насчет меня?

Мэгги резко оборачивается и видит Сьюзен Райт, которая стоит в углу ее кабинета. Маленькие глазки опасно поблескивают, хотя в остальном лицо остается лишенным эмоций. Сердце Мэгги гулко стучит в ребра.

– Как вы сюда вошли? – спрашивает Мэгги, хотя ответ она и так знает.

В «Эхе» она всегда придерживалась политики открытых дверей – в конечном счете, лучшие сюжеты о людях приходят как раз от этих самых людей – и слишком поздно понимает неосмотрительность такого подхода. В конце концов, убийца еще гуляет на свободе. Почему же она не заперлась на все засовы? Проклиная свою наивность, она прижимается спиной к дальней стене.

Сьюзен подходит на шаг ближе.

– Вы должны прекратить задавать вопросы обо мне.

– Почему это я должна это сделать?

Дрожь в ее голосе подрывает смысл ее слов.

Сьюзен кривит губы.

– Потому что я все знаю о вас.

Мэгги могла бы испугаться, но такая универсальная угроза ее не смущает. Про нее особо и знать-то нечего, и нет ничего такого, чего она могла бы стыдиться. «И это все, что у тебя есть?» – думает она и уже готова произнести это вслух, когда Сьюзен вдруг подается вперед. От тяжелого запаха табака Мэгги инстинктивно шарахается. Теперь она уже чувствует горячее дыхание Сьюзен у себя в ухе.

– Я знаю людей, которые изнасилуют тебя.

Произнесенная ею угроза – сколь неожиданная, столь же и убедительная – надолго тяжело повисает между ними. Картины из дела Потрошителя, которые ее подсознание хранит всегда где-то неподалеку, тут же всплывают в памяти Мэгги, и дыхание ее становится прерывистым. Сьюзен смотрит на нее не мигая.

– А если ты станешь и дальше задавать свои вопросы или пойдешь в полицию, то они придут и к твоей подруге.

Не сказав больше ни слова, Сьюзен исчезает в темноте. Эхо подхватывает звук ее тяжелых шагов, когда она идет через комнату отдела новостей. Снова громко хлопает входная дверь.

Мэгги остается одна, ее колотит. Она берет телефон и звонит Элли Миллер. Ей отвечает автомат отдела уголовных расследований, предлагающий набрать добавочный номер. Нужно нажать только одну кнопку, но ее палец зависает над ней почти на минуту, после чего Мэгги в конце концов должна признать, что не может этого сделать. Она не может так рисковать. Когда они с Лил начали жить вместе, Лил знала, что частью этой новой жизни будет работа допоздна, отмененные выходные и большие расходы на вино, но о таких вещах они не договаривались.

Она бросает трубку обратно на телефон, и из уголка ее глаза срывается слеза. Мэгги плачет как от стыда, так и от страха. Она не узнает себя. Все эта проклятая история. Она изменила ее глубже, чем она ожидала.

Никто и ничто вокруг уже никогда не будут такими, как прежде.


Вино было ошибкой. Харди едва может переставлять ноги. На Хай-стрит из офиса «Эха Бродчёрча» выходит одинокая фигура, но перед глазами все расплывается, и он даже не в состоянии определить, мужчина это или женщина. Каким-то образом ему удается без помех пройти через холл гостиницы и подняться по лестнице. К моменту, когда он вваливается к себе в спальню и кое-как проходит в ванную комнату, где лежат лекарства, он уже весь мокрый от пота.

Головокружение превращает маленькую ванную в зал с зеркалами – ему кажется, что стены искривляются, а все поверхности наклонены под странными углами. Зрение подводит его, и он находит упаковку таблеток наощупь, но она пуста. А где новая упаковка? Где же, блин, другие таблетки? Последняя мысль Харди, прежде чем он отдается во власть силы гравитации, – о пакете, который остался на работе в ящике его письменного стола. При падении он бьется затылком о край ванны. Мгновенно наступает полная темнота.

30

Над головой Харди горит полоска чистого белого света. Рядом с ним возникает ангел, ее золотистые волосы окружены ослепительным ореолом. Но затем вдруг оказывается, что у ангела этого австралийский акцент.

– Все хорошо, – говорит Бекка Фишер. – Мы везем вас в больницу.

Белый свет над головой внезапно оказывается неоновой лампой на потолке кареты скорой помощи, и Харди пробует протестовать. Если они отвезут его в больницу, все кончено. Они только глянут в медицинскую карточку и больше уже не выпустят его. Но что-то сказать не получается, и он снова теряет сознание.

Когда он приходит в себя, в голове бешено стучит пульс, а с внешней стороны кисти, в месте, куда воткнута игла капельницы, ощущается острая боль. Рядом с койкой сидит Бекка Фишер: Харди неожиданно и очень ясно осознает, что под больничной рубахой он совершенно голый.

– Девять швов, – говорит она, откладывая в сторону газету. – Череп чуть не треснул. Как вы себя чувствуете?

– Что я тут делаю? – хрипит он. – И что вы тут делаете?

– Вы отключились. Я нашла вас на полу в ванной комнате. Постоялец в комнате под вами услышал громкий стук. К счастью, услышал.

Она поднимает его бумажник, и сердце его болезненно сжимается: она открывает его на фотографии маленькой девочки. Неожиданно его нагота кажется ему даже предпочтительным вариантом.

– Ваша дочь? Какая красивая! – Она не дает ему возможности что-то ответить. – Я пыталась найти кого-то из ваших ближайших родственников, но не нашла, вот и сказала им, что я ваша жена. Послушайте, я очень рада, что с вами все о’кей и вы очнулись, но мне необходимо возвращаться обратно.

Харди быстро соображает. Если они все еще думают, что она – его жена, то, возможно, позволят ему уехать с ней. Он пытается встать с кровати. Это оказывается намного труднее, чем он предполагал. Боль в голове удваивается, как будто он оставил полчерепа на подушке. Он покачивается и пытается схватиться за ее руку.

– Вы не должны об этом никому говорить. Это моя жизнь! – умоляет он. – Пообещайте мне! Они сразу отстранят меня от дела. А мне необходимо его закончить, Бекка.

Он почти удивлен, видя, что она серьезно задумалась. Она бросает взгляд на газету, которая лежит на кровати, и то, что она там видит, похоже, подталкивает ее принять решение.

– Но при одном условии: вам необходима соответствующая медицинская помощь. Потому что в следующий раз вас могут вовремя и не найти.

– Благодарю вас, – кивает он.

Сейчас он готов на что угодно. Бекка встает, чтобы уйти.

– Можно газетку?

Уже по дороге к выходу она вручает ему номер «Дейли геральд».

«МОЙ ДЭННИ» кричит заголовок на первой странице. «ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ С МАТЕРЬЮ ТРАГИЧЕСКИ ПОГИБШЕГО МАЛЬЧИКА ИЗ ДОРСЕТА». Рядом лицо улыбающегося Дэнни. Напротив строки с именем автора – Священного Грааля любого беспринципного писаки – фотография Карен Уайт. Надо полагать, она очень довольна собой.

Открыв газету, Харди обнаруживает разворот, где, против ожиданий, доминирует большое фото не Дэнни, а Бэт, хлопающей глазами в объектив. «КТО МОГ ЗАБРАТЬ У МЕНЯ МОЕГО ЗАМЕЧАТЕЛЬНОГО МАЛЬЧИКА?» – вопрошает она большими печатными буквами.

Взгляд Харди скользит на взятый в рамку текст с правой стороны страницы, и ему кажется, что сейчас его надтреснутый череп попросту отвалится от мозга.

«ДЭННИ: СЭНДБРУКСКИЙ СЛЕД»

Далее идут десять строчек с коротким изложением того, что произошло на суде, а также фотография Шарлотты – на случай, если кому-то нужно напомнить, как она выглядела.

Так вот чего выжидала Карен Уайт: приберегала все для одного большого рывка. Слово сказано, перчатка брошена. В каком-то извращенном смысле это для него почти облегчение. Он помимо воли восхищается преданностью Карен Уайт по отношению к пострадавшим семьям из Сэндбрука. Она для него – заноза в заднице, но заметно, что ее это мало волнует. Из нее, вероятно, получился бы хороший полицейский.


Иногда материал идеально складывается сам собой. Телефон Карен постоянно вибрирует от приходящих сообщений с поздравлениями от коллег, после чего следуют плохо скрываемые попытки украсть ее контакты. Теперь она уже вдвойне рада тому, что первой обратилась к Олли Стивенсу. Ведь его мог развернуть к себе любой из репортеров, которые сейчас в пути, выехав с вокзала Ватерлоо поездом в 8:03. Просто для закрепления контакта она приглашает его позавтракать в «Трейдерс».

– Классно получилось, – говорит он, уминая «бенедикт». – Бэт схвачена очень правильно. Но знаете, Мэгги сильно обидится.

Карен не так уверена в этом. Мэгги, как и она сама, в душе прониклась интересами Бэт Латимер, и кому, как не ей, знать, что одна лишь строчка в общенациональном издании, таком как «Дейли геральд», стоит двадцати страниц в «Эхе Бродчёрча».

– Я сама поговорю с ней, – говорит Карен. – Бэт и Марк уже отчаялись в том, чтобы люди узнали об их деле. Подумай о свидетелях, которые теперь могут появиться. Тебе нужно покрутиться вокруг Элли – может, удастся узнать, насколько загружены у них телефоны и сколько людей им позвонило сегодня.

Наступает обычное неловкое молчание, которое возникает всякий раз, когда Карен предлагает ему воспользоваться своими родственными связями с детективом-сержантом.

– Что ж, Харди с нами теперь точно разговаривать не будет, – наконец говорит он, но при этом улыбается. – Зато теперь в своем отделе новостей вы просто золотая девочка, верно?

– Мой босс официально мною доволен, – говорит Карен. Данверс, собственно, не сказал ей, чтобы она завязывала с этим, что тоже очень здорово. – Остальные газеты сейчас толкаются локтями, чтобы в последующих выпусках наверстать упущенное. Но теперь «Геральд» должна застолбить этот сюжет за собой. Они спрашивают, что дальше, кто следующий в кадре. Мы должны рассказать про Джека Маршалла.

Их телефоны одновременно сигнализируют о приходе сообщения. Олли только мельком смотрит на свое и становится белым как мел.

– Мне нужно идти, – говорит он и, вскочив из-за стола, уходит, оставив остальную часть своего завтрака нетронутой.

Карен некогда разбираться, какая муха его укусила, потому что она увлечена сообщением на экране собственного мобильного. Оно пришло от Кейт Гиллеспи.

Читала сегодняшнюю газету. Я выплакала все глаза за эту бедную мать.

Спасибо, что упомянули имя Шарлотты; такие вещи сохраняют живой память о ней.

Как приятно узнать, что вы по-прежнему сражаетесь на нашей стороне.

Не пропадайте. Х [14]

К.

Олли едет так быстро, что последний поворот на свою улицу преодолевает практически на двух колесах. Останавливается он возле соседей, потому что прямо напротив их дома стоит громадный фургон, в каких обычно перевозят мебель при переездах. Двое здоровенных мужиков, все в черном, как вышибалы из ночного клуба, как раз выносят его HD-телевизор и ставят в машину. Раньше они никогда не приезжали в воскресенье утром. Он заглядывает им через плечо и в смятении невольно вскрикивает, потому что туда уже погружены его велосипед и скутер вместе с коллекцией DVD-дисков. Он косится на свою машину, где на заднем сиденье лежит ноутбук. По прошлым разам он знает, что по закону им не разрешается забирать то, что необходимо ему для работы. Хорошо хоть принтер не забрали.

– Не нужно хорохориться, сынок, – говорит судебный пристав, тот, что повыше, как будто Олли скачет вокруг него с поднятыми кулаками.

Хорохориться Олли и не думал; по крайней мере, в том смысле, о котором подумал тот. Но у него хватает смелости позвонить единственному человеку, который может помочь ему в этой ситуации.

– Они снова приехали, – говорит он, когда Элли снимает трубку. – На этот раз они забрали мою «Веспу».

– Ох, Оливер… – говорит она. – Она по-прежнему в Борнмуте?

Он смотрит в окно и сквозь тюлевые занавески замечает худенькую фигуру.

– Она здесь, – отвечает он. – Элли, мне жутко неудобно спрашивать, но не могли бы вы как-то…

– Нет, – отрезает она.

– Ей правда очень жаль, что так получилось, – импровизирует он.

– Это все полная чушь, – говорит Элли. – Прости, это жестокость из лучших побуждений. Мне очень жаль твои вещи, но я не могу постоянно платить за нее залог. Тем более после того, как она… – Она умолкает, так и не закончив.

– Я бы хотел, чтобы вы сами с ней поговорили. Вы с ней никогда раньше так не ссорились.

Тон Элли очень жесткий, что для нее не характерно.

– Оливер, расследование убийства, которым я занимаюсь, сейчас в самом разгаре, и у меня просто не осталось лишних денег. Прости, мне нужно бежать.

В трубке слышатся короткие гудки.

Олли следует за приставом – тем, что поменьше, – в дом. Люси, сцепив пальцы, стоит в пустой уже гостиной. На стене, где висел телевизор, болтаются отсоединенные провода. Она беспомощно следит за тем, как они забирают спутниковый ресивер, но оживает, когда они отключают роутер беспроволочного интернета, – ее буквально подбрасывает на месте.

– Не трогайте этого! – кричит она, пытаясь вырвать прибор из рук пристава. – Он ведь ничего не стоит! Что вы за него можете выручить, пару монет на eBay?[15]

Олли вырывает его у нее из рук и отдает приставу.

– Забирайте, – говорит он. – Вот это как раз заберите к чертовой матери!

Когда конфискаторы уходят, он поворачивается к Люси.

– Ради Бога! – говорит он. – Ты же сказала, что все уладила!

– Это ошибка, – отвечает Люси. – Они все перепутали… О, только не делай такое лицо! Когда ты так делаешь, то становишься похож на своего чертового папашу.

На мгновение кажется, что Олли готов ее ударить. Но затем его запал иссякает.

– Мама, когда это закончится? – устало спрашивает он. – Как ты не понимаешь, в какую беду мы из-за этого попали?

31

Элли Миллер лежит в темноте и следит за табло цифрового будильника, которое планомерно поглощает вспыхивающие на нем цифры. Субботняя ночь переходит в воскресное утро. Час ночи, два, три, а потом уже и четыре утра. Она очень устала, но непривычный для нее стимулятор в виде чувства вины никак не дает уснуть. Она поступила неправильно по отношению к двум людям, которые ей небезразличны.

Первый ее проступок – пустяк; ну, если не пустяк, то получилось все как-то спонтанно. Олли просто застал ее врасплох, но она все равно не должна была позволять Люси разрушить ее отношения еще и с ним. То, как она подвела Бэт, простирается гораздо глубже. Непростительно, что той пришлось выяснять предысторию Харди у журналистов. Сейчас Элли безжалостно допрашивает себя, почему она все-таки утаила это от нее. Действительно ли она пыталась подобрать подходящий для этого момент или же просто боялась увидеть лицо Бэт, когда она об этом узнает? Наивность это или трусость – и то и другое непростительно. Она знает, что не сможет уснуть, пока не разберется с этим. Она поворачивается на бок и берет с тумбочки возле кровати свой телефон. Джо рядом с ней беспокойно ворочается и что-то бормочет во сне, поэтому она отключает на мобильном звук и приглушает яркость экрана. Сначала она пишет Олли.

Я не хотела быть такой резкой. Просто стрессовая ситуация.

Надеюсь, ты знаешь, что я всегда буду рада прийти на помощь, независимо от того, что происходит между мной и твоей мамой. Тетя Э. ХХ

Сообщение для Бэт писать сложнее.

Я обязана была рассказать тебе про эти дела с Сэндбруком, прости меня.

Я поступила неправильно, руководствуясь правильной причиной.

Я пыталась защитить тебя, но мне нужно было все рассказать тебе прямо.

Давай поговорим. Позвони мне в любое время. Элл. ХХ

Она удовлетворена сделанным, и сразу же, как только страдающая от непосильного чувства вины совесть успокаивается, веки ее тяжелеют. Она кладет телефон, а написанные сообщения остаются терпеливо ждать своей отправки до утра. Последними цифрами на будильнике, которые она запомнила, прежде чем провалиться в сон, были 5:14.

Просыпается она в десять минут десятого. На улице жарко, и весь мир уже давно на ногах. В открытое окно их спальни плывут мягкие воскресные звуки: пение птиц, крики детей в саду, где вдалеке работает газонокосилка. Элли не собиралась сегодня весь день бездельничать. В десять она должна быть на участке: Бэт и Марк сегодня вечером принимают участие в пресс-конференции, и Харди хочет, чтобы все были на местах. Элли жмет кнопку на телефоне, чтобы отослать свои ночные извинения, затем идет под душ и пытается проснуться.

Джо стоит в гостиной на четвереньках и оттирает с ковра следы слизняка. Она на ходу гладит его мягкую макушку, а он распрямляется и, поймав Элли за руку, задерживает ее.

– Эй, я подумал, не сводить ли нам Тома в церковь сегодня утром, – говорит он.

– В церковь? – Они никогда особо не уделяли внимания духовной жизни. – Зачем?

Он выглядит почти смущенным.

– Не знаю. Просто… почувствовал… что-то такое. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Как ни странно, но она понимает.

– Ты бери мальчиков, – говорит она, – а я посмотрю, не даст ли мне Харди высшего благословения на это дело.

Она привыкла к тому, что ее босс выглядит сурово, но сегодня утром он вышел на новый уровень. Она медленно обходит его и застывает на месте, когда видит его затылок. Волосы его перепачканы засохшей кровью, и еще эти швы… Ему вчера определенно не следовало столько пить.

– Боже мой, что стряслось? Простите за откровенность, но выглядите вы ужасно.

– Вчера вечером поскользнулся в душе, – говорит он тоном, закрывающим дальнейшее обсуждение. – Читали «Геральд»?

– Да, – говорит она. – Я не знала, что Латимеры устроили это. Мы отсылали Пита на подмену при снятии показаний, вероятно, тогда это и произошло.

– Они открыли все шлюзы, – говорит Харди. В голосе его вместо ярости, которую Элли ожидала услышать, звучит смирение, как будто он все время этого ждал. – Офицера по связям с прессой засыпали звонками. Как вам известно, сегодня вечером я собираю пресс-конференцию, там будет заявление семьи потерпевшего. Постараемся по максимуму сохранить контроль над ситуацией. А тем временем мне нужна полная информация по прошлому Джека Маршалла, Стива Конноли и Пола Коутса. Все, у кого нет алиби, отправляются наверх нашего списка подозреваемых.

– Я поставлю на это Ниша и Фрэнка, – говорит Элли. – Могу я попросить вас об одном одолжении? – спрашивает она, внутренне готовясь к отказу. – Я хотела бы сходить в церковь…

– Отличная идея. Там соберутся все, есть хороший шанс взглянуть, кто из них ведет себя нормально.

Она имела в виду совершенно другое, но это уже неважно.


Элли подхватывает Джо с мальчиками по дороге к церкви Святого Эндрю. Утро просто замечательное, теплое и чуть подернутое дымкой. Звонят церковные колокола, а над кустами сирени вдоль дороги кружатся бабочки. Впереди, сосредоточенно глядя перед собой, идут Латимеры.

Их встречает толпа фотографов, как бывает на выходе из зала суда. Все они что-то исступленно кричат Бэт, как будто перед ними принцесса Диана.

– Бэт! Бэт! Сюда!

Бэт напоминает кролика, растерявшегося в лучах фар. Марк старается изо всех сил:

– Парни, дайте-ка нам пройти. – Но они не воспринимают его.

Бэт не может принять этого, и она не заслуживает этого. У Элли включается автопилот, и она начинает действовать как друг, а не как полицейский.

– Назад, немедленно, или я вас всех арестую!

Она сует в ближайший объектив свое служебное удостоверение.

– Мы закон не нарушаем! – заявляет неприятный маленький мужчина с камерой.

– Соблюдайте хоть немного приличия, – говорит она, вставая между семьей и фотографами.

Это позволяет им снять ее – еще одна разозленная мать, – но Элли все равно. Это ведь не ее семья претерпела такой тяжелый удар. Она дает Латимерам возможность пройти позади себя. Один из репортеров поднимает камеру.

– Опусти объектив. Или получишь по яйцам. Всех касается! – Она оборачивается к Тому: – Ты сейчас ничего не слышал. – Затем вновь возвращается к газетчикам. – Я не шучу, можете мне поверить.

– Твоя мама потрясающая, – говорит Хлоя у нее за спиной.

– Я в курсе, – откликается Том.

Бэт с благодарностью смотрит на Элли.

– Приходите к нам на обед сегодня, – говорит она, когда они проходят в неф. – Готовить будет Найдж.

Оливковая ветвь мира неожиданная, но принимается с радостью.

– Ты уверена?

– Мы же всегда так делали, – твердо говорит Марк.

Элли соглашается, хотя, по идее, должна в это время быть на работе. Харди не может заставить ее работать сверхурочно еще больше. Впрочем, зная его, она предполагает, что он и сам послал бы ее шпионить за собственными друзьями во время воскресного обеда.

Она никогда не видела в их церкви столько народу – даже на свадьбах и похоронах. Когда из ризницы в рясе появляется Пол Коутс, Элли вздрагивает: она привыкла к пасторскому воротничку, но не к развевающемуся наряду, как у Гендольфа из «Властелина колец». Похоже, он возбужден и очень нервничает, словно певец из паба, которому вдруг предстоит выступить на стадионе Уэмбли.

По каменным плитам цокают шпильки Бекки Фишер. Бэт меряет ее тяжелым взглядом с ног до головы, после чего та предусмотрительно устраивается в другом углу.

Джек Маршалл преклоняет колена, прежде чем усесться на скамью там, откуда хорошо виден алтарь. Найдж, который сидит на ряд впереди Латимеров, поворачивается и, поймав взгляд Марка, многозначительно смотрит на Джека. Они что-то знают – или, по крайней мере, думают, что знают. Элли решает, что нужно переговорить с ним за обедом. Она не знает, во что может вылиться такое взрывоопасное сочетание – вспыльчивость Марка и бесконтрольность Найджа. На память ей приходит разбитая губа Дэнни и драка в пабе. Теперь она вспоминает еще и ссору на футбольной площадке, которая точно закончилась бы потасовкой, если бы Джо и Боб не утихомирили Марка, и по-новому смотрит на этот эпизод в свете того, что узнала про Марка недавно. Если он может так срываться по тривиальным пустякам, на что он способен, оказавшись в беде?

В церковь входит Харди, и все головы поворачиваются к нему. Выглядит он так, словно только что выбрался из могилы на кладбище. Это его первое появление на публике после выхода статьи Карен Уайт в «Геральд». Кто-то громко ахает, и старушка на соседней скамье шикает на него.

– Я не знал, что он человек религиозный, – говорит Джо.

– А он не знал этого о нас с тобой, – отзывается Элли.

Она ожидала, что все начнется с пения церковного гимна, молитвы, восхваления Господа или еще чего-то в этом роде, но преподобный Пол, похоже, решил отступить от привычного сценария.

– Спасибо вам, что пришли, – говорит он, поднимаясь на кафедру. – Я все думал, с чего начать. И вот что нашел в «Послании к коринфянам»: Мы отовсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся; мы гонимы, но не оставлены Господом; низлагаемы, но не погибаем. Как сообществу, нам тяжелее всего не забыть, что мы не оставлены Богом. Мы не сломлены. И нас не сломить никогда.

В кармане Элли вибрирует мобильный. Она знает, что пользоваться телефоном в церкви – дурной тон, поэтому вытаскивает его как можно незаметнее. Это сообщение от Харди. Криминалисты только что подтвердили, что волосы из лодки принадлежат Дэнни.

32

На улице идеальная погода для барбекю, но Найдж хочет приготовить воскресное жаркое, так что будет жаркое. Вся плита уставлена кастрюлями, и вокруг него клубится пар. Марк раздвинул обеденный стол на полную длину и вынес во внутренний дворик стулья. В саду он из шланга моет старый высокий стульчик для кормления, которым пользовались еще их дети и на который они теперь усаживают Фреда Миллера.

Бэт накрывает на стол с тяжелым сердцем. Сегодня вечером они с Марком должны через телевидение обратиться за помощью. О чем они думают, собираясь принимать сейчас гостей, набивать рот, пить вино и делать вид, что все нормально? За ответом далеко ходить не приходится. Когда в доме полно посторонних, ей не нужно разбираться с Марком по поводу Бекки Фишер. Каждый раз, когда Бэт думает об этом, откуда-то из глубины ее норовит вырваться крик, крик души, но пока ей удается подавлять его. Она и сейчас чувствует, как он притаился под самым горлом, словно тигр, поджидающий свою добычу.

– Да ты устроил настоящий пир, Найдж! – восторженно говорит Лиз. – Когда-нибудь из тебя получится замечательный муж.

– Сначала им нужно меня поймать, Лиз, – отвечает Найдж с таким видом, как будто ему приходится отбиваться от девушек палкой.

Миллеры обычно врываются в их внутренний дворик с заднего хода, размахивая бутылками, но сегодня они звонят в парадную дверь. Это славный жест: очевидно, раскаяние Элли по поводу того, что она утаила от подруги связь инспектора Харди с делом в Сэндбруке. Бэт постепенно принимает ее объяснение насчет того, что сделано это было, чтобы защитить ее, а после того как Элли наехала на папарацци, вопрос о сохранении их дружбы в силе больше не стоит. Она обнимает подругу у дверей и задерживает на секунду дольше обычного, давая понять, что извинения принимаются. Для нее большое облегчение отпустить эту обиду.

Найдж тем временем, уронив в кухне пару кастрюль и выругавшись, готов подавать обед. Латимеры и Миллеры теснятся вокруг стола, будто пародируя прежнюю нормальную жизнь. Бэт чувствует себя так, словно вышла за пределы своего тела и уже оттуда наблюдает за тем, как Найдж усаживается во главе стола и режет ягнятину, глупо улыбаясь хору хвалебных отзывов. Все говорят, пожалуй, даже слишком громко, но для Бэт отсутствие голоса Дэнни просто звенит тишиной и бросается в глаза так же, как это делал бы пустой стул за столом. Когда говорит Том, оживленно щебечет что-то про новую игру для «Плэйстейшн», в которую Дэнни уже никогда не сыграть, это режет ей уши.

Каждый раз, поднимая глаза, она ловит на себе пристальный взгляд Марка. А если он не смотрит, то за него это делают ее мать или Элли. Она физически чувствует на себе их взгляды, и это еще хуже, чем объективы фотокамер. Бэт с трудом превозмогает желание исчезнуть. Но не умереть – стоит ей только взглянуть на Хлою, и эта мысль тут же отправляется в темные глубины сознания, откуда она возникла, – а просто уехать на некоторое время. Уехать от этой жизни в чью-нибудь другую.

И тем не менее она ест. Аппетит возвращается, как будто не имеет к ней никакого отношения. Она набрасывается на баранину с картошкой: ей вдруг ужасно хочется мяса, жира, железа и углеводов. Так бывает, когда у человека глисты.

Марк к еде почти не притронулся. Джо, наполнив бокалы вином доверху, в знак поддержки кладет руку на плечо друга, а Хлоя тянется к руке отца и сжимает ее. Бэт на мгновение отходит от собственного горя и переключается на скорбь Марка. Но затем злость заслоняет сочувствие, а сдерживаемый крик еще ближе подбирается к ее губам.

Тарелки со стола убраны, при этом никто ей не дал и пальцем пошевелить, и Том уходит в туалет, прежде чем будет подан яблочный крамбл и сладкий заварной крем. Бэт ускользает из-за стола, пока остальные возятся с мисками и ложками. Она поджидает Тома, пока тот выйдет из туалета на первом этаже.

– Все в порядке, дорогой? – говорит она.

Глаза его беспокойно бегают по сторонам в поисках помощи. Он чувствует, что сейчас творится внутри у Бэт, а ей необходимо дать этому выход, как дыму из печки.

– Да, – отвечает он. – А с вами все о’кей?

– Я хотела тебя кое о чем попросить. Ты, конечно, можешь отказаться…

Том подозрительно смотрит на нее, он явно напуган, хотя бояться нечего: ей нужна от него совершенно простая и безопасная вещь.

– Можно я тебя обниму?

Такой сладкий и мягкий маленький Том; она видит, как в желании доставить ей радость он подавляет свою неловкость и смущение. Она распахивает руки и крепко обнимает его. Он пахнет неправильно, не тот кондиционер для стирки, не тот шампунь, не та основная нота запахов, не те волосы, не так кожа, но это все неважно, потому что он такой же по размеру и такой теплый.

– Я не могу обнять его. Мне очень этого не хватает, – говорит Бэт.

Кажется, Том пытается вывернуться, но даже это напоминает ей Дэнни. Как раз в тот момент, когда он начинает тоже обнимать ее, в дверь звонят, и он выскальзывает из ее рук.

– Пусть хоть так, – говорит она.

Том не может достаточно быстро вернуться за обеденный стол, а Бэт не может решить для себя, лучше ей стало после этого или хуже.

На пороге стоит Джек Маршалл. Это неожиданно, но теперь все так происходит. Она жестом приглашает его в гостиную, думая, обедал ли он. Он определенно не душа-парень, но ей кажется невежливым не спросить его об этом. Осталось море еды, и они могут легко потесниться, чтобы освободить еще одно место за столом. Она уже собирается предложить это Джеку, но что-то в его поведении – уж больно он прямо держится – подсказывает, что это далеко не светский визит.

Когда Бэт отступает в сторону, показывая остальным нового гостя, Марк вскакивает со стула, едва не опрокинув тарелку.

– Все в порядке? – вроде бы участливо спрашивает он, но его холодный тон говорит о другом.

Бэт смотрит на Элли – та сидит бледная как полотно.

– Я нашел вот это, – отвечает Джек и раскрывает ладонь, на которой лежит небольшая черная коробочка.

Бэт подается вперед, чтобы рассмотреть, что это, и отскакивает назад. Это телефон, старая потертая «Нокия» Дэнни.

– Я услышал сигнал из мешков с газетами. И на дне нашел вот это. Должно быть, он оставил его там во время последней разноски. Начал садиться аккумулятор, и эта шутка просигналила.

Элли мчится через всю комнату, торопясь забрать телефон, но уже слишком поздно – он попадает от Джека в руки Марка. Она буквально выхватывает у него мобильный: он держит его чуть дольше, чем нужно, прежде чем отпустить. Она аккуратно заворачивает телефон в салфетку.

Голос Марка звучит размеренно, даже слишком размеренно.

– Почему вы принесли это, Джек?

Старик смотрит на них по очереди.

– Марк, Бэт, они будут говорить обо мне разные вещи. Только все это неправда.

Желудок Бэт с жирной пищей сжимает спазм. Какого черта, что здесь происходит? Элли не выглядит удивленной – как и Марк. Бэт чувствует, что ее сейчас вырвет.

– Проводите его, – командует Элли, обращаясь к Лиз, которая выглядит такой же сбитой с толку, как и Бэт. Тем не менее она осторожно ведет Джека к выходу.

– Перед тем как я пришел сюда, кое-что произошло, – говорит он через плечо. – И они будут говорить, что это сделал я. Я смотрю вам в глаза, потому что это ваш мальчик, и говорю вам, что не такой я человек.

За дверью слышится какое-то движение, после чего начинается знакомое уже щелканье фотокамер. Джо Миллер задергивает занавески в гостиной.

– Пожалуйста, поверьте мне, – просит Джек Маршалл, выходя к толпящимся снаружи репортерам. – Бэт, Марк… Вы должны верить мне.

Прежде чем Бэт успевает сообразить, что же все-таки происходит, с противоположной стороны раздается еще один щелчок, сопровождаемый вспышкой. Все поворачиваются к задней двери в сад, где через забор заглядывает еще один фотограф, стоящий на приставной лестнице. Через несколько секунд рядом с ним появляется еще одна голова. Они уже полностью окружили дом.

– Вот сволочи! – цедит сквозь зубы Марк, устремляясь в сад, за ним бросаются Джо и Найдж. – Проваливайте отсюда! – ревет он на ходу. – Да побыстрее, пока я не побил эти ваши штуковины!

Осуществить свои угрозы он не успевает. Джо уже бежит к забору с садовым шлангом в руке и выпускает фонтан воды, окатывая фотографов с головы до ног. Настроение внезапно поднимается, а смех мужчин оказывается заразительным, веселится даже маленький Фред.

– Гениально! – заявляет Марк, хлопая Джо по спине.

Но оживление длится недолго.

– Во что мы себя превратили? – говорит Марк.

Бэт понимает, что это последствия общения с прессой. Те самые шлюзы, которые Элли предупреждала не открывать. Они своими руками пригласили сюда всю эту братию.

Однако шлюзы работают в обоих направлениях. Наконец-то, через одиннадцать дней после того, как Дэнни был найден на пляже, все-таки созывается пресс-конференция.

Бэт впервые пришла в начальную школу Южного Уэссекса с того памятного для нее утра. Спортивная площадка, куда она тогда принесла коробку с завтраком и где пережила последние секунды спокойной жизни, сейчас выгорела на солнце и пустынна. Бэт тяжело смотреть на нее, но внутри оказывается еще хуже. В этом школьном зале она была на собраниях, смотрела спектакли на евангельские темы, детские концерты в конце года. Она усаживалась на краешек слишком маленьких стульев с видеокамерой в руке и записывала Дэнни, певшего фальшивым голосом. Теперь же она на сцене и участвует в представлении, в котором до этого не участвовал никто из родителей, сидит за столом с черной скатертью между мужем и дочкой, пока Пит прикалывает к их воротничкам микрофоны. Карен Уайт сидит в первом ряду. Бэт одними губами шепчет ей «спасибо», и в ответ получает теплую, ободряющую улыбку.

– Зачем тут нужны мы все? – спрашивает Хлоя. Она нервничает и от этого побледнела: ее веснушки проступают даже сквозь макияж.

– Чтобы людям было понятно, как много значит для нас потеря Дэнни, – говорит Марк. – И какая мы крепкая семья.

Такого лицемерия Бэт вынести уже не в состоянии. Тигру, притаившемуся у ее горла, уже не терпится, но сейчас не время выпустить внутренний крик наружу. Вместо этого она наклоняется к мужу и тихо шепчет, чтобы слышать мог только он:

– Я знаю про тебя и Бекку Фишер.

При этих словах лицо его хмурится, на нем появляются глубокие складки, а она испытывает вспышку нездорового удовлетворения. В этот момент самовозбуждаются и гудят ожившие микрофоны, разом щелкают десятки вспышек и конференция начинается.


В скромном дворе позади дома Джека Маршалла на краю пляжа почти нет зелени. Вымощенная площадка завалена всякими лодочными принадлежностями, измочаленными канатами и поломанной техникой. Старый металлический бак служит жаровней. Джек следит за тем, как языки пламени лижут воздух.

На покосившемся деревянном столе стоит потрепанный картонный ящик. Оттуда Джек извлекает пачку фотографий и не торопясь рассматривает их. Мальчишки в плавках. Дэнни переодевает мокрый гидрокостюм. Джек обнимает Тома Миллера. Эти снимки никак не годятся для мемориальной стены в честь Дэнни перед домиком Морской бригады.

Среди этих фотографий есть одна, от которой у Джека перехватывает дыхание: трясущимися руками он прижимает ее к губам и целует, надолго закрыв глаза. Когда же он их открывает, то еще некоторое время внимательно смотрит на нее, как будто решая, как поступить. В конце концов он прячет ее в карман.

Остальные снимки он бросает в дымящуюся жаровню. Глянцевая бумага медленно разгорается, но потом горит быстро. Вокруг Джека кружатся хлопья пепла, осаждаясь грязным налетом на воротник его рубашки. Последним в огонь отправляется фото Дэнни без рубашки. Оно медленно сворачивается по краям, прежде чем превратиться в ничто.

33

Стоит августовский вечер, одиннадцать часов, но Бродчёрч уже превратился в город-призрак. На улицах нет машин. Из пабов не вываливаются пьяные посетители. Рестораны пусты. На деревьях самшита перед гостиницей «Трейдерс» мерцают белые китайские фонарики, однако на террасе пустынно.

На Хай-стрит, в самом начале, одиноко стоит мальчик со скейтбордом под мышкой. На нем тонкая серая футболка, черные джинсы и синие кроссовки с желтой флуоресцентной отделкой. Он ставит скейтборд на землю, становится на него и едет под уклон по самому центру мертвой улицы. В тишине ночи слышится лишь шелест колесиков по асфальту.

Но волосы у него светлые, а не каштановые. Это Том Миллер, а не Дэнни Латимер. И несмотря на поздний час, он здесь далеко не один.

За ним следует целая процессия взрослых. Печальный маленький парад возглавляет Элли Миллер, не спускающая глаз с Тома. Алек Харди и горстка полицейских вместе с ним смотрят по сторонам – куда угодно, кроме как на Тома.

Здесь же Латимеры, убитые горем, но крепящиеся, держатся из солидарности за руки.

Позади Марка тащится Найдж.

Неподалеку от них находится преподобный Пол Коутс; на лице его профессионально серьезное мрачное выражение.

Джо Миллер везет в коляске спящего Фреда.

Карен Уайт идет одна.

По мере того как Том едет, из дверей домов появляются люди, чтобы посмотреть на него. Олли Стивенс и Мэгги Радклифф стоят плечом к плечу возле редакции «Эха Бродчёрча», а затем пристраиваются позади всех.

В дверях «Трейдерс» возникает Бекка Фишер. Она ловит глазами Марка, и они помимо воли обмениваются печальными взглядами. Бэт замечает это, и бросает руку Марка. Бекка опускает глаза и отступает в тень.

Сьюзен Райт и ее Винс, напоминая ведьму со своим любимцем, наблюдают за этим издалека.

Бэт оборачивается к Элли.

– Скажи мне, что в этом есть какой-то смысл и что это может помочь, – просит она.

Элли берет Бэт под руку.

– Я в этом убеждена.

Том поворачивает за угол по направлению к гавани. На ветру, словно соревнуясь с шумом прибоя, громко трепещут флаги Соединенного королевства и транспаранты. Том выезжает на брусчатку, и теперь стук его колес заглушает все остальное. Когда он проезжает лавку, торгующую горячей пищей, за ним начинает тянуться команда теленовостей с телекамерой на игрушечной с виду ручке.

Бэт смахивает слезу.

– Невыносимо думать, как он был здесь, ночью, совсем один.

Том минует газетный магазинчик. Перед ним стоит Джек Маршалл: засаленные волосы свисают на плечи, воротник перепачкан в саже. Сквозь стиснутые зубы он шепчет «Отче наш».

– И не введи нас во искушение, – бормочет он, – но избави нас от лукавого.

Марк Латимер пристраивается к Харди.

– Вы думаете, это он?

– Я не занимаюсь предположениями относительно кого бы то ни было, – говорит Харди, но при этом не сводит глаз со старика.

– Вы, может, и нет, но другие – да, – говорит Марк. – И они успокоятся сразу же после того, как вы кого-нибудь арестуете.

У пирса Том тормозит и останавливается. Теперь они находятся в зоне, которая не охвачена камерой видеонаблюдения, и только что воспроизвели последнее из известных передвижений Дэнни. Том соскакивает со скейтборда и поворачивается, чтобы посмотреть на своих родителей, которые кивают ему с гордостью и одобрением. Том слабо улыбается в ответ, явно чувствуя облегчение.

Руки Джека Маршалла так крепко сцеплены в молитве, что сквозь туго натянутую кожу четко просматриваются кости.

– Ибо Твое есть Царство, – нараспев дотягивает он, – и сила и слава во веки. Аминь.


На часах 23:30, и отдел уголовных расследований гудит после воспроизведения событий того вечера, когда было совершено убийство. Сна у ДС Элли Миллер ни в одном глазу. Пока ее не было, Фрэнк принес список лодок, объявленных пропавшими за прошлый месяц. Ничего похожего среди них нет, причем даже близко.

Она просматривает следующую папку. Это новые результаты от криминалистов – дела у них продвигаются натужно. Теперь ее тревожит уже другое: она слишком переживает о том, чтобы сконцентрироваться, и это не идет ей на пользу. Вот если бы у нее был запасной жесткий диск, как в компьютере, чтобы его можно было подключить к ее мозгу. Она беспокоится, что просто не в состоянии переработать такое количество информации, что какая-то жизненно важная деталь пройдет незамеченной мимо нее. Она делает глубокий вдох и начинает просматривать эту же папку сначала, с первой страницы.

Они сняли отпечатки пальцев с телефона, который принес Джек. Что-то насчет этого телефона крутилось в голове у Элли с первого момента, когда она увидела его в руках Джека Маршалла, и теперь она понимает, что раньше видела Тома с этим мобильным. Это озадачивает ее, потому что, хотя Марк и подтвердил, что это телефон Дэнни, сама она всегда видела Дэнни только со смартфоном, таким же, как у Тома. Они даже специально купили разные чехлы для них, чтобы случайно не перепутать.

А на этой заурядной модели нет никаких данных, которые можно было бы оттуда извлечь. Никаких сообщений, списка контактов или записей о входящих и исходящих звонках. Он настроен так, чтобы переадресовывать все звонки и сообщения на другой номер – использование этой SIM-карты не проплачено, так что, когда задействуешь ее, просто отсутствует сигнал. Она все равно подключает его на зарядку. Если он вдруг включится, действовать нужно будет быстро. Она едет на своем кресле через весь офис, чтобы сообщить последнюю информацию Харди. Рану на его затылке промыли и почистили, но в остальном он выглядит так же разбито. Рукава на рубашке завернуты до локтей, под мышками желтеют большие пятна пота.

– На телефоне есть отпечатки пальцев Марка, но он брал его в руки при мне, у себя дома, когда забирал у Джека. А еще там есть ДНК Дэнни. И Джека Маршалла тоже. Хотя это как раз согласуется с тем, что нашел его он.

Элли кажется, что она видит свечение вокруг головы Харди, которого осеняет новая мысль.

– Или же Джек заявил, что нашел его, потому что знал, что следы его ДНК там все равно есть, – говорит он. – Зачем ребенку такого возраста два телефона? И каким образом он мог позволить себе иметь этот, второй?

– Может быть, те наличные, которые мы нашли у него в комнате? – высказывает предположение Элли.

– Могли эти деньги попасть к нему от Джека Маршалла? – спрашивает Харди. – Вы ведь знаете его. Как вы думаете?

Элли больше не уверена, что вообще знает кого-то за пределами собственного дома.

– Он имел регулярные контакты с Дэнни, – начинает рассуждать она, – но какой у него мотив? Как бы там ни было, но Дэнни был задушен. А Джек – человек хилый. Не могу себе представить, чтобы он тащил труп две мили по берегу.

– Сообщник? – откликается Харди. – Мы до сих пор не знаем, действовал ли убийца в одиночку. Вы поговорили с сыном после сегодняшнего ночного мероприятия?

Меньше всего Элли хотелось бы обсуждать эмоциональное состояние своего ребенка с Харди.

– Немного, – уклончиво отвечает она. – Он просто хотел побыстрее домой.

– Хороший парень, – говорит Харди, бросая принесенную ею папку на свой стол. – Передайте ему от меня, что он сделал хорошее дело для Дэнни.

К стыду Элли, на глазах ее начинают наворачиваться слезы. С его жестким сарказмом и нетерпением она еще может справиться. Но добрые слова из уст Харди… Это уже выше ее сил.

34

В отличие от штаба расследования Алека Харди, в редакции «Эха Бродчёрча» не ведется политика «чистых столов». Карен и Олли, напряженно собирая материал о Джеке Маршалле, буквально тонут в бумагах. Все возможные поверхности покрыты самоклеющимися листками для заметок, распечатками из интернета, газетами и высыпающимися из папок записями. Такое впечатление, что все это размножается, когда на него смотрят, равно как и грязные чашки из-под кофе, которые уже взяли их в кольцо.

Они в офисе одни. Мэгги вроде как приболела: весь день она была в каком-то странном состоянии, раздражительная и рассеянная, а потом отказалась от своей обычной долгой прогулки домой и, попросив Лил зайти к ней, посадила ее к себе в машину и увезла. Олли тревожится о ней, но Карен чувствует себя раскрепощенной: когда Мэгги нет, она может действовать по-своему.

– Что-нибудь интересное? – спрашивает она.

Олли шуршит бумагами, пока наконец не находит распечатку снимка Джека, который одной рукой обнимает мальчика из Морской бригады.

– Я как раз собираюсь раскопать оригинал, – говорит он, вручая его Карен и забирая фотографию, которую протягивает она. Это фото Джека, который со злостью в глазах смотрит на порог дома Латимеров.

– Вау! – Олли даже присвистнул. – Где вы это взяли?

Карен приятна такая его пылкая реакция. Этот снимок она добыла исключительно сама, пригласив фотографа к себе в гостиницу и сделав ему предложение от имени «Геральд». Когда этот сюжет попадет в десятичасовые новости, у Данверса не будет другого выхода, кроме как выдать ей чековую книжку с чеками на предъявителя.

– А чего он ходил к ним домой? – спрашивает Олли.

– Вот именно, – говорит Карен. – О’кей. Четыреста слов о реконструкции событий, а потом основная статья: все, что ты накопал про Джека, в особенности о его прошлой судимости. Все, садись писать.

– Я? – На лице Олли читаются одновременно и радость, и ужас. – Но я никогда не писал для национальных изданий.

– Нет, вы только посмотрите на него! Конечно ты, а кто же еще? Ты сделал работу, ты напишешь и статью. Они смогут поместить этот материал под моим именем, это будет наш с тобой маленький секрет.

Она снабжает Олли чаем и бисквитами, исподтишка подглядывая через его плечо, пока он печатает. Он делает ошибки, свойственные новичкам, – до самого конца материала не называет возраст Маршалла, пренебрегает тем обстоятельством, как близко его дом находится от пляжа, но зато привел все факты, озвучил все вопросы, есть четкая точка зрения, и ничего не преподано как сенсация. Карен с нежностью вспоминает свой собственный период ученичества, когда азам профессии репортера, строчка за строчкой, ее учили бывалые наемные писаки, зубры с Флит-стрит. Большинство молодежи, которая приходит в отделы новостей сейчас, понятия не имеет, как написать оригинальный репортаж. Приятно иметь под рукой опыт старой школы, хотя сейчас все это уже отживает свой век.

Она жестом показывает, чтобы Олли подвинул стул поближе, и, чувствуя его дыхание на своей щеке, жестко редактирует его текст. Сначала он падает духом, но она объясняет ему причину каждой правки, и к концу работы он уже светится радостью, довольный тем, что она сделала из его материала.

– Это просто блестяще, в сто раз лучше. Вы разбили его в пух и прах! – заявляет он.

– Так что, жмем «отослать»?

Он сам бьет по клавише, улыбаясь во весь рот, как ребенок, которому позволили поиграть на мамином компьютере.

Карен более осторожна. Кусок, конечно, хорош. Но нет гарантии, что он попадет в завтрашнюю газету. Они по-прежнему зависят от милости Лена Данверса и его причуд, а также, разумеется, от самих новостей. Кто знает, какие еще сюжеты сейчас на подходе? За всем этим Карен потеряла представление о том, что происходит во внешнем мире.

Она так глубоко погружена в свои мысли, что не замечает движения сбоку от себя. Когда Олли делает рывок, чтобы поцеловать ее, она резко шарахается в сторону – скорее в шоке, чем от неприязни.

– Простите. – Олли обмер. – Я просто… Я хотел сделать это с первого момента, как вы только вошли.

Его оливкового цвета кожа пылает.

– Ах ты бесстыдный негодник! – с напускной суровостью отвечает Карен, чтобы скрыть, что польщена. – Мы же тут делом занимаемся.

– Простите. Это было не вовремя.

Однако раскаяния в его голосе не чувствуется.

– Да уж, – говорит Карен. – Именно что – не вовремя.

Через секунду она уже сама целует его.


С момента пресс-конференции прошло четыре часа, и за это время Бэт уже привыкла, как ее лицо, осунувшееся и со следами слез, выглядит по телевизору. Сюжет о Дэнни идет главной темой в новостях каждые полчаса. Просто поразительно, как быстро это перестает поражать. Именно так все и должно быть, именно такого внимания он и заслуживает.

Минует полночь, и когда Бэт и Марк начинают зевать так, что уже плохо видят экран, они идут спать. Она автоматически включает телевизор в спальне – звук здесь прикручен, чтобы не разбудить Хлою. Если его выключить, то, наверное, придется закончить разговор, который был прерван пресс-конференцией. Теперь Бэт уже думает, что это на нее нашло – его затевать? Марк берет у нее из рук пульт дистанционного управления и аккуратно выключает звук.

– Мы с тобой собираемся поговорить о том, что произошло?

Он нервничает, беспокойно переступает с ноги на ногу, приглаживает волосы. Как давно – долгие годы – Бэт не видела, чтобы Марк нервничал по какому-либо поводу. Несмотря на злость, ей рефлекторно хочется успокоить его. Но она вызывает из памяти картину, где они с Беккой стоят на пристани, и желание это испаряется.

Она поворачивается так, что в итоге сидит на краю кровати спиной к нему. Если им все-таки предстоит вести этот разговор, она не уверена, что сможет смотреть ему в глаза. Для нее это единственный способ остаться сильной и не сломаться.

– Ты имеешь в виду то, что сделал ты?

– Да.

Боль, которая набухала у нее внутри, наконец прорывается наружу.

– О’кей, – начинает она, тщательно подбирая слова. – Ты самовлюбленный… эгоистичный… по-детски тупой… эгоцентричный мерзавец.

Каждое новое слово понемногу спускает в ней пар.

– Да, – соглашается он.

И это все, что он заслужил? Ярость вспыхивает с новой силой. Ее в Бэт сейчас – неограниченный запас.

– Двое детей. Двое. Детей. – Ее начинает трясти. – Пятнадцать лет я подбирала за каждым дерьмо, стирала, убирала, складывала, приводила в порядок, а потом все по новой, как белка в колесе. Как ты знаешь, возможности у меня были. И для начала я могла бы перетрахаться со всеми из «Кингс армс».

– В этом я даже не сомневаюсь.

– Но я этого не сделала. Потому что я… я человек, а не грязное животное. Пятнадцать… Пятнадцать лет я была с тобой. – Он и не пробует как-то оправдываться или защищаться, и в тишине с губ ее срывается самый главный вопрос, которого она так боялась: – Ты еще любишь меня?

– Конечно люблю! – с негодованием отвечает Марк.

И это еще обиднее, чем «нет», которого она от него ожидала.

– Нет, никаких «конечно»! У тебя был секс с кем-то еще! Но почему? Чего ты хотел такого, что не мог бы получить от меня? Только правду.

Наступает долгая пауза, и она чувствует, как Марк взвешивает все «за» и «против» правды и лжи в данной ситуации. Лица его Бэт не видит, но ей это и не нужно. Она знает его достаточно хорошо, чтобы представить, как сейчас кривится его рот, а сам он переминается с ноги на ногу.

– Чего-то неожиданного, – огорошивает ее он.

– Вау! – отвечает Бэт, тщетно стараясь спрятать боль за показным сарказмом. – Потому что я предсказуема, недостаточно изобретательна. А ты чего хотел, садо-мазо? Ролевых игр? Секса втроем? Что ж, прости, но если я скучная в постели, то только потому, что, кроме тебя, ни с кем не спала.

– Дело не в тебе, Бэт. – В голосе его слышатся нотки нетерпения.

– Значит, дело в Бекке. – Она словно выплевывает ее имя. – Так что в ней такого замечательного?

– Она просто другая, – пожимает плечами Марк. – Не более сексуальная, не более красивая. Просто… новая. – Он жестом обводит комнату. – Этот дом, этот город, моя работа, такой моя жизнь будет всегда, и в этой жизни я знаю каждую секунду как в прошлом, так и в будущем. Я просто почувствовал себя в ловушке, Бэт. Именно поэтому я и сделал это. И, видит Бог, очень об этом жалею. – Голос его ломается. – Я бы очень хотел вернуть нашу старую, предсказуемую, замечательную жизнь, потому что сейчас мне этого не хватает. Но я не могу, ведь так? – Он ждет его ответа, но она уже слишком устала. – Я не хочу тебя терять, Бэт. Но боюсь, что уже потерял.

– Я беременна, – неожиданно говорит она, причем сама в шоке от этого, не говоря уже о Марке. Ему не удается спрятать довольную улыбку, и она злится на себя за это.

– Давно?

Она закатывает глаза. Их сексуальная жизнь не такая беспрерывная, чтобы все слилось в одно целое.

– С той ночи, когда мы пили узо. Первый секс за несколько месяцев.

– Ты должна сохранить ребенка.

– Ничего я не должна, тем более в данный момент.

Наконец хоть какое-то светлое пятно, от которого ей становится легче. Но момент торжества быстро сменятся отвратительным ощущением, что она сказала Марку про ребенка лишь ради злорадного удовольствия пригрозить, чего он может лишиться.


Погода сегодня утром – лучше не бывает. Морской бриз дует как раз настолько, чтобы не палило яркое солнце, а небо соревнуется с морем в яркости синевы.

На тропе к вершине скалы Бэт Латимер благодаря спортивному костюму из лайкры издалека выглядит размытым красно-черным пятном. Она бежит слишком быстро, чтобы можно было обменяться с ней взглядом и выразить сочувствие, и слишком быстро, чтобы кто-то мог заметить некоторую округлость ее живота. Если бы он могла заставить себя посмотреть сверху на пляж Харбор-Клифф, то увидела бы, что навесы на месте преступления демонтированы, ограждения сняты, и пляжу вернулась его картинная, как на открытке, прелесть.

Внизу на набережной преподобный Пол Коутс смотрит на то, как Бекка Фишер заканчивает давать интервью местному радио. Журналист привел ее на берег ради звуковых эффектов, но здесь шум волн и крики чаек как будто изо всех сил стараются заглушить друг друга, так что ей приходится подносить микрофон, которого она явно боится, очень близко ко рту.

– Как видите, – говорит она, – полицейскую ленту уже сняли, и пляжи полностью открыты для отдыхающих. Это прекрасный уголок природы, и мы надеемся, что людей не отпугнет этот пусть и трагический, но совершенно одиночный случай, и они приедут отдохнуть к нам.

Репортер опускает наушники на шею, давая понять, что интервью закончено, и Бекка издает долгий вздох облегчения. Она поворачивается к Полу.

– Как это звучало? Что, я выглядела полной дурой?

– Ну, не полной, – улыбается он. – Теперь моя очередь, так что в этом смысле я могу с вами поспорить.

– Ненавижу все эти штучки, – признается она. – И никогда не делала такого раньше.

– А я делаю это все время. Но обычно до этого нет дела никому, кроме моей мамы. Это тот единственный случай, когда она верит, что я – настоящий священник.

– Родители все такие, вечно переживают за нас, – говорит Бекка.

Она скрещивает руки на груди и носком пинает воображаемый камешек, пока журналист прослушивает запись их беседы.

– А ваша семья живет здесь? – спрашивает Пол.

– Нет. В Мельбурне. Все беспокоятся обо мне. Лучше бы я не говорила им, что у меня проблемы с бизнесом.

Пол напряженно хмурит лоб, как будто стараясь что-то вспомнить.

– Был ведь какой-то парень, с которым вы вместе занимались «Трейдерс», да?

– Мой партнер, – кривится она. – Бывший партнер. Закончилось это плохо. Хотя… начиналось плохо, продолжалось плохо и закончилось соответственно. Из этого я извлекла один урок: никогда не покупай гостиницу совместно с придурком.

Пол улыбается.

– Хороший совет. Святой Павел в своем Послании к коринфянам говорит практически то же самое.

Бекка удивленно смеется.

– Вы такой забавный. Никогда раньше не встречала веселого викария.

Журналист жестом приглашает Пола к себе. Прежде чем шагнуть к микрофону, тот в предвкушении потирает ладони.


Кровати в «Трейдерс» очень удобные. Олли Стивенс и Карен Уайт, которым было чем заниматься ночью, давно проспали время завтрака.

Он просыпается первым и выскакивает из постели как черт из табакерки, когда понимает, который уже час. Карен ворочается, но голова ее продолжает упрямо лежать на подушке, пока она проигрывает в уме события предыдущей ночи в режиме ускоренного воспроизведения. Ей слышно, как Олли сражается с одеждой, лихорадочно напяливая ее на себя. Как это ни смешно, но ей не хочется огласки не меньше, чем хочется, чтобы он запал на нее.

– А ты не хочешь воспользоваться задним проходом? – говорит она.

– Э, да ты действительно плохая девочка… – начинает было Олли, но потом соображает, что понимать ее нужно в буквальном смысле, и густо краснеет. – Ага. Я понял. – Он застегнул рубашку не на те пуговицы, так что приходится начинать все сначала. – Но у нас с тобой… было хорошо… я имею в виду, тебе неплохо было? Нормально получилось, да?

Карен потягивается под простыней, словно заспанная кошка.

– Ты такой приставучий, Олли, все время нуждаешься в каких-то внешних подтверждениях. Тебе этого никто не говорил?

– Всегда благодарен за обратную связь. С удовольствием зайду на еще один виток.

– Может быть, – отвечает она. Ей необходимо, чтобы расстались они все-таки на профессиональной ноте. – Эй, я тут думала про ту лодку, что вытащила полиция. Как она могла оказаться так далеко? Для этого нужно было грести или необходим мотор?

Олли подхватывает плащ, который валяется на полу у выхода, и берется за ручку двери.

– Расскажу, если позвонишь мне позже, – ухмыляется он и уходит.

Прежде чем Карен успевает напомнить ему, чтобы он вышел через задний ход, Олли возвращается: улыбка на лице исчезла, в руках – номер «Геральд».

– Это не то, что мы с тобой писали, – растерянно говорит он.


Когда они бегут в редакцию «Эха», Карен уже все равно, кто увидит их вместе. Этот звонок она хочет сделать по громкой связи, чтобы Олли и Мэгги были ее свидетелями.

– Это не моя статья! – сразу заявляет она, когда трубку берет Лен Данверс. – Вы переписали весь этот чертов материал и направили против него.

– Зато теперь это настоящий удар, – говорит он.

Маска озабоченности на лице Мэгги сменяется чем-то похожим на изумление.

– Но ведь все здесь будут думать, что это написала я!

Карен слышит жалобные нотки в своем голосе и едва узнает себя. Да что с ней такое? Это все эти люди так подействовали на нее. Если она пробудет здесь еще немного, то вообще превратится в одну из них. Возможно, менталитет жителя провинциального городка передается половым путем.

– Не подбирайся слишком близко к огню, – потрескивает в динамике голос Данверса. – Ты сейчас впереди остальной шайки. Так что продолжай двигаться вперед.

Когда разговор заканчивается, Карен поворачивается к Мэгги.

– Прежде чем вы выкинете меня отсюда, прочтите материал, который написала я. Там все совершенно по-другому.

Она удивляется тому, каким важным вдруг стало для нее уважение Мэгги. Она понимает, что ей нужно что-то настоящее, а не только лесть Олли.

Мэгги фыркает.

– Вы добыли ему материал для первой страницы, а они швырнули вас под автобус, – говорит она. Становится понятно, что она предвидела это с самого первого дня. – Чем больше меняется мир, тем в большей степени в нем все остается по-прежнему. Жалеть себя совершенно бесполезно. Возвращайтесь сюда и напишите что-то настолько блистательное, настолько пропитанное правдой жизни, чтобы он просто не мог изменить в этом ни единого слова. Вы это нам задолжали.

Ее слова попадают в самое яблочко. Карен не привыкла к тому, что кто-то спрашивает ее собственное суждение, и это ужасное чувство. И дело не в том, что она считает Джека Маршалла невиновным, – это далеко не так, – однако теперь она неохотно признается себе в том, что в своем стремлении обойти Алека Харди, возможно, поторопилась. Следовало подождать, пока у нее появится что-то более существенное, из более надежного источника, и тогда написать материал самой. Даже после ее сурового редактирования статья Олли все-таки была достаточно рыхлой, чтобы они смогли придраться и вплести в нее это сенсационное дерьмо.

С горящими от смущения щеками она усаживается за свой стол и впервые за сегодня проверяет электронную почту. В ее ящике сорок пять непрочитанных сообщений. Даже после беглого взгляда она видит, что большинство из них от ее старых контактов, – людей, с которыми она не общалась годами, – причем все они хотят от нее протекции по Бродчёрчу. Опасения Карен испаряются. Поиски убийцы Дэнни Латимера являются самой горячей темой в стране. В отношении семьи жертвы она поступила правильно. А все остальное значения не имеет.


В газетном магазине посетителей нет, и единственный звук здесь – это шелест пластиковой занавески цвета радуги.

За прилавком стоит Джек Маршалл, который уставился на свое ужасное отражение – этот снимок на первой странице лежащего перед ним номера «Дейли геральд».

Я НЕ УБИВАЛ ВАШЕГО СЫНА

Эксклюзивный материал:

Ранее судимый владелец магазина взывает к родителям Дэнни.

Лицо его ничего не выражает.

35

Марк пьет в пабе «Кингс армс» с четырнадцати лет, но, когда он сегодня вечером заходит туда, все заведение дружно затихает, как салун на Диком Западе при появлении в городе незнакомца. На какую-то секунду здесь не слышно ни звука, кроме стрекота игровых автоматов, но затем приглушенный гомон в зале возобновляется. Не в состоянии сидеть за стойкой, Марк посылает Найджа принести им пива за столик. Когда тот возвращается, в каждой руке у него по кружке, а под мышкой – свежий номер «Геральд». Он расстилает газету на столе между ними. С первой страницы на них, выкатив глаза, смотрит Джек Маршалл.

– Он был осужден за то, что обманывал детей, а его после этого пустили продавать мороженое, – говорит он. – Но мы с тобой кто, дружище? Мы парни, у которых есть свой взгляд на вещи. И если что-то неправильно, мы сами решаем такие вопросы. Как было с тем Нейлом из Лиона, когда мы узнали, что он ворует по дворам велосипеды.

Марк переворачивает газету и складывает ее пополам, так что теперь видна только колонка футбольных новостей и кроссворд.

– Тут речь идет не о краже велосипедов, – говорит он. – И пока у нас не будет доказательств…

– А если, пока мы будем ждать доказательств, станет уже слишком поздно? – напирает Найдж. – Что, если пострадает еще один ребенок? Допустим, он все-таки имеет к этому какое-то отношение, а мы позволим ему это продолжать. Нам же самим после этого тошно будет!

– Хватит! – рявкает Марк. Все дружно поворачивают головы в их сторону, а затем так же дружно, как по команде, отворачиваются. Марк понижает голос до напряженного шепота: – Перестань твердить одно и то же! Думаешь, меня это не ест изнутри? Ты же знаешь, что я ничего не могу сделать! Хочешь что-то делать сам – давай.

Найдж стаскивает газету себе на колени и сдается, подняв вверх руки.

– Прости, дружище, – говорит он. – Конечно. Я понимаю.

– Пить не хочется, – говорит Марк, отталкивая пиво. – Я еду домой.

– Не вопрос, – говорит Найдж. – Я тебя подвезу.

На пассажирском сиденье в машине Найджа лежит громадная сумка для инструментов. Когда Марк собирается отодвинуть ее, Найдж буквально прыгает вперед, чтобы опередить его.

– Да что там у тебя такое? – интересуется Марк, когда сумка повисает на руках у Найджа. – Мойка для кухни? Ты ведь не стал снова стаскивать без разрешения всякий металлолом, напарник? Сам знаешь, мы не можем позволить себе доставать наших клиентов.

– Нет-нет, – говорит Найдж, засовывая сумку в багажник. – Это просто инструменты. Не беспокойся. Твой бизнес в надежных руках.

Для убедительности он демонстрирует эти самые руки: они большие, мозолистые и не слишком чистые. Марк ухмыляется.

– Чем раньше я вернусь к работе, тем лучше.

Вернувшись домой, Найдж затаскивает сумку в гараж, открывает змейку и на мгновение замирает, глядя на грязное покрывало внутри. Медленно, почти благоговейно, он разворачивает ткань, в которую завернут арбалет.

Он большой, тяжелый и матовый. Хотя оружие это современное, сделанное из матированной черной стали, в нем угадывается что-то средневековое. В отличие от ружья, где убийственный механизм спрятан внутри, в арбалете, с его открытыми тягами и спусковыми крючками, все намерения видны сразу. Понятия «скоростная стрельба» для арбалета не существует. Пули перед каждым заранее обдуманным выстрелом необходимо перезаряжать. С арбалетом вы точно должны знать, что собираетесь с ним делать, и здесь важную роль играет самоконтроль. И нельзя допустить, чтобы он попал не в те руки.


Этим же вечером Хлоя и Дин стоят, прижавшись к забору, в переулке позади ее дома. Она лицом зарылась в его футболку, а он положил подбородок ей на макушку.

– Я еще никогда не был так близко от твоего дома, – говорит Дин. – При таких темпах внутрь я попаду месяцев через шесть. Твой папа не такой уж и страшный. Верно?

– Скажем так: это далеко не простое совпадение, что два моих предыдущих парня стали моими бывшими парнями где-то через пару часов после того, как о них узнал отец. – Она слабо улыбается ему в грудь и говорит: – Ты уже говорил с другими, ну, про Джека?

– Да. Поверить не могу. У меня от этого…

Для наглядности он театрально содрогается всем телом.

– Я собираюсь обзвонить всех наших, скажу им, чтобы бойкотировали его магазин, – говорит Хлоя.

Дин благоразумно кивает.

– Слушай, я лучше пойду, – говорит он.

Они отстраняются друг от друга, но только для того, чтобы перейти к долгому поцелую. Длинные белокурые волосы Хлои пляшут на ветру. Дин приглаживает их и аккуратно убирает за уши. Обхватив себя руками, она смотрит, как он идет по переулку до улицы, где стоит его мотоцикл, и перед тем, как он опускает забрало шлема, посылает ему воздушный поцелуй. Затем она разворачивается к дому и в этот момент натыкается на отца.

– Домой, – коротко говорит Марк. – Немедленно.

Хлоя повинуется беспрекословно, но при этом мятежно поджимает губы, которые становятся похожими на бутон розы. В гостиной она на всякий случай поигрывает своим телефоном, рассеянно водя пальцами по экрану. Марк шагает по комнате, стараясь сохранять спокойствие.

– Кто это был? – спрашивает он. – И не делай из меня идиота, потому что этот номер не пройдет.

Видя его раздражение, Хлоя отвечает правду.

– Зовут его Дин.

Она смотрит в глаза Марку, который стоит, уперев кулаки в бока.

– Сколько ему лет?

– Семнадцать.

Хлоя выпрямляется, готовая встретить вспышку его гнева с гордо поднятой головой.

– И он гуляет с пятнадцатилетней!

– Да, – парирует она, – так же, как когда-то вы с мамой.

– Только не нужно умничать! – кричит Марк, но крыть ему нечем, и они оба это прекрасно понимают.

Он снова принимается ходить по комнате, но дыхание его замедляется, постепенно становясь размеренным и контролируемым. Больше тут особо говорить не о чем, и именно Хлоя сдвигает разговор с мертвой точки.

– Ну же, спроси меня, папа… – нараспев говорит она. – Я ведь знаю, что тебе до смерти хочется.

Она поворачивается к нему лицом, ничего не собираясь скрывать. Марк секунду колеблется. Дочь вдвое младше и вдвое меньше его, но она лучше всего подходит на роль настоящего оппонента.

– Ты занимаешься с ним сексом?

– Да, – отвечает Хлоя.

Она не может скрыть своей гордости. Марк упирается взглядом в стену с таким видом, будто сейчас врежет по ней кулаком. Он поднимает руку, словно хочет ударить ее, но вместо этого, с трудом сохранив контроль над собой, приглаживает волосы.

– И мы при этом пользуемся презервативами, в отличие от вас с мамой.

Марк багровеет.

– Я не позволю тебе так со мной разговаривать, Хлоя!

Но она не пасует и встает лицом к нему – в буквальном смысле. Теперь она тычет пальцем ему в грудь.

– Это я вытащила тебя из камеры в полиции, – говорит она, и Марк недоумевающе хмурится. – Потому что видела, как вы с Беккой Фишер смотрите друг на друга. Ты и об этом тоже хочешь сейчас поговорить?

В шоке от такого разоблачения, Марк тяжело опускается в кресло. Он действительно не имеет ни малейшего права говорить ей о высоких моральных устоях, поэтому просто устало хватается за голову.

В ходе этой короткой беседы их отношения неожиданно обретают новую форму. Хлоя, чувствуя хрупкость своего нового статуса, на время возвращается в режим маленькой девочки.

– Ты расскажешь маме про нас с Дином? – тихонько спрашивает она.

Марк издает долгий и тяжелый вздох.

– Будет лучше, если она узнает об этом от тебя, – предлагает он. – Маме понравится, если ты доверишься ей.

Хлоя качает головой.

– Я сделаю это, но не сейчас. В данный момент более чем достаточно того, что она узнала про вас с Беккой.

Подавленное состояние Марка усугубляется еще больше.

– А откуда ты знаешь, что она в курсе?

– Да брось, папа! Я же не глухая. Давай дадим ей немного времени, чтобы свыкнуться с этим, прежде чем подбрасывать новых дров в огонь. – Она оглядывается по сторонам, только сейчас заметив отсутствие Бэт. – Кстати, а где она?

36

В окне гостиницы «Трейдерс хотел» висит объявление «ИМЕЮТСЯ СВОБОДНЫЕ НОМЕРА». Для августа это просто неслыханно.

Бэт задерживается, прежде чем открыть парадную дверь, но потом медленно заходит на ресепшн. Ключи от комнат висят практически на всех крючках. В фойе нет ни одного посетителя, и за стойкой администратора тоже пусто.

Из бара слышится приглушенный разговор. Бэт заходит туда, останавливается в дверях и видит Бекку, которая сидит за одним столиком с преподобным Полом Коутсом. Они внимательно разглядывают какие-то раскрытые книги, и их склоненные головы почти касаются друг друга. Бекке не понадобилось много времени на то, чтобы найти для себя новую мишень. Бэт, которая в последние дни рассматривала Пола как человека, которому доверилась, ощущает уже знакомый укол от очередного предательства. Затаив дыхание, она пытается подслушивать.

– Таким образом, получается, что вы на год отстаете от бизнес-плана без каких бы то ни было признаков роста, – говорит Пол. – А банк требует оплаты десяти тысяч фунтов в течение сорока двух дней, в противном случае они изымают гостиницу.

Бекка сдувает светлую прядь, упавшую на глаза.

– Сначала погода, а потом вот это

«Это… – думает про себя Бэт. – Речь идет о смерти моего сына. Да как она смеет?» Она оскорбленно сопит и этим выдает свое присутствие. Бекка поднимает глаза. Лицо ее темнеет – заметно, что ей стыдно.

– Бэт! Не ждала вас увидеть здесь… – начинает она.

«Да уж, блин, я в этом даже не сомневаюсь!» – думает Бэт, заходя за стойку бара. Первым, что попадается ей там под руку из бьющихся вещей, оказывается пивной бокал, еще теплый после посудомоечной машины. Бэт с размаху грохает им об пол, где он разлетается вдребезги. Ощущение фантастическое. На уровне ее глаз в ряд стоят стаканы для виски с содовой. Бэт быстро входит в ритм: хвать – бац, хвать – бац, хвать – бац. Наибольшее удовлетворение приносят ей высокие фужеры для шампанского, которые, разбиваясь, издают мелодичный хрустальный звон. Она разом открывает все краны, и напитки текут струей, заливая подставленные под них подносы и проливаясь на пол. Пусть все доходы Бекки точно так же утекают в песок. И чем раньше она уедет из Бродчёрча, тем лучше.

– Ради Бога! – взрывается Бекка, когда она переходит к бутылкам с алкоголем. – Довольно уже!

Бэт криво ухмыляется улыбкой маньяка.

– Довольно? Дальше я займусь твоими витринами.

На барной стойке лежит осколок стекла, длинный, как кинжал. Бэт может прямо сейчас схватить его и пройтись по шее Бекки. Как легко забрать у человека жизнь, как просто…

– Бэт, – говорит Бекка, закрывая кран с сидром, – мне очень жаль, это была ошибка.

– А вот в этом ты, мать твою, абсолютно права! – рявкает Бэт, вновь открывая этот кран. – Это мой муж. Да я тебя по полу размажу, но не дам ломать пятнадцать лет моей жизни!

Бекка беспомощно смотрит на Пола.

– Если бы мы знали, что произойдет потом…

– Не смей! – исступленно вопит Бэт. – Не смей смешивать одно с другим! Только попробуй подойти к моей семье, и я изуродую твою гребаную рожу!

Она совершенно потеряла контроль над собой, как будто не пролила все это спиртное, а выпила. Она уже не соображает, что говорит.

Бэт чувствует, как кто-то берет ее за руки, и пытается вырваться, но руки у Пола большие и держит он крепко.

– Все в порядке, – говорит он, уводя ее от бара. – Нам нужно немного проветриться.

– Вы знаете, что она сделала? – спрашивает Бэт.

– Ну, суть я уловил, – отвечает он.

Боевой запал покидает Бэт так же внезапно, как и накатил, и она позволяет ему увести себя по промокшему ковру к выходу. Под ногами хрустит битое стекло. Выйдя из «Трейдерс», они сворачивают налево: Пол ведет ее домой. Интересно, он делает это, чтобы ее защитить или Бекку?

На Хай-стрит дует отрезвляющий бриз, и Бэт начинает отходить от порыва к разрушению.

– Простите меня. Но извинения мои касаются только вас, не ее. – Вверх по горлу скребется истерический хохот, и она спохватывается как раз вовремя, чтобы подавить его. – Собственно говоря, я нормально себя чувствую. Думаете, я должна буду заплатить ей? Ну уж нет, ничего я платить не собираюсь, этого она от меня не дождется.

– Бэт, – Пол на ходу останавливает ее, – а вы не думали о том, чтобы обратиться к консультанту по психологическим травмам?

И он туда же! Служба поддержки жертв преступления и доктор тоже регулярно пишут им, предлагая обговорить ситуацию. До сих пор ей удавалось рассовывать эти письма и буклеты по книжным полкам, куда Марк никогда не лазит.

– Не желаю я встречаться с консультантом, – отвечает она. – Консультант захочет от меня, чтобы я перестала злиться. А мне злость необходима. Это все, что у меня есть на данный момент.

Пола от этого не передернуло, он просто кивнул, мол, понятно. Когда они сворачивают с Хай-стрит направо, он старается идти с ней в ногу. Уже не в первый раз Бэт задумывается над тем, что на самом деле творится в его голове. Действительно ли он избегает суждений о людях, как это кажется со стороны, такой себе всепрощающий христианин до мозга костей? Или же его сознание представляет собой неослабевающий поток подавленной критики? Бэт находит, что, пока он слушает ее, ей это, по большому счету, и неважно. Этот священник, которого она всего несколько недель назад фактически не знала, стал одной из немногих констант в ее жизни, и в каком-то смысле она с ним даже в большей степени делится своим сокровенным, чем с собственным мужем. Мысль об этом подталкивает ее к очередному откровению.

– Марк знает, – выпаливает она. – Насчет ребенка. Он говорит, что я должна сохранить его.

Есть только один ответ, который позволителен священнику в такой ситуации, и он его озвучивает:

– Думаю, он прав.

– Ну, если мужчины считают, что так будет лучше, так и поступим, – с серьезным видом говорит Бэт, но тут же внезапно переходит на крик. – Ненавижу его! – В глазах Пола отражается ее собственный шок. Она впервые произносит это вслух, но, начав, уже не может остановиться. – Ненавижу это существо, которое растет внутри меня. Я не хочу его. Это все неправильно. Дэнни должен был расти дальше, я еще не закончила с Дэнни, я не завершила свою работу здесь. Я хочу его. – Ее голос то ломается, то взвивается. – У меня было дело – быть его матерью. Подготовить его к этому миру, помочь познакомиться с ним, чтобы он был в нем лучшим, насколько это возможно. И я не смогла этого сделать. Я подвела его.

– Нет. Это не так. Его забрали.

Она поворачивается к нему.

– Почему? Почему ваш Бог сначала создал его, а потом забрал обратно?

– Этого я не знаю. Некоторые считают, что Он первым делом забирает к себе тех, кого больше любит.

– Это ужасно эгоистичный Бог. А меня за что наказывать?

– Не знаю. Я и сам хотел бы это знать. – У Пола, по крайней мере, хватает такта произносить эти слова извиняющимся тоном. Он откашливается. – Вы больше не думали о том, чтобы провести поминальную службу по Дэнни? Это был бы благодарственный молебен за его жизнь. Форма полностью зависит от вас. Мы можем использовать музыку, которую он любил, люди смогут высказаться о нем.

То, чего Бэт хочет по-настоящему, – это похороны. Гроб. Прощание. Но этот внутренний импульс – желание двигаться, действовать, сделать что-нибудь для своего сына – все же остается непреодолимым. В ней шевелится какое-то спящее чувство, когда она понимает, что не должна позволить его смерти затмить его жизнь.

– О’кей, – говорит она. – Я хочу это сделать. И Марк согласится со мной.

Пол выглядит довольным, но несмело продолжает:

– Нужно подумать, как объявить об этом. Я имею в виду, что с радостью пойду к телевизионщикам из местных новостей, дам им несколько цитат, чтобы вы сами не беспокоились по этому поводу.

Бэт не может сдержать улыбку. Это вам не заурядный средний викарий: чего только стоят его компьютеры, а теперь и связь по горячей линии с «Вест кантри ньюс»!

– У меня такое впечатление, что служба эта может стать довольно масштабной. Будет много прессы, но также захотят прийти и обычные люди. Все это может выплеснуться за пределы церкви. Такой вариант вас не смущает?

– Чем больше, тем лучше, – говорит Бэт. Энтузиазм Пола заразителен. Она бы пригласила весь мир, если бы смогла.

Он оставляет ее на входе в Спринг-Клоуз, как будто не хочет, чтобы Марк видел их вместе. Обратно он идет уже не так, как они шли сюда, не по асфальту, а срезает путь через спортивную площадку. И Бэт не знает, направляется он к себе в церковь или же возвращается к Бекке Фишер.

37

Карен Уайт уже не единственный представитель общенациональных СМИ в Бродчёрче. Город теперь просто кишит ими, здесь и пресса, и телевидение. Половину из них она знает по годам совместного освещения разных судебных процессов, но, в отличие от остальной шайки, которая в основном налегает на горячительные напитки в «Трейдерс», она сейчас находится в святая святых редакции «Эха Бродчёрча», ревниво оберегая свой эксклюзив. Сегодня после обеда она получила в руки одну интересную ниточку, благодаря которой останется впереди всех, однако после того звонка прошло уже довольно много времени и Карен начинает нервничать.

Олли подъезжает на кресле к ее столу так близко, что фактически почти сидит у нее на коленях.

– Уже поздно, – говорит он, накрывая ладонью ее руку. – Как насчет того, чтобы вернуться к…

– Нет, – говорит Карен, решительно отодвигая его руку. – Мы кое-кого ждем.

Она не сознается ему в своих страхах, что ее источник мог переметнуться на другую сторону.

– Вот как? – говорит Олли. Он заинтригован, и это берет верх над явным разочарованием.

– Хм, да. Собственно говоря, ждем мы даже двоих.

В этот момент, как по заказу, дверь офиса распахивается и в затемненную комнату отдела новостей, держась за руки, входит юная пара с мотоциклетными шлемами. Олли узнает их, и глаза у него становятся как блюдца.

– У Дина есть кое-какая информация для вас, – говорит Хлоя Латимер, кивая на стоящего рядом высокого симпатичного юношу. – Расскажешь ей то, что говорил мне?

Карен оценивающе оглядывает этого самого Дина с головы до ног. Впервые о его существовании она узнала из телефонного звонка Хлои. Он на пару лет старше ее. Ему по меньшей мере семнадцать, раз он ездит на мотоцикле. Краем глаза она замечает, как Олли удивленно поднимает брови, и мысленно приказывает ему прекратить. Да, чтобы садиться играть в покер, ему еще работать и работать над контролем за своим лицом.

– Я был в Морской бригаде, – говорит Дин с сильным местным акцентом. – Джек Маршалл вышвырнул меня оттуда.

– Давай дальше, – говорит Карен.

– Он всегда хотел, чтобы мальчики его обнимали, – говорит Дин. – А еще он любил, чтобы мы ходили в плавках, когда жарко. Тогда он обходил нас и клал нам руку на плечи. А я уперся – типа, нет уж, приятель. От меня никаких обниманий. – От отвращения его даже слегка передергивает. – После этого он на меня взъелся. Все время спрашивал, что со мной случилось, что не так.

Карен сдерживает восторженный крик. Ей необходимо услышать это прямо.

– Это случалось неоднократно, Дин? – спрашивает она.

– Да постоянно. – Дин оборачивается к Олли. – Ты в свое время тоже должен был это видеть.

Олли чувствует себя неловко.

– Ну, может быть. Немного, – признается он. – Тогда я не думал об этом в таком ключе.

– Мне необходимо какое-то подтверждение, я не могу принимать такое просто на веру, – говорит Карен, но Хлоя, явно работая на публику, опережает ее на шаг. Она уже составила список мальчиков, которые были в Морской бригаде в одно время с Дином, с именами и номерами телефонов. Некоторые из них помечены звездочками.

– Это те, которые говорят, что согласны с Дином, и готовы побеседовать с вами, – говорит Хлоя, и у Карен на мгновение пропадает дар речи. – Все знают, что он делал это. Все, кроме моей бабушки, да и то только потому, что он такой же фанатик Библии, как и она. Они забрали моего отца, когда на свободе гуляет этот педофил. Мы все знаем, что он из себя представляет, а полиция ничего не делает.

– Вы уже ходили с этим в полицию? – спрашивает Карен.

Хлоя качает головой.

– Так вы собираетесь использовать это?

Карен смотрит на часы, затем снова на список. Если они с Олли будут действовать быстро, это попадет завтра на первую полосу. Это отведет удар от семьи Латимеров и ударит по Алеку Харди. Если думать в таком разрезе, решение приходит легко.

– О’кей, давайте сделаем это, – говорит Карен. – Люди должны об этом знать. Когда мы закончим здесь, вы должны будете заявить в полицию, о’кей?

Как только Хлоя и Дин уходят, они тут же начинают звонить. Один за другим мальчики подтверждают слова Дина. Из фрагментов этих разговоров получится идеальный материал, и, по мере того как монитор компьютера заполняется, Карен понимает, что «Геральд» не станет менять здесь ни единого слова. Некоторые истории превращаются в сенсацию сами собой.

Она отсылает материал как раз вовремя, чтобы он попал в первый завтрашний выпуск. Уже через час он отправится в печать, сразу после полуночи грузовики повезут его по всей стране, и вскоре после этого он окажется в онлайне. А все остальные журналисты проведут эту ночь, играя в догонялки.


Элли идет по дорожке сада, одной рукой роясь в сумке в поисках ключей. Когда она поднимается на крыльцо, зажигается лампочка сигнализации.

– Ну и допоздна же ты работаешь, черт побери!

Если бы Элли сразу не узнала этот голос, она бы вскрикнула от испуга. Но и без того ее сердце стучит вдвое чаще. Люси выходит из-за куста с таким видом, будто сестра не явилась на давно договоренную встречу, назначенную в темном пригородном саду после полуночи. На ее запавших щеках чернеют тени.

– Вернулась, выходит? – говорит Элли.

Она наконец находит нужный ключ и сует его в замок.

– А тебе не интересно, что я хотела бы сказать?

– Давай потише, – шикает на нее Элли.

Они сейчас стоят как раз под спальней Фреда. Элли, конечно, скучает по нему, но это не значит, что она хочет провести с ним часть своего свободного времени в эти предрассветные часы.

– Зависит от того, что это будет, – продолжает она. – Может быть, ты хочешь вернуть деньги, которые украла у моих детей? Или ищешь хорошего врача?

– Ну сколько можно? – вздыхает Люси. – Не брала я этих чертовых денег, которые ты откладывала на отпуск.

От этих слов у Элли внутри все кричит от возмущения: ее постоянное отрицание очевидного едва ли не хуже самой кражи.

– И медицинская помощь мне не нужна.

Она врет как в первом случае, так и во втором, но с такой убедительностью, что Элли, и уже не в первый раз, задумывается, что, возможно, она даже верит в собственную ложь. Люси наклоняется к ней и хриплым шепотом говорит:

– Я кое-что видела, Элл. В ту ночь, когда убили Дэнни Латимера. Думаю, тебе нужно это знать.

Элли замирает, стоя одной ногой на крыльце, и в душе ее просыпается надежда. Но с Люси нельзя показывать безысходность ситуации с расследованием, поэтому она только выжидательно приподнимает брови.

– Мне просто нужно немного денег, чтобы снова подняться, – говорит Люси. – Всего-то девятьсот фунтов. Ну, тысячу. Одолжи мне их, и я тебе все расскажу.

Элли испытывает слишком большое отвращение, чтобы ответить. Она просто закрывает дверь перед носом Люси. Ничего не изменилось. Даже с учетом того, что происходит вокруг, Люси думает только о себе. Она готова даже использовать смерть мальчика в корыстных целях. И Элли стыдно, что это ее сестра.

38

Слава о позорной репутации Джека Маршалла распространяется очень быстро. Его фотографии смотрят с первых страниц всех газет, хотя репортаж Карен Уайт под заголовком «ОБЪЯТИЯ ДЛЯ МАЛЬЧИШЕК» единственный, который имеет право называться эксклюзивным. К завтраку папарацци уже окружили его магазинчик плотным кольцом.

Элли и Харди стоят внутри и жмурятся от вспышек фотокамер. Силуэты фотографов просвечивают сквозь опущенные шторы, а аппаратура в руках делает их похожими на марионеток причудливого театра теней. Они непрерывно выкрикивают имя Джека, но совсем не тем тоном, каким пытались привлечь внимание Бэт у мемориала в честь Дэнни. «Это очень смахивает на охоту на ведьм», – думает Элли.

– Мне необходима защита, – умоляет Джек. – Я оказался в осаде!

Элли задает вопросы, которые требуются согласно протоколу.

– Кто-нибудь угрожал вам или пытался запугать вас физически? – спрашивает она, слыша, как от напора с улицы дрожит стекло витрины.

– Оставайтесь внутри, – говорит Харди, как будто у Маршалла есть выбор. Он также не может оторвать глаз от окна, вздрагивая при каждой вспышке. – Если повезет, все это очень скоро поутихнет. – Но звучит это как-то неубедительно.

– Вы делаете это преднамеренно, чтобы посмотреть, не сломаюсь ли я! Вы подставили меня, а все то, что говорю я, не имеет значения!

Харди сохраняет хладнокровие.

– Сотрудничайте с нами плотнее, и тогда мы сможем снять с вас подозрение.

– Сколько раз я уже слышал такое раньше! – фыркает старик. – Ты только сотрудничай со следствием, и все будет хорошо. А потом мне осудили.

Харди вздыхает.

– Все, чего я хочу, – это докопаться до правды относительно смерти Дэнни Латимера. И если вы к этому не причастны…

– Так я и не причастен! Я же говорил вам, что всю ночь был дома. Если бы я выходил, это было бы зафиксировано на моих камерах охранной сигнализации.

Харди и Элли переглядываются, не веря своим ушам, и снова смотрят на Джека.

– На чем? – переспрашивает Харди.

– На камерах охранной сигнализации, спереди и сзади. Я установил их после взлома. Стоило это кучу денег. Но на них есть съемка передней и задней двери. Если бы я выходил, они бы это засняли.

Джек начинал эту фразу презрительным тоном человека, говорящего прописные истины, но потом начинает запинаться. С этим постоянно приходится сталкиваться: люди упускают самую важную информацию, потому что считают, что полиция смотрит на их маленький мир под тем же ракурсом, что и они сами. Причем иногда в буквальном смысле – как в данном случае.

– Почему же вы нам ничего не сказали об этом раньше? – Харди уже не скрывает своего раздражения.

– Я забыл, – признается Джек. – Я был очень зол. Это вы сбили меня с толку.

Такой переход в нападение полностью обнажает его уязвимость. Элли видит в этом шанс расспросить о его прошлом и решает воспользоваться им.

– А почему вы не рассказали нам о том, что случилось, Джек? – говорит она, и мягкость ее тона умышленно контрастирует с суровостью Харди.

Лицо Джека остается невозмутимым, но поза его едва заметно меняется, чуть опускаются напряженные плечи, и, когда он заговаривает, уже понятно, что он испытывает облегчение.

– Я был учителем музыки. А Ровена была моей ученицей. Девочка. Никаких мальчиков там и близко не было. Я уверен, что вы можете все это проверить. У нас с ней были отношения.

– Сколько раз у вас был с ней секс? – спрашивает Харди.

Джек недовольно морщит нос.

– Вы считаете, я должен был делать зарубки на спинке кровати?

Харди скрещивает руки на груди.

– Кто заявил об этом в полицию?

– Ее отец.

Вызывающий взгляд Джека внезапно теряет фокусировку. Элли смещается немного в сторону, пытаясь снова встретиться с ним глазами, но из этого ничего не получается.

– Из меня сделали пример в назидание остальным. Я отсидел год, и еще повезло, что я вышел оттуда живым. Ей было пятнадцать лет и одиннадцать месяцев. Через четыре недели и один день ничего дурного в этом не было бы. Так что свое наказание я уже отбыл.

– А вы когда-нибудь связывались с той девушкой после своего освобождения? – спрашивает Элли.

– Я на ней женился.

Такой ответ застает Элли врасплох, и она умышленно заранее настраивает себя против того, что может оказаться совершенно душещипательной историей.

– Через неделю после того, как вышел из тюрьмы. Ей было семнадцать, мне – сорок.


Преподобный Пол Коутс в ожидании полиции отважно сдерживает толпу, собравшуюся перед газетным магазинчиком.

– Вы должны защитить его, – говорит он, когда Элли и Харди выходят, прокладывая себе путь в этой давке плечами. – Он мой прихожанин. И он до смерти напуган.

Харди оглядывает Пола. Взгляд его задерживается на пасторском воротничке, как будто он испачкан.

– А ведь вы уверены, что он невиновен, верно?

Пол непреклонен.

– А вы уверены, что он виновен?

– Мы учтем ваше мнение.

Элли идет за Харди обратно в участок под градом его тезисных умозаключений.

– То, что он сказал, ничего не меняет, – говорит он. – У Джека Маршалла есть судимость. Он по-прежнему под подозрением. Нас не должна сбивать ни его душещипательная история, ни эта шумиха в прессе. Мы по-прежнему оперируем только доказательствами и фактами.

Словно по заказу, наверху их дожидается Брайан из бригады криминалистов.

– В следующий раз, когда место преступления у вас будет на пляже, приглашайте кого-то другого, – говорит он. – Это какой-то кошмар. Слой за слоем все двигается, сползает – просто невозможно. Мы забраковали четыре сотни улик как не имеющие отношения к делу или мусор.

– Я предпочитаю те, которые имеют к нему отношение, – хмурится Харди.

Брайан вручает ему прозрачный пакет, в котором лежат четыре сигаретных окурка.

– Найдены в пределах трех футов друг от друга. И в четырех футах от того места, где был обнаружен труп.

– А что отличает их от всего остального? – спрашивает Элли.

– Время появления. Если бы они оказались там на пару часов раньше, их смыло бы приливом. Однако следов воды на них нет, так что их должны были бросить там уже утром. Примерно в одно время с телом. Это сигареты с высоким содержанием смол в табаке, что весьма необычно в наше время. Если они приобретены где-то здесь, у вас не будет недостатка в тех, кто запомнил этого покупателя.

Харди озвучивает то, о чем все они в этот момент подумали:

– Тащить труп так далеко, а потом стоять над ним и курить… Бессмыслица какая-то!


Когда Брайан закончил, Харди возвращается в свой кабинет. Здесь он опускает жалюзи и выключает освещение, так что теперь свет пробивается только через узкие щели между пластинами. В углу стоит диван, и он неуклюже укладывается на него, свесив ноги.

Он закрывает глаза и мысленно выстраивает всех подозреваемых в шеренгу, как для процедуры опознания. Это нехитрый прием, и Харди с самого начала пользуется им в тех случаях, когда информации поступает больше, чем он может переработать. Он сослужил ему хорошую службу на ранних стадиях расследования в Сэндбруке и, Харди надеется, внесет аналогичную ясность и сейчас.

Марк Латимер, естественно, остается в поле их зрения. В соответствии с аксиомой, гласящей, что чем ближе к жертве, тем выше вероятность вины, он продолжает быть их главным подозреваемым. Даже с учетом свидетельских показаний Бекки Фишер, в его алиби еще остается пробел в два часа. Один раз он бил Дэнни. Поправка: им известно об одном случае, когда он бил Дэнни.

Виновность Джека Маршалла выглядит столь же правдоподобной, хотя и по другим причинам. Холостяк, не местный, с судимостью за сожительство с малолеткой, которую затем убедили выйти замуж за своего совратителя, – все это предполагает, что Джек Маршалл был искушен в общении с детьми, руководствуясь сексуальными намерениями. То, что на теле Дэнни не найдено следов сексуального домогательства, еще не означает, что таковое не имело места. Опытные насильники знают, что существует много способов заигрывания с ребенком. А опытные преступники любого профиля знают, как осуществлять контакт, не оставляя при этом следов. У лидера Морской бригады Джека Маршалла была под рукой группа маленьких мальчиков. Каждое утро он встречался с Дэнни наедине в своем магазине, у него же оказался телефон мальчика после его смерти, а от его дома до места, где был найден труп, рукой подать. При каждом удобном случае он мешал ходу следствия – чем больше Харди думает о забывчивости Маршалла, тем более удобным оправданием это ему кажется.

Вслед за Джеком идет преподобный Пол Коутс. Отсутствие у него алиби является настораживающим фактором, а церковь находится в непосредственной близости от дома Латимеров – стоит только перейти через спортивную площадку. Он общался с Дэнни и еще десятками других мальчиков в компьютерном клубе. Но по-настоящему тревожит Харди его горячее желание выступать по радио и на телевидении. Он уже сталкивался с тем, что виновные изо всех сил стремятся выступать в средствах массовой информации. Это своего рода нездоровая гордость за то, что они совершили, желание, чтобы их причастность не осталась непризнанной, пусть даже не напрямую, а косвенно.

Последним в этом списке идет Найдж Картер. Предельно одинокий во всех отношениях, он живет с матерью и накрепко привязан к семье Латимеров. После Марка Найдж, вероятно, самый заметный взрослый мужчина в жизни Дэнни. Он уже один раз солгал полиции, якобы чтобы прикрыть Марка, и Харди не может отделаться от ощущения, что тот скрывает что-то еще, причем что-то значительное. Конечно, у Найджа есть алиби, но Харди склонен пренебречь этим – он давно усвоил, что алиби, основанное на показаниях собственной матери, часто не стоит бумаги, на которой эти показания записаны.

И наконец, Харди долго и напряженно думает о Стиве Конноли. Его заявление насчет лодки – либо удачная догадка, либо показания свидетеля, а это, в свою очередь, означает, что Конноли либо шарлатан, либо скрывает улики. Не имея подтверждений последнего, Харди вынужден остановиться на первом и, таким образом, отсеять его. И он обязательно так и сделает, как только выяснит, откуда Конноли знает о кулоне Шарлотты Гиллеспи. Поздно ночью, оставшись один в офисе, Харди настойчиво ищет связь между Конноли и Сэндбруком и ничего не обнаруживает – ни по месту, ни по сути того дела. А пока это не произошло, Конноли остается если не официальным подозреваемым, то, во всяком случае, типом крайне подозрительным.

Зачастую в такое время, когда все уже разошлись по домам, он особенно скучает по Лауре. Ему не хватает неформального разбора полетов в конце каждого дня, финального залпа идей и теорий. Он никогда еще не встречал копа, который бы до такой степени находился с ним на одной волне. Даже в самом конце они всегда работали вместе. И это должно было уйти последним.

Но оттого, что он жалеет себя, убийца пойман не будет… Харди снимает очки и закрывает глаза. Марк Латимер, Пол Коутс, Найджел Картер и Стив Конноли стоят в его воображении плечом к плечу. Мысленным взором он несколько раз проходится по всей шеренге, и глаза его все время останавливаются на одном и том же человеке. Харди массирует виски, и ему очень хочется, чтобы произошло что-то нехорошее. Необязательно драматическое. Просто какое-то зернышко, песчинка доказательств. И побыстрее. Прямо сейчас. Он чувствует, как дело выскальзывает у него из рук.

39

На то, чтобы проверить камеру наружного наблюдения в доме Джека Маршалла, у Фрэнка ушло всего пару часов. На записи не было никаких признаков того, что Джек входил или выходил из дома в ночь, когда был убит Дэнни. Они смотрели под разными углами, но мертвой зоны в обзоре камеры не нашли. Элли поворачивается к Фрэнку.

– Выходит, он невиновен, – изумленно говорит она.

Пока она набирает электронное письмо, чтобы сообщить об этом Харди, поступает звонок от Боба Дэниэлса. Перед домиком Морской бригады происходят, как он выразился, беспорядки. Элли отсылает имейл и бежит из участка туда, Фрэнк следует за ней.

На недостроенной дороге перед домиком собрались мужчины. Щелкающие камеры мобильных телефонов в руках обозленной толпы местных жителей – современный эквивалент вил и горящих факелов из прошлых веков. Элли знает этих людей по отдельности – здесь отцы учеников, владельцы лавок, родственники мальчиков, парни из лиги мини-футбола, – но все вместе они ужасны, заряжены ненавистью, лица перекошены в неистовой злобе. Боб, который на этот раз чувствует себя неловко в своей униформе, выглядит так, будто готов присоединиться к приятелям по ту сторону баррикад.

Сегодня как раз тот день, когда должна была собираться Морская бригада, но, несмотря на то что Джек надел форму и открыл дверь настежь, ни один из мальчиков не пришел. Это громадное недоразумение. В глазах Элли это сейчас выглядит так: невиновный человек пытается не позволить голословным утверждениям убить в нем самое лучшее, что у него есть, а разъяренная толпа воспринимает это как провокацию. Люди бросают в его сторону обвинения, словно швыряют камни. Пресса, естественно, в восторге и наслаждается каждой секундой этого зрелища. Чем больше распаляются мужчины, тем чаще щелкают фотокамеры. Какой-то неопрятного вида фотограф сунул объектив фактически под нос Найджу Картеру, когда тот выкрикивает свои угрозы.

Элли вызывает подмогу, но первой на место приезжает не патрульная машина, а их семейный автомобиль с ее мужем за рулем.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она Джо.

С пассажирского сиденья поднимается Марк Латимер. На лбу его пульсирует толстая вена, напоминая червяка, забравшегося под кожу.

– Я не мог его остановить, – говорит Джо. – И не мог отпустить сюда одного.

Но он бессилен, когда Марк решительно проталкивается плечами сквозь толпу в первые ряды. Сердце Элли тревожно бьется в груди. Где же подкрепление, черт бы его побрал?!

Если Марк сорвется, вся эта толпа ринется на Джека, как свора гончих псов на лисицу.

– Сегодня вечером не будет никакого собрания, Джек! – кричит Найдж Картер. Он исступленно брызжет слюной, и капли ее падают у ног Джека. – Мальчики не придут. Мы считаем, что им тут небезопасно находиться.

– Так у тебя даже детей своих нет, Найджел, – отвечает Джек.

В голосе его звучит усталость, почти скука. Сам себе он помочь уже ничем не может. Элли мысленно молится, чтобы только он, проявив высокомерие, не спровоцировал толпу.

– Ты в свое время даже не заработал значка за вязку морских узлов.

– Я могу сказать за других, – возражает Найдж.

– Да нет, Найдж, не совсем так, – вдруг говорит Марк Латимер с контролируемым спокойствием в голосе, которое удивляет Элли. – Ребята, – обращается он к толпе, – остыньте, о’кей?

Толпа, если и не замолчала, по крайней мере перешла с выкрикивания своих обид на бормотание.

– Напарник, тебе необязательно участвовать самому, – говорит Найдж. – Мы сделаем это за тебя!

– Назад!

Марк повышает голос, и теперь в нем слышатся нотки предостережения, так что на этот раз все подчиняются. Джо успокаивающим жестом поднимает ладони вверх.

– Они много чего про тебя говорят, Джек.

Марк произносит это ровным тоном, но челюсти его сводит судорогой и лицо выдает усталость и переполняющие его эмоции.

– Я не тот, кем меня называют, – отвечает Джек. – Я и близко не подходил к твоему мальчику.

– У тебя был телефон Дэна. – Повышение интонации в конце этой фразы, превращает ее из утверждения в вопрос.

– Он оставил его на дне ящика с доставкой. Клянусь тебе!

– Ты же сидел в тюрьме, верно? – говорит Марк.

Джек напряженно выпрямляется.

– Там была одна девочка. У нас с ней была любовь. Ей было пятнадцать, почти шестнадцать. Столько же, сколько было Бэт, когда ты с ней познакомился.

Марку требуется пауза в несколько секунд, чтобы проглотить и переварить это.

– Марк, мы с ней поженились, и у нас был общий сын.

Подозрительность Марка просыпается вновь.

– Да? Тогда где же он теперь? Почему он не с тобой?

– Он умер. На следующий день после своего шестого дня рождения. – Голос Джека падает до шепота, так что теперь слышать его могут только те, кто стоит совсем рядом. – Автомобильная катастрофа. За рулем была жена. Они оба вылетели через ветровое стекло. Она выжила, он – нет. Горе разлучило нас. Вот я и приехал сюда. Новый старт с чистого листа.

Глаза его снова устремляются куда-то вдаль. Сколько раз уже этот взгляд смущал их в ходе расследования. Но если раньше Элли считала это увиливанием или следствием бессвязности, то теперь она видит человека, заглядывающего в собственное прошлое.

– Они говорят, что я хотел обнимать мальчиков, потому что педофил. Я никогда им не был. Просто я скучаю по своему мальчику. Я тоскую, что не могу прикоснуться к нему. Взять его на руки. Я скучаю за ним каждый божий день. Что это за мир, Марк, в котором считается зазорным искать любви? Я бы никогда не причинил Дэнни вреда. Мы с тобой одинаковые, Марк. Ни один из родителей не должен пережить свое дитя. А твой мальчик… он был хорошим парнем.

Марк изо всех сил старается совладать со своим лицом. Все молчат. В стену причала мерно бьют волны. Даже фотокамеры на некоторое время перестают щелкать. Наконец тишину нарушает Джо, который делает острожный шаг в логово льва.

– Ты в порядке, Марк?

Марк вытирает слезу кулаком.

– По домам, ребята! – кричит он так громко, что чайка, сидящая неподалеку на пляже, испуганно взлетает. – Вы все. И прямо сейчас!

Они отступают и постепенно расходятся, хотя по-прежнему еще слышны угрозы, и вечерний бриз разносит по берегу их гневные голоса. Очевидно, что это временное прекращение боевых действий – в пользу Марка. Двое мужчин смотрят друг на друга, как члены одного печального клуба, в который ни за что не захотел бы вступить ни один из родителей.

– Теперь тебе здесь будет опасно, Джек. Тут тебе крышка, приятель.

Эти жесткие слова Марк произносит неожиданно мягким тоном. Он скорее озвучивает угрозу, чем собственно угрожает.

Джек стоит на своем.

– Теперь здесь мой дом.

– Люди уже приняли решение в своих головах, – говорит Марк. – Если хочешь жить в безопасности, уезжай отсюда как можно дальше.

Он уходит, оставляя Джека – гордого, выглядящего патетически в униформе Морской бригады – стоять перед домиком, который, как понимает Элли, ему уже никогда больше не заполнить воспитанниками. Джек, похоже, тоже знает это, но он слишком горд, чтобы это показывать. Есть в его позе что-то от военных: спина прямая, словно шомпол проглотил, взгляд устремлен строго вперед, плечи отведены назад.

Репортеры делают по последнему снимку Джека, потом опускают камеры и дружно отправляются в паб.


Наступившие сумерки и моросящий дождь разгоняют добровольных борцов за порядок по домам. На улице остается только Найдж Картер: его фургон стоит с работающим мотором перед стоянкой для автоприцепов. Он долгое время следит за тем, как падающий на ветровое стекло дождь размывает силуэт трейлера номер три, но после взмаха дворников изображение вновь делается четким. Затем что-то словно подталкивает его, и Найдж выходит из машины. В три длинных прыжка он подскакивает к трейлеру и начинает колотить в дверь своими большими кулаками.

Сьюзен Райт, казалось, не удивлена его приходу, хотя принимает его холодно и, скрестив руки на груди, загораживает вход в дом.

– Что, жить без меня не можешь? – сердито хмурится она.

– Я не собираюсь у тебя оставаться. – Найдж практически бежит на месте в своем нетерпении побыстрее уйти отсюда. – Тут происходят кое-какие дела, и мне нужно посмотреть, чем это закончится. Поэтому я хочу, чтобы ты взяла это и уехала. – Он протягивает ей толстый конверт формата А4. – Здесь пять сотен фунтов.

– Так вот во что ты меня оцениваешь? Тебе повезло, что я не лишена чувства юмора, – говорит она, но губы ее даже не пытаются улыбнуться.

Сьюзен в упор смотрит на него настолько же спокойно, насколько он возбужден. Если она собиралась довести его этим до белого каления, то ее план сработал. Он начинает размахивать руками.

– Видишь мой фургон? – кричит он. – У меня там арбалет. И оттуда я точно не промахнусь!

Сьюзен невозмутимо смотрит на него.

– Не думаю, Найджел, что тебе следует говорить мне такие вещи. Нам с тобой еще нужно найти способ, как из этого выпутаться.

Найдж понимает, что проиграл. Он забирается обратно в машину и, громко хлопнув дверцей, швыряет конверт на пассажирское сиденье. Затем в три этапа разворачивается на песке и уезжает.

Сьюзен продолжает стоять в дверях, пока из транса ее не выводит Винс, который начинает беспокойно крутиться у ног.

40

Оливер ждет на проходной. Элли внутренне готовится к схватке. Либо он пришел за конфиденциальной информацией, либо это Люси послала его выполнить за себя грязную работу. Элли не уверена, что у нее есть энергия, чтобы воевать с ним по какому бы то ни было поводу. У нее даже нет сил, чтобы спуститься по лестнице. В ожидании лифта она внезапно ощущает свое тело: мучительный голод в желудке и изжогу от слишком большого количества выпитого кофе. Голова у нее работает наполовину, когда она спускается, чтобы прямо сейчас выложить ему сенсационную новость об алиби Джека Маршалла и дать возможность прессе реабилитировать его. Время еще есть, чтобы это попало в воскресные газеты. Уже понятно, что публика уделяет больше внимания статьям в «Эхе» или «Геральд», чем любым заявлениям полиции Уэссекса. Однако она не уверена, что газеты дадут всему этому ход: невиновность Джека Маршалла разоблачает лживость их грязной кампании травли, так что, скорее всего, они попросту похоронят эту историю. Тираж обеспечивают похотливые старики, а немощные престарелые жертвы оговоров – нет. К тому же она еще не докладывала Харди про результаты просмотра записей с камер наблюдения и хочет сделать все по инструкции. К моменту, когда двери лифта открываются, Элли уже приняла решение. Сегодня вечером она придержит информацию и, если Харди одобрит это, скормит ее прессе утром.

На лице у Олли нет его обычной вкрадчивой маски под названием «ну дайте мне что-нибудь интересненькое», так что, видимо, речь пойдет о Люси. Сердце у Элли падает.

– Твоя мама сама могла бы прийти ко мне, если хочет, – вырывается у нее. – Я тут немного занята, если ты заметил.

Олли досадливо прищелкивает языком.

– Она тут ни при чем. Речь о Дэнни. Точнее, может быть, о Дэнни. Вы еще не идентифицировали ту сгоревшую лодку?

Значит, он все-таки пришел за сенсацией.

– Оливер, что я говорила насчет предоставления тебе приоритетного режима получения информации? – Она специально перегибает с суровостью, потому что действительно вплотную подошла к этому. – Когда нам будет что сказать, мы соберем пресс-конференцию.

Он смиренно поднимает руки.

– Может, вы хоть выслушаете меня, прежде чем набрасываться с обвинениями? Это лодка моего отца. Она пропала.

Как только Элли осознает последствия этого заявления, разговор разворачивается на сто восемьдесят градусов.

– Так что же ты раньше мне об этом не сказал? – раздраженно спрашивает она, но потом спохватывается. Про эту лодку знала половина Бродчёрча. И половина города присутствовала, когда ее вытаскивали.

– После того как отец ушел, я вроде как охладел к этому делу. И в последнее время неделями не выходил в море.

– Я не особо рассчитываю, что у тебя есть ее фотография. Или все-таки есть? – спрашивает Элли.

Олли листает фотофайлы в своем телефоне и в конце концов находит снимок, где они с Томом сняты в маленькой шлюпке в окружении морского такелажа.

– Этот подойдет? – Он прикрепляет файл к текстовому сообщению, вбивает в строку адресата имя Элли, но теперь держит все это перед ней как морковку. – Если вы выясните, что это была лодка моего отца, могу я получить эту историю? Просто не заявляйте об этом, а отдайте мне.

– Ты просто немыслимый тип, – говорит она.

Упрек срабатывает. Олли нажимает нужную кнопку, и через секунду рингтон в кармане Элли сигнализирует о прибытии фотографии на ее мобильный.

Наверху она по электронной почте пересылает изображение криминалистам, а сама тем временем составляет черновик документа для пресс-службы насчет нового поворота в отношении Джека Маршалла. Она отсылает и его, зная, что до утра его все равно никто читать не будет, но при этом испытывая удовлетворение, что еще один пункт из ее списка дел выполнен.

Брайан приходит в отдел уголовных расследований, чтобы лично сообщить ей последние новости. Она впервые видит его без комбинезона. В нормальной одежде он выглядит даже странно.

– Это та самая лодка, – говорит он. – Готов поставить на это закладную на свой дом.

Это первая позитивная зацепка, которую им удалось найти за последнее время. От нахлынувшего облегчения Элли чувствует слабость. Она откидывается на спинку кресла, по пути успев заметить собственное отражение в оконном стекле. Боже мой, до чего же она хреново выглядит: волосы немытые, не накрашенная… На свой второй выходной она обязательно запишется к парикмахеру. Но не к Люси. В какой-нибудь шикарный салон. Туда, где тебе одновременно и ногти сделают. Брайан прерывает эти ее раздумья насчет создания нового образа.

– Слушай, давай как-нибудь вечерком выпьем вместе. Ты как?

– Что, прости? – Элли требуется секунд пять, прежде чем до нее доходит смысл его слов. – Я замужем, Брайан.

Она поворачивается лицом к фотографии на письменном столе, на которой в камеру улыбаются четверо Миллеров.

– Так это проблема, что ли?

Он присаживается на край ее стола.

– Я счастлива замужем, Брайан.

– А-а… о’кей. Достаточно доходчиво. – Он спрыгивает с ее стола и отступает от грани, которую порывался перейти. – Ну, тогда ладно. Может, тебе принести чего-нибудь из кухни, чашку чая или еще чего?

За праведным негодованием Элли таится легкая тень обиды, и ему хочется побыстрее как-то загладить свою вину.

– Нет, – говорит она. – Все в порядке.

Брайан неторопливо уходит в свою лабораторию, а Элли, закрыв лицо руками, пытается обдумать эту сюрреалистическую маленькую интермедию. Но быстро бросает это дело. Главное для нее сейчас – доложить Харди насчет лодки.

– Есть кое-что необычное, – говорит она, просунув голову к нему в кабинет. – Мы идентифицировали сгоревшую лодку. Она раньше принадлежала отцу Олли.

Он смотрит на нее огромными от удивления глазами.

– Лодка, которая использовалась для транспортировки тела Дэнни Латимера, раньше принадлежала вашему зятю?

В его словах звучит нотка осуждения – по поводу ее способностей следователя, по поводу ее семьи, ее дома. Элли старается не принимать это близко к сердцу.

– Она была просто оставлена на берегу, а мотор пристегнут на цепь, – говорит она. – Олли в последнее время мало ею пользовался, из-за плохих ассоциаций, поэтому и прошло столько времени, прежде чем он заявил о пропаже.

– Кто знал, что она там стоит?

– Да многие знали. Это не секрет.

– Проверьте, смогут ли криминалисты снять с обломков следы ДНК или отпечатки, и сравните их с имеющимися у нас. Позвоните Брайану прямо сейчас, пусть он займется этим делом в первую очередь.

Упоминание этого имени вызывает у Элли рефлекторное хихиканье.

– Не понял, что тут смешного?

Она просто должна сказать об этом хоть кому-нибудь, а Джо не подходит, потому что, как ей кажется, может отнестись к этому не слишком хорошо.

– Он только что пригласил меня сходить куда-нибудь, – признается она.

– Брайан? – Харди надевает свое непробиваемое выражение лица. – С чего бы это его потянуло на такое?

– Вот уж спасибо вам большое!

– Вы же замужем. Хотя приятно, конечно.

– Это да. Впрочем, это же криминалисты. Куда они только не лазят своими руками.

Она брезгливо морщит нос и трет пальцы друг о друга.

– Грязный Брайан! – игривым тоном радиоведущего говорит Харди, и на губах его появляется такая редкая улыбка.

Элли не может припомнить, чтобы раньше между ними устанавливалась по-настоящему веселая атмосфера, – естественно, она хватается за этот момент и сразу все портит.

– Сэр, а что, если мы не поймаем убийцу?

Лицо его сразу же закрывается – шутки в сторону.

– Поймаем.

Она делает глубокий вдох, чтобы приободриться.

– Но в Сэндбруке вы же не поймали.

Харди застывает на месте – он не моргает и даже не дышит. Затем медленно кладет ручку, которую держал на весу.

– Как долго вы ждали, чтобы выложить мне это?

«С того самого дня, когда Дженкинсон впервые произнесла ваше имя», – думает Элли, но вместо ответа пожимает плечами.

– Там все было по-другому, – говорит Харди.

– Почему? Там ведь все замяли.

– Я этого не хотел, – тихо говорит он, хотя в комнате нет никого, кто мог бы их подслушать. – Была допущена ошибка. Большая ошибка.

– Вами допущена?

Кажется, что Харди перед ней сжимается, как будто весь его авторитет вдруг сдувается.

– Я не хочу об этом говорить.

Но Элли знает, что другого такого шанса у нее может и не быть.

– Сэр, речь идет о моих друзьях, людях, которых я знаю всю свою жизнь. Мы не можем их подвести.

– Мы и не подведем, – отвечает Харди.

Он смотрит прямо на нее, но в его очках отражается экран стоящего перед ним компьютера – белые окошки с какими-то словами и цифрами, – так что глаз его ей не видно.

Сейчас уже почти час ночи. Прежде чем выключить свой компьютер, Элли отсылает Олли копию пресс-релиза по Джеку Маршаллу. Уже слишком поздно, чтобы это успело попасть в газету, но он может получить эксклюзив в онлайне. Это ее способ выразить свою благодарность и за то, что пришел с информацией о лодке, и за то, что промолчал, когда это могло поставить ее в неловкое положение. Он все-таки хороший парень.

41

Марк и Бэт лежат в постели, а компанию им составляет работающее радио.

– Можем мы не слушать эти новости? – спрашивает Марк.

Бэт переключает приемник на музыкальную станцию и теперь лежит, закинув одну руку за голову и уставившись в потолок. Они лежат на спине бок о бок.

– Ты же знаешь, что я люблю тебя, – говорит он.

– Я знаю, что ты так говоришь. С того момента, когда тебя застукали.

Бэт слушает рекламу, словно это колыбельные песни. Когда он пытается обнять ее, она вся напрягается. Она уже истощена этой злобой, но все равно не может отпустить ее. Она боится того, что находится по другую ее сторону.

– Бэт, пожалуйста. – Она слышит, что такое терпение дается ему с усилием. – Мы только сейчас поняли друг друга. Почему бы нам не заключить мирное соглашение? На сегодня хотя бы. Не ссориться. Не замыкаться. Просто… найти что-нибудь другое.

– Например? – спрашивает она.

Сказать ему нечего.

Бездумная бряцающая мелодия сменяется мягкими звуками рояля – это первые аккорды песни, которая пронзает их сердца одной стрелой. В год, когда родился Дэнни, ее можно было услышать повсюду. Впервые она прозвучала как раз тогда, когда она почувствовала, как он начал брыкаться у нее в животе, – ее же крутили по радио в автомобиле, когда они возвращались из роддома с ним на заднем сиденье.

На этот раз, когда Марк делает новую попытку обнять ее, она не упирается. Они остаются в таком положении, слегка покачиваясь под музыку, до тех пор, пока звучит песня. Когда же она заканчивается, Марк тянется за коробкой, которая до этого долгие годы собирала пыль у них на платяном шкафу.

В полумраке спальни, под звуки приглушенного радио Марк и Бэт сидят на полу в пижамах и перебирают памятные вещицы, сохранившиеся с первых дней рождения их детей.

Марк протягивает ей потускневший серебряный медальон в форме сердечка с двумя прядями мягких младенческих волос: светлая – от Хлои, темная – от Дэнни.

– Ох, ты глянь, – говорит Бэт.

Она осторожно берет в руки бирку, которую в роддоме привязали на руку Дэнни: «Младенец мужского пола, мать – Элизабет Латимер, 8 фунтов 2 унции». Здесь же фотография, на которой ему два часа отроду. Рядом лежит его первая одежда: комбинезончик в белую и голубую полоску, из которого он вырос, казалось, за одну ночь. Вязаные детские пинетки. Крошечные детские резиновые сапожки, которые он зимой надевал на пляж. Его первые футбольные бутсы. Как же она ненавидела ножом отдирать грязь с этих шипов! Теперь же, когда она точно знает, что больше никогда в жизни делать этого не будет, этого остро не хватает.

Она достает пустой цилиндр, на который когда-то был намотан рулон туалетной бумаги, удивляясь, почему они хранят его. Марк берет эту картонную трубку и ставит ее на один конец.

– Он когда-то был без ума от ракет, помнишь?

Теперь Бэт видит, что это – модель космического корабля, которую Дэнни сделал в дошкольном возрасте. Она бережно берет ее в ладони и удивляется, почему они не выставили это напоказ.

Они продвигаются дальше. Коробка из-под обуви забита фотографиями с их первого отпуска за границей: Испания, 2005. Дэнни был в восторге от каждой секунды путешествия на самолете, даже от турбулентности.

– Боже, Марк! – смеется Бэт, заметив фотографию, на которой они вчетвером с мрачным видом сидят за столиком в уличном испанском ресторанчике. – Помнишь тот вечер?

Он тоже начинает смеяться. Ну конечно, как можно забыть такое? Они заказали паэлью, чтобы приобщиться к местному колориту, но потом оказалось, что креветки там не только в панцирях, но также с глазами и усиками: при виде этого со всеми четверыми едва истерика не случилась. Они оставили все это нетронутым и пошли в соседний ресторан есть пиццу.

Они извлекают на свет дипломы с соревнований по плаванию, рисунки полицейских, поздравительные открытки ко дню рождения, школьные табели. Она испытывает горькую радость при виде выцветшей открытки, из которой торчит засохшая фиалка: когда-то семилетний Дэнни оборвал половину цветов в саду их пожилых соседей, чтобы подарить букет маме. Тогда она заставила его пойти и извиниться, но цветы засушила и сохранила. Она гладит лепесток, но от ее прикосновения он рассыпается в прах. Плечи Бэт поникают.

– Я часто лежу ночью без сна и думаю: что мы будем делать с его комнатой? Нам же нужно освободить ее, все-таки ребенок на подходе и вообще… – Теперь он говорит уже сквозь слезы. – А я не хочу этого. Каждый раз, когда я думаю, что боль затихает, там всегда есть что-то, что напоминает о нем.

Бэт впервые узнает о том, что по ночам происходит на соседней подушке. Она была слишком поглощена чувством собственной вины, чтобы замечать подробности и глубину этого чувства у Марка. Она смотрит в его блестящие от слез глаза и мгновенно оттаивает, поскольку видит в них отражение своего горя. Она впервые осознает, что они скорбели о Дэнни каждый по-своему, две волнистые кривые на графике, которые то сближались, то расходились, но крайне редко соприкасались. Они были сильными, озлобленными, печальными, притихшими, но все это – по очереди, как будто двойную дозу одних и тех же эмоций одна семья вынести не может. Но сейчас, на полу своей спальни, среди памятных вех маленькой жизни сына, их обособленные графики скорби соединяются и вспыхивают искрой, как при соприкосновении двух проводов с током. В первый раз с момента трагического происшествия Бэт проникается истинной близостью к мужу, и покой от осознания того, что он полностью понимает ее, греет кожу, как солнечные лучи.

– Я тону во всем этом, – говорит он, давая волю слезам.

– Ты в этом не виноват, – отвечает она.

Держа одной рукой руку Марка, она переводит взгляд на засушенную фиалку и пристально смотрит на нее, пока перед глазами не возникает маленький мальчик, который перепачканными в земле руками вываливает ей на колени букет ворованных цветов. На губах ее появляется грустная улыбка. Бэт по-прежнему находится бесконечно далеко от того, чтобы воздать благодарность за жизнь Дэнни. Его смерть слишком велика и пока еще слишком близка. Но на несколько минут она получила передышку от настоящего в прошлом.


Джек Маршалл резко просыпается от звона разбитого стекла. В темноте он нащупывает домашние тапочки, надевает халат и, спустившись вниз, обнаруживает, что витрина разбита кирпичом. Осколки стекла повсюду. Он распахивает дверь на улицу. Вандалы скрылись, но перед этим успели написать на борту его лодки ПЕДО. Они добрались и до его машины: в самом центре ветрового стекла зияет дыра, от которой во все стороны расходятся трещины.

Когда он заканчивает собирать самые крупные осколки с мебели и ковров, на часах уже два часа ночи. С минуты на минуту здесь появится грузовик, который развозит воскресные газеты. Возвращаться в постель бессмысленно. Он садится в кресло и ждет, пока на пороге с хорошо знакомым стуком приземлится толстая пачка газет.

«ПЕРВЫЕ ФОТОГРАФИИ: МАЛОЛЕТНЯЯ НЕВЕСТА ДЖЕКА ИЗ БРОДЧЁРЧА» кричит заголовок в «Мирроу», тогда как «Мейл» подхватывает: «СЕМЕЙНЫЕ ФОТОГРАФИИ, СКРЫВАЮЩИЕ МРАЧНУЮ ТАЙНУ».

На сопровождающей это фотографии волосы у Джека еще не седые, Ровена высокая и светловолосая, а лицо ее по-прежнему безупречно. Сидящий между ними Саймон надувает щеки, готовясь задуть свечки на стоящем перед ним пироге ко дню рождения. Свечек всего шесть, по одной на каждый год его короткой жизни.

Раздается странный сухой стон, как будто заскрипела дверь, которую не открывали десятки лет, – старик начинает плакать.

Он медленно бредет в темноте к пляжу Харбор-Клифф. Лишь растущий месяц видит, как он снимает тапочки перед мемориалом Дэнни и продолжает идти дальше по песку уже босиком. У основания скалы он останавливается.

Вода плещется о его босые ноги, волны бросают камешки на его пальцы, а потом вымывают из-под них песок. Из кармана он вынимает фотографию, на которую газетчики так и не наложили свои лапы и которую он так и не смог сжечь. Поднеся ее к губам, он на прощание целует жену и ребенка и в последний раз обращается к Господу с молитвой.

Наступивший через два часа рассвет застает Джека Маршалла лежащим на спине, широко раскинув руки, словно крылья птицы. Морские водоросли зацепились за шнурок, подпоясывающий его халат, и запутались в волосах. Волны то накатывают на него, то отступают. Контур его мертвого тела отмечен белой морской пеной.

Часть вторая

42

Десять дней прошло с тех пор, как пляж Харбор-Клифф дал второй труп за это лето. Дверь газетного магазина уже заколочена досками, а снаружи висит табличка агента по продаже недвижимости, предлагающая помещение в аренду. Несмотря на очень выгодное расположение между гаванью и пляжем, желающих не находится. Хотя здесь повсюду песок, но грязь – штука прилипчивая.

Единственным оправданием Джека Маршалла в глазах общества является газетный листок, приклеенный липкой лентой к стеклу витрины. На фотографии, сделанной в последний вечер его жизни, он одет в униформу Морской бригады. Ее сопровождает статья, написанная Оливером Стивенсом, с заголовком в одно слово: НЕВИНОВЕН.


Сейчас только половина одиннадцатого утра, но Карен Уайт уже пять часов как на ногах. Ее путешествие началось на рассвете в Лондоне с такси, затем была долгая поездка в поезде, а сейчас она едет тоже в такси, но малолитражке, с настежь открытыми окнами по единственной дороге, ведущей в Бродчёрч. Они не отстают от такого же миникеба, серого «воксхолла», который отъехал от вокзала в Таунтоне одновременно с ними. Пассажиром там едет худая женщина средних лет в черной шляпке со старомодной кружевной вуалью. Она одета слишком официально для представителя прессы, так что, похоже, Карен единственная из всей пишущей братии, кто удосужился проделать такое путешествие.

Она проверяет свой «Блэкберри» и думает о том, что нужно бы позвонить Олли. Их последний разговор состоялся во время его панического визита в ее гостиничный номер глубокой ночью. Почти со слезами на глазах он рассказал, что они облажались, что у Джека Маршалла внезапно оказалось алиби, и, хотя он сам все прекрасно понимал, все равно просил ее остановить публикацию сюжета, который уже ушел в печать. Она не спала всю ночь, а утром покинула город, после чего заставила себя проигнорировать море его сообщений и звонков, а через несколько дней – его имейл со сверхэмоциональной статьей, которую он написал для «Эха Бродчёрча», о том, как Джека Маршалла затравили до смерти. Карен попыталась нагнуть «Геральд», чтобы они напечатали более сдержанную версию этой истории. Данверс, который был в бешенстве от прокола, дал ей место для короткой заметки на тринадцатой странице. Она понимала, что ей еще повезло получить хотя бы это. Сюжет умер.

За прошедшие полторы недели Харди не сообщил ни об одной новой зацепке. Это означает, что ни один репортер и пальцем не притронется к этому материалу, пока, по крайней мере, кого-нибудь не арестуют, а вернее всего – пока кому-нибудь не предъявят обвинение.

Последним контактом Карен с кем-то из Бродчёрча был резкий имейл от Мэгги Радклифф, где говорилось, что она надеется: Карен довольна тем, что сделала. Карен не удостоила ее ответом. Все это – лицемерный вздор. Что-то она не заметила, чтобы Мэгги поверила Джеку, когда все это закрутилось. Ее распрекрасный Бродчёрч с радостью, страстно, набросился на него, как толпа из елизаветинских времен, бурно приветствующая публичное повешение. И довершающим моментом является то, что убийца до сих пор разгуливает на свободе, а Алек Харди через месяц расследования ни на шаг не приблизился к его поимке по сравнению с тем, где был на следующий день после смерти Дэнни.

Естественно, ее мучит раскаяние: все-таки погиб человек. Она сожалеет, что, обозначив для прессы место расположения Бродчёрча на карте, тем самым открыла шлюзы для таблоидов и неминуемых охотников за сенсациями. Она не в восторге от того, как по нему прошлась бульварная пресса. Но она сделала то, что должна была сделать, чтобы привлечь общественное внимание к делу Дэнни Латимера, и никому не удастся заставить ее чувствовать себя виноватой по этому поводу. Мэгги должна это уже понять. Олли, когда немного повзрослеет, тоже это поймет. Но она не позволит, чтобы на ее руках была чья-то кровь. Она – они! – напишут самую лучшую статью, какую только можно написать, опираясь на имеющиеся у них материалы. В свое время Карен готова была поставить закладную на свой дом на то, что Джек Маршалл виновен. На него указывали все улики, и полиция тоже не видела в этом каких-то противоречий – пока не стало слишком поздно. Проверка записей с камер видеонаблюдения, блин: что может быть еще более основополагающим? А когда они уже реабилитировали его, то должны были сразу же сообщить всем об этом, здесь и сейчас. Они ведь знали, что местные ополчились на него. Карен тошнит от мысли, что Харди в Бродчёрче работает еще хуже, чем в Сэндбруке. Его необходимо снять с этого расследования и назначить кого-то другого, компетентного.

А пока этого не произошло, Латимерам не видать освещения в прессе по этому делу или справедливости, которых они заслуживают. Карен по-прежнему поддерживает связь с Бэт, как и с Кейт Гиллеспи, и пообещала ей предпринять последнюю отчаянную попытку удержать заинтересованность общественности в раскрытии дела Дэнни. Сегодня она сражалась единственным оружием, с которым знает как обращаться. Она смотрит на номер «Геральд» у себя на коленях – это первый сегодняшний выпуск, который она купила в киоске на вокзале Ватерлоо. С первой страницы на нее затуманенным взором смотрят налитые кровью глаза Харди. Она довольна заголовком.

Миникеб сворачивает на дорогу к церкви Святого Эндрю, по которой идет поток людей, одетых в черное, как и положено на похоронах. Настойчиво и печально раз за разом звонят колокола. Серый «воксхолл» останавливается прямо перед ними. Пассажирка медленно выходит из машины и пристально смотрит сквозь вуаль на колокольню.

Карен Уайт складывает лежащую на коленях газету и лезет в сумочку, чтобы рассчитаться с таксистом. Все эти люди пришли сюда, чтобы хоронить Джека Маршалла. Она же здесь, чтобы похоронить Алека Харди.

43

Пока заполняются скамьи в церкви Святого Эндрю, Харди тяжело опускается за свой письменный стол, на котором лежит свежий номер «Дейли геральд». Он так долго и пристально смотрит на него, что слова над фотографией то начинают расплываться, то вдруг резко становятся необычайно четкими.

ДВА РАЗОМ ЗАГУБЛЕННЫХ ДЕЛА

ОДИН УБИЙЦА ДЕТЕЙ НА СВОБОДЕ

ПОГИБ НЕВИНОВНЫЙ ЧЕЛОВЕК

ЭТО ЛИ НЕ ХУДШИЙ КОП БРИТАНИИ?

Он складывает газету пополам и беспомощным взглядом обводит кабинет. Во всех мыслимых местах разложены толстые папки, коробки с документами, раздувшиеся от бумаг файлы. И поперек этого бумажного моря плывет черный галстук, который он в последний раз надевал на похороны Шарлотты Гиллеспи.

Бюджет операции «Когден» достиг своего потолка. Со следующей недели Дженкинсон сокращает штат выделенных ему людей и ограничивает его запросы на криминалистические экспертизы. Так всегда бывает, когда расследование буксует. Начальство теряет уверенность и начинает паниковать по поводу того, как они будут объясняться с бухгалтерией. Харди должен за оставшиеся несколько дней по максимуму использовать свою команду, пока ее не разогнали. И за это время он побьет все рекорды по сверхурочной работе – если это еще возможно.

Он опускает глаза на свой неразборчиво написанный список намеченных дел и пытается расставить приоритеты. Миллер может забрать криминалистов, которые занимаются лодкой. Им будет необходимо выяснить, кто разбил машину Маршалла и повторно проверить алиби всех «борцов за справедливость».

С видимой неохотой Харди завязывает на шее траурный галстук. Сегодня «Геральд» переключит все нездоровое внимание на него. Но люди должны видеть его уважение к погибшему, и, к тому же, если убийца Дэнни в церкви, он будет считать, что теперь на его совести уже две смерти. Харди хочет посмотреть, кто из пришедших будет выглядеть встревоженным.

Мальчики из Морской бригады выстроились в почетном карауле, скрестив весла над головами тех, кто проходит на похороны. Харди, который выше большинства пришедших, вынужден наклоняться в этом импровизированном туннеле. Некоторые мальчики плачут, но только не Том Миллер.

Внутри церкви прохладно. Чувствуется тонкий запах ладана. Солнечные лучи ярко освещают изображения святых на витражах, а темные скамьи из палисандрового дерева заполнены почти полностью.

Когда Харди идет по центральному проходу, Бэт Латимер резко оборачивается, как будто его присутствие насторожило ее. Она бросает на него долгий неподвижный взгляд, в котором заметна мрачная насмешка: она может прийти на похороны этого старика, но при этом до сих пор не в состоянии похоронить собственного мальчика. Харди не нужно напоминать об этом. Он чувствует эту горькую иронию. Он живет ею.

Он устраивается на скамье, откуда все хорошо видно, и оглядывается на присутствующих. Вот эта женщина с ярко-рыжими волосами, которая стоит рядом с Олли Стивенсом, – должно быть, та самая расточительная сестра Миллер. Он узнаёт остановившийся взгляд человека, подверженного пагубной страсти. Харди ищет в ее лице семейное сходство с сестрой и ничего не находит; однако его догадка подтверждается, когда Миллер демонстративно занимает место в противоположном от нее конце церкви.

Многие из пришедших неловко топчутся посреди зала – они явно не привыкли ходить в церковь. Другие же чувствуют себя здесь как дома – например, Лиз Ропер выглядит настоящей хозяйкой. Мэгги Радклифф приходит, держась за руку со своей сожительницей Лил. Они понимают, где что уместно, и не выставляют напоказ свою связь перед всякими туристами, как это делают многие другие; однако когда они рядом идут по проходу, то обмениваются какими-то многозначительными взглядами, смысл которых Харди так и не понял. В некоторых церквях придерживаются старомодных взглядов по поводу однополых пар, но, как он понимает, они взывают к высокоразвитому чувству политкорректности Пола Коутса. Мэгги поворачивает налево к передней скамье, но вдруг так резко меняет направление, что сталкивается с Лил, которая едва не теряет равновесия. Лил что-то шепчет ей на ухо; Мэгги сначала качает головой, затем быстро кивает, как будто говорит, что с ней все в порядке. В конце концов они усаживаются в дальнем конце церкви справа.

Харди вытягивает шею, пытаясь разглядеть, что вспугнуло всегда невозмутимую Мэгги. Прямо под кафедрой сидит Сьюзен Райт с уродливо-суровой маской на лице.

К алтарю выносят гроб, и все собравшиеся поют молитву «За тех, кто в море». На его крышке стоит кораблик внутри бутылки и фотография, которая была использована для статьи Олли Стивенса в «Эхе». Лиз Ропер плачет громче всех, сумев совладать со своими шумными, мучительными рыданиями только к концу церковного гимна.

Когда Пол Коутс в развевающейся белой рясе поднимается на кафедру, Харди скрещивает руки на груди. Он сам не знает, чего ищет, – обычно это признаки тревоги, вины или каких-то ухищрений, – но вместо этого видит человека, который буквально оживает перед аудиторией.

– Мы собрались здесь, чтобы разделить наше горе и воздать должное жизни Джека Маршалла, – говорит Коутс. – Благословенны те, кто скорбит, ибо они будут утешены.

«Черта с два!» – думает про себя Харди.

– Джек Маршалл был хорошим человеком. И невиновным человеком, как стало понятно после его смерти. Владельцем местного газетного магазина и командиром Морской бригады, который присматривал за детьми на земле и оберегал их в море. А как же мы с вами? Это мы позволили марать его честное имя и запугивать его. Нас не оказалась рядом, когда он в нас нуждался. Поэтому сегодня, воздавая должное Джеку, мы также должны признать: некоторые из нас подвели его. – Он настолько открыто переводит свой взгляд на Харди, что головы поворачиваются в его сторону. – Как подвели и Дэнни Латимера. Вторая заповедь гласит: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». В эти самые мрачные времена мы должны быть лучше. И обратимся в ничто, если не будем обществом близких людей.

Харди надеется, что его злость не отражается на лице. Коутсу прекрасно известно, что он был единственным, кто поддержал Маршалла, однако, многократно повторяя это «мы», он принимает сторону тех, кто показывал на Джека пальцем и бросал в него камни, создавая видимость альянса, которого на самом деле нет и в помине. Лукавый мерзавец! Он думает о том, как идет проверка его прошлого, и мысленно отмечает для себя сделать на это упор.

В конце службы с произнесением общего «Аминь» происходит заминка, когда люди неопытные поспешно заканчивают свои молитвы в хвосте тех, кто хорошо знает церковный протокол.


Миллер присоединяется к нему во время короткого перехода к гостинице «Трейдерс» на поминки.

– Итак, – начинает он, смущенный следами поплывшего макияжа на ее щеках. – Вам нужно…

– …приглядывать за каждым и сообщать, если я увижу что-то необычное, – на память декламирует она. – Это я уже усвоила.

Харди еле сдерживается: если бы она, блин, внимательно его слушала, не пришлось бы столько раз все это повторять!

В набитом посетителями баре его появление вызывает состояние повышенной боевой готовности. Он замечает, что Пол Коутс, похоже, едва ли не единственный, у кого нет в руках спиртного. Это чтобы сохранять контроль, когда все остальные его теряют? Он явно наслаждается всеобщим вниманием, охотно пожимая руки незнакомым людям, которые благодарят его за прекрасную службу.

– То, что вы устроили поминки по Джеку Маршаллу здесь, – говорит Коутс Бекке Фишер, когда она берет у него из рук пустой бокал, – это очень по-христиански.

– Звучит забавно, потому что я – дремучая безбожница, – подмигивает она ему.

Они дружно смеются, и смех этот предполагает более глубокие отношения, чем те, о которых известно Харди. Если бы он знал, что планка установлена так низко, то, возможно, и сам предпринял бы какие-то действия, приударив за ней. Но о вкусах не спорят.

В общем гуле наступает короткое затишье, какое-то неуловимое движение воздуха, которое теперь наступает всегда, когда появляются Латимеры. Но на этот раз это сопровождается еще и дополнительным трепетом; Харди догадывается, что причиной являются те, кто знает о романе Марка с Беккой. Бэт приближается к барной стойке с высоко поднятой головой.

– Мне белого вина. И пива моему мужу, – говорит она.

Бекка только кивает. Марк выглядит так, будто мечтает испариться.

Коутс постепенно продвигается сквозь толпу, и это в конце концов уводит Харди из бара в атриум. Он замечает пастора посредине лестницы, когда тот увлеченно разговаривает с Томом Миллером. В голове у него звучит сигнал тревоги, и он начинает проталкиваться через толпу в их сторону.

Едва он становится на нижнюю ступеньку, как изображение викария с мальчиком вдруг начинает расплываться. «Только не сейчас и только не здесь!» – думает он. Не считая разве что пресс-конференции с телевидением, трудно вообразить себе более неподходящее место для приступа. Харди пытается преодолеть это состояние усилием воли, но в глазах у него двоится, ноги подкашиваются. Он тяжело облокачивается на столик с напитками, который с треском разваливается. Все разговоры мгновенно умолкают, слышится саркастическое хмыканье, и кто-то насмешливо заявляет, что кое-кому, похоже, уже хватит. Харди, пролив чье-то пиво, невероятным усилием остается на ногах. К моменту, когда в глазах появляется резкость и он вновь смотрит на лестницу, Коутс уже ушел. Он оглядывается по сторонам в поисках Миллер, но ее нигде не видно. Тогда он тащится вверх по лестнице и садится на ступеньку рядом с Томом. Если он нащупает что-то, что вызовет сомнения, они потом сделают все должным образом, по инструкции.

– Выходит, вы ладите с Полом? – спрашивает он.

– Вроде да. – Том явно чувствует себя неуютно.

– А Дэнни, он тоже с ним ладил? Они беседовали по душам? Или, может быть, встречались где-то, кроме компьютерного клуба?

Том уже открывает рот, чтобы что-то ответить, но тут появляется Джо Миллер с выражением Заботливого Родителя на лице: что бы ни собирался сказать Том, теперь он уже этого не скажет.

– Мы просто разговариваем, – заявляет Харди.

– Надеюсь на это, – отвечает Джо. – Он все-таки только что потерял своего лучшего друга.

Том вскакивает на ноги.

– Сколько можно это твердить! Не был он моим лучшим другом. Я ненавидел его. И, если вы действительно хотите знать, я даже рад, что он умер.

Том заливается слезами и вылетает из комнаты, оттолкнув по пути худую, болезненного вида женщину в черной шляпке с вуалью. Раздражение Джо сменяется досадой, и на щеках его появляются красные пятна. Через секунду он уже спускается с лестницы и бежит, насколько это позволяет толпа, за Томом к выходу. Харди чувствует себя слишком разбитым, чтобы преследовать их. Не нужно было ему подходить к Тому. Но он особо и не подталкивал мальчика к такому взрыву эмоций. Он мысленно возвращается к шеренге своих подозреваемых. Теперь перед ним четверо мужчин, а затем он позволяет своему мысленному взгляду включить сюда и фигурку маленького мальчика.

Вероятно, на Тома так подействовало напряжение этого расследования. Напряжение от потери друга и оттого, что он неделями почти не видит мать. Или все-таки?.. По тому, как идет следствие, Харди уже не может позволить себе исключить ничего.

Он снова переключает свое внимание на Пола Коутса.


Журналисты следили за Харди, пока тот следил за толпой. Карен Уайт особенно заинтересовал его интерес к Полу Коутсу, он просто глаз с него не сводил.

– Вы только гляньте на это, – говорит Карен Мэгги. – Думаю, наш пес отыскал себе новую косточку.

– Пол Коутс? – удивляется Мэгги. – Нет…

– Сами посмотрите, – продолжает настаивать Карен. – Теперь он вцепится в викария, виновен тот или нет. Если Алек Харди что-то вбил себе в голову, с этим уже ничего не поделаешь. Он настолько увлекается отдельным аспектом дела, что у него резко сужается поле зрения – туннельное ви́дение. Он никогда не видит одновременно две стороны одной истории, и в этом его проблема.

– Хм… – с кривой ухмылкой произносит Мэгги. – Собственно говоря, я знаю еще одного такого человека.

Карен оглядывает толпу, но так и не понимает, кого имела в виду Мэгги. А когда снова переводит взгляд на Пола Коутса, тот уже исчез.

По дороге обратно в церковь Святого Эндрю она проходит мимо женщины в вуали, которая на автобусной остановке, вероятно, ждет такси, чтобы вернуться в Таунтон. Жаль, что она не из прессы: они могли бы поехать туда вместе и поделить расходы. Женщина делает шаг в ее сторону.

– Карен Уайт? – спрашивает она.

Возможно, она все-таки из прессы. Карен широко улыбается.

– Простите, мы знакомы?

Вместо ответа женщина поднимает вуаль. Карен непроизвольно ахает. Светлые волосы оказываются прилизанным шиньоном, а все лицо ее изрыто бесчисленными прожилками блестящих розовых шрамов, пронизывающих белую плоть. Черты ее лица кажутся знакомыми, но ускользают, как будто Карен смотрит на сестру или мать кого-то, кого видела лишь раз в жизни. Сказать трудно, ведь лицо перекошено, как будто оно сначала было расплавлено, а затем восстанавливалось. Все эти заключения Карен делает в считаные секунды и только потом замечает яростный гнев, которым горят глаза женщины. Она отклоняется назад. К моменту, когда Карен понимает, что происходит, уже слишком поздно: на щеку ей приземляется теплая и густая слюна плевка.

– Такие, как вы, внушают мне отвращение, – говорит женщина. Ее трясет.

На автобусную остановку подъезжает серый «воксхолл». Водитель открывает пассажирскую дверцу, и Ровена Маршалл садится в машину, даже не оглянувшись на Карен Уайт.

44

Люди продолжают говорить Бэт, что время – лучший лекарь. Но что происходит, если время сломалось? Некоторые часы проходят за одно мгновение, некоторые минуты тянутся вечность. Бэт кажется, что ее сознание напоминает картину Сальвадора Дали, на которой часы расплавились и дрябло обвисли. После того как Дэнни вырвали у нее, время потеряло свою форму. Хлоя занята собственной жизнью, жизнью подростка. Даже в горе она живет все теми же долгими, ленивыми и беспорядочными днями школьных каникул. Когда Марк вернется к своей работе, его жизнь приобретет другой вид спонтанности – это будет быстрая реакция на срочные вызовы. Но Дэнни… Его жизнь продолжала оставаться ее жизнью, определяя все ее бытие. Суточный ритм – школа, футбол, плаванье. Завтрак, ленч, чай. Эти вещи по-прежнему определяли каждый ее день в большей степени, чем работа.

Ребенок решит этот вопрос. Ребенок вновь придаст времени его форму: сначала он отмеряет его своим ростом в ее все набухающем животе, а затем наступит рутинное рабство ухаживания за ним. Он станет причиной, ради которой стоит вставать по утрам. И внесет смысл в постоянные пробуждения по ночам.


Проснувшись поздно, Элли обнаруживает, что дома никого нет, а на столе лежит записка от Джо, где сказано, что он повел мальчиков в парк. Том, очевидно, не спал часов с шести. Это неправильно. Фред обычно просыпается на рассвете, но Тома, чтобы разбудить, как правило, нужно трясти и стаскивать с него одеяло. До сих пор он отказывался общаться с психологом-консультантом, но предложение это остается в силе для всех одноклассников Дэнни, и Элли подумывает, не пригласить ли его еще раз. В настоящее время она почти не видит Тома. Она смотрит на будильник: через полчаса ей нужно быть на работе. Пять минут спустя она уже приняла душ и оделась. Через десять – она в скейт-парке со стаканчиком кофе в руке.

Джо невозможно не заметить в его Папином Плаще.

– Еще одна девятка! – кричит он, когда Том выезжает из хафпайпа. – Ничья! Идете на еще один раунд.

Голос его полон энтузиазма, но под глазами черные тени. Элли настолько занята собственной усталостью и тревогой за Тома, что постоянно забывает о том, что это точно так же бьет и по Джо. С момента начала расследования ему приходится выполнять роль обоих родителей. И Элли благодарна ему, что, несмотря на все это, лицо его светится, когда он видит ее.

– Ну, как ты себя чувствуешь? – спрашивает он, притягивая ее к себе, чтобы обнять. – Вчера ты была немного… отрешенной.

Она зарывается лицом в синий нейлон его плаща.

– Я плохо спала, все продолжала перебирать в уме этих людей в баре. Он ведь был там, почему же я этого не вижу? Чем дольше все это тянется, тем больше я начинаю подозревать всех подряд.

– Ой! – Джо притворно обижается. – Когда ты говоришь всех подряд…

Элли усмехается.

– Почти всех подряд.

– Это досадно, потому что как раз я доступен для допроса с пристрастием в нашей спальне каждый вечер. – Он подставляет ей запястья. – И, возможно, тебе придется воспользоваться наручниками, потому что я могу быть весьма и весьма беспокойным узником.

– Надеюсь, у тебя хорошее алиби.

– Собственно говоря, мое алиби – моя жена, которая всю ночь пролежала в кровати рядом со мной. И боюсь, при этом храпела.

– Я не храплю. Я акцентированно выдыхаю.

Они ведут этот разговор с самой первой ночи, которую провели вместе. И этот старый и до боли знакомый сценарий приносит ей глубокое утешение.

– Я однажды ночью запишу все это на диктофон, вот тогда посмотришь.

Джо наклоняется к ней для поцелуя, и Том недовольно кривится.

– Папа! Встань на место! Ты же должен судить!

Элли улыбается. Она целует Джо, потом Фреда, избавив Тома от этого сурового испытания перед лицом его товарищей, и с улыбкой направляется на работу. Настроение наладилось.

Харди сидит за письменным столом и сердито смотрит на стоящий перед ним травяной чай с тостом.

– Знаете, чем я занимался вчера вечером, Миллер?

– Переодевались, как Леди Гага? – говорит она.

Он игнорирует шутку, и она ощущает медленное приятное покалывание, которое у нее всегда вызывает компания босса.

– Я следил за нашим викарием. Я знал, что он любит гулять по вечерам, и подумал: куда именно он ходит? Так вот, вчера вечером он не гулял, он ездил на машине. В Йовил. Через границу графства, черт знает куда, в Сомерсет. И все это, чтобы попасть на собрание анонимных алкоголиков.

– Он выздоравливающий алкоголик, если ездит на собрания, – поправляет его Элли. – Если мы подозреваем всех алкоголиков, то сюда нужно включить половину нашего участка.

За сарказмом этого замечания она прячет интуитивное возражение. Не может это быть Пол Коутс! Но она уже замечает, что делает, и вовремя одергивает себя. Она учится всем своим авторитетом поддерживать каждый сомнительный момент, удобно ей это или нет.

– Это имеет какое-то отношение к делу? – спрашивает она.

– Ну, он об этом ничего не говорил. – Чтобы подчеркнуть этот момент, Харди щелкает кнопкой своей ручки. – Давайте, пока у нас еще есть люди, удвоим наблюдение за ним. Я хочу знать о Поле Коутсе все. Приход, где он служил до этого, прошлые подружки, невозвращенные в библиотеку книжки и что конкретно происходит на его компьютерных занятиях.

Он роется в файлах на своем столе. Лицо его просветляется, когда он находит то, что искал.

– Результаты экспертизы лодки от криминалистов, – говорит он. – Что вы на это скажете?

Под взглядом Харди нормально читать трудно, и Элли чувствует под подозрением и себя, поскольку ее семья имеет отношение к этой лодке. Тем не менее она старается абстрагироваться от Харди, и в итоге ей удается уловить суть заключения. Они нашли там кровь, волосы и отпечатки пальцев Дэнни, частички облупившейся краски, совпадающей с краской на его скейтборде, и следы чистящего средства, обнаруженного также и на его теле. Харди по-прежнему пристально смотрит на нее, и она старается соображать быстро.

– Значит, так… Пока тело Дэнни транспортировали на берег, убийца пытался удалить все следы, которые мог оставить на трупе. Моющее средство, вероятно, из запасов в хижине, а это означает, что заранее ничего не планировалось. Он запаниковал.

Харди одобрительно кивает: наконец-то они думают на одной волне.

– Что он делал со скейтбордом Дэнни в лодке? – Он задумчиво барабанит пальцами по столу. – И опять-таки, кто имел к ней доступ? Думаю, настало время спросить об этом у вашего маленького племянника.


В редакции «Эха» Элли всегда смущается и чувствует себя неловко: рядом с Олли ей трудно не быть «тетей Элли», поэтому она рада, когда Харди берет все здесь в свои руки.

– Кто знал, что лодка была пришвартована в том месте, и когда ее брали в последний раз? – спрашивает он.

– Да все знали, – отвечает Олли. – Все, кто проходил по этому участку пляжа, по крайней мере. А в последний раз мы ее брали в марте. Крутой уик-энд получился – мы с Томом и Дэнни ездили дальше, вдоль берега, на пейнтбол.

Элли бросает на него быстрый взгляд: Том никогда в пейнтбол не играл. Олли слегка краснеет.

– Ну, Марк спрашивал разрешения у Джо, потому что знал, что вы всегда возражали, чтобы Том пользовался оружием. В итоге поехали я, Том, Дэнни, Найдж и Марк. Легендарный день. Вероятно, последний день, когда я был с Дэнни.

Элли все еще отходит от мысли, что Джо мог у нее за спиной пойти на такое. На время она не может вымолвить ни слова.

– Значит, эти люди знали, где хранится лодка, как она отпирается, как заводится мотор? – говорит Харди. – А кто еще?

– Да многие. Мама постоянно давала ее напрокат за деньги. Так или иначе, но почти все брали ее хотя бы на день. Хм… Кев, почтальон. По меньшей мере трое из учителей Тома. Это просто классная лодка для дневной рыбалки. – Он хмурится, пытаясь вспомнить и другие имена. – Ох, ну да! И Пол Коутс.

Наконец-то Харди выглядит удовлетворенным.

45

Это первый день, когда Марк снова вернулся на работу. Найдж не может вечно тащить такую нагрузку, к тому же им нужны деньги. Бэт упаковывает ему обед: сэндвичи с ветчиной и горчицей, эти чертовы чипсы, на которые она смотреть не может после того, как накупила их в супермаркете, и баночка колы. Закрывая герметичную крышку пластикового контейнера, она задумывается, куда подевалась коробочка для завтраков Дэнни. Она только помнит, что несла ее в руках через спортивную площадку в тот день, когда они потеряли Дэнни. Сейчас в ее памяти появилась масса небольших прорех вроде этой – тривиальные мелочи, конечно, но она все равно беспокоится, что не может вспомнить этого.

– С тобой все нормально будет там, на работе? – спрашивает она Марка.

– Со мной всегда все нормально, – говорит он. Следует пауза. – Когда мы поговорим о ребенке?

Она обрывает его:

– Не сегодня.

– Ты говоришь это уже несколько недель. Нам нужно все спланировать. Так или иначе.

Она этого не хочет. Не теперь.

– Желаю хорошего рабочего дня! Передай привет Найджу.

Она машет рукой на прощание: впереди его ждет день разъездов по чужим домам, и этот день будет напряженным. Люди не будут знать, как вести себя с ним. Они будут смущаться, стесняться того, что у них возникли такие тривиальные проблемы, как засорившийся сток или чудит бойлер, в то время как его жизнь разбилась на куски, и поэтому будут старательно компенсировать это печеньем и беспечной болтовней.

Бэт завидует уехавшему Марку. Она решила избавить своих работодателей в туристическом агентстве от подобных мучений и написала заявление об уходе. Как она может вернуться на свою старую работу? Бродчёрч стал синонимом убийства детей. Те несколько счастливых семей, которые еще не отменили свой летний отпуск здесь, вряд ли захотят, чтобы инструкции по экскурсии на прогулочном катере им давала мать убитого мальчика.

Хлоя, словно проникшись духом новых начинаний, уехала с друзьями в однодневный тур в Эксетер. Эта эпическая поездка с пересадками на автобусе и поезде, куда она отправляется каждый год с четырнадцати лет, сегодня кажется более далекой и значительной. Когда Бэт подвозит Хлою на остановку автобуса, ей действуют на нервы и шумные подруги дочери, и явное желание Хлои уехать из Бродчёрча.

– Я присмотрю за ней, обещаю, – говорит Лара, беря Хлою под руку.

Лара – старшая дочь Боба Дэниэлса, они с Хлоей выросли вместе. У Бэт в телефоне до сих пор сохранился ее номер – еще с тех времен, когда она забирала обеих девочек после занятий балетом.

Обе, дочь и мать, переживают.

– С тобой все будет в порядке в пустом доме? – спрашивает Хлоя.

Бэт молча кивает, чтобы не врать в открытую. В пустой дом она не возвращается. Вместо этого она петляет по кварталу, словно заметая следы, затем направляется по дороге из города. Она едет на встречу, которую ей назначила Карен Уайт, причем едет несколько быстрее, чем необходимо, чтобы ее не успели нагнать собственные сомнения.

Через два часа езды Бэт уже толкает дверь кафе «Маленький шеф» на тихой дороге категории А в той части страны, где она никогда не бывала раньше. Она приехала на встречу первой. Есть еще время передумать, пока она заказывает ужасно дорогой кофе, которого ей на самом деле не хочется, и следит за тем, как проезжающие машины поднимают шинами тучи водяной пыли с мокрого от моросящего дождя асфальта.

Кофеин бьет в кровь, и Бэт жалеет, что не заказала кофе без кофеина. Теперь она вся на нервах. Когда дверь открывается, она вздрагивает всем телом, как бывает, когда человек видит какую-то знаменитость. Выражение лица Кейт Гиллеспи подсказывает ей, что узнавание было взаимным, и Бэт вдруг понимает, что и она теперь стала гротескной знаменитостью, при входе которой люди замолкают.

– Господи, как это все странно, верно? – говорит она, пока Кейт усаживается за столик напротив нее.

– Да уж, – угрюмо отвечает Кейт. – Послушайте, я очень сочувствую, что вам пришлось пройти через все это.

Она заказывает чайничек чая. Когда они оказываются рядом, различия между ними очевидны. Кейт на несколько лет старше Бэт, и язык у нее более литературный, как у человека с высшим образованием. Честно говоря, она напоминает Бэт женщин из среднего класса, переехавших в Бродчёрч из Лондона или еще откуда, которые смотрели на нее сверху вниз в группах «Мама и малыш», когда Хлоя была совсем крохотной. Несмотря на все это, связь между ними устанавливается быстрая, глубокая и искренняя.

– Мне понятна ваша боль.

– Вы первый человек, сказавший мне это, которому я по-настоящему верю.

Губы Кейт кривятся в сочувствующей улыбке. В ее внешности есть некоторые признаки, предполагающие, что до того, как все случилось, она была красивой женщиной. Она и сейчас, пожалуй, красива, – черты лица все еще правильные, глаза все такие же зеленые, а волосы блестящие, – но от нее веет обезображивающим горем.

– Вы, наверное, тоже встречали людей, – говорит Кейт, – которые все время рвутся дать понять, как глубоко они чувствуют твою боль, а ты тем временем думаешь: «Да отвалите! Вы и представить себе не можете, что это такое…»

– Да! – живо откликается Бэт. У нее голова кружится от облегчения, что человек так точно передал все словами. – И такое ощущение, что они липнут к тебе, не оставляют в покое, и так им хочется, чтобы ты была им за это благодарна.

– А сами понятия не имеют о горе, настоящем горе, а не этом… – Кейт делает неопределенный жест рукой. – Я раньше думала, что горе – это такая штука внутри, с которой можно бороться и побеждать ее. Но на самом деле это все не так. Это находится снаружи, как тень. От него нельзя ускользнуть, ты должен с этим жить. А оно не становится меньше, и ты просто примиряешься с этим. Через некоторое время я его даже по-своему полюбила. – Бэт не догадывается, что произошло в этот момент с ее лицом, только Кейт вдруг говорит: – Думаете, это сумасшествие? Слишком угрюмо, слишком быстро?

– Вы, похоже, первый встретившийся мне человек, разговор с которым имеет какой-то смысл, – говорит Бэт.

Даже Марк не понимает ее настолько. Она чувствует, что они с Кейт могут сказать друг другу что угодно. Забудьте Пола Коутса, забудьте Марка, Элли, даже Лиз вместе с Хлоей. Вот это и есть то самое понимание, которого она столько искала.

– Сколько уже прошло, пять недель? – спрашивает Кейт. – С мужем по-прежнему все о’кей?

Внезапно Бэт понимает, что ничего этого она рассказать Кейт не может. Ее дела с Марком слишком запутанные, слишком грязные для обсуждения, и это просто неуважительно по отношению к Дэнни и Шарлотте. Она натужно сглатывает и выдавливает из себя:

– То вверх, то вниз. А как вы?

Выражение лица Кейт красноречиво.

– Развелась. Вы ведь знаете, что большинство пар, у которых погибли дети, расходятся. Наверное, пробивали такую статистику через Гугл. Как я в свое время. – Она подносит чашку к губам, однако не пьет из нее. – Карен сказала, что вашим делом занимается инспектор Харди. – Она наклоняется к ней. – Послушайте, Бэт, этот человек отравлен. Они потеряли улики, окончательно запутали все в суде. Из-за него человек, который убил мою дочку, по-прежнему на свободе. Не верьте ни единому его слову.

Бэт чувствует, что ее начинает тошнить. У нее нет другого выбора, кроме как верить Алеку Харди. И здесь все не так, как в Сэндбруке, не об этом ли твердят ей все вокруг?

– О’кей, но…

– Господи, мне так много хочется вам сказать… – говорит Кейт, и только сейчас Бэт понимает, что для этой женщины их разговор – такой же сеанс терапии, как и для нее.

Мысль эта тревожит: Бэт вдруг понимает, что ей – черт его знает почему! – очень хочется, чтобы за Кейт сохранилась роль авторитета в этих вопросах.

– Но, наверное, у вас есть ко мне вопросы.

– Да, есть, – говорит Бэт, соображая, с чего начать. – Мой муж вернулся к работе…

– Вау, да он не теряет времени даром! – сардоническим тоном перебивает ее Кейт. – Все мужчины такие: им нужно что-то делать, не выносят долго думать.

– А моя дочь, она через пару недель опять пойдет в школу. Но я не хочу возвращаться на свою работу. Мне кажется, это неправильно.

– Конечно, неправильно, – говорит Кейт.

Бэт чувствует облегчение. Возможно, здесь она получит настоящие ответы на свои вопросы.

– Но это все только ощущения. Жаль, что нет путеводителя для таких ситуаций, – говорит она. – Потому что идут минута за минутой, а что я делаю? Вот вы… Что делаете вы?

Кейт, похоже, опустошена, и Бэт чувствует такую же пустоту где-то глубоко внутри.

– Я немного работала, – бесстрастно говорит Кейт Гиллеспи. – Но потом начались эти жуткие головные боли, я не могла сосредоточиться, не говоря уже о том, чтобы вести какой-то бухгалтерский учет. А еще это неотступное ощущение бессмысленности всего. Какая разница, закончу я эту работу или не закончу? Самое худшее все равно уже и так произошло.

Не это хочет услышать от нее Бэт.

– Так чем же вы занимаете себя в течение дня?

– Честно?

Бэт кивает, хотя сразу понимает, что ей это не понравится.

– Я ложусь в постель. Я сплю. Если я просыпаюсь и все осталось по-прежнему, я пью. А потом опять пью. Затем плачу. Может быть, пару часов. Потом я смотрю телевизор, пока он не начинает напоминать о моей маленькой девочке, а такое происходит почти все время, причем самыми безумными способами. И тогда я принимаю снотворное. – Она наконец замечает страдание на лице Бэт. – Простите. Вы, вероятно, приехали в поисках ответов. У меня их нет. Моя жизнь в тот день была украдена. Тогда была убита прекрасная часть меня. И я никак не могу от этого отделаться. Может быть, у вас это получится лучше.

Разговор иссякает. Бэт вдруг испытывает желание побыстрее уйти от Кейт, причем желание настолько же сильное, насколько сильно ей хотелось быть рядом с Кейт всего несколько минут назад. Они без энтузиазма спорят, кто будет платить за напитки, и прекращают только тогда, когда официантка сообщает, что об оплате беспокоиться не нужно, все за счет заведения. Сначала Бэт не понимает, но со второй попытки замечает влажные глаза официантки и ее покрытые красными пятнами щеки, и все становится ясно.

– Прошу вас… – говорит Бэт, роясь в сумочке. – Я не могу допустить, я не могу…

Голос ее срывается. Она хочет сказать, что считает непристойным пользоваться таким радушием, что это выглядит так, будто она извлекает какую-то выгоду от смерти Дэнни, но она не может выдавить больше ни слова, поэтому просто пытается заплатить. Пальцы ее дрожат, когда она возится с монетами, но в этот момент Кейт легонько сжимает ее руку.

– Позвольте им это сделать, – тихо говорит она и кивает официантке, которая с благодарностью сбегает от них, как будто удостоившись особой милости.

Бэт понимает, что с Кейт такое бывало и раньше, возможно, даже десятки раз, и что с ней это, видимо, тоже не последний случай.

Они расходятся – каждая своей дорогой, пообещав друг другу встретиться вновь. Бэт понятия не имеет, серьезно ли Кейт говорит это, – она и о себе этого с уверенностью сказать не может. Теперь уже дождь льет как из ведра, и Бэт сидит за рулем не в состоянии ехать. Она следит за тем, как Кейт выезжает с парковки, чувствуя, что вместе с ней уезжают все ее надежды на возвращение к нормальной жизни. Она думала, что ничто не может сравниться с ужасом прошлого. Теперь она страшится будущего.

Прежде чем ехать обратно в Бродчёрч, она проверяет свой телефон. Пропущенных звонков нет, но зато есть текстовое сообщение, от которого сердце ее подскакивает под самое горло. Оно от Лары.

Скажите Хло, мы надеемся, что с ней все о’кей. Лара. ХХ

Сначала она звонит Хлое, чтобы выяснить, что происходит. Телефон ее выключен. «Спокойствие, спокойствие…» – думает Бэт, набирая номер Лары. Жизнь не может быть так жестока. Ей удается держать панику под контролем, когда Лара рассказывает ей, что Хлоя была очень тихая всю дорогу до Таунтона, а потом соскочила с поезда за считаные секунды до его отхода и до того, как другие девочки успели ее остановить. Она никому ничего не сказала.

Этого не может быть.

Этого не может быть с ней опять!

Сидя одна на странной парковке, за многие мили от дома, она звонит Марку.

46

Мэгги Радклифф и Лил Райан стоят перед Элли бок о бок.

– Привет, Мэгги, – говорит Элли. – Тебе уже лучше? Олли говорил, что тебе нездоровится из-за погоды.

Нужно хорошо знать эту парочку, чтобы заметить последовавшее за ее словами едва уловимое движение. Нельзя сказать, что они как-то изменились внешне. Лил по-прежнему мягкая и тусклая, тогда как Мэгги жесткая и яркая, однако в данный момент Мэгги почему-то подавлена, а во взгляде Лил блестит холодная сталь.

Мэгги открывает рот, но слов у нее нет. Она беспомощно поворачивается к Лил, которая говорит:

– Я сама скажу, если ты не можешь.

Женщины берутся за руки, и это прикосновение, похоже, вливает в Мэгги силы.

– У меня был один посетитель… – начинает она. – В моем собственном офисе мне угрожала Сьюзен Райт. – Мэгги и Лил дружно вздыхают, испытывая явное облегчение после того, как имя произнесено. – Та самая, с собакой, которая работает, приглашая на морские экскурсии на катере. Я выяснила, что она пользовалась вымышленным именем, Элейн Джонс, и разоблачила ее. Она пришла ко мне в офис, когда я была там одна, и сказала… – Ее всю передергивает. – Она сказала, что знает людей, которые изнасилуют меня. Нас.

Она опускает глаза. Понятно, что такая угроза уже сама по себе является умышленным правонарушением.

– Господи! – Элли в ужасе. Она записывает имя ЭЛЕЙН ДЖОНС себе в блокнот печатными буквами. – Мэгги, мне жаль, что так случилось. Я обязательно пошлю кого-нибудь из постовых, чтобы он поговорил с ней.

– Всего лишь постового? – удивляется Лил.

Элли никогда не видела, чтобы она так агрессивно отстаивала собственные интересы, как сейчас защищает Мэгги.

– Она угрожала изнасилованием! Она живет под вымышленным именем!

В любое другое лето это событие оказалось бы у Элли на самом верху первоочередных дел. Во-первых, его необходимо было бы пометить как потенциальное преступление на почве ненависти. Но сейчас…

– Я занимаюсь расследованием убийства, и оно не закончено. – Прозвучало это более раздраженно, чем ей того хотелось. – Простите, но вы должны понять, что мы обязаны уделять главное внимание делу Дэнни Латимера. А визит полицейских может быть весьма действенным средством. Я отправлю их туда сегодня же.

Кажется, это немного успокаивает Мэгги. Элли оставляет при себе ироничное замечание насчет того, что в данной ситуации у рутинного вызова полицейского больше шансов сдвинуть дело с места, чем у еще одной улики по убийству, брошенной в зияющую черную дыру под названием «Операция “Когден”».

– Если хотите, можете пойти туда вместе с ними.

Только сделав это предложение, Элли вдруг соображает, как ее могла понять Мэгги. Прозвучало это так, будто она предлагает прессе субподряд на выполнение своей работы. Вероятно, так оно и есть. Вероятно, к этому все и пришло.

– Спасибо, – саркастическим тоном отвечает Мэгги, но где-то в глубине души она чувствует удовлетворение, а это уже признак прежней Мэгги.

Она уходит, Лил следует за ней.

Элли вызывает по адресу Сьюзен постовых, предупредив их, чтобы они были готовы к возможным гомофобным нападкам в реакции фигуранта. Потом откидывается на спинку кресла и долго смотрит в белое небо за окном. Женщины среднего возраста угрожают друг другу изнасилованием. Боже мой, что происходит с этим городом?


Впервые за последние несколько дней Мэгги отправляется в редакцию «Эха» с определенной целью. Если даже Элли Миллер не воспринимает эту угрозу серьезно, то шансов у нее с этим разнесчастным шотландцем практически нет. Он ведь не работает по подозрению. Но если ей удастся предоставить ему доказательства…

Мэгги боялась даже копать вокруг Сьюзен Райт. Конечно, она сомневалась, что женщина, которая живет на парковке для трейлеров и имеет дело с крутыми парнями, могла поставить в ее офисе жучок, но какое-то чувство, сродни нерациональному суеверию, остановило ее тогда от того, чтобы взять выяснение всего этого в свои руки. Но это уже в прошлом. Больше Мэгги не позволит себя запугивать.

Она выстраивает перед собой все, что необходимо: ее старый добрый «Ролодекс», стакан красного, ее электронная сигарета и ее телефон. Губы ее решительно сжаты.

Она листает «Ролодекс», чтобы освежить в памяти старые имена. Ее картотека нуждается в обновлении: некоторые из этих людей уже вышли из игры, другие – умерли. Но здесь по-прежнему масса контактов, к которым она может обратиться. Мысленно она расставляет их в порядке полезности и звонит Мику Оксфорду, блестящему свободному журналисту, у которого на Флит-стрит было прозвище Ходячая Энциклопедия.

– Я не умерла, просто переехала в Дорсет, – говорит она, отвечая на удивленный голос на том конце линии. – Ищу что-нибудь на Сьюзен Райт, также известную под именем Элейн Джонс. Может, что-то есть в твоих архивах? Где-то года с восемьдесят пятого, плюс-минус год. Цена вопроса – бутылка «Джеймисона», мой сладкий, которая уже ждет тебя. Свои координаты сброшу по имейлу. Привет семье.

С каждым новым звонком она чувствует, как возвращается прежняя сила. Она уже обзвонила десять номеров из трех десятков намеченных, когда в комнату входит Олли.

– Вы вернулись! – восклицает он, радостно улыбаясь.

Он даже сам не знает, насколько прав, причем во всех смыслах.

– Действительно вернулась, – говорит она. – Сто лет уже этим не занималась. Бросай сумку и подключайся. Обзвони этих людей, скажи, что я ищу все, что удастся узнать по Сьюзен Райт.

Брови Олли удивленно лезут на лоб.

– Это та женщина с собакой? А какое она имеет отношение ко всему этому?

Мэгги сомневается, стоит ли рассказывать Олли о ее угрозах. И выясняется, что не стоит, но теперь уже по другим причинам. Раньше ее заставлял молчать страх. Теперь же – гордость. Ей стыдно, что у нее ушло столько времени, чтобы собраться и начать действовать.

– Вот это мы и должны выяснить, – говорит Мэгги. – Если полиция не хочет копнуть вокруг нее, мы должны сделать это сами.

Олли берет телефонную трубку, чтобы сделать первый звонок, но его отвлекает факс, внезапно оживший за спиной. Он удивленно оборачивается.

– Кто это в наше время еще пользуется факсом?

– Да ладно тебе, дитя будущего. Мой старый контакт до сих пор пользовался бы чернильницами, если бы ему это позволили. – Она обрывает вылезшие из аппарата страницы и читает. – Но вот что я тебе скажу: Мик Оксфорд действительно знает, как найти то, что необходимо. Я могла и не ковыряться в своем «Ролодексе».

Однако по мере того, как Мэгги вчитывается в крупнозернистый текст, улыбка ее тает. Представшая перед ее глазами леденящая кровь история заставляет поверить в угрозы Сьюзен Райт. Теперь нет сомнений, что она знает людей, которые могли бы изнасиловать Мэгги или даже хуже. Но, умея профессионально писать текст, она в такой же степени умеет и читать между строк: в этой истории есть особый подтекст, слабое место, которым Мэгги без колебания не преминет воспользоваться.

– Это золото, Олли, – говорит она, – просто золото!

Она просит Олли отвезти ее на парковку автоприцепов. Ее вновь объявившейся бравады хватает пока только на это. Пока Олли ждет в машине, она громко стучит в стеклянную дверь трейлера номер три. Когда никто не отвечает, она липкой лентой приклеивает кое-что к двери снаружи: это конверт с ее именем на нем и логотипом «Эха Бродчёрча» в правом нижнем углу.

Вечером, когда Лил заезжает, чтобы забрать ее, она не может удержаться от довольной ухмылки.

– Чего это ты так радуешься? – спрашивает она, когда Мэгги усаживается на пассажирское сиденье.

– Я сделала ее, – просто говорит Мэгги.

Лил широко улыбается в ответ и наклоняется, чтобы поцеловать ее в щеку.

– Добро пожаловать домой!


Харди направил детективов собирать информацию о Поле Коутсе, и сейчас Миллер подытоживает все, что им удалось найти.

– До Бродчёрча три года был помощником викария в Дорчестере. Никаких нареканий. До этого – небольшая деревушка в Уилтшире. Поговорили с людьми из местной паствы – тоже все нормально, но потом я натолкнулась на одного из родителей, ребенок которого тогда был в младшей группе воскресной школы. По его словам, однажды Пол пришел на занятия немного навеселе и швырнул Библию в голову мальчика. Ребенка увезла скорая. А Пола потихоньку сплавили оттуда.

– Думаю, пришло время пригласить это духовное лицо к нам для небольшой беседы, – решает Харди.

Сначала разговор ведется в неформальной обстановке, при открытых дверях комнаты для допросов, и крутится вокруг того, когда Пол Коутс в последний раз пользовался лодкой Олли Стивенса.

– Я брал ее всего только раз, вероятно, где-то год назад. Я думал, что в моем нынешнем положении я буду – как бы это сказать? – в большей степени рыбаком, что ли. Поэтому взял лодку и удочку и, конечно, ничего не поймал. Впрочем, результат все-таки был: я прилично обгорел на солнце.

На губах Пола расцветает улыбка святого, и Харди готовится смести ее с его лица.

– Как давно вы посещаете собрания анонимных алкоголиков?

Это срабатывает. Улыбка сменяется выражением раздраженной досады.

– Понятно. Я публично высказал недовольство вашими просчетами с Джеком Маршаллом, и теперь вы мне это припомнили.

Но Харди не клюет на эту наживку.

– Ничуть. Почему Йовил?

– Потому что я имею право на приватность и не хочу сталкиваться со своими прихожанами. – Все самообладание Коутса испарилось в считаные секунды. – А почему вас это интересует? Это имеет отношение к делу?

– Вы пили в ночь смерти Дэнни?

– Я не пью уже четыреста семьдесят три дня. – Он поворачивается к Элли. – Он у вас всегда такой подозрительный?

– Сегодня он превосходит самого себя.

Харди хотелось бы думать, что Миллер принимает сторону подозреваемого, чтобы вселить в того чувство ложной безопасности, однако в душе он сомневается в этом. Вместо этого он сверяется с лежащим перед ним файлом.

– На месте вашей последней работы вы в нетрезвом виде напали на ребенка.

Коутс отвечает покорным тоном человека, который повторяет одно и то же оправдание много раз:

– Я не нападал на него, это была глупая шутка, которая не удалась. Он был вдвое больше меня.

– У вас нет алиби на ночь смерти Дэнни.

– Но зачем мне его убивать? Какую вы можете выдумать причину, чтобы я убил одиннадцатилетнего мальчика?

Харди нет необходимости выдумывать какие-то причины. Сколько убийц – столько и мотивов.

– Вы ведь не откажетесь предоставить нам образец ДНК, верно? – говорит он. – Буду очень вам благодарен, подождите здесь.

Уже выходя, он слышит, как Коутс говорит Миллер:

– Простите меня, но он – козел.

– Я в курсе, – отвечает она.

К удивлению Харди, на этот раз услышанное почему-то больно задевает его.

Когда он надевает латексные перчатки, взлетевшее облачко талька плавно оседает на черную рубашку Коутса. Викарий по его просьбе открывает рот для взятия мазка. Харди умышленно задает свой первый вопрос, еще не вынув ватный тампон из-за его щеки.

– Так что, религия взяла верх над выпивкой? Одно пристрастие заменилось другим?

Дождавшись, когда снова сможет говорить, Коутс пытается сохранять достоинство:

– Вы получаете удовольствие, стараясь вывести меня из себя? Что вы против меня имеете?

– Честно? – уточняет Харди. – Вы беспокоите меня. После всего случившегося вы с такой готовностью появились перед телекамерами, как будто хотели присвоить все это для церкви. Вы крутились вокруг Латимеров, как муха вокруг дерьма. Я каждый раз наблюдаю такое. Жуткий случай, и тут в дело радостно вступает церковь, потому что люди вдруг начинают уделять вам внимание. Тогда как все остальное время года церковь – это просто здание, куда никто особо не ходит.

– У вас нет своего понятия о вере, так? – говорит Коутс. – Я не делал этого насильно. Это люди повернулись ко мне. Причем сразу же. Люди, которые в обычной своей жизни никогда даже не думали о религии. Это они просили меня выступить. Они просили меня выслушать их. Я был им необходим. А знаете почему? Потому что в них был страх, к которому вы обратиться не можете, зазор, который вам нечем закрыть. Потому что все, что у вас есть, – это лишь подозрение и торопливое желание обвинить кого бы то ни было, кто находится под рукой.

Во время этой тирады Харди складывает руки на груди.

– Послушайте, вы можете обвинить меня, можете брать образцы ДНК, можете смаковать и преуменьшать, кем я был в прошлом. Но вам не удастся преуменьшить мою веру, потому что своей у вас попросту нет. Людям сейчас нужна надежда, а от вас они ее определенно не получают.

Он ждет от Харди какой-то реакции с таким видом, будто считает это своего рода дискуссией. Но тот сидит со скрещенными руками и рта не открывает. Он не доставит Коутсу удовлетворения от понимания того, как он потрясен.

Эти слова до конца дня эхом отдаются в его голове. Это неправда, что у него нет своей концепции веры. Он всегда верил в доказательства и порядок процедуры. Но куда податься, если они подводят тебя, как это происходит сейчас? Что произойдет в этом случае?

Был бы Харди другим человеком, он стал бы молиться о чуде.

47

Бэт опередила время прибытия, рассчитанное спутниковым навигатором в машине, на двадцать минут. От объяснения Марка, которое, по идее, должно было успокоить ее, стало только хуже. Бой-френд! Как Хлоя могла завести себе мальчика и не рассказать об этом ей? И как мог Марк, зная об этом, не сообщить ей?

Чувство вины постоянно присутствовало в Бэт с тех пор, как она потеряла Дэнни, но теперь новый источник тех же эмоций просто душит ее. Она была настолько занята своим маленьким мальчиком, что совершенно забыла о своей маленькой девочке. Бэт понимает, почему Хлоя прятала этого Дина от Марка, – ну какая девушка станет рассказывать сверхбдительному и сердитому отцу о том, что она с кем-то встречается? Но от нее? Ей казалось, что они рассказывают друг другу все.

Марк дожидается в машине на подъездной дорожке к дому – мотор работает, пассажирская дверца открыта.

– Он живет на ферме за Бреди-Хилл, – говорит он, когда Бэт пристегивается ремнем безопасности.

– И когда ты собирался мне об этом сказать?

Она до отказа опускает боковое стекло.

– Она хотела все рассказать тебе сама, – говорит Марк.

Он отвел глаза от дороги, чтобы посмотреть на нее, и теперь ему пришлось резко принять влево, чтобы объехать мотоциклиста. Он едет слишком быстро, несмотря на неровности покрытия. Очередную выбоину он преодолевает на скорости, и машину встряхивает. Бэт инстинктивно прикрывает живот рукой.

Они выезжают на узкую извилистую дорогу, с обеих сторон обсаженную высокой живой изгородью. Бэт прикусывает язык, боясь снова отвлечь его.

– Что он из себя представляет, этот Дин? – говорит она, когда дорога становится шире и прямее. – Они в школе познакомились?

Марк кривится.

– Он уже не ходит в школу. Хм, ему семнадцать.

Бэт взрывается.

– Замечательно! Просто замечательно! И ты находишь это нормальным?

– Разумеется, блин, я нахожу это ненормальным! – в ответ рычит Марк, не снижая газа.

В конце концов он все-таки жмет на тормоз, и Бэт видит, как скорость на спидометре падает ниже отметки шестьдесят.

– Но я не собираюсь отталкивать ее, тем более сейчас, – говорит Марк. – Послушай, я уверен, что она с ним. И уверен, что с ней все о’кей.

– Как ты вообще можешь говорить такое? – возмущается Бэт.

Фургон выезжает на вершину холма Бреди-Хилл, и она отворачивается к окну. Постепенно спускается вечер, и солнечные лучи накладывают золотистый фильтр на живописный окружающий ландшафт, словно специально предназначенный для открыток. Бэт всего этого практически не замечает.

Стараясь не шуметь, Марк въезжает на обветшалый двор фермы, загроможденный старыми молотилками и ржавым желтым трактором. В просторном сарае с поржавевшей крышей коровы с виноватым видом жуют сено. Единственная новая вещь во всем этом живописном пейзаже – сияющий мотоцикл с парой шлемов, висящих на багажнике.

– Так у него еще этот чертов мотоцикл! – вырывается у Бэт, но Марк быстро берет ее за руку, заставляя замолчать.

Она следует за его взглядом, который направлен в сторону небольшого флигеля в углу двора, там заметно какое-то движение. Марк остается стоять на дорожке к этой лачуге, но в последний момент теряет самообладание и, выкрикнув имя Хлои, бьет в дверь плечом. В этот же момент Бэт вдруг вспоминает, чем они с Марком по молодости сами занимались среди белого дня, и думает, что, вероятно, следовало бы постучать.

Но чего бы ни ожидала увидеть Бэт, все оказывается не так. Внутреннее помещение лачуги напоминает молодежный клуб. На полу «бобовые пуфы», несколько потрепанных стульев, со стропил свешиваются китайские фонарики, а на экране телевизора с плоским экраном включена видеоигра. В центре комнаты стоит Хлоя в наушниках. Глаза ее закрыты, и она медленно покачивается. Дин – симпатичный парень, несмотря на шок отмечает про себя Бэт, – застыл на месте с игровым пультом в руке. После паузы, показавшейся Бэт вечностью, он вынимает штекер наушников Хлои. Когда она видит родителей, глаза у нее становятся большими, как блюдца.

– Мама! Папа!

Бэт не знает, шлепать Хлою или обнимать.

– Что ты, черт побери, здесь делаешь?

– Танцую, – отвечает Хлоя. – Дин сделал для меня комнату счастья.

Дин берет ее за руку.

– Это место, где она может открыться, – поясняет он. – Наслаждаться жизнью, не испытывая при этом чувства вины.

Хлоя благодарно улыбается ему. Бэт смотрит на Марка и понимает, что он думает то же, что и она: это мы пятнадцать лет назад. Она переживает яркое сладкое ощущение с горьким привкусом – это как долгожданный поцелуй на поцарапанной коже.

– А как же твой выезд с девочками? – говорит Бэт. Вся ее злость вдруг растаяла.

– Они были уж больно внимательными ко мне, – говорит Хлоя. – Все время спрашивали, в порядке ли я. Следили, чтобы не сболтнуть при мне лишнего. Как будто я ненормальная какая-то. Вот я и позвонила Дину. Он приехал и забрал меня с вокзала.

Бэт старается подавить дрожь, охватывающую ее при мысли о том, как Хлоя несется на мотоцикле по проселочным дорогам за спиной у Дина.

– Я просто хотела прервать свою печаль. Я любила Дэнни, вы знаете, что я любила его, но мне необходимо перестать быть сестрой погибшего мальчика. От этого я задыхаюсь. И я знаю, что вы этого не поймете.

Бэт борется со слезами: она не хочет смущать Хлою, начав рыдать перед Дином. И поэтому она благодарна, когда вмешивается Марк.

– Нет, – говорит он. – Мы все понимаем. Верно, дорогая?

Бэт кивает, с трудом сглатывая подступивший к горлу комок.

– Так вы оставите ребенка? – спрашивает Хлоя.

Бэт вопросительно смотрит на Марка – если это он разболтал, она его убьет! – но он только качает головой.

– Я слышала, как вы ссорились по этому поводу, – терпеливо объясняет Хлоя, как будто это она здесь родитель. – Так что вы собираетесь делать?

Бэт решает ответить честно.

– Мы пока не знаем. – Она смотрит на мягкий приглушенный свет, музыку и кресла, чувствуя стыд и одновременно благодарность к Дину, который сделал все это для ее дочери. – Но для начала нам необходимо оборудовать для тебя комнату счастья у нас дома.


Двери церкви Святого Эндрю всегда открыты, но Стив Конноли заходит сюда на цыпочках с осторожностью человека, незаконно вторгающегося на чужую территорию. Он не знает, что делать с собственными руками: они слишком большие для карманов его флисовой куртки, поэтому он сначала теребит змейку, а затем приглаживает волосы. Он оглядывается по сторонам, внимательно, по очереди разглядывая каждый витраж и двигая губами, когда читает надписи на них. В трансепте стоит каменная статуя Христа. Стив прикасается к краю его одеяния и неловко втягивает голову в плечи. Он зажигает свечу, но не находит денег в кармане, поэтому тут же задувает ее и кладет обратно на полку. Похоже, ему хочется сделать что-то хорошее, хотя этого никто не видит – церковь пуста. Сделав два круга по нефу, он усаживается на скамью в середине прохода и склоняет голову в молитве. В этом положении и застает его преподобный Пол Коутс через полчаса. При звуке шагов Стив Конноли резко открывает глаза, словно выйдя из транса.

– Вы ведь не возражаете, что я здесь посижу? – говорит он. На языке тела это обозначает извинения: Стив почти кланяется. – Я не отношусь к тем, кто ходит в церковь регулярно.

– Конечно, не возражаю, – говорит Пол.

Не сводя глаз со Стива, он поправляет стопку книжек с церковными гимнами.

– Можно мне кое о чем вас спросить? – От напряжения он даже подается вперед. – Я знаю, что это звучит глупо, но… когда вы общаетесь с Богом… вы слышите его голос? Бог разговаривает с вами?

– Нет. Не напрямую. Я просто обладаю верой в то, что он укажет мне путь.

– А вот со мной такое происходит, и я все пытаюсь как-то осмыслить это. Я слышу голос, в моей голове. И он передает мне послания. У меня было послание от Дэнни, и я должен был передать его Бэт Латимер. – Он издает короткий горький смешок. – Вот видите, когда произносишь это вслух, звучит как бред сумасшедшего. Но ведь в Библии полно говорящих ангелов и всего такого, верно?

– В общем, да, есть немного.

Как ни пытается Стив, ему не удается заметить, чтобы Пол усилием воли пытался сохранить серьезное выражение лица.

– Но я все время задумываюсь: что, если я ошибаюсь? Что, если это послание было не от Дэнни Латимера? Если оно было от Бога? Или… Если оно не от Дэнни и не от Бога, тогда, может быть, это просто какие-то голоса у меня в голове?

Пол присаживается рядом с ним.

– Кому вы рассказывали об этом?

– Полиции. Бэт. Теперь вот вам.

– А как насчет того, чтобы проконсультироваться у врачей?

Конноли закатывает глаза.

– Ручаюсь, мы оба знаем, где это для меня закончится, если я пойду с такими разговорами к доктору. Я думал, хоть вы меня поймете. – Его явное разочарование сменяется обвинительными нотками в голосе. – Я думал, что мы с вами оба слышим голоса, не принадлежащие живым людям.

– Мне жаль вас разочаровывать, – терпеливо говорит Коутс. – Вы за этим сюда пришли?

– Нет. Я пришел помолиться. Голос умолк. Поэтому я молюсь, чтобы он вернулся. Потому что я нужен им: полиции, семье Дэнни. Если бы я получил еще одно послание, я смог бы переубедить их. Я бы помог им распутать это дело. – Взгляд его тускнеет. – Но я ничего не слышу. И это пугает меня. Что, если я с самого начала все это себе выдумал? Что, если я ошибался? Тогда получается, что я – лжец? Если я не услышу это снова, кто я тогда?

Преподобному сказать на это нечего. Он теряется, что так для него не характерно.

48

Стрелки на часах в кабинете Харди показывают шесть, и в кои-то веки отдел уголовных расследований пустеет вовремя. Один счастливый мерзавец – тихий констебль, фамилию которого Харди никогда не мог запомнить, – сегодня уходит из их команды, и все идут с ним, чтобы выпить за его будущее «после Бродчёрча».

Поскольку время неумолимо уходит, Харди многих из них оставил бы, но Миллер настаивает, что вечер, проведенный вместе в пабе, придаст команде новый моральный импульс, который им так необходим на последние дни, когда будет много сверхурочной работы. Командный дух находился у них на низком уровне, и в таких условиях у Харди нет особого выбора, кроме как согласиться на это. Впрочем, сам он к ним присоединиться отказался. Вместо этого, когда Миллер заскакивает к нему в кабинет, он дает ей сорок фунтов на выпивку для всех и смотрит, как они направляются в паб, со смешанным чувством облегчения и безысходности.

Когда он убеждается, что остался совершенно один, то вытаскивает свой телефон и кладет его на стол перед собой. В каком-то смысле этот звонок ему сделать сложнее, чем допрашивать убийц или требовать для кого-то смертного приговора. Он унижен собственным страстным желанием услышать голос Дейзи, ее живой голос, а не бодрое приветствие автоответчика голосовой почты. Он смотрит на мобильный, желая, чтобы он сам позвонил, высветив ее обратный номер, и избавил бы его от ожидаемого отказа. Он представляет себе, как монитор начинает мигать ее фотографией, чувствуя себя глупо от такого потворства своим желаниям. Она не звонила шесть месяцев, с чего бы ей звонить ему теперь? Если бы желания осуществлялись, он разговаривал бы с ней каждый день.

Он быстро набирает номер, чтобы не успеть передумать, и, чувствуя, как умирают его надежды, отсчитывает двадцать гудков, после чего включается запись голосового сообщения.

– Хай, это я, – начинает он. Даже ему самому попытка сказать это беззаботным тоном кажется неубедительной, тем не менее он упорно продолжает: – Как всегда, проверял, не было ли от тебя сообщения. Послушай, если будет возможность, позвони мне. На этот раз было действительно уж очень долго… Я хочу сказать, что знаю, ты занята – дом, школа и… и все остальное, чем ты занимаешься. Но… Я правда думаю о тебе. Каждый день. Прости, и не нужно раскисать, я тебя предупреждаю. – Он отчаянно пытается подобрать правильные слова. – Мы могли бы пообщаться через видеозвонок, верно? Я бы очень хотел. Ты можешь стать первым человеком, с которым я говорю по видео. Пока ты еще не забыла, как я выгляжу. Дальше подпись – твой папа. Я люблю тебя, дорогая моя. Пожалуйста, – на этом слове голос его ломается, – позвони мне.

Он кладет телефон на стол, чувствуя себя очень несчастным. Не в состоянии сидеть на месте, он отправляется в тур по офису, выключая принтеры, надевая колпачки на брошенные ручки и раскладывая файлы на столах под правильным углом. Закончив обход, он подходит к рабочему стенду операции «Когден». Уголок школьной фотографии Дэнни начал сворачиваться. Под снимком в рамке зафиксированы непреложные факты смерти – дата, время, место, но на остальной части этой лекционной доски царит беспорядок: много раз стертые и переписанные списки подозреваемых и всевозможные далекие от действительности теории.

– Я не могу этого сделать, – слышит Харди свой голос со стороны, и за этими словами следует вызывающая агонию боль, как будто громадный кулак сжимает его сердце до точки, когда оно готово взорваться.

Он пятится, бьется о стену и беспомощно сползает по ней на пол. Он старается принять положение, которое очень любил в детстве: колени прижаты к груди так плотно, что можно положить на них подбородок. Опыт подсказывает ему, что в такой позе он может находиться часами. Харди сидит неподвижно посреди развалин своего расследования, пока его пульс не возвращается к своему нормальному на сегодняшний день ритму. Ко времени, когда он поднимается, – с легким головокружением и хрустом в суставах, – на улице уже темно.

49

Том Миллер находится в спальне один и не может остановиться ни на одном занятии. Он уже поменял книгу на журнал, журнал – на игровую приставку «Нинтендо», но даже это не может удержать его внимание в фокусе. Сейчас середина второй половины дня, то самое дурацкое время, когда уже слишком поздно, чтобы вклиниться в чьи-то планы на сегодня, и слишком поздно, чтобы договариваться о встрече после вечернего чая. Впрочем, сейчас допоздна все равно никого из дому не отпускают.

Раздающиеся снизу звуки – работающий детский канал по телевизору и шум загружаемой посудомоечной машины – говорят ему, что Фред и Джо дома. Со смиренным выражением на лице он проверяет, стоит ли на парковке перед домом мамина машина. Ее нет, однако он видит там нечто, отчего мгновенно возвращается к жизни. Он несется по ступенькам лестницы быстрее, чем скейтборд по рампе, и через считаные секунды выскакивает на улицу. Джо, который вытирает детский стул для кормления в кухне, не замечает его ухода. Только Фред видит, как он уходит.

– Пол! – кричит он мужчине, который идет в сторону церкви. – Мне нужно у вас кое о чем спросить!

Лицо Пола Коутса, поначалу скривившееся в гримасе, к моменту, когда он поворачивается к Тому, уже улыбается.

– Конечно. Давай спрашивай. Только если вопрос не очень сложный, а то я от тебя убегу.

Том усмехается.

– Если удалил что-то с жесткого диска, это уже навсегда пропало? – Он смущенно чешет нос. – Мой отец случайно стер кое-что нужное.

Коутс секунду испытующе смотрит на Тома.

– Нет, – отвечает он. – Есть специальные восстанавливающие программы. Если и это не сработает, вероятно, такое может сделать хороший специалист. Так что нет, это еще не пропало окончательно.

– О’кей, спасибо, – говорит Том, хотя по лицу мальчика видно, что ответ его совершенно не обрадовал.

Снова очутившись в своей комнате, он пять минут роется в «корзине» для удаленных файлов на своем ноутбуке, качает головой, глядя на экран, и время от времени поглядывает через плечо: шум посудомоечной машины может заглушить шаги приближающегося отца. В конце концов он захлопывает крышку компьютера и сует его в ранец камуфляжной расцветки, хотя провода и «мышку» туда не кладет.

На этот раз он сообщает Джо, что уходит.

– Джейден идет в зал игровых автоматов, – говорит он. – И уже ждет меня в конце переулка.

Том впервые уходит куда-то самостоятельно после гибели Дэнни.

– Знаешь, мы с Фредом проводим тебя по переулку, – хмурится Джо.

Сверхбдительность сейчас является, так сказать, «настройкой по умолчанию» для всех родителей Бродчёрча, даже для тех, кто раньше очень гордился тем, что по старинке предоставлял детям полную свободу.

Пока Джо надевает плащ, Том быстро и преднамеренно обливает Фреда апельсиновым соком – волосы, одежду, всего. Фред верещит больше от возмущения, чем от дискомфорта.

– Я не смог его остановить, – говорит Том, когда на крик прибегает Джо.

Фреда необходимо помыть в ванной и полностью переодеть.

– Я не могу заставлять Джейдена ждать там одного, – говорит Том.

Джо переводит глаза с одного сына на другого. Фред орет еще громче.

– Ну ладно, – наконец соглашается Джо, хотя видно, что это ему не очень-то нравится.

В конце стадиона Том сворачивает налево, в сторону от пассажа с развлечениями в торговом центре и по направлению к пляжу Харбор-Клифф. Время от времени он поправляет рюкзак, каждый раз ощущая успокаивающую увесистость лежащего там ноутбука. Он часто оглядывается через плечо, но, увидев кого-то – человека, прогуливающего собаку, мальчишку на велосипеде, болтающую парочку, – только ниже опускает голову и продолжает идти. Ясно, что ему хочется побыть одному.

По другую сторону парковки для трейлеров, не доходя до Харбор-Клифф, Том находит укромное местечко среди заросших травой дюн, снимает рюкзак и кладет его на землю. Затем медленно поворачивается, чтобы удостовериться, что он здесь совершенно один, и достает из кармана небольшой молоток с гвоздодером. Он проверяет его, аккуратно постучав по основанию ладони, и наклоняется, чтобы расстегнуть змейку рюкзака.

Внезапно раздается чье-то громкое запыхавшееся дыхание, и испуганный Том от неожиданности роняет молоток. Тот едва не попадает ему по ноге и тут же до половины зарывается в песок. Страх сменяется радостью, когда через гребень дюны перескакивает большая коричневая собака и начинает лизать ему руки. Том громко хохочет и обхватывает собаку рукой за шею.

Вскоре показывается Сьюзен Райт с поводком в руке.

– Ты ему понравился.

Том вовсю улыбается, продолжая обнимать Винса.

– Он такой классный, – говорит Том. – А мне не разрешают держать собаку. У моего младшего братика на них аллергия.

– Ты должен быть осторожен, – говорит Сьюзен. – Тут неподалеку умер тот мальчик.

Том еще глубже зарывается лицом в собачью шерсть.

– Он был моим другом.

– Мне жаль слышать это, – говорит Сьюзен Райт.

Она оглядывается по сторонам, проверяя, не видит ли их кто-то еще. Берег совершенно пустынный, и единственные живые существа здесь – это она сама, мальчик и собака.

Похоже, она взвешивает в голове какое-то решение.

– Хочешь пойти со мной и покормить Винса? – Она кивает в сторону третьего трейлера от берега. – После этого он полюбит тебя навсегда.

Том колеблется, оглядывая Сьюзен с ног до головы, но убеждает мальчика Винс, который тычется носом ему в щеку и скребет лапой по его одежде. Том кивает. Похоже, он совсем забыл про молоток, торчащий из песка. Если Сьюзен и заметила это, то виду не подала. Она улыбается Тому, но глаз ее эта улыбка не касается – они остаются холодными.

У них над головами возвышается обрыв, а из-за быстро бегущих по небу облаков создается впечатление, что поверхность скалы все время падает вперед, но так и не достигает земли. Когда они подходят к трейлеру, на застекленной входной двери висит приклеенный скотчем конверт. Сьюзен одним движением вскрывает его и за считаные секунды прочитывает находящуюся там записку. Она презрительно морщит нос, но в остальном выражение ее лица остается неизменным.

Она кивком приглашает Тома пройти в домик и еще раз оглядывается по сторонам, прежде чем закрыть за ними дверь. Никто не видел, как он зашел сюда. Занавески на окнах задернуты. Внутри вдоль стен стоят неряшливого вида сосновые шкафы, на кухонной стойке беспорядок, и нигде ни одной фотографии. Не похоже, что у Сьюзен и Винса часто бывают гости: чтобы Том мог сесть, ей приходится расчищать место на заваленной вещами скамье у стены. Она показывает Тому, где хранится еда для собаки – в большой пластмассовой коробке под огнетушителем. Закончив есть, Винс притаскивает старую веревку и затевает с Томом игру в перетягивание каната. Она молча следит за ними, а потом ставит на стол тарелку с печеньем.

– Ты можешь в любой момент брать его на прогулку. Теперь ты знаешь, где мы обитаем. – Она подталкивает тарелку к Тому и не отпускает ее край, пока он не берет одно печенье. – Так ты действительно знаешь мальчика, который погиб? – говорит она. – Для тебя это не слишком хорошо.

Том кивает, рот его набит печеньем с кремовой начинкой.

– Моя мама работает в полиции. Она – детектив и как раз занимается этим делом.

– Что, и сейчас занимается?

Сьюзен встает. Такое впечатление, что она заняла собой все небольшое внутреннее пространство трейлера. Когда она останавливается перед окном, все погружается в полумрак.

– Иди сюда, Том. Я хочу тебе кое-что показать. Давай не стесняйся.

Том неохотно прекращает возню с собакой и позволяет Сьюзен положить руку ему на плечо и подвести его к высокому узкому шкафу у входной двери, на котором висит новенький и блестящий замок. Она открывает его, гремя связкой ключей, и поднимает дверцу. Здесь, прислоненный к стене, стоит скейтборд, на нижней желтой стороне которого отчетливо виден геометрический синий рисунок.

– Это доска Дэнни, – говорит Том. Он скорее смущен, чем испуган.

– Верно. – Сьюзен стоит прямо у него за спиной. – Я приглядываю за ней. Но раз ты был его другом, думаю, будет правильно, если я отдам это тебе. Как считаешь?


– Короче, мне все это надоело, – говорит Марк. – Мы идем гулять.

Бэт и Хлоя отрываются от дневного телевизионного шоу, которое смотрят уже два часа, хотя Бэт не смогла бы рассказать, что там за это время происходило.

– И куда мы идем? – спрашивает Хлоя.

– Это сюрприз, – отвечает Марк.

В глазах его сияют веселые искорки, которых Бэт не видела уже очень давно. Он что-то затеял, что-то хорошее. Пока Марк ведет их к набережной, свой секрет он не раскрывает. По противоположному тротуару мимо них со свистом проносится мальчишка на скейтборде.

Дэнни! В груди Бэт бешено заплясала надежда. Она быстро оборачивается, но это всего лишь Том Миллер – она узнала его по камуфляжному рюкзаку, – который выделывает зигзаги на асфальте. В ее жестоком подсознании еще очень силен рефлекс на Дэнни. Глаза щиплет от подступивших слез. После этого она уже почти не смотрит по сторонам, поэтому с удивлением и ужасом замирает, когда понимает, куда привел их Марк.

– Вот мы и пришли, – гордо говорит он, останавливаясь перед пассажем в торговом центре, где стоят игровые автоматы.

– Ты это серьезно? – говорит Хлоя.

– Доверьтесь мне. – Марк хорошо подготовился и теперь вынимает из небольшого мешочка заранее размененные монеты по одному фунту. – По пять штук каждой из вас. Не тратьте все сразу. Больше всего можно выиграть на автоматах с толкателем монет. – Бэт уже открывает рот для возражений, но он обрывает ее. – Доверьтесь мне, – повторяет он.

Бэт и хотела бы, вот только в последние дни она не может довериться даже собственным суждениям, не говоря уже о доверии кому-то еще. Это вообще прилично? Или глубоко порочно? Что люди подумают? Но Марк с Хлоей уже внутри, и она предпочитает быть с ними, чем оставаться тут одной и мучиться при виде маленького мальчика с копной темных волос, который уговаривает маму на еще одну поездку на механическом дельфине. Она заставляет себя войти в торговый центр.

Как и остальные места для развлечения туристов этим летом, галерея игровых автоматов наполовину пуста, и Бэт это радует. Здесь всего горстка людей, и никого из знакомых. Она начинает подначивать Хлою, которая, в свою очередь, подначивает Марка. Она все делает только для проформы: скармливает монетки в каскадные автоматы и следит за тем, как они падают вниз. Но по мере того, как Хлоя и Марк выбирают разные кучки и делают ставки, какая из них упадет раньше, происходит маленькое чудо. Хлоя начинает веселиться и получать от этого удовольствие, и это оказывается заразительным. Последний свой фунт Бэт тратит в соревнованиях по воздушному хоккею. Она успевает заметить, как радуется Хлоя, особенно когда вгоняет диск в ее ворота. Она со смехом прижимает раздвинутые пальцы ко лбу в форме буквы «л» – лузер. Бэт уже позабыла, какая Хлоя хорошенькая, когда смеется. Она ловит на себе взгляд Марка и молча, одними глазами благодарит его. Пока еще далеко до оборудования комнаты счастья у них дома, но он сделал все возможное, чтобы создать эту атмосферу для нее в другом месте.

Он сгребает их обеих в охапку и, обнимая, произносит бессмертное заклинание:

– Чипсы.

Через несколько минут они уже дружно сидят на парапете набережной с импровизированным ленчем на коленях.

– Ну что, хорошо получилось? – спрашивает Марк.

– Это было здорово, – признает Хлоя.

– Когда ты была маленькая, мы делали так постоянно, – говорит Марк. – Даже когда шел дождь. Мы все, вчетвером.

Он по привычке называет устаревшую цифру, и от этой неловкости даже кажется, что ветер с моря затих. Несколько минут они сидят в молчании.

– Дэнни все потратил бы на «одноруких бандитов», – говорит Хлоя.

– И проиграл бы, – подхватывает Марк.

Бэт вдруг принимает решение и делает это с такой уверенностью, что сама удивляется, как она могла еще сомневаться.

– Когда родится ребенок, мы обязательно принесем его сюда, – говорит она, обращаясь к своему пакету с чипсами. – Мне нравится этот шум-гам и мерцающие лампочки.

Краем глаза она замечает, как Марк с Хлоей обмениваются улыбками.

– Да, – говорит он. – Мы просто обязаны будем сделать это.

50

Громко хлопает входная дверь, возвещая о приходе Тома.

– Папа, иди посмотри на это! – кричит он еще с крыльца.

Элли, зная вкусы Тома и его постоянно совершенствующиеся навыки прочесывания пляжей, внутренне готовится к какой-то пугающей находке. Например, весной он притащил домой панцирь краба вместе с разложившимися внутренностями. На всякий случай она подхватывает Фреда на руки: если опять что-то неподобающее, пусть Джо сам с этим разбирается.

Но когда она видит, что принес сын, кровь в ее жилах леденеет. У ее маленького мальчика, который явно доволен собой, под мышкой торчит то, что Элли узнала бы в любых обстоятельствах: по желтым и синим отметкам по всей поверхности доски. Этот рисунок она, вероятно, смогла бы нарисовать по памяти.

– Это скейт Дэнни, – радостно говорит Том, но при виде выражения лица матери его триумфальное настроение постепенно пропадает.

Рядом с Элли возникает Джо.

– Эй, приятель, а ты что с ним тут делаешь? – спрашивает он и протягивает руки, чтобы взять у нее Фреда.

Элли передает малыша мужу, а сама очень осторожно – разве что не на цыпочках! – приближается к Тому.

– Положи ее, Том. Положи ее на пол аккуратненько, больше никто не должен к ней прикасаться.

Он медленно опускает доску на ковер.

– Если скажешь правду, тебе ничего не будет. Откуда она у тебя?

– Женщина с парковки трейлеров дала. Она такая классная! – Том запинается, и это немного подрывает торжественность заявления. – Она сказала, что я могу покормить ее собаку.

У Элли едва не подкашиваются ноги. Когда она звонит Харди, руки ее трясутся. Она приводит ему только голые факты, без интерпретации, хотя внутри у нее все кричит. Она поверить не может, что могла быть настолько тупой. Как она могла проигнорировать предупредительные знаки? Почему она не уделила приоритетное внимание жалобе Мэгги? Конечно, они говорили Тому, чтобы он не разговаривал с незнакомыми людьми, но с самого начала всех детей ориентировали на «плохого дядю». Когда они в растерянности, мы советуем им обратиться к маме, а если мамы нет, то это может быть какая-то женщина. Но женщины тоже причиняют детям страдания. А при виде Сьюзен Райт у Элли просто мурашки по телу бегали, как ни от одной другой женщины, с которой ей когда-либо приходилось встречаться.

– А куда это ты ходил, да еще один?

Вопрос этот в большей степени адресован Джо. Она ему за такие вещи все яйца пообрывает!

– Он сказал, что идет встретиться с Джейденом, – отвечает Джо, пока Том вешает рюкзак на крючок, а сверху закрывает его курткой. – Я хотел его проводить, но тут все было залито апельсиновым соком.

Апельсиновым соком? Господи! Элли расставляет приоритеты дел на сегодняшний вечер. Прямо сейчас ей необходимо разобраться с этим скейтбордом.

– Ты нес его или ехал на нем? – спрашивает она Тома.

– Я ехал. – Масштабность того, что он совершил, наконец начинает тускнеть. – А что, не нужно было?

Она подавляет желание встряхнуть сына, но вместо этого только кивает.

Перед домом останавливается патрульная машина, и после того, как скейтборд упакован в пластиковый пакет и уложен в багажник, они включают мигалку и несутся к парковке автофургонов.

Полицейские уже окружили трейлер Сьюзен Райт. Может быть, Дэнни был убит здесь? От мысли, что только что здесь был ее сын, по телу Элли пробегают мурашки.

Харди громко зовет Сьюзен, а когда ответа не следует, дает команду на штурм. Застекленная дверь – не препятствие, и через секунду полицейские уже в доме. Сьюзен здесь нет, как и ее собаки, но холодильник и платяной шкаф не пустые, на буфете лежит женская сумочка, а в углу стоит миска с недоеденным собачьим кормом.

– Вызовите криминалистов! – кричит Харди. – Мы должны ее найти. Она не могла далеко уйти.

Во время поездки обратно в участок на заднем сиденье патрульной машины они строят теории – одна сумасброднее другой – насчет того, куда она могла уйти. На Хай-стрит они проезжают мимо коричневой собаки, привязанной перед входом в редакцию «Эха Бродчёрча». Элли почти пропустила ее, но тут…

– Блин! – Она с размаху упирается ногой в пол, хотя сидит не за рулем. – Стоп! Я знаю, где ее искать.

– А с чего бы ей… – начинает Харди, но она уже выскочила из машины и тащит его за собой.

Дверь в «Эхо» открыта нараспашку. Элли колеблется у входа, боясь того, что может там обнаружить. Если Сьюзен осуществила то, чем угрожала Мэгги, она себе этого никогда не простит.

Харди держится рядом и, следуя ее молчаливым указаниям, на цыпочках проходит через отдел новостей в дальний конец комнаты. В темном углу, среди царящего там беспорядка, вокруг стола для совещаний сидят Мэгги, Олли и Сьюзен Райт – словно на какой-то нелепой официальной встрече. Даже отсюда Элли чувствует застоявшийся запах табака.

– Спасибо, что заглянула к нам, Сьюзен, – говорит Мэгги. Это голос прежней, уверенной в себе Мэгги. – Я тут немного покопалась в твоем прошлом. Видишь ли, у меня много друзей во всяких нужных местах. Мои друзья издают половину местных газет в этой стране. Поэтому мне известно насчет твоего мужа. И твоих детей. И что о тебе говорили, хотя это и не было доказано.

Олли через стол подсовывает Сьюзен лист бумаги. С того места, где они стоят, Элли видит, что это газетная страница, только не видно, что там написано.

– Чего вы от меня хотите? – механическим голосом спрашивает Сьюзен.

– Ты угрожала мне, и я едва не позволила, чтобы это сошло тебе с рук. – Видно, что Мэгги зла на себя не в меньшей степени, чем на Сьюзен. – Я собираюсь рассказать обо всем в полиции.

– В этом нет необходимости, – говорит Харди.

Олли явно изумлен, увидев полицейских. Мэгги выглядит так, как будто ждала этого. Лицо Сьюзен остается непроницаемым.

– Сьюзен Райт, вы имеете право хранить молчание, но это повредит защите, если вы при ответе на наши вопросы не упомянете что-либо, на что впоследствии будете ссылаться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в качестве улик.

Он по рации вызывает патрульных. Входная дверь распахивается.

– Вы можете взять это, – говорит Мэгги. – Я сделала для себя копии.

– Спасибо, – только и может сказать Элли.

Это газета из Северного Лондона почти двадцатилетней давности, но Сьюзен Райт на фотографии узнается сразу же. Заглавие над снимком содержит всего одно слово: ЧУДОВИЩЕ. В глаза бросаются десятки мерзких слов из этой статьи. Как они могли такое пропустить?

Сьюзен не сопротивляется и смиренно протягивает руки для наручников. Впрочем, когда они оказываются на улице, все кардинально меняется.

– Где моя собака? – вопит она. – Кто забрал мою собаку?

Элли смотрит на фонарный столб. Винс пропал вместе с ошейником и поводком. Она спрашивает патрульных, что они знают об этом, но те смотрят на нее с непонимающим видом. Сьюзен Райт рвется и плачет, требуя выяснить, что случилось с ее псом.

Вернувшись в участок, они отправляют арестованную в камеру и спешно подытоживают новые обстоятельства по делу. Сьюзен Райт, перейдя из второстепенного списка, превращается в подозреваемого номер один. Нужно будет еще подождать, пока проверят ее алиби, – это означает, что патрульные должны будут обойти все автофургоны на стоянке и опросить хозяев. Им также необходимо получить данные от полиции Эссекса для подтверждения газетной статьи. Этим займется Ниш. Хотя по опыту с Джеком Маршаллом они знают, что факты имеют весьма ограниченное применение, если подозреваемый не заговорит сам.

Все это время Сьюзен Райт упорно молчит, делая исключение только для темы о своем псе Винсе. Им необходимо найти эту собаку. Куда она могла подеваться? И кому она могла понадобиться?


Поздно ночью на детской площадке пустынно. Листья на деревьях потрескивают, как электрические разряды в радиоприемнике. Время от времени резкий порыв ветра раскачивает пустые качели, и их цепи начинают скрипеть.

На расположенную рядом автопарковку заезжает фургон Марка Латимера. Оттуда выходит фигура в куртке с капюшоном, под его тяжелыми ботинками шелестит гравий. Человек берет с пассажирского сиденья арбалет. Затем он открывает заднюю дверь фургона. Из машины на своего нового хозяина с недоумением смотрит Винс.

Найдж сдергивает капюшон с головы и направляет арбалет в голову собаке.

– Что же нам с тобой делать, мальчик, а? – говорит он.


Марк Латимер уложил Бэт и Хлою спать. Пустые пивные бутылки, готовые отправиться в бак для повторной переработки, выстроились в шеренгу, как солдаты. Он берет из холодильника еще одну и смотрит на мигающий экран телевизора. Затем в голове у него что-то щелкает. Ночь прохладная, поэтому он накидывает куртку с капюшоном, надевает тяжелые кожаные ботинки и, выйдя из дому, идет через спортивную площадку. В темноте проглядывает зелень травы. Вскоре фигуру Марка поглощает ночь.


На другой стороне площадки Пол Коутс отодвигает стакан апельсинового сока и смотрит на него так, будто ему хочется чего-нибудь покрепче. Он роняет голову на руки, но затем, как будто приняв какое-то решение, решительно встает. Действуя быстро, словно боясь передумать, он прикрывает пасторский воротничок капюшоном и надевает тяжелые кожаные ботинки. Он безошибочно идет среди надгробий по неосвещенному кладбищу. Это человек, который оживает с наступлением темноты.

51

Чудовище… Если Сьюзен Райт действительно виновна в том, в чем ее обвиняет пресса, другого слова и не подберешь. Неудивительно, что она представилась фотографу из «Эха» другим именем. Элли смотрит на досье, которое передала ей Мэгги Радклифф, понимая, что именно этот материал стал основанием для публикации. Одному Богу известно, что пресса еще скрыла. Она не узнает этого, пока не придут файлы из полиции. Но все архивы закрыты до завтрашнего утра, а в далеком полицейском участке накрылась компьютерная система, выдавая кодированные цифровые сообщения о возникших неполадках. «Еще минутку, теперь уже скоро…» – повторяет едва не доведенная до истерики сержант из Эссекса. Она твердит это уже два часа. В десять Элли звонит Джо и говорит, чтобы он ужинал без нее, а потом без нее ложился спать. Он отвечает, что ладно, он не против, но интонация предполагает противоположный смысл. Теперь так разговаривают все, кто имеет хоть какое-то отношение к этому делу: говорят правильные вещи, но дают просочиться подтексту – через тон или жест, – так что в этом плане к ним не придерешься. Она думает о бедном Бобе, который занимается поквартирным обходом в поисках этого пса, Винса, в то время как Линдси и дети забывают, как выглядит их папаша.

Она проводит время за тем, что отслеживает алиби Сьюзен Райт. Несколько жителей этой стоянки для трейлеров со стажем сообщили, что видели ее во второй половине дня, а потом уже на следующий день, хотя никто из них не знает ее по имени. Все называют ее «та, с собакой». Элли даже кажется, что если бы Сьюзен вышла из дому без собаки, то это было бы для нее равносильно изменению внешности. В ту ночь там была вечеринка, и несмотря на это – или как раз благодаря этому! – никто не обратил внимания на трейлер номер три. Элли смотрит на список людей, которые потенциально могут подтвердить ее алиби: все имена в нем, кроме двух, уже зачеркнуты.

Когда на рабочем столе звонит телефон, она не сразу берет трубку, гадая, какая из хороших новостей придет первой: про алиби, про файлы из полиции или про собаку. Это не первое, не второе и не третье, но звонок, который с диспетчерского пункта принимает дежурный сержант, дает толчок всему расследованию.

Кто-то сообщил, что заметил свет фонарика внутри огороженной полицейской лентой хижины на скале. Элли вскакивает так порывисто, что поднятым ею ветром сдувает со стола подборку газетных вырезок. Едва увидев ее лицо, Харди понимает, что речь идет о чем-то важном, а когда она рассказывает, что им только что сообщили, на секунду застывает на месте, а затем хватает свой пиджак и бросается к выходу.

– Нечего стоять тут и рассусоливать, Миллер, – на ходу бросает он. – Вперед!

Элли забрасывает свою сумку через плечо и на ходу, по дороге к машине, вызывает подкрепление. Пока она ведет машину, Харди отдает распоряжение, чтобы отследили, откуда звонил информатор. Ладони Элли на руле вспотели. Какое-то время ей кажется, что решение придет вдруг, само, свалится из ниоткуда, и, может быть, это как раз тот случай. Бессмыслица, конечно, но с таким же успехом то же самое можно сказать и обо всем этом расследовании.

На место они прибывают первыми. В последний момент она принимает мгновенное решение выключить огни и заглушить двигатель, так что на парковку они заезжают невидимыми и практически неслышимыми. Отсюда хижина кажется погруженной в абсолютную темноту. Хлопающая на ветру полицейская лента ограждения кажется нетронутой. Только не говорите, пожалуйста, что это ложный вызов!

Луна скрывается за тучей, и они светят себе под ноги фонариком. Харди жестом показывает, что он осмотрит переднюю сторону дома, тогда как ей достается осмотреть его сзади. Элли подходит вплотную к двери. Вставленные в ее раму стекла образуют решетку из черных зеркал. Внутри не заметно каких-то признаков жизни, и она смиряется с мыслью, что кто бы это ни был (в лучшем случае – валяющие дурака подростки, в худшем – киллер), они его упустили.

Чтобы удостовериться в этом, она подносит фонарик к стеклу.

Внезапно распахнувшаяся дверь бьет Элли в лицо. Боль от разбитого носа на несколько секунд оглушает ее. Она приходит в себя как раз вовремя, чтобы заметить фигуру в капюшоне, которая проскакивает мимо. Она успевает рассмотреть ее только в самых общих чертах – это белый, слишком высокий для женщины, не худой и не толстый, – как он уже скрылся.

На шум прибегает Харди. Он теряет лишь секунду на то, чтобы убедиться, что с ней все относительно в порядке, после чего бросается вдогонку за взломщиком. Лучи их фонариков белыми мячиками скачут по неровному рельефу. Комковатый дерн сменяется крупнозернистым песком, который переходит в грунтовую тропинку, ведущую лишь в одно место.

– Подозреваемый направляется к лодочной мастерской! – кричит Элли в рацию.

Трескучий голос отвечает ей, что патрульная машина будет через несколько минут. Харди не так быстр, как можно было предполагать, глядя на его длинные ноги, он бежит не намного быстрее ее. Подозреваемый перелетает через проволочную ограду лодочной мастерской с легкостью гимнаста. К тому времени, когда Харди с Элли неуклюже преодолевают это препятствие, мужчина исчезает в лабиринте блестящих корпусов лодок.

Все здесь сбивает их с толку. Отражающийся от лодок звук искажает чувство пространства.

– Я знаю, что ты здесь, – говорит Элли. – Место окружено. Тебе не уйти.

Она напряженно прислушивается, не раздастся ли вой приближающейся сирены, который мог бы подтвердить ее блеф, но ничего не слышно. Единственный звук здесь – тяжелое дыхание запыхавшегося Харди где-то рядом. Она выключает фонарик и делает несколько глубоких вдохов через нос, как будто хочет найти подозреваемого по запаху. Он должен быть где-то близко. Она старается ступать легко, чтобы галька не хрустела под ногами.

В почти полной тишине вдруг звонит телефон, выдавая ее позицию.

– Зараза! – шепотом выдыхает Элли.

Она смотрит на номер и сбрасывает вызов. Это пришли материалы по Сьюзен Райт. Лучшего времени не придумаешь…

Внезапно она летит на землю, не успев сообразить, что случилось. Она выставляет руку, чтобы предотвратить падение, но натыкается на что-то, после чего слышится громкий треск. Ладонь ее попадает на десятки крошечных острых камней и сильно оцарапывается. Элли неловко падает на плечо и перекатывается так, что задевает щекой гравий и чувствует на губах его вкус. На этот раз она приходит в себя не мгновенно. Ее внутренний шарнир временно вышел из строя, и мир вокруг бешено раскачивается. Когда Элли в конце концов удается остановить его и сесть, ее пронзает боль от запястья до точки где-то глубоко в позвоночнике. Наконец к ней приближается голубой луч фонаря. Теперь Харди до прихода подкрепления придется преследовать этого человека одному.

– Сэр! – говорит она, показывая направление здоровой рукой. – Туда!

Вдалеке затихает топот лишь одной пары ног. Спотыкаясь, она бредет по проходу между рядами лодок и очень скоро останавливается, натолкнувшись на Харди, который лежит на спине. Рядом валяется его фонарик, худые руки отчаянно хватаются за грудь, потому что он задыхается, борясь за каждый новый вдох.

Слышится звук хлопающих дверей патрульной машины, и во двор мастерской вбегают полицейские. Элли лучом своего фонарика указывает направление, куда скрылся подозреваемый.

– Догоните его!

Сама она тяжело опускается на землю рядом с Харди. Глаза у него выкатились, на лбу пульсирует толстая вена, похожая на забравшегося под кожу червя, между посеревших губ свисает язык.

Позади нее кто-то пытается по рации вызвать скорую.

– Не смейте, черт бы вас побрал! – кричит она Харди, расстегивая ему воротник.

Пара констеблей начинают сердечно-легочную реанимацию, с силой надавливая ему на грудь. Элли держит Харди за руку, пока они ждут прибытия парамедиков. Большим пальцем она прощупывает его пульс, а он все замедляется, промежутки между ударами становятся все больше и больше, пока от него уже почти ничего не остается.

52

Алек Харди находится в забытьи, и пульсация его сердца сопровождает нереальные видения в его голове, словно саундтрек. Перед глазами постоянно проплывают какие-то картины, как в бесконечном фильме, который он приговорен смотреть вечно. Лицо Шарлотты Гиллеспи превращается в Дэнни Латимера. На нем ее кулон, а она несет его скейтборд. Он видит Дейзи в том же возрасте, что и они. Она одета в школьную форму и после уроков бежит в его распростертые объятия. Ее сменяет другой маленький мальчик, которого он никогда раньше не видел; тот сидит на песке, прижав колени к груди, в то время как на пляже Харбор-Клифф наступает отлив. Затем все вдруг становится белым.

Органы чувств начинают работать по очереди, один за другим. Сначала возвращается осязание в виде боли, резкий укол с внешней стороны его правой ладони. За ним идет обоняние, запахи больничного покоя – смесь пота и дезинфицирующего средства, которую ни с чем не спутать. Что-то пищит под его левым ухом. Он ощущает затхлый вкус у себя во рту.

Первое, что он видит, когда глазам удается сфокусироваться, – это вертикальные полоски жалюзи, которые свисают на окне, словно размотанные бинты. В трубке, подведенной к его носу, свистит кислород, а через катетер в его правой руке из капельницы что-то внутривенно вливают. И посреди всего этого – детектив-сержант Миллер с гроздью винограда.

– Я надеялась, что вы сможете подавиться косточками, – говорит она, отодвигая гроздь, чтобы он не мог ее достать.

– Я чувствую, что вы злитесь на меня.

Сарказм этого заявления смазан тем, как это сказано – медленно и заторможенно.

– Так вы чуть не умерли у меня на руках! Мне тут сказали, что вы уже бывали здесь и пренебрегли их советами. Сердечная аритмия.

Господи, что происходит с врачебной тайной? Да Харди их всех порвет за разглашение!

– Они сказали, что вы знаете об этом уже полтора года. Вы должны были мне сказать!

Миллер заметно расслабляется после того, как стало понятно, что она ничего не могла сделать, и возвращается к рабочим настройкам, установленным у нее по умолчанию.

– Так они могут вас вылечить?

Теперь уже врать не имеет смысла.

– Они хотят поставить мне кардиостимулятор, но не уверены, смогу ли я перенести эту операцию. Это не должно влиять на ход дела. Я этого не допущу.

Миллер ничего этого не принимает.

– Так оно уже повлияло! Мы преследовали подозреваемого! И потеряли его, потому что вы свалились с ног. Вы, действующий офицер полиции при исполнении, периодически отключаетесь, у вас провалы в памяти. Вы приехали сюда и взяли это дело, зная, что не готовы к нему.

Она до сих пор не может понять: это дело масштабнее всего, через что ему приходилось пройти.

– Миллер, мы почти у цели. Вчера мы гнались за убийцей, я в этом убежден. – Он приходит в себя, и силы возвращаются с каждой секундой. – Мужчина, достаточно молодой, чтобы быстро бегать, это значит где-то от девятнадцати до пятидесяти? Мы почти взяли его! Я уже думал, кто бы это мог быть. По телосложению это мог быть Марк, его сантехнический напарник или даже викарий. А еще у нас в последнее время был Стив Конноли, тот парень, который слышит голоса у себя в голове. Криминалисты уже в хижине на скале?

Миллер слушает его, но это ее не убеждает.

– Мы сможем справиться и без вас.

Это бьет в самое яблочко худших опасений Харди.

– Я должен закончить это дело! Я не могу подвести родственников погибшего мальчика.

При упоминании о Латимерах Элли становится заметно мягче. И он давит на ее слабое место: его просительный тон лишь отчасти является притворным.

– Ну пожалуйста, Миллер! Прошу вас! Не говорите ничего старшему офицеру полиции. Я потом сам все сделаю. Дайте мне полчаса.

– Я возвращаюсь на работу.

Выходя, она хлопает дверью больничной палаты. Харди позволяет зародиться слабой надежде. Она далеко не рада его возвращению. Но и «нет» она тоже не сказала.


Элли встает перед отделом уголовных расследований на совещании, с содроганием вспоминая свой непрофессионализм на прошлом брифинге, который вела, и решительно двигается вперед. На всякие переживания сейчас просто нет времени.

– Как вы уже знаете, боссу прошлой ночью во время преследования стало плохо. Я точно не знаю, когда он сможет вернуться, – говорит Элли. В комнате слышен ропот голосов, и она произносит громче: – Мы просто должны продолжать начатое, нельзя отвлекаться. После вчерашней ночи криминалисты вернулись в хижину на скале. Фрэнк, пройдись по списку интересующих нас людей, сравни его со списком тех, у кого нет алиби на момент смерти Дэнни или алиби под вопросом, после чего зайди к ним и выясни, где они были вчера ночью. Есть вероятность того, что вчера мы гнались за убийцей. Мы подошли очень близко к нему. Он напуган и будет делать все больше ошибок. О’кей. Итак… У нас в камере сидит Сьюзен Райт.

Элли хватает маркер, которым они пишут на белой лекционной доске, и тихонько охает от боли. Ее рука после вчерашнего падения вся в порезах и ссадинах. Когда она вчера ночью наконец-то добралась домой, Джо вынул осколки гравия из-под кожи пинцетом, а потом забинтовал глубокую царапину у нее на локте.

Осторожно держа маркер кончиками пальцев, она пишет на белой доске СЬЮЗЕН РАЙТ и дважды подчеркивает.

– Мы уже связали ее с местом, где было найдено тело Дэнни; сигареты, которые она курит, соответствуют окуркам, найденным на месте преступления. – Элли сверяется с записями, которые были оставлены на ее рабочем столе. – Но у нее есть алиби. Владелец парковки трейлеров видел, как она сидела у окна со своей собакой и смотрела телевизор, когда он делал обход примерно в час ночи. В хижине на Брайар-Клифф найдены ее отпечатки пальцев и следы ДНК, но владелец этого дома уже подтвердил, что она там убирает. На теле Дэнни следов ее ДНК не обнаружено. Таким образом, она его не убивала. Однако она что-то знает. Я в этом убеждена. Многие из вас уже знают насчет ее мужа, а кто не знает – файл на столе у Ниша. Не самое приятное чтение. – Она слышит в своей речи обороты от Харди и уже не особенно удивится, если у нее внезапно прорежется шотландский акцент. – Мы… то есть я… я продолжаю допрашивать ее, но время уходит, и скоро нам придется либо делать официальный запрос о продлении задержания, либо отпускать ее. Я понимаю, что это может прозвучать по-дурацки, но нам необходимо найти ее собаку, Винса. Это лабрадор шоколадного цвета. У Ниша есть его снимок. Собака сейчас главное, Сьюзен Райт к ней очень привязана, и это может помочь разговорить ее. Пока что патрульные ничего не обнаружили. – Элли пытается подстегнуть их единственным способом, который у нее остался. – У нас по-прежнему есть обязательства перед семьей Латимеров, и это самое важное. Ладно, на этом все. Всем спасибо.

За время короткого похода до комнаты для допросов Элли приходится дважды подтягивать брюки, которые стали слишком свободными. Последний раз она была такой стройной еще до рождения Фреда. Маленькие радости: она понимает, что наконец-то похудела после родов. Энергия, которой она сейчас горит, поступает непонятно откуда, но не от еды и сна. Уж не таким ли образом заболел Харди?

Сьюзен Райт угрюмо сидит рядом с дежурным адвокатом. Элли откашливается и приступает к допросу. Без Харди ей придется самой поочередно исполнять роли хорошего и плохого копа.

– Рядом с местом, где был обнаружен труп Дэнни Латимера, найдены четыре окурка с вашей ДНК на них. И у вас оказался скейтборд Дэнни. Вы передали его местному мальчику.

– Это он вам так сказал? – говорит Сьюзен своим обычным монотонным голосом. – Он был как раз у него самого, это он показал мне его и попросил пока хранить у себя. Маленький негодник врет.

Ярость, которая при этом закипает в Элли, не находит выхода, поэтому она просто проглатывает это заявление.

– В вашем шкафу найдены следы от стоявшего там скейта. На нем ваши отпечатки пальцев, как и отпечатки Дэнни. Вы солгали нам, что Марк Латимер брал у вас ключи от хижины. И что вы вообще делали на пляже рядом с трупом Дэнни? Зачем вы взяли его доску? Почему мы нашли ваши окурки возле мертвого тела? И почему вы сразу не принесли доску к нам?

– Моя собака… – говорит Сьюзен. – Винс… Где Винс?

Элли тут же хватается за это.

– Сьюзен, я уже давно занимаюсь этим делом, – говорит она, особо не старясь следить за своим голосом. – И я потеряла всякое терпение. А теперь расскажите мне, как вы нашли эту доску. Потому что в противном случае я вас засажу, для вас все это закончится тюрьмой. А если это произойдет, кто знает, что может случиться с вашим Винсом. Он может попасть в облаву, его могут усыпить…

Зрачки Сьюзен испуганно расширяются, и Элли понимает, что ее ход сработал.

– Расскажите мне, что произошло.

Плечи Сьюзен опускаются. Ее сопротивление еще не сломлено, но к тому идет.

– Я гуляла среди ночи, – говорит она. – Мы с Винсом гуляли. Нам нравится гулять по ночам, никого вокруг нет. Можем гулять часами, просто на свежем воздухе. Во второй половине дня мы отсыпаемся и выходим в три, может, в четыре утра. Здесь так хорошо ночью! Идем от моего трейлера вверх по холму, на обрыв… Когда мы поднялись туда, я увидела это на пляже. Мальчик… Мы спустились. Он лежал распластавшись. Скейтборд был рядом с ним. У меня с собой было несколько сигарет. Я постояла там немного. Все смотрела на него. Он был такой красивый!

Элли передергивает от мысли, что кто-то может видеть в мертвом ребенке какую-то красоту, и Сьюзен замечает это.

– Я имею в виду, конечности его были вывернуты, но на лице его был мир.

Она растягивает слово «мир» дольше обычного, как будто оно слишком дорогое и редкое, чтобы отпускать его так просто.

– Я только вот чего не пойму, – говорит Элли. – Как вы могли стоять над телом Дэнни и спокойно курить, а потом еще пойти догуливать собаку?

– Я же знала, что его найдут, – пожимает плечами Сьюзен, как будто они говорят о выброшенном матрасе. – Я не хотела быть в это замешана. Вы, полицейские, разрушили мою семью.

– Расскажите об этом, – говорит Элли чуть ли не шепотом. – Помогите мне понять.

Она хочет спровоцировать ее: есть надежда, что честное признание насчет собственной семьи подтолкнет Сьюзен рассказать правду и о Дэнни. А когда Элли доберется до правды, ей не понадобятся никакие записи для уточнения деталей – это дело запечатлеется в ее памяти во всех подробностях навсегда.

Сьюзен начинает медленно и неосознанно кивать головой – жест скорее самоуспокаивающий, чем подтверждение правдивости ее слов.

– У нас было две девочки. Мой муж был электриком. Он спал с нашей старшей, но я об этом не знала. – Ее бесстрастный голос вдруг повышается, и в нем слышится нотка вызова, как будто она уже в сотый раз повторяет, что отрицает свою вину. – Затем он попытался проделать это же с младшей. Ее сестра не могла этого допустить, она хотела защитить младшую сестренку. Поэтому она была убита. А он сказал мне, что она уехала из дому. Она мне никогда ничего не говорила. Через некоторое время люди начали задавать вопросы. Потом ко мне пришло много полицейских. Забрали младшую в приют. Арестовали его. Он сказал им, что я все знала, что я участвовала во всем этом. Но я не знала. Я никогда ничего не знала! У вас сейчас такое же выражение на лице, как у них тогда.

Ее муж, ее ребенок, ее дом… Как она могла об этом не знать? Элли тщательнее, чем обычно, пытается не показать, что думает по этому поводу на самом деле.

– Я просто вас слушаю, – говорит она.

– В конце концов они нашли ее тело, оно было закопано в лесу, в трех милях от дома. Я была беременна. Социальная служба забрала у меня ребенка – они сказали, что я недостойна быть матерью. Все, что я сказала в полиции, было перекручено и обращено против меня. Его осудили. Он получил пожизненное. Через десять месяцев он повесился в камере. – Она вдруг скрипит зубами и смотрит в потолок. – Смерть… Стоит ей один раз запустить в тебя когти, и она уже не отпустит никогда. – Наконец пустые глаза Сьюзен наполняются слезами и нижняя губа начинает предательски дрожать. – Когда я стояла там, на пляже, и смотрела на того мальчика, я просто думала, выглядела ли моя девочка так же умиротворенно после того, как он убил ее. Не думаю, что с ней могло быть так же.

И все-таки здесь по-прежнему что-то не так. Сьюзен раскрылась по поводу своей семьи, но она все еще морочит их насчет Тома – никакой он не маленький лживый негодник, какой бы удобной версией это ни было для этой женщины, – и Элли не может отделаться от чувства, что она что-то упускает. Что-то очень значительное. Но она все равно понятия не имеет, что бы это могло быть.

Сьюзен Райт врет насчет Тома. О чем еще она лжет им?


Том Миллер снова уходит из дому под предлогом встречи с друзьями. На этот раз он останавливается под деревом на кладбище возле церкви Святого Эндрю. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что его никто не видит, он снимает с плеч свой камуфляжный рюкзак и вытаскивает оттуда ноутбук. Подняв его над головой обеими руками, он с силой бьет им о край надгробья. Тот гнется, но не разбивается. Том повторяет эту процедуру три, четыре, пять раз. Монитор разлетелся, по траве рассыпаны клавиши с буквами. К моменту, когда корпус наконец трескается и становятся видны платы с проводами, лицо у него совсем красное, он запыхался. Внутри блестит жесткий диск памяти. Том не может разбить его руками или ногами, поэтому царапает им о заросшие мхом каменные плиты. Он полностью поглощен процессом разрушения и не сразу замечает преподобного Пола Коутса, который следит за ним из-за гранитной статуи ангела.

Том застывает на месте, затем инстинктивно прижимает обломки ноутбука к груди. Пол делает шаг в его сторону.

– Что там, Том? – Голос у него мягкий и контролируемый. – Это касается Дэнни? Если на этом компьютере было что-то, ты должен сказать об этом маме.

– Не суйте нос в чужие дела! – Том держит жесткий диск перед собой в вытянутой руке, словно щит. – Или я скажу им, что видел, как вы трогали Дэнни после компьютерных занятий, и это было неправильно. Он просил вас не делать этого, но вы все равно делали.

Пол делает еще один шаг к Тому и останавливается над разбитым корпусом ноутбука.

– Я бы на твоем месте очень хорошо подумал насчет того, что ты только что сказал.

– А что такое? – верещит Том. – Разве Бог не защитит вас?

Говорить дерзости уважаемым людям – это на него не похоже, он и сам понимает, что зашел слишком далеко. Он бросается наутек, но Пол знает тут все намного лучше его, к тому же Тому всего одиннадцать, так что ему никогда не убежать от взрослого мужчины.

53

Харди толкает дверь полицейского участка. Тыльная сторона его левой ладони еще липкая от пластыря и немного мокрая в том месте, откуда он выдернул иголку капельницы. Голоса врачей, умоляющих его не вставать с больничной койки, до сих пор эхом отдаются в голове. Они должны были позвонить Дженкинсон, а это означает, что теперь до его отстранения от дела остались не считаные дни, как до этого, а уже считаные часы – может быть, даже минуты. На правом запястье у него до сих пор привязана больничная бирка. Он откусывает ее и сплевывает в мусорную корзину в коридоре.

Когда он заходит в отдел уголовных расследований, все разговоры разом смолкают, а трубки звонящих телефонов не снимаются. Усилия для прохода через погруженную в молчание комнату едва не валят его с ног – все оставшиеся силы уходят на поддержание размеренного дыхания: медленный вдох, медленный выдох… Нельзя, чтобы это его доконало.

Дженкинсон возникает у двери его кабинета еще до того, как он успевает снять пиджак. Входит она без стука. Ее лицо у него перед глазами то расплывается, то вновь становится резким.

– Завтра утром вы первым делом отправитесь к начальнику медицинской службы.

Это лучше, чем он ожидал: его отставка откладывается на один день.

– Я не уеду, пока дело не будет раскрыто.

– У вас нет другого выбора. Как только он вас увидит, с вами все будет решено, Алек. – Она качает головой. – Зачем было браться за эту работу, если вы знали, что больны?

– Я все еще могу распутать это дело, иначе… почему я здесь?

В данном случае он имел в виду не только этот полицейский участок. Он обязан решить эту задачу, даже если это убьет его. Про себя он отмечает, что теперь для него эта фраза уже не является фигуральным цветистым выражением.

Дженкинсон оставляет Харди за его рабочим столом, где высятся горы бесполезной бумажной работы – отражение множества человеко-часов, без толку потраченных в ходе операции «Когден». Доказательства и процедура подвели его. Вокруг него витает отчаяние и безысходность. У детектива-инспектора Харди наступает кризис веры, и, оставшись в кабинете один, он полностью предается этим переживаниям.


Они встречаются у сложенной из галечника стены в дальнем конце пляжа Харбор-Клифф. Сейчас отлив, и на оголившемся дне видны черные камни, они напоминают прогнившие зубы какого-то громадного морского чудовища, которое лежит и ждет своего часа. Темные тучи над головой грозят дождем, с моря дует сильный ветер. Погода напоминает скорее октябрь, чем август. Теперь, когда спасать провальный сезон отпусков уже поздно, похоже, что солнце решило не тратить свои силы на Бродчёрч. Плащ Харди вздувается, словно парус, и ему все время кажется, что следующий сильный порыв свалит его на землю.

Стив Конноли стоит, засунув руки в карманы и широко расставив ноги, и выглядит так, будто никакому урагану его с места не сдвинуть. Харди вдруг живо представляет себе, как по-дурацки он будет выглядеть, если его сейчас кто-нибудь увидит. Кто-то из полицейского участка. Или один из Латимеров. Господи, а если вдруг вернулась Карен Уайт? Мысль об этом просто невыносима.

– Вы были последним человеком, от которого я мог ждать звонка, – говорит Стив.

– Ну, вас уже, наверное, ничего не удивит, – говорит Харди. Его сарказм – это скорее рефлекс, с которым он ничего поделать не может.

– Очень смешно, – говорит Стив. – Никогда такого раньше не слыхал. Что вам нужно?

– Дело Латимера, – говорит он, где-то внутри ощущая тяжелый удар, как человек упавший с высоты на дно каменистого ущелья. – Мое время на исходе. Если у вас есть что-нибудь, дайте мне это прямо сейчас.

Конноли даже не старается скрыть своего удивления.

– Ну, спасибо вам. Это к вопросу о времени. – К чести Стива нужно сказать, что он не злорадствует. И смотрит Харди прямо в глаза. – Послушайте, то послание от Дэнни, насчет того, что убийца близок к их дому… Это показалось мне самым сильным аргументом.

Харди приходится перейти на крик, чтобы перекричать встречный ветер.

– Что это означает? Близко географически? Или родственники, друзья? Что?

– Я этого не знаю, – признается Конноли. – Просто имейте это в виду, не игнорируйте.

– Докажите мне, что вы не болтун, несущий ахинею.

Теперь серьезность Конноли сменяется возмущением.

– Я уже дал вам кое-какие доказательства. Я сказал, что она прощает вас за кулон.

Харди пытается прогнать видение, которое вызывает слово «кулон». Это лицо Шарлотты Гиллеспи с фотографии из газет.

– Я сказал вам, а вы сделали вид, что не обратили на это внимания.

Харди на мгновение теряется, но затем система его верований берет верх. Этот мутный деляга изучает язык жестов, так они и работают. И это вовсе не значит, что Конноли знает его больное место.

– И что это должно означать? – с вызовом бросает он.

– Вы сами уже знаете, – говорит Конноли. – Я же вижу. Я понятия не имею, что это значит, я получаю информацию фрагментами. И это я получил про вас… а еще, что вы бывали здесь раньше.

Этот наугад брошенный дартс неожиданно попадает точно в яблочко, и Харди не успевает вовремя скрыть, насколько это его шокировало. Ни одна живая душа не знает о его первом визите в Бродчёрч.

– И это так и было! – В голосе Конноли слышатся одновременно и радость, и злость. – Так вы все-таки были здесь раньше. Я оказался прав, верно?

Харди уже не верит сам себе, чтобы что-то ответить, поэтому просто смотрит в море. Сегодня в нем нет ни капли тепла, только холодные синие и серые тени. Даже солнце стало снежно-белым. Внезапно он уже не в состоянии выносить взгляда Конноли, это слишком для него. Он разворачивается и уходит, пока еще может идти, оставляя торжествующего Конноли на набережной.

Харди замечает стоящего перед полицейским участком Олли Стивенса, и желудок его тоскливо сжимается. Сейчас он не может общаться с прессой. Впрочем, ощущение это нельзя назвать взаимным, поскольку Олли, едва заметив его, выпрямляется и щелкает ручкой, которую уже успел вытащить из бокового кармана.

– Нет, – говорит Харди. Он не может представить себе какой-то вопрос от Олли, который требовал бы от него другого ответа.

– Должно быть, вы чувствуете себя уже лучше, раз сбежали из больницы.

Да какого черта? Для городка, в котором столько мрачных тайн, здесь поразительным образом не находится места для приватности отдельного человека. Харди хватает Олли за руку и оттаскивает его от двери участка.

– Послушайте, я не хочу вас подставлять. Честно, – говорит Олли, размахивая журналистским блокнотом, как белым флагом.

Харди не отпускает его руку, но хватка его слабеет с каждой секундой. Только удивление или, может быть, какое-то латентное уважение к представителям закона удерживает Олли от того, чтобы вырваться.

– Так чего же вы хотите? – спрашивает Харди.

– Эксклюзивного интервью.

54

В рассказе Сьюзен Райт по-прежнему остаются пробелы, а у Элли всего несколько часов до того момента, когда нужно будет выдвигать обвинение. Это еще не конец света: у нее есть выбор, что предъявить Сьюзен, однако она предпочла бы выудить факты, давя на нее как можно меньше. Солнце поджигает только один стеклянный квадрат в допросной – это значит, что только что закончился обеденный перерыв.

– С этим-то я и борюсь. – Ее слова заглушают громкое урчание в голодном желудке. – Я знаю эти скалы. Просто так гуляя с собакой, вы не могли заглянуть с них вниз, не подойдя к самому краю обрыва, а значит, вы не могли увидеть оттуда тело Дэнни. Не тот угол. И то, что вы нам рассказываете, – не вся правда. Так что подумайте еще раз, в противном случае я предъявлю вам обвинение в создании препятствий расследованию убийства.

Сьюзен бесстрастна.

– Я ничего не видела.

– Точно так же, как вы не видели, что вытворяет ваш муж?

Этот удар ниже пояса попадает в цель. Сьюзен медленно отворачивается. Элли наклоняется в сторону, чтобы поймать ее взгляд. На этот раз она не даст той увильнуть.

– Вы гуляли как раз в то время, когда на пляж принесли тело Дэнни. Что вы там видели?

Сьюзен поднимает глаза к потолку, словно молится, хотя губы ее не шевелятся. Однако она, похоже, находит там какой-то ответ, потому что, когда снова поворачивается к Элли лицом, на нем уже нет прежнего вызывающего выражения.

– Я не была на обрыве, я была на пляже.

Понижение интонации к концу фразы выдает облегчение, которое испытывает Сьюзен. Наконец-то появляется ощущение признания, которого до сих пор не было.

– Я видела, как к берегу причалила лодка. Маленькая такая. Как весельная шлюпка, только с мотором сзади.

Сердце Элли глухо и больно бьется в груди.

– Сколько человек было на борту?

– Один. Один мужчина.

– Что он делал?

Сознание Элли назойливо жужжит: почему, почему, что происходит? Она настолько увлечена поиском какого-то подтекста, что рискует потерять основную нить.

– Он вытащил из лодки тело мальчика. Положил его на пляже. Затем снова сел в лодку и уплыл на запад.

– Вы узнали человека, который оставил тело Дэнни на берегу?

Сьюзен снова начинает размеренно кивать. Некоторое время это единственное движение во всей комнате для допросов.

– Да, узнала, – наконец говорит она. – Он называет себя Найджелом. Работает с отцом Дэнни.

Он называет себя Найджелом. Это странный оборот речи, но у Элли нет времени на то, чтобы анализировать услышанное. Она прокручивает в памяти это лето, пытаясь вспомнить, видела ли она когда-нибудь Сьюзен и Найджела хотя бы в одном месте, не говоря уже о том, чтобы видеть, как они разговаривали.

– Вы, вероятно, хорошо знаете Найджела, раз узнали его ночью, да еще и на расстоянии. Когда вы видели его в последний раз?

– Несколько недель назад. – Голос ее становится хриплым. – Он приходил в мой трейлер. У него был арбалет. Он угрожал убить меня.

«Интересно, какое сейчас у меня лицо?» – думает Элли. Потому что такого она не ожидала. Она бы знала, если бы у Найджа был арбалет. Уж не наговаривает ли Сьюзен на него, чтобы увести их от чего-то другого? Ведь не секрет, что он был близок к Дэнни, и до этого его уже допрашивали в полиции.

– О’кей. Зачем он это сделал?

– Ему не нравилось то, что я говорила.

– А что именно вы говорили?

– Я уже не помню.

Она снова потеряла ее. Элли изо всех сил старается сдержаться, чтобы не закричать. Если Сьюзен поймет всю глубину ее отчаяния, она тоже может бросить все это.

– Вы не помните, что такого сказали, отчего человек пригрозил застрелить вас из арбалета?

– Не помню.

– Итак, Найджел угрожает вам по каким-то непонятным причинам, а вы указываете на него, как на убийцу.

Сьюзен твердым взглядом смотрит Элли в глаза и с непоколебимой уверенностью говорит:

– Тело принес точно он.

Элли снова смотрит на часы. Если они привезут Найджа в участок прямо сейчас, у них еще останется больше двух часов на то, чтобы провести параллельный допрос обоих. Возможно, ему удастся пролить свет на все это. Если задуматься над тем, кто такая Сьюзен Райт и в чем ее подозревали в прошлом, то чего стоят ее слова? Элли оставляет подозреваемую под равнодушным присмотром дежурного адвоката и захлопывает за собой дверь комнаты для допросов. Тонкая трещинка в алиби Найджа – быстрый поход в паб – кажется ей сейчас глубокой пропастью. Его не было дома недостаточно долго, чтобы убить Дэнни, удалить следы с его тела, украсть лодку и бросить труп на пляже, однако времени его отсутствия хватило бы на то, чтобы совершить убийство, а потом еще раз вернуться туда, когда Фэй уже заснула, чтобы замести следы. Им нужно было жестче следить за ним. Элли трет место между бровями, где накапливается напряжение. Ей кажется, что кожа на ее голове двигается как-то слишком свободно.

Теперь, когда босса нет, она думает, кому обо всем докладывать, и тут, завернув за угол к отделу уголовных расследований, натыкается на инспектора Харди, который похож на привидение. Он выглядит еще более худым, чем обычно, и создается впечатление, что на лице у него бледно-зеленый макияж.

– Сэр, что вы здесь?..

Он отметает ее сомнения решительным взмахом руки, исколотой капельницей.

– С доктором я встречаюсь завтра утром, Миллер.

Ей не нужно спрашивать, что это означает. Все кончено. А вот что это значит для нее? Держать его в курсе или продолжать уже без него? Слова срываются с губ сами, еще до того, как она поняла, что приняла решение.

– События получили развитие. Есть показания свидетеля, который видел, как Найдж Картер вытащил труп Дэнни из лодки и оставил его на пляже. Я не знаю, насколько можно полагаться на эти показания, но…

Эти новости вызывают на лице Харди бледный румянец. Он по телефону дает распоряжение патрульным доставить Найджа Картера, и в голосе его появляется соответствующая твердость.

– Напомните, что нам известно про Найджа Картера, – просит он Элли, пока они ждут.

– После смерти отца пять или шесть лет тому назад он переехал жить со своей матерью, – говорит она. – В доме Латимеров он как предмет мебели. Постоянно толчется у них, приходит, уходит… Но я не верю, что он способен убить Дэнни.

– Все, кого мы допрашивали, способны на это, – говорит Харди. – Только при оп