Book: Вильгельм Завоеватель



Вильгельм Завоеватель

Вильгельм Завоеватель

Из энциклопедии «Британика».

Издательство Вильяма Бентона,

1961, т. 23

ВИЛЬГЕЛЬМ I ЗАВОЕВАТЕЛЬ (1027/28 - 1087). Будущий король Англии родился в 1027 или 1028 году. Был внебрачным сыном Роберта Дьявола, герцога Нормандского, и Арлетты, дочери дубильщика кож из Фалейса. В 1034 году Роберт предпринял паломничество в Иерусалим. Не имея законных сыновей, он наказал нормандской знати признать своим наследником Вильгельма. Узнав о смерти Роберта во время этого похода (1035), они выполнили его поручение, хотя молодой граф и был ещё совсем мальчиком. Последующие двенадцать лет стали периодом разгула и анархии своевольных баронов. Трое опекунов Вильгельма были убиты, и долгое время родственники опасались за него, полагая, что его может постичь та же участь. Пройдя суровую школу жизни, Вильгельм обнаружил недюжинные способности в ведении войн и управлении страной. Ему было лишь двадцать лет, когда он с помощью своего сюзерена Генриха I, короля Франции, подавил вспыхнувшее восстание в провинциях Бессин и Котантен. Восставшие хотели свергнуть герцога и поставить на место правителя его родственника Гая Брионского. Усилив свою армию войсками короля Генриха, Вильгельм встретился с восставшими и разбил их при Вал-ес-Дюне, около Каена (1047). Заговорщиков это не остановило, но победа Вильгельма весьма укрепила его положение. Через год он присоединился к армии Генриха, чтобы сразиться с их общим врагом Джеффри Мартеллом, графом Анжуйским. С согласия местных жителей Джеффри захватил приграничный укреплённый город в провинции Алансон. Герцог осадил крепость, взял её штурмом и отомстил горожанам, насмехавшимся над Вильгельмом в связи с его неблагородным происхождением. В 1049 году он захватил замок Домфрон, принадлежавший Анжу.

В 1051 году герцог посетил Англию, и, по мнению многих историков, во время этого визита английский король Эдуард Исповедник, состоявший в родственных связях с Вильгельмом, пообещал ему английский трон. Два года спустя Вильгельм ещё раз дал понять о своём намерении занять английский трон, женившись на Матильде, дочери Болдуина V Фландрского. Предком Матильды по материнской линии был английский король Альфред Великий. Свадьба состоялась вопреки запрету католической церкви заключать браки между родственниками, который был наложен папским советом в Реймсе в 1049 году. Однако, в конце концов, папа Николай II разрешил заключить брак (1059). Выполняя епитимью, Вильгельм и его жена основали аббатство Святого Стефана и Святой Троицы в Каене. Однако этот брак осложнил политическую обстановку. Встревоженный близким соседством Нормандии с Фландрией, Генрих I объединил свои силы с войсками Джеффри Мартелла и начал войну с Вильгельмом. В Нормандию союзники вторгались дважды. И каждый раз исходом кампании была решающая победа Вильгельма. Вторжение 1054 года завершилось битвой при Мортемере. В 1058 году арьергард французов был наголову разбит при Варавилле на реке Дайв. В период между двумя войнами Вильгельм усилил свои позиции, аннексировав Майен в счёт компенсации своих расходов на войну с анжуйцами. Вскоре после поражения при Варавилле Генрих I и Джеффри Мартелл умерли. Вильгельм тут же окончательно захватил Майен, принадлежавший Анжуйской династии, сделав это якобы в интересах графа Герберта II, после смерти которого в 1062 году Майен был присоединён к Нормандии официальным путём.

Завоевание Англии. Незапланированный визит в Нормандию в 1064 году фактического правителя Англии Гарольда II, отстранившего от власти Эдуарда Исповедника, усилил притязания Вильгельма на английский трон. Очевидно, Гарольд пообещал поддержать герцога в выполнении его намерений. Возможность для вторжения в Англию представилась в 1066 году, после смерти Эдуарда и коронации Гарольда II[1]. Однако Вильгельм столкнулся с большими трудностями, стараясь заручиться поддержкой нормандской знати для этой кампании. Он использовал то уговоры, то угрозы. В остальном же препятствий к вторжению не было. Вильгельм заручился нейтралитетом германского императора Генриха IV и одобрением папы Александра II. Выгодный союз герцог заключил с Тостигом, братом Гарольда, высланным из Англии несколькими годами раньше. Благодаря вторжению войск Тостига в Северную Англию герцог и его люди беспрепятственно высадились в Певенси. Это произошло 28 сентября 1066 года, а 14 октября в сражении при Гастингсе армия Гарольда была разбита. В Рождество Вильгельм был коронован в Вестминстере.

Но прошло ещё пять лет, прежде чем герцог завладел западом и севером Англии. В начале 1067 года он прошёл по всему югу, собирая пошлины, отбирая земли у тех, кто сражался против него, и строя замки. Свой успех Вильгельм решил отпраздновать в Нормандии. Однако, как только он пересёк Ла-Манш, в Нортумбрии, Уэльсе и Кенте вспыхнули восстания, и в декабре герцогу пришлось вернуться. В течение всего 1068 года Вильгельм посылал отряды против жителей Эксетера и Йорка, которые поднимали восстания под руководством сторонников Гарольда. В 1069 году в Дархеме англичанами был убит нормандец Роберт Камине, которому Вильгельм подарил графство Нортумбрия. В это же время на севере Англии наследником английского короля провозгласили Эдгара Ателинга, последнего представителя западносакской династии. Датский король, тоже имевший свои виды на английский трон, послал свой флот на помощь восставшим. Объединив силы, датчане и англичане взяли Йорк, несмотря на усиленную охрану его двумя нормандскими гарнизонами. Примчавшись в Йорк, Вильгельм вынудил датчан вернуться на корабли и окружил город. Одновременно король подверг земли к северу от Дархема такому опустошению, что следы разрушений были видны даже спустя шестьдесят лет. Однако к английской знати он отнёсся с дальновидным милосердием. Командующий датским флотом ярл[2] Осберн был подкуплен и увёл свои корабли. В начале 1070 года присоединение северных земель Англии было завершено походом армии Вильгельма на Честерские болота, где правителем этого графства он поставил своего человека.

О других восстаниях против чужеземных наместников историки не упоминают.

Управление. О мерах, которые Вильгельм принимал для укрепления своей власти, современники писали очень подробно, но в хронологическом порядке их трудно восстановить. Раздел провинций между сторонниками Вильгельма происходил, очевидно, одновременно с покорением страны. На каждом этапе завоеваний один из последователей герцога получал свою награду. Таким образом, формировались обширные, но разбросанные по всей стране феодальные владения, занесённые (в 1086 г.) в «Земельную опись» Англии (кадастровую книгу). Графства периода правления западно-саксонских королей пришли в упадок. Новые графы, связанные с Вильгельмом узами крови и дружбы, владели отдельными поместьями. За границами королевского домена было много более мелких вассалов, принёсших присягу королю и подчинявшихся королевской юрисдикции. Прежнюю систему управления через шерифов и суды графств и округов Вильгельм оставил без изменений, но люди, которых Вильгельм наградил землями, владели ими по нормандским законам и находились в тесной личной связи с самим королём. Однако он заставил наиболее влиятельных представителей нормандской знати признавать и постановления местных судов. Таким образом, старая система налогообложения поддерживала королевскую власть и вносила порядок в феодальную жизнь страны, а король, располагая обширными личными владениями, практически не зависел от налогов собственных вассалов. Несмотря на недовольства, высказываемые по поводу издаваемых Вильгельмом законов об использовании леса и введения непосильных налогов, герцогу удалось завоевать уважение своих английских подданных. Со временем они признали его законным наследником Эдуарда Исповедника и стали относиться к нему как к защитнику от феодального гнёта. Такое отношение англичан можно объяснить тем, что герцог в первую очередь сам уважал закон, а также тем, что в своё время, подтвердив законы Эдуарда, он получил поддержку от церкви. Записи в кадастровой книге говорят о том, что практически все представители английской знати были лишены земель, хотя так Вильгельм должен был обойтись лишь с теми, кто поднял против него оружие. Англичане были практически отстранены от всех важных постов как в церкви, так и в государстве. Данные о политике Вильгельма после 1071 года очень скудны и разноречивы. Вероятно, основное внимание он уделял управлению страной, обходясь без юридического и финансового институтов, доведённых до совершенства при последующих королях — Генрихе I, младшем сыне Вильгельма I, и Генрихе II из новой династии Плантагенетов[3]. Очень немногие из его помощников стали по-настоящему известными людьми. Вильгельм Фиц-Осберн, граф Херефордский, правая рука герцога в Нормандии, погиб во время гражданской войны во Фландрии (1071). Одо, епископ Байо, сводный брат Вильгельма, лишился расположения герцога и попал в тюрьму по обвинению в измене (1082). Другой сводный брат Вильгельма, Роберт Мортенский, граф Корнуолла, не проявил способностей к управлению страной. Старший сын герцога Роберт, хотя и имел титул графа Майена, выполнял лишь поручения отца, а другой сын, будущий король Вильгельм II Рыжий, всегда помогавший герцогу, никогда не занимал официального поста. Завоеватель доверял двум прелатам: Ланфранку Кентерберийскому и Джеффри Коутенскому. В делах государства они принимали участие не меньшее, чем в делах церкви. Но и сам король трудился не покладая рук: участвовал в заседаниях суда, руководил советами и церемониями и, наконец, проводил военные операции.

В 1072 году Вильгельм предпринял кампанию против Малькольма, шотландского короля. Тот женился на сестре Эдгара Ателинга Маргарет и стал подбивать на восстание англичан. Завидев армию Вильгельма, неприятель сразу же сдался, принял вассальную присягу и согласился выдать Эдгара Ателинга, которого тут же наделили землёй и поместьем и допустили ко двору Вильгельма. Из Шотландии король вернулся в Майен, жители которого, воспользовавшись беспорядками 1069 года, заставили уйти со своей земли нормандские гарнизоны. Вильгельму не составило труда покорить графство, хотя повстанцам и помогал граф Фульк Анжуйский (1073). Заговор графов Херефорда и Норфолка, в котором принимал участие граф Нортхемптон, был раскрыт Ланфранком в отсутствие короля, но Вильгельм счёл нужным вернуться, чтобы решить вопрос о наказании и пресечь волнения и недовольство англичан. Решение о казни графа Нортхемптонского было принято герцогом после долгих колебаний, хотя и полностью соответствовало английскому законодательству. Столь жестокое отношение к человеку, считавшемуся, по мнению многих, невиновным, стало одним из тёмных пятен в карьере Вильгельма. В 1076 году герцог вошёл в Бретань, чтобы поймать сбежавшего графа Норфолкского, но Филипп, король Франции, пришёл на помощь бретонцам, и Вильгельму пришлось отступить перед сюзереном. Несколько последующих лет были омрачены ссорой между королём и его старшим сыном Робертом. В 1083—1085 годах в Майене поднялось второе восстание. В 1085 году до Англии дошли известия о том, что Кнут Святой, король Дании, собирается выдвинуть претензии на свои владения в Англии. Его затея не увенчалась успехом, но дала повод для созыва известного собрания свободных граждан в Солсбери, на котором Вильгельм принёс клятву всем землевладельцам Англии уважать их права, одновременно получив в ответ феодальную присягу не только от своих непосредственных вассалов, но и всех арьервассалов[4], обязав их нести военную службу в пользу короля (1085).

Видя, что опасность ещё не миновала, герцог взялся за составление «Земельной описи» Англии (1086), с уточнением обязанностей феодалов по отношению к королю. В 1087 году он пересёк границу французской провинции Вексин, чтобы нанести ответный удар гарнизону Манта за набеги, совершаемые им на территории герцога. Войска Вильгельма захватили, разграбили и подожгли город. Но когда он въехал в город, чтобы осмотреть руины, его конь споткнулся, упал и сбросил всадника на горящие угли. С сильными болями его привезли в Руан, где он и умер 9 сентября 1087 года. Вильгельм был похоронен на территории монастыря Святого Стефана в Каене. Доска, установленная на его могиле перед высоким алтарём, сохранилась до сих пор, но кости его были разбросаны гугенотами[5] в 1562 году.

Характер. В век распутства Вильгельм отличался верностью в браке, воздержанностью и искренней набожностью. Проводя политику завоеваний, герцог совершенно сознательно шёл на применение самых жёстких мер, но в то же время был чужд бессмысленному кровопролитию и жестокости. Единственный случай опустошения города без действительной на то причины сильно преувеличен. Вильгельм был не лишён алчности, но его отношение к церкви говорит о бескорыстии и благородстве. Это был высокий полный человек со статной осанкой и неимоверной физической силой. Несмотря на лобные залысины, он всегда коротко стригся, а также носил короткие усы.

От Матильды (она умерла в 1083 г.) у Вильгельма было четверо сыновей: Роберт, герцог Нормандский, Ричард (убит во время охоты) и будущие короли Вильгельм II и Генрих I, — а также пять или шесть дочерей. Об одной из них, Аделине, известно, что она вышла замуж за Стефана, графа Блуа.


Вильгельм Завоеватель

КЭРОЛ ЛИНЕНТОН

в знак дружбы и признательности

за неоценимую помощь по поиску

исторического материала

при написании этой книги.


Вильгельм Завоеватель



Пролог (1028)

Он ещё мал, но впереди у него вся жизнь.

Герцог Нормандии Роберт.

С рыночной площади доносился обычный шум: выкрики торговцев, голоса покупателей, желавших приобрести товар за более низкую цену. Не справившись с любопытством, Гелева[6] подошла к окну, хотя это стоило ей больших усилий, и стала разглядывать толпу сквозь щель в ставнях. В рыночные дни в Фалейс съезжались со всех окрестных деревень. Здесь можно было увидеть свободных крестьян со слугами, пригнавших на продажу домашний скот, и крепостных, разложивших прямо на земле свой скудный товар; слуг богатых людей и вооружённых солдат; дам, изящно гарцующих на лошадях, и зажиточных степенных горожан; а также юных девушек, пришедших с подружками поглядеть на происходящее. Обычно их сумочки были полупусты, зато каждой новой симпатичной безделушке они были безумно рады.

Коробейники заманивали покупателей содержимым своих сундуков. Здесь были аметистовые и гранатовые броши, костяные гребни и серебряные зеркальца, отполированные столь тщательно, что в них можно было рассмотреть своё изображение так же хорошо, как в ручье, протекавшем по ту сторону замка.

Прилавки на рынке были уставлены свечами, сосудами с маслом и смолой. Воздух был наполнен ароматом восточных пряностей: гвоздики, кориандра и корицы. Купцы торговали не только свежайшей миногой и сельдью, но и такими рядовыми товарами, как пиво, сахар и перец. На прилавках стояли кувшины с ломбардской горчицей, лежали буханки хлеба с печатями пекарен. Домохозяйки раскупали чугунки и кухонную утварь, а аптекарь тем временем предлагал им мази от синяков, драконовскую воду, корень дудника и — смущённым шёпотом — любовные пилюли. Его тихий голос тонул в крике соседа, развернувшего тончайшую ткань и просившего каждого прохожего полюбоваться ею.

Но больше всего покупателей собирали иностранные купцы, у которых всегда находилось что-нибудь экзотическое: жидкость, которая после нагревания отгоняла своим запахом змей, ткань с Фризских островов, причудливые кубки и замысловатые украшения из Византии, саксонские вышивки золотой нитью из Англии, безделушки и ленточки для волос.

Увидев под своим окном как раз такого купца, Гелева представила, как она вплетает в свою толстую косу алую ленту. Милорд Роберт поймёт, как ей идёт красное. Но никто, даже такой страстный любовник, как граф, не увидит сейчас её красоты. Гелева ждала ребёнка, а граф находился в Руане, прося у своего отца, герцога Нормандии Ричарда, позволения уехать. Гелева с нетерпением ждала схваток, а затем родов, чтобы снова отправиться к замку, стоящему на утёсе, и приказать охранникам открыть ворота — ей, Гелеве Прекрасной, дочери Фулберта, правительнице Фалейса и любовнице графа Гесмеса. Невольно взгляд её остановился на замке, возвышавшемся над деревянными городскими домиками среди лесов, покрывавших холм.

Вспомнив высокомерных дам при дворе Руана, Гелева нахмурилась. В их присутствии она чувствовала себя неловко и сейчас не могла не задуматься о причине этого.

Неожиданно её внимание привлекла труппа бродячих артистов, остановившихся рядом с её домом. Певцы пришли на рынок в надежде получить несколько монет от молодых бездельников, а возможно, и отобедать в доме одного из богатых горожан. Арфист стал наигрывать популярную песенку, а жонглёр подбрасывал в воздух тарелки и шары. Он бросал и ловил их всё быстрее и быстрее, пока наконец Гелева не застыла в удивлении.

Затем она увидела отца и брата Вальтера, торговавшихся с бюргером о цене за шкурку куницы. Рядом с ними купец показывал свои безделушки восторженным девушкам.

«Если бы граф Роберт был здесь, — подумала Гелева, — он бы непременно купил своей возлюбленной золотой браслет, который купец держит в руках».

Мысль о графе опечалила Гелеву, и она с грустью отошла от окна.

Из залы, в которую вела винтовая лестница, доносился шум. Обычно там устраивались торжественные приёмы. Вот и сейчас мать Гелевы была занята подготовкой к обеду, ожидая прихода Фулберта и Вальтера, но Гелева не испытывала ни малейшего желания помочь ей. Любовнице сына герцога Нормандского не пристало возиться с кастрюлями и грязной посудой.

Гелева медленно прошлась по комнате и легла на кровать поверх покрывала, сшитого из шкур животных. Это была кровать, достойная герцогини: сделанная из отличного дерева, она была покрыта медвежьими шкурами, о которых Фулберт пробурчал как-то, что они больше подошли бы графу Роберту, чем его «милочке». Гелева уткнулась лицом в пушистое покрывало и, поглаживая мех своей маленькой ручкой, стала мечтать о графе, вспоминая, как он необычно называл её — «принцесса».

Далеко за степями, лежащими за городом, садилось солнце. Его последние лучи проникли сквозь щели в ставнях и заиграли бликами на кровати, превратив коричневый мех в тёмно-красный. С рыночной площади всё доносились обрывки разговоров, цокот копыт, неожиданные выкрики, но с приходом сумерек голоса становились всё глуше, а вскоре и вовсе затихли. Крестьяне из окрестных деревень спешили покинуть Фалейс ещё засветло; торговцы собирали товар; в сторону городских ворот вели мулов и лошадей.

Ровный цокот копыт убаюкал Гелеву: она закрыла глаза, а затем, немного поворочавшись, забылась беспокойным сном.

Солнечные лучи больше не освещали комнату, а с улицы не доносилось ни звука. Мимо окон медленно провели последнюю лошадь, навьюченную мешками. Торговцы, жившие в городе, торопливо укладывали товар и хвастали вырученными деньгами.

Сгустились сумерки, и прохладный вечерний воздух наполнил комнату. Гелева вздрогнула и застонала во сне. Ей привиделось, будто из живота её росло дерево. Оно было выше всех деревьев, и его длинные ветви, словно руки, тянулись в разные стороны. Затем Гелева увидела перед собой всю Нормандию: от отдалённых уголков Котантена до окраин графства О. Ей приснилось серое, штормящее море, и в испуге женщина вскрикнула. Крик был негромким, но на её лбу выступили капельки пота. За морем Гелева различила землю; она точно знала, что это Англия. Испытывая непонятный ужас, она видела, как ветви дерева тянутся всё дальше и дальше, охватывая не только Нормандию, но и Англию.

Гелева снова вскрикнула и, проснувшись, села на кровати, дрожа от страха, закрыв лицо руками. Она пыталась понять, что же произошло. Наконец Гелева набралась храбрости и огляделась.

В дверях со свечой в руке стояла Дуксия, её мать.

   — Ты так кричала, — проговорила она. — Я думала, у тебя начались роды, а ты, оказывается, спишь.

Гелева вдруг почувствовала, что её знобит. Набросив на плечи медвежью шкуру, она таинственно взглянула на Дуксию.

   — Мне снилось, что из живота у меня появилось дерево, а не ребёнок, — тихо проговорила она.

   — Да, да, в твоём состоянии можно вообразить всё что угодно, дочка.

Гелева плотнее завернулась в шкуру и скрестила на груди руки.

   — И пока я спала, — продолжала она, — я видела две страны: нашу Нормандию во всей её красе и саксонскую Англию, лежащую за серым морем.

Гелева показала рукой, где, по её мнению, должна быть Англия. Шкура упала с плеч, но женщина, казалось, больше не чувствовала холода. Она пристально смотрела на Дуксию. При свете свечи глаза Гелевы странно блестели.

   — Дерево, словно руки, протягивало свои длинные ветви, готовые схватить и крепко вцепиться во всё встречающееся на пути. Им попались Нормандия и Англия.

   — Сон действительно странный, — ответила Дуксия, — но твой отец уже сидит за обеденным столом, и, если ты не возьмёшь себя в руки и не спустишься вниз, еда остынет.

Но Гелева сидела неподвижно, и Дуксия, подойдя ближе, заметила, что выражение лица её дочери было таким, будто она видит нечто, обычно недоступное человеческому зрению. Положив руки на живот, Гелева вдруг произнесла громко и уверенно:

   — Мой сын станет королём. Он будет завоевателем и государем. Его воле подчинятся Нормандия и Англия.

Дуксия не обратила внимания на слова дочери, приняв их за сонное бормотание. Она хотела успокоить её, как вдруг Гелева пронзительно вскрикнула и застыла, не в силах переносить резкую боль.

   — Мама! Мама! — кричала она.

Дуксия засуетилась вокруг дочери, и обе забыли о сне и его значении.

   — Потерпи, доченька, ничего страшного. Потом тебе будет ещё больнее. Я пошлю за соседкой. У Эммы настоящий дар принимать роды. Она помогла появиться на свет стольким младенцам, что ты и представить себе не можешь. Лежи спокойно, тебе ещё придётся долго ждать.

Дуксии некогда было думать о пророчестве Гелевы: внизу Фулберт требовал подать мясо, а дочь, неимоверно напуганная, не отпускала её, боясь, что невыносимая боль повторится. Голова у Дуксии шла кругом, но, к счастью, пришла Эмма. Осмотрев Гелеву и сообщив, что ждать нужно ещё несколько часов, она помогла Дуксии убрать грязную посуду и объяснила слугам, как из соломы и шкур сделать колыбель для новорождённого.

Фулберт любил Гелеву, но его ждал трудный день, и, будучи человеком рассудительным, он решил, что по сравнению с потерей сна роды — пустяк. К тому же он не одобрял положения дочери, и хотя любая из женщин сочла бы за честь стать любовницей такого влиятельного сеньора, как граф Гесмесский, Фулберт был с этим решительно не согласен. Готовясь ко сну, он размышлял о том, что обрадовался бы куда больше, будь ребёнок законнорождённым сыном честного горожанина, а не внебрачным сыном знатного господина.

Когда зала была убрана, а прислуга закончила свою работу, Дуксия и Эмма поднялись к Гелеве, рыдавшей от страха.

Эмма слыла мудрейшей женщиной в Фалейсе: она гадала по звёздам, раскрывала значения предзнаменований и предсказывала великие события, — поэтому теперь, когда они удобно устроились на стульях у жаровни с догорающими углями, Дуксия решила рассказать соседке о сне Гелевы. Словно бы посвящённые в некую тайну, они сидели вплотную друг к другу, почти соприкасаясь головами, и красноватые блики пламени освещали их напряжённые морщинистые лица.

Эмма кивнула и прищёлкнула языком.

   — Сон может быть вещим, — сказала она, — Многие видения, к счастью, оказывались явью.

Спустя час после полуночи Гелева родила. Увидев далёкую звезду, прокукарекал петух, и вновь воцарилось безмолвие.

Рядом с жаровней лежала солома. Эмма завернула малыша в ткань и положила его туда, а сама вернулась к роженице. Когда же она наконец снова подошла к ребёнку, чтобы забрать его, то увидела, что он выпростал ручки и сгребает ими соломинки. Дуксия, гордая тем, что мальчик родился таким крепышом, не могла не похвастать перед Эммой его силой. То ли Эмма вспомнила о пророчестве Гелевы, то ли ещё ни разу не видела столь сильного новорождённого, но она проговорила:

   — Запомни мои слова, Дуксия! Этот ребёнок станет великим принцем. Взгляни, как он держит в своих ручонках весь мир! Он подчинит себе всё, что встретится на его пути, и ничто не останется в стороне от него, вот увидишь!

Гелева, которой казалось, что она провалилась в глубокую яму, настолько нереальным представлялось ей сейчас всё вокруг, услышала слова Эммы. Слабым голосом она подтвердила:

   — Он станет королём!

Когда Гелева окрепла настолько, что могла снова строить планы, она послала за Вальтером и настояла на том, чтобы он съездил в Руан и сообщил графу о рождении сына. Вальтер слишком любил сестру, чтобы отказать ей в просьбе, но Фулберт, которому нужна была помощь Вальтера в выделке шкурок выдры, решил, что это всего лишь каприз, и воспротивился, однако в конце концов его уговорили.

Когда Вальтер вернулся из Руана, Гелева вновь была полна сил, и не успел он переступить порог, как она набросилась на посланника с вопросами, удивляясь, почему он так долго не возвращался.

   — Встретиться с графом было не так-то просто, — терпеливо объяснял Вальтер. — В замке его окружало много разных сеньоров, и слуги не пропускали меня к нему.

   — Но ты видел его? — не терпелось узнать Гелеве.

   — Да, в конце концов я встретился с ним — по дороге на охоту.

   — Как выглядел милорд? В каком он был настроении? И что сказал, когда узнал о рождении сына? — не унималась Гелева.

Вальтер отвечал на все вопросы, не упуская ни малейшей детали. Но когда он сказал, что граф выглядел так же, как и всегда, Гелева возмутилась его ненаблюдательностью. Тогда Вальтер вынул из кошелька пояс из золотых звеньев и протянул сестре. Милорд передал этот пояс в знак преданности и любви, обещая вскоре приехать и умоляя Вальтера позаботиться о ребёнке.

Но вернулся в Гесмес граф Роберт лишь спустя некоторое время после крещения малыша. Гелеве сообщили, что милорд в сопровождении свиты въехал в Фалейс и приближается к замку.

Поднялась суматоха. Гелева и Дуксия спешно убирали залу: ставили в вазы цветы и подметали пол, посеревший от золы, вылетавшей из камина. Гелева одела сына в рубашку, сшитую своими руками, для себя же выбрала голубое платье, украсив его поясом, подаренным милордом. Даже Фулберт сменил кожаную тунику[7] на более изящный наряд и послал Вальтера узнать, достаточно ли в погребе вина и ячменного пива для графа.

Едва закончили с приготовлениями, как громкий цокот копыт и звон колокольчиков на конской сбруе возвестили о приезде милорда. Фулберт и Вальтер выбежали ему навстречу и увидели на пороге множество слуг и кавалькаду благородных сеньоров, которых милорд, обожавший шумные компании, привёз с собой.

Граф горделиво восседал на чёрном жеребце. На его плечи была накинута пурпурная мантия, застёгнутая брошью из огромного оникса. Сбоку виднелся меч, а из-под мантии выглядывала красная туника, расшитая орнаментом. Запястья украшали золотые браслеты толщиной в палец. Не скрытые капюшоном волосы, остриженные по нормандским традициям очень коротко, были черны как смоль.

Он спрыгнул с коня, и Вальтер, опустившийся в приветствии на одно колено, вскочил, чтобы принять уздечку. Граф дружески похлопал его по плечу — так он вёл себя со всеми, кому доверял, — весело поприветствовал Фулберта и обратился к уже спешившимся лордам:

   — Идемте, сеньоры! Посмотрим на моего замечательного сына, о котором мне так много рассказывали! И ты с нами, мой милый кузен. Обещаю тебе тёплый приём.

Взяв за руку молодого мужчину, к которому относились эти слова, граф вошёл в залу.

После яркого солнца на рыночной площади в комнате показалось сумрачно. Милорд остановился на пороге, привыкая к темноте, и огляделся в поисках Гелевы.

Она подбежала к графу, и, тут же отпустив руку кузена, он крепко обнял возлюбленную, оторвав её от пола. Они что-то шепнули друг другу, но никто не услышал, что именно.

   — Милорд, вы должны увидеть своего сына, — сказала Гелева графу и подвела его за руку к колыбели малыша в углу залы.

Граф Роберт, которого называли Великолепным[8], казалось, создавал везде, где бы он ни был, атмосферу величия и блеска. Горделивая осанка, длинная мантия, достающая до пола, блеск огромных бриллиантов — всё олицетворяло великолепие. Всё ещё держа руку Гелевы, он стоял у колыбели и любовался сыном, своим сыном. Глаза графа горели странным огнём. Когда он наклонился над колыбелью, расстегнулась и упала на мальчика его цепочка. Малыш тут же схватил её и, будто недоумевая, откуда она взялась, поднял глаза на графа. Их взгляды встретились. Две пары глаз были похожи как две капли воды. У ребёнка на лице было то же выражение настойчивости и упрямства, каким обладали с рождения все нормандские герцоги со времён Ролло[9] Это заметил и родственник графа, юный Роберт, сын графа О, и прошептал что-то стоявшему рядом смуглому человеку. Это был Вильгельм Тальвас, лорд Белисма. Взглянув через плечо графа на ребёнка, тот пробормотал что-то похожее на ругательство, но, заметив, с каким удивлением смотрит на него Роберт, попытался обратить всё в шутку, пояснив, что во взгляде младенца ему почудилась ненависть, а это значит, что ему, Тальвасу, пришёл конец. Подумав, Роберт решил, что лорд Белисма попросту малость перебрал, дорвавшись в замке до ячменного пива, и сам не ведает, что говорит. Его отговорка казалась, по меньшей мере, нелепой: ведь этот младенец был всего лишь незаконнорождённым сыном лорда и ничего не получал в наследство, Вильгельму же принадлежали земли во Франции и Нормандии, и он имел репутацию человека, с которым лучше не связываться. Смущённый пристальным взглядом Роберта, Тальвас покраснел и отошёл в сторону, сам не понимая, в чём была причина его выпада.

Граф Гесмес, который был в восторге от малыша, счастливо улыбался.

   — Сразу видно, что в нём течёт моя кровь! — с гордостью проговорил он и снова повернулся к человеку, которого сам ввёл в залу: — Эдуард, у меня растёт достойная смена, не так ли?

Саксонский принц подошёл ближе и, улыбаясь, посмотрел на ребёнка. В отличие от нормандцев, он не был смуглым. Тонкое лицо обрамляли светлые длинные локоны, а глаза, как и у большинства жителей северных островов, были голубыми, и взгляд их говорил о доброте его натуры. Его младший брат Альфред, стоявший в дверях, был похож на Эдуарда, но в выражении его лица было больше сдержанности и целеустремлённости. Братья держались, как подобает сыновьям покойного короля Англии Этельреда. Они мечтали вернуться на родину после смерти Кнута, датчанина, захватившего английский трон[10]. Тогда Эдуард станет королём. А сейчас он был лишь изгнанником, принятым из милости при нормандском дворе.



   — Вы поклянётесь любить моего сына, — произнёс Роберт, обводя всех вызывающим, но добрым взглядом. — Он ещё мал, но впереди у него вся жизнь. И он достойно проживёт её, обещаю вам.

Эдуард дотронулся до щёки мальчика.

   — Да, я стану любить его как собственного сына, — проговорил он. — Он так похож на вас, граф.

Граф Роберт улыбнулся двоюродному брату и вложил ручонку младенца в его руку.

   — Ты будешь преклоняться перед своим племянником, — смеясь, сказал он Эдуарду. — Посмотри, как малыш ухватился за твой палец! Он станет сильным мужчиной.

   — Он всегда так делает, — мягко заметила Гелева. — Крепко сжимает в своих кулачках всё, что попадается ему, и кажется, что никогда уже не разожмёт их.

Гелеве не терпелось пересказать графу свой сон, но она не решалась сделать это в присутствии стольких людей.

   — В нём течёт горячая кровь, — пошутил Вильгельм Тальвас. — Придётся быть с ним поосторожней, когда он вырастет.

Граф Роберт вынул меч из ножен.

   — Если он действительно мой сын, то станет воином, — с этими словами граф положил меч в люльку.

Бриллиант на рукоятке сразу же привлёк внимание мальчика. Он перестал тянуться к украшению, которое носил на шее граф Роберт, и схватился за рукоять. У Дуксии, ещё не пришедшей в себя от приезда в дом столь благородного собрания, чуть не вырвался крик ужаса, когда она увидела, какая опасность угрожает ребёнку. Но Гелева продолжала улыбаться. Малыш крепко держал меч, а вокруг все дружно смеялись.

   — Ну, что я говорил? — торжествовал граф Роберт. — Он станет воином, клянусь честью!

   — Церковь приняла его? — спросил Эдуард.

   — Его крестили с месяц назад в церкви Святой Троицы, — ответила Гелева.

   — Какое имя ему дали?

   — Вильгельм, милорд.

   — Вильгельм-воин! — усмехнулся граф Гесмес.

   — Вильгельм-король, — прошептала Гелева.

   — Вильгельм, — только и пробормотал лорд Белисма.

Гелева взяла за руку графа. С любовью они смотрели на сына, которого прозвали воином, королём и бастардом[11], а тот, радуясь появлению новой игрушки, теребил рукоять меча своими крохотными пальчиками.

Часть первая (1047—1048)

ЮНЕЦ

С раннего детства со мной никто не считался,

но, по Божьей милости, я сумел показать,

кто я такой.

Вильгельм Завоеватель.

Глава 1


Вильгельм Завоеватель

Хьюберт де Харкорт подарил младшему сыну меч в день его девятнадцатилетия.

   — Правда, я не знаю, что ты будешь с ним делать, — проворчал Хьюберт.

Рауль носил это оружие уже несколько лет. Но меч этот был совсем не похож на предыдущий: на лезвии рукой неизвестного голландца была выгравирована надпись, а рукоять отделана золотом. Рауль провёл пальцем по инкрустации и медленно проговорил:

   — Видит Бог, я найду ему достойное применение.

Отец и сводные братья, Гилберт и Одес, лишь рассмеялись над этими словами. Хотя они и любили Рауля, но его военные способности оценивали невысоко и были уверены, что он окончит свои дни в монастыре.

Рауль действительно нашёл применение оружию: не прошло и месяца, как он поднял его на Гилберта.

После участия в восстании Роджера де Тоэна Гилберт был изгнан из высших кругов общества. И без того непокорный нрав его стал и вовсе безудержным. Поэтому никого не удивляла его ссора с соседом, которая со временем переросла в подобие войны, правда односторонней. Рауль слишком хорошо знал своего брата, чтобы обращать внимание на подобные события. В то время набеги и грабежи были обычным делом в Нормандии. Никому не подчиняясь, бароны и вассалы вели себя так, будто в них вселился бойцовский дух скандинавских предков, постоянно требующий крови. Если бы Джеффри из Бриона осмелился поднять войско и начал угрожать захватом земель Харкорта, Рауль без колебаний надел бы доспехи и вышел на защиту земель. Но Харкорт дал клятву верности лорду Бомону, признав его сеньором, и Джеффри, чьим сеньором был властитель маленького графства Гюи Бургундский[12], не обладавший особой силой и влиянием, не решался на подобный шаг.

Через месяц после своего девятнадцатилетия Рауль оседлал Версерея и поскакал в небольшой рыночный городок недалеко от Харкорта. Он собирался купить новые шпоры, а на обратном пути сократить дорогу, проехав по земле Джеффри де Бриона. Мысль о существующей вражде между домами Бриона и Харкорта пронеслась в его голове, но тогда Рауль не придал ей значения. Вновь она появилась уже днём, когда Рауль возвращался домой. Хотя он не опасался встретить в этот час вооружённых людей Джеффри, юноша всё же тешил себя мыслью о том, что новый меч и быстрый конь спасут его в случае неожиданной опасности. Рауль ехал один, и под плащом у него была лишь вязаная туника, поэтому встреться он с врагом, ему бы пришлось тяжело. Но ему суждено было встретить не врага.

Солнце уже садилось, когда Рауль свернул с дороги на узкую тропинку, протоптанную через только что вспаханное поле, принадлежавшее Джеффри. Лучи заходившего солнца окрашивали дёрн в золотистый цвет. Природа засыпала, и вдали от города было особенно тихо. Слева от тропинки неторопливо текла речка с пологими берегами, а справа на много миль тянулась и исчезала в вечернем тумане равнина, пересечённая несколькими холмами.

Рауль пустил коня рысью. Напевая что-то вполголоса, он мечтал о солнечной стране, где человек живёт и работает, не опасаясь, что его урожай отберёт голодный сосед, а дом сожгут мародёры. Вдруг внимание его привлёк красноватый отблеск между редкими деревьями, растущими на вспаханном поле. Рауль почувствовал запах костра и, приглядевшись, увидел языки пламени. Ему почудились чьи-то крики.

Юноша пришпорил коня, но не стал подъезжать близко, так как был на чужой земле и не имел отношения к тому, что здесь происходит. Но вдруг ему пришло в голову, что дом могли поджечь люди Харкорта, и не раздумывая он пустил Версерея галопом по полям, отделявшим его от деревьев.

Подъехав ближе, он снова услышал крик. Теперь у Рауля не осталось сомнений. Рядом кто-то засмеялся. Юноша гневно сжал губы и пришпорил коня. Он узнал этот грубый смех. Сотни раз он слышал его: именно так смеются люди, опьянённые кровью. Рауль гнал Версерея во весь опор, не раздумывая о том, что может оказаться среди врагов.

Наконец он увидел картину, поразившую его. Языки пламени, пожиравшие крестьянский домик, казалось, поднимались до небес. Какой-то солдат гонялся за визжащим от страха поросёнком, пытаясь воткнуть ему в спину копьё. Хозяин же дома был привязан к дереву. Одежда его была разорвана в клочья, а спина кровоточила. Голова мужчины была неестественно повёрнута в сторону, в уголках омертвевших губ застыла пена. Двое вооружённых людей хлестали беднягу кнутами, а третий сообщник удерживал за руки обезумевшую от горя и ужаса женщину. Платье её было разорвано на груди, а волосы выбивались из-под платка неровными прядями.

Рауль резко осадил коня как раз посередине поля и услышал, как женщина, крича нечеловеческим голосом, то молила Господа о пощаде, то просила не убивать мужа и обещала привести дочь, как приказывал благородный сеньор.

Её отпустили, и человек, сидевший на боевом коне и хладнокровно наблюдавший за происходящим, крикнул слугам, что, если женщина сдержит слово, жертву можно отпустить.

Рауль осадил Версерея так резко, что конь поднялся на дыбы. Юноша развернулся в седле, чтобы увидеть, кто отдаёт приказы.

   — Звери, как вы смеете так издеваться над людьми? — задыхаясь от ненависти, крикнул он. — Гилберт, собака! Так это ты?

Гилберт явно не ожидал увидеть своего брата. Он подскакал ближе к Раулю и усмехнулся:

   — Привет! Откуда ты взялся?

Рауль был вне себя от гнева. Он приблизился к Гилберту и тихо проговорил:

   — Что ты натворил, дьявол? Какое ты имел право? Уведи своих псов! Уведи их немедленно!

В ответ Гилберт лишь рассмеялся.

   — Тебе-то какое дело?— презрительно бросил он. — Бог мой, как ты разгневан! Знай своё место, глупый мечтатель! Это не наши подданные, — и он показал на бедняка, будто одного жеста было достаточно, чтобы объяснить происходящее.

   — Отпусти его! Прикажи его отпустить, Гилберт, или, видит Бог, ты ответишь за это!

   — «Отпусти его», — передразнил Гилберт. — Его и отпустят, как только эта шлюха приведёт свою дочь, но не раньше. Ты что, спятил?

Видя, что он зря тратит время, Рауль подъехал к пленнику и достал из-за пояса нож, чтобы перерезать верёвку.

Гилберт понял, что брат и впрямь намерен спасти крестьянина. Перестав смеяться, он выкрикнул:

   — Не смей, идиот! Убери руки от моего мяса! Эй, вы, сбросьте его с коня!

Один из солдат приблизился к Раулю, чтобы выполнить приказ, но тот ударил его ногой в лицо, да так, что нападавший упал от удара. Больше никто не осмеливался подойти к Раулю, так как хотя они и были верными псами Гилберта, но знали, с каким уважением надо относиться к сыновьям Хьюберта де Харкорта.

Видя, что никто не решается приблизиться к нему, Рауль нагнулся и одним движением перерезал верёвку, которой крестьянин был привязан к дереву. Но бедняга был уже или мёртв, или в глубоком обмороке: глаза его были закрыты, а лицо, несмотря на сплошные кровоподтёки, посерело. Как только верёвки перестали его удерживать, он рухнул на землю и остался лежать без движения.

Гилберт было пришпорил коня, чтобы унять Рауля, но удар, которым тот сбил с ног его прислужника, охладил пыл. Вместо того чтобы разразиться проклятиями, как он это обычно делал, Гилберт похлопал Рауля по плечу и пропел:

   — Черт возьми, отлично сработано, драчун! Клянусь, я и не подозревал в тебе таких способностей. Но ты не прав. Паршивый крестьянин целую неделю прятал от меня свою дочь, и я поклялся, что забью его до смерти, если он не признается, где эта девка.

   — Держи подальше свои грязные руки! — с презрением проговорил Рауль. — Если бы в Нормандии вершился справедливый суд, ты бы давно болтался на виселице, собака!

Рауль спешился и нагнулся над крестьянином.

   — Ты убил его.

   — Одним негодяем меньше, — усмехнулся Гилберт. — Поосторожней с высказываниями, мой милый проповедник, а не то мне придётся научить тебя правилам хорошего тона, и, боюсь, тебе это не понравится.

Гилберт снова нахмурился, но в этот момент он увидел, что женщина ведёт к нему свою дочь, и забыл о дерзости Рауля.

   — Ага! — вскричал он. — Так она была совсем рядом!

Гилберт спрыгнул с коня и пошёл навстречу своей жертве. На его разгорячённом лице выступили капельки пота, глаза жадно пожирали девушку. Мать тащила девушку за руку, но та, крича и упираясь, пыталась остановить её.

Словно боясь смотреть в эти жадные глаза, девушка отворачивала своё прекрасное личико. Она была ещё совсем молода; напуганная до смерти, она всё время звала на помощь отца. Но вдруг её взгляд упал на неподвижное тело, и девушка завизжала от ужаса. Гилберт схватил её и притянул к себе. Раздевая взглядом свою жертву, он гладил её шею и плечи. Девушка попыталась вырваться, но Гилберт сжал её ещё крепче и разорвал на груди платье.

   — Ну, моя скромная пташка! — бормотал он. — Наконец-то ты пришла! Догадываешься, чем мы займёмся?

Услышав за спиной шорох, Гилберт резко обернулся, но Рауль успел нанести удар. Потеряв равновесие, Гилберт упал, потянув за собой и девушку. Тут же поднявшись, она побежала к отцу, а Гилберт, опершись на руку, взглянул на Рауля.

Меч Рауля был наготове.

   — Не удивляйся, — выдохнул он. — Прежде чем ты встанешь, я должен кое-что тебе сказать.

   — Ты! — взорвался Гилберт. — Да кто ты такой! Жалкое отродье! Видит Бог, я размозжу тебе череп!

   — Очень может быть, — отпарировал Рауль, — но сейчас стоит тебе пошевельнуть пальцем, и ты пожалеешь об этом. Скажи мерзавцу, который считает себя твоим телохранителем, чтобы он не двигался, пока я не договорю.

Не обращая внимания на ругательства Гилберта, Рауль продолжал как ни в чём не бывало:

   — Тебе лучше последовать моему совету, иначе я без сожалений прикончу тебя, как поросёнка!

   — Прикончишь меня? Дева Мария! — мерзавец заговорил, как ангел. — Дай мне подняться, дурачок! Господи, тебе это даром не пройдёт!

   — Сначала ты поклянёшься, что отпустишь девушку, — проговорил Рауль. — А потом я отдам тебя на растерзание твоей совести.

   — Отпустить эту девку? Ты считаешь, что я не в своём уме? — кричал Гилберт. — Какие у тебя дела с этой девкой, господин святоша?

   — Никаких, но я сдержу своё слово, если ты не поклянёшься. Считаю до двадцати, Гилберт, время истекает.

При счёте восемнадцать Гилберт перестал изрыгать проклятия и нехотя проговорил слова клятвы. Услышав это, Рауль спрятал меч.

   — Поедем домой вместе, — сказал он, не сводя взгляда с рукоятки меча брата. — Поднимайся, больше тебе здесь нечего делать.

Мгновение Гилберт колебался, крепко сжимая рукоять меча. Но Рауль повернулся к нему спиной, и слепая ненависть Гилберта начала стихать — он понял, что не сможет поднять меч на младшего брата, не ожидавшего удара.

Пытаясь осмыслить происшедшее, он сел на коня и повернул в сторону дома. Вдруг его блуждающий взгляд остановился на злобных усмешках солдат. Побагровев от ярости, Гилберт хриплым голосом приказал всем садиться по коням. Не дожидаясь действий Рауля, он с силой вонзил шпоры в бока своего чалого, и тот помчался галопом.

Наконец крестьянин пришёл в себя и застонал. Опустившись на колени, его жена с тревогой смотрела на юношу. Она уже поняла, что он был благородного происхождения, но никак не могла поверить в то, что он спас её мужа из чисто рыцарских побуждений.

Рауль снял с пояса кошелёк и бросил его рядом с крестьянином.

   — Этого вам хватит, чтобы отстроить дом заново, — смущённо проговорил он. — Не нужно бояться, он не вернётся, обещаю вам.

Юноша натянул вожжи и, попрощавшись с женщиной кивком головы, поскакал вслед за Гилбертом.

К главной башне замка Харкортов Рауль подъехал, когда сгустились серые сумерки, а на небе засияли первые звёзды. Мост ещё не был поднят, и на посту стоял часовой.

Рауль въехал во двор замка, отдал Версерея конюху и взбежал по ступеням главного здания.

Как он и предполагал, Гилберт был в апартаментах отца, рассказывая обо всём ему и Одесу, умиравшему со смеху. Рауль вошёл в комнату, захлопнул за собой дверь и, сняв плащ, швырнул его в угол. Отец, нахмурившись, взглянул на него, но его лицо выражало скорее недоумение, чем гнев.

   — Ну и кашу вы заварили, ребятки! — проговорил он. — А что ты нам расскажешь, Рауль?

   — А вот что! — Рауль подошёл к столу, на котором стояли свечи, — Слишком долго я просидел дома, делая вид, что не замечаю всего, что творится вокруг.

С этими словами юноша посмотрел на Гилберта, курившего трубку по другую сторону стола, и на Одеса, который всё ещё посмеивался.

   — Из года в год творится беспредел, которому сегодня я сам был свидетелем. Такие люди, как Гилберт и Одес, разоряют Нормандию ради удовлетворения своих прихотей и не заботясь о процветании герцогства.

Увидев, что Одес от изумления раскрыл рот, Рауль усмехнулся и снова перевёл взгляд на отца, который был удивлён не меньше.

   — Ты дал мне меч, отец, и я поклялся, что найду ему достойное применение. Видит Бог, я сдержу свою клятву. Мой меч послужит на благо Нормандии, во имя справедливости! Взгляни!

Рауль вынул меч из ножен и, бережно держа его в руках, показал надпись, выгравированную на лезвии. На сквозняке пламя свечи дрожало, и на стальном мече играли блики.

Хьюберт наклонился, чтобы прочесть надпись, и, увидев, что она на неизвестном языке, в недоумении поднял глаза на сына.

   — О чём здесь говорится? Я никогда не обращал внимания на эту надпись.

   — Наш священнослужитель наверняка знает, — с издёвкой проговорил Гилберт.

   — Да, знаю, — ответил Рауль. — «Le bon temps viendra!» В переводе на наш язык это звучит так: «Наступят лучшие времена!»

   — Не вижу в этом ничего особенного, — разочарованно проговорил Одес.

   — А я вижу, и очень многое, — Рауль вложил меч в ножны. — Лучшие времена наступят, когда людям, опустошающим страну, не позволят оставаться безнаказанными.

Хьюберт бросил испуганный взгляд на Гилберта.

   — Боже мой, неужели мой мальчик сошёл с ума? О чём ты говоришь, сынок? Успокойся, не стоит тебе горячиться из-за каких-то крестьян! Я согласен, что Гилберт был не прав, но, насколько я понял, ты поднял на него меч, и в этом не прав был ты. Гилберт имеет полное право пожаловаться на тебя.

   — Я ещё в состоянии постоять за себя, — проворчал Гилберт, — к тому же я не держу зла на Рауля. Он всего лишь глупый мальчишка. Я рад, что в венах этого отпрыска течёт всё же кровь, а не вода, как я опасался. Но на будущее я бы попросил его не совать свой нос в чужие дела.

   — В будущем, — ответил Рауль, — ты не станешь совать свой нос в подобные дела. Имей это в виду!

   — Неужели? — снова закипятился Гилберт. — Ты действительно считаешь, что я обязан прислушиваться к твоим словам, гадёныш?

   — Отнюдь, — вдруг улыбнулся Рауль. Его улыбка была подобна первому лучу солнца после грозы. — Но на рассвете я еду к Роджеру Бомонскому, поэтому тебе придётся прислушиваться уже и к его словам.

Рука Гилберта нащупала нож.

   — Негодяй! Ты добьёшься, чтобы меня признали вне закона!

Хьюберт оттолкнул Гилберта.

   — Довольно! — прорычал он. — Рауль ничего не расскажет, но, если слухи о твоих набегах действительно дойдут до Роджера Бомонского, дело дойдёт до смертного приговора. Ты должен покончить с этим произволом. Что же касается Рауля, то мальчик просто переволновался. К вечеру ему станет лучше.

   — Но к чему все эти слова о справедливости и том, что он уезжает из Харкорта? — недоумевал Одес. — Что он хотел этим сказать?

   — Ничего, — успокоил его Хьюберт. — Не придавай большого значения тому, что Раулю необходимо покинуть родной дом. За ужином они пожмут друг другу руки, и их ссора останется в прошлом.

   — С радостью, — подтвердил Рауль. — Но завтра утром я всё же еду в Бомон-ле-Роже.

   — Зачем? — изумился Хьюберт. — Что тебе там делать?

Мгновение Рауль молчал, задумчиво глядя на мерцание свечей. Вдруг он поднял глаза и, смотря на отца, проговорил чужим голосом, серьёзным и дрожащим:

   — Отец, ты и братья всегда смеялись надо мной, считая меня неисправимым мечтателем. Может быть, вы были правы и больше я ни на что не гожусь, но мои фантазии не так уж плохи. Многие годы я мечтал о том, что в нашей Нормандии будут установлены закон и справедливость и прекратится произвол. Я мечтал о том, что однажды найдётся человек, способный править железной рукой, чтобы навести порядок в герцогстве. Я с радостью вступил бы в его войско.

Рауль перевёл дыхание и смущённо посмотрел на братьев.

   — Когда-то я думал, что таким правителем мог бы стать лорд де Бомон, человек, по крайней мере, справедливый. Я думал также о Рауле де Гасе, влиятельнейшем человеке в Нормандии. Но в конце концов я решил, что даже они не подходят на роль правителя герцогства. Существует лишь один человек, обладающий достаточной властью, чтобы усмирить распоясавшихся баронов. Именно ему я и буду верно служить.

   — Ты начитался книг, — покачал головой Одес. — Твои слова ничего не значат!

   — Господи, что взбрело в голову мальчишке! — воскликнул Хьюберт. — И кто же этот достойный, если не секрет?

Рауль удивлённо поднял брови:

   — Конечно же сам герцог!

Гилберт расхохотался:

   — Юнец! Он же твой ровесник! Ты просто витаешь в облаках. Опустись на землю, мой мальчик. Этот герцог не сумеет и корону надеть как надо!

Рауль улыбался.

   — Я видел его лишь один раз в жизни, — проговорил юноша. — В сопровождении своих рыцарей он ехал в Эвре. Рауль де Гасе скакал справа от него. Когда герцог поравнялся со мной, я увидел выражение его лица и понял, что именно этого человека я видел в своих мечтах. Он не из тех, кто проигрывает, во что бы он ни играл.

   — Плод твоего воображения! — прервал сына Хьюберт. — Если ты считаешь, что Нормандия станет подчиняться воле девятнадцатилетнего юноши сомнительного происхождения, бастарда, то ты действительно неисправимый романтик. Он доставил немало волнений своим опекунам, но если и правда то, что он уже вышел из возраста подопечного, можно себе представить, что начнёт твориться в герцогстве.

Хьюберт покачал головой и продолжал ворчать насчёт того, что сделать герцогом Нормандии внебрачного ребёнка, да к тому же ещё и малолетнего, которому в тот момент не исполнилось и восьми, могли только величайшие глупцы.

   — Я с самого начала знал, чем окончится это паломничество герцога Роберта Великолепного. Бросить герцогство на малолетнего ребёнка, даже назначив опекунов; он, наверное, повредился в уме, — бормотал Хьюберт. — Нормандия не позволит, чтобы ею правил юнец. Если уж Рауль так хочет мира — кстати, вполне естественное желание честного человека, — он подыщет нового герцога, да такого, который понравится всем баронам.

Одес прервал этот монолог, заявив, что Рауль сошёл с ума, если задумал примкнуть ко двору герцога в Фалейсе. Рауль не сразу на это ответил, но, когда он заговорил, голос его звучал так твёрдо, что Гилберт забыл о своём гневе и в изумлении уставился на брата.

   — Пусть он... и выродок, как ты его назвал, отец. Но, увидев его лицо в тот день, я твёрдо решил следовать за ним, к славе или смерти. — Рауль помолчал. — Вы не понимаете меня. Но вы не были тогда со мной и не видели его. Выражение его лица не могло не привлечь моего внимания. Такому человеку можно довериться до конца, не опасаясь предательства.

Рауль остановился и, видя, как ошеломлённо все на него смотрят, покраснел и робко добавил:

   — Может быть, мне не позволят ему служить. Поэтому я хочу обратиться за помощью к милорду.

   — Если хочешь служить великому человеку, служи Роджеру Бомонскому! — прогремел Хьюберт, стукнув кулаком по столу. — Видит Бог, я не имею ничего против твоего Вильгельма, поверь мне. И я никогда не поддержу Роджера де Тоэна в его войне против герцога, как это сделал твой глупый брат Гилберт. Но не нужно большого ума, чтобы понять, что править Нормандией бастарду осталось недолго. Пойми, мой мальчик, с того дня, как герцог Роберт — спаси, Господи, его душу! — умер во время своего путешествия, Нормандия не видела мира, и всему причиной был его незаконнорождённый сын, ставший герцогом! Ты знаешь, что стало с его опекунами? Алён Бретонский был первым опекуном, но от этого участь его была не легче, чем остальных. Ты был совсем ребёнком, когда Алёна отравили в Вимутье, а король Франции вошёл в Аржантон и захватил мощную пограничную крепость Тильерс. До сих пор она в руках французского короля.

Был тогда мир в Нормандии? Был ли мир, когда Монтгомери убил сенешаля[13] Осберна в покоях самого герцога? Был ли мир, когда умер Торкиль, а Роджер де Тоэн вступил в битву с армией герцога? Может ли в стране быть установлен мир, если ею правит простолюдин? А ты жаждешь найти славу под знамёнами этого несчастливого юнца?

   — Я не ищу славы! — отпарировал Рауль. — Но ты сейчас говорил о детстве герцога! А начало его настоящего правления не так уж и плохо. Вспомни, как быстро он расправился с повстанцами, когда Тустан Гоц дерзнул захватить замок в Фалейсе.

   — Однако от имени герцога замок брал де Гасе! — с презрением заметил Гилберт. — По-моему, ты забил голову пустыми идеями, и хорошая порка пошла бы тебе на пользу.

   — Ну, давай, начинай, — подзадорил брата Рауль. — Но обещаю тебе, что я не стану закрываться руками.

   — Довольно! — вмешался Хьюберт. — Мальчик скоро поймёт, что он ошибался. Пусть идёт служить герцогу, если милорд поможет ему. Но если я всё-таки прав и он разочаруется в своём идеале — что ж, здесь место для него всегда найдётся. Если же прав он и герцог похож на своего отца, все мы только выиграем от этого! Но сейчас вы должны пожать друг другу руки и забыть о ссоре.

Слово Хьюберта было законом для всех в Харкорте, особенно если оно было произнесено таким тоном. Гилберт и Рауль протянули через стол друг другу руки, делая вид, что ничего не случилось. Одес, который всё ещё сидел неподвижно и смотрел отсутствующим взглядом в одну точку, пытаясь осмыслить, что же произошло, вдруг вздрогнул и, словно найдя разгадку случившемуся, торжественно произнёс:

   — Я знаю, как это было. Рауль увидел мальчишку-герцога и, найдя его достаточно симпатичным, вбил себе в голову, что хочет служить под его знаменем. Ребёнок пошёл за ребёнком.

   — Пусть будет так, — проговорил Хьюберт. — В этом мало хорошего, но нет и вреда. Пусть ребёнок идёт за ребёнком.

Глава 2


Полы в замке Фалейса всегда были устланы тростником, а на стенах красовались гобелены. Обедали обычно в зале, где устанавливались огромные столы со скамьями и табуретами. Лишь герцог удостаивался чести сидеть на стуле с высокой деревянной спинкой, на которой был вырезан герб. Приближенные герцога устраивались на табуретах, а рыцари и эсквайры теснились на длинных скамьях, стоявших вдоль стен. В углу горел пышущий жаром камин, в который время от времени подкладывали поленья, а рядом с ним разлеглись огромные волкодавы.

Другие собаки бродили вдоль столов в надежде найти оброненный кусок мяса. Иногда хозяева бросали им кости, и из-под стола слышалось довольное урчание.

Раулю зал всегда казался переполненным. Пробыв в Фалейсе три месяца, он так и не смог привыкнуть к обычаям при дворе герцога.

Занавеси, висевшие в дверных проёмах и на окнах, не пропускали в комнату ветерок, поэтому было душно и пахло собаками, дымом от камина и жареным мясом.

Герцог сидел на высоком стуле во главе стола. В перерывах между сменой блюд пели и плясали бродячие артисты, а шут Галет бегал вприпрыжку вокруг стола и, дурачась, рассказывал непристойные истории. Это у него выходило так смешно, что все вокруг умирали от хохота.

Иногда улыбался и герцог, но однажды он нахмурился: Галет зло пошутил над целомудрием нового короля Англии. Речь шла об Эдуарде, сыне Этельреда, который всего два года назад покинул Нормандию. Пока Эдуард гостил здесь, герцог очень сдружился с ним и теперь не намерен был спускать такие шутки кому бы то ни было.

Но больше всего во время обеда герцога занимал его сокол, ещё не приручённый до конца. Он снял птицу со спинки стула и посадил на запястье. Питомец герцога был своенравен: если что-то ему было не по душе, сокол тут же вонзал свои когти в ладонь обидчика, пристально глядя на него светлыми холодными глазами.

   — Замечательная птица, господин, — заметил Хью де Гурней. — Мне сказали, что она никогда не упускает добычу.

Вильгельм погладил соколиное оперение.

   — Никогда, — подтвердил он, не сводя глаз с птицы.

Горнисты возвестили о том, что в залу вносят голову дикого кабана, того самого, что был убит герцогом в Гофферовском лесу два дня назад.

Голову принесли на огромном серебряном блюде и поставили на стол перед победителем. Разрезав кушанье на куски, его стали разносить гостям.

В дальнем углу залы, где было не так много людей, шёл оживлённый разговор. Герцог собирался поехать в Котантен поохотиться на медведей в лесах Валоньеза. Эта поездка оживлённо обсуждалась, потому что герцог брал с собой всего несколько слуг, поскольку там невозможно было разместить даже такой маленький двор, какой был у герцога в Фалейсе.

В Котантен ехали лишь некоторые приближенные герцога, личная охрана рыцарей и вооружённые солдаты под командованием Гримбольда дю Плесси, смуглого, вечно угрюмого человека со шрамом на губе, полученным в одном из прошедших сражений. Дю Плесси входил в личную свиту Вильгельма. Сейчас он сидел рядом с Раулем. До сих пор Рауль слышал лишь о двух лордах, намеревавшихся ехать с герцогом: Хемфри де Богуне, чьи земли граничили с Котантеном, и Гюи, юном отпрыске Бургундского дома, свита которого расположилась за столами справа от герцога.

Гюи, кузен Вильгельма, был немного старше его, но лет пять они воспитывались вместе во дворце в Водрилле. Бургундец был недурен собой, но слишком самолюбив. Раулю не нравилась его красота. Считая Гюи женоподобным, юноша с отвращением смотрел на его длинные ресницы и улыбку. Изящный и утончённый, Гюи считал себя очень важной персоной, но тем не менее был открыт для всех. И всё же Раулю больше по душе был суровый, менее приветливый и менее любезный герцог, благосклонность которого завоевать было гораздо труднее. С Гюи Рауль перевёл взгляд на Вильгельма, начав в который раз разглядывать человека, которому он дал клятву верности.

Хотя Рауль служил герцогу уже три месяца, он так и не сошёлся с ним и знал о нём лишь то, что знали все остальные. По взгляду Вильгельма невозможно было догадаться, какие мысли проносились в его голове. Глаза его всегда странно блестели, поэтому возникало ощущение, что даже в те моменты, когда, казалось, герцог занят лишь собственными мыслями, они продолжали жить своей жизнью и наблюдать за всем происходящим. Взгляд герцога пронизывал собеседника и подчас обезоруживал, поэтому Рауль не мог отделаться от впечатления, что под этим тяжёлым взглядом ни одна тайна не останется скрытой.

Орлиный нос герцога придавал ему высокомерный и в то же время величественный вид, а тонкие губы, казалось, застывали в скептической усмешке. Эти губы умели по-доброму улыбаться, но обычно выражение лица было печальным. Герцог сжимал их всегда так крепко, будто прятал от чужих глаз какие-то секреты, но в гневе уголки его губ подрагивали. В такие мгновения становилось ясно, какой на самом деле страстной натурой был герцог. Чувства, всегда так хорошо сдерживаемые, прорывались наружу, отметая все: доброту, справедливость, тактичность.

Вильгельм был крепкого телосложения. Высокий рост, унаследованный от отца, странным образом сочетался с полнотой, взятой от матери, дочери горожанина.

Несмотря на длинные и тонкие пальцы, руки его казались огромными. «Как у крестьянина», — подумал Рауль.

Герцог был ещё очень молод, но обладал недюжинной силой и выносливостью. Не зная усталости, он мог скакать по полям дольше всех своих рыцарей. А однажды в дружеской потасовке выбил из седла самого Хью де Грантмеснила, одного из лучших воинов в Нормандии. Герцог не мыслил жизни без охоты, особенно соколиной, и учебных боев с рыцарями. Увидев, как Вильгельм на полном скаку стреляет из лука, Рауль решил, что лучший стрелок ещё не родился.

Неожиданно в размышления юноши ворвался резкий голос. Рауль обернулся и увидел, что напротив сидел какой-то человек и спрашивал его, не должен ли он ехать в Котантен. Юноша робко ответил, что сенешаль Фиц-Осберн назвал его имя среди тех, кто должен сопровождать герцога.

   — Думаю, поохотитесь вы на славу, — проговорил незнакомец, макая хлеб в соус на тарелке.

Раулю показалось, что, услышав эти слова, Гримбольд дю Плесси бросил неодобрительный взгляд на незнакомца. За спиной Рауля послышался смех. Юноша обернулся и увидел шута.

   — Славная охота будет для рыцарей герцога, — ухмылялся Галет, прижимая свой шутовской жезл к щеке. — Милый мой, моли святых, и ты будешь в безопасности за поясом у Галета! — сказал он своей игрушке.

Гримбольд помрачнел. Схватив шута одной рукой, он поставил его на колени.

   — О чём это ты говоришь, дурак? — проворчал он.

Шут захныкал:

   — Не обижай бедного Галета! Славной будет охота, да, славной будет охота в Валоньезе!

Галет уставился на Гримбольда и снова засмеялся своим идиотским смехом.

   — Сможешь ли ты поймать оленя с помощью своих верных друзей? Нет, это хитрое животное.

   — Проваливай, мошенник! — Гримбольд с силой оттолкнул Галета, и тот растянулся на полу, в последний момент придав телу неестественное положение. Чей-то слуга, спешащий подать очередное блюдо, споткнулся о шута и упал на него, разбив при этом всё, что стояло на подносе. Галет покачал большой головой и промычал:

   — Ну вот, такие умные люди, а спотыкаются на дураке!

Он собрал с пола кусочки кабаньей головы, отброшенные гостями, и, прихрамывая, побрёл к камину.

   — Кнут по нему плачет, — заметил Гримбольд и снова занялся своей едой, кладя мясо в рот прямо рукой.

Рауль проводил взглядом Галета, с любопытством наблюдая, как тот улёгся у окна рядом с собаками и начал бормотать им что-то несуразное. Шут кивал головой, заставляя звенеть колокольчики на шапке, что-то бормотал, строя гримасы и пожимая плечами. Поймав взгляд Рауля, он улыбнулся ему печальной глуповатой улыбкой и стал подниматься.

«Что взволновало этот больной ум?» — подумал Рауль. Он бросил шуту кусок мяса, и тот набросился на него вместе с собаками, ворча и обнажая зубы, как они.

Неожиданно всеобщее внимание оказалось приковано к столу герцога. Вильгельм вышел из-за стола и направился к винтовой лестнице, которая вела в галерею и верхние покои. На минуту он остановился, слушая, что говорит ему кузен из Бургундии. Сокол всё ещё сидел на запястье Вильгельма, и герцог по-прежнему гладил оперение птицы, но взгляд его был прикован к Гюи, а улыбка сошла с лица.

Лучик света скользнул по оконной раме, позолотил чёрные щеколды и заблестел на кольце, которое герцог носил на указательном пальце. В стороне Вальтер, дядя герцога, ожидал окончания разговора.

   — Сын кожевника!

Слова эти были произнесены очень тихо, но Рауль услышал их. Обернувшись, он увидел Гримбольда: губы, обезображенные шрамом, застыли в усмешке. Рауль знал, что не стоит обращать внимания на подобные фразы. После представления ко двору юноша не раз слышал их. И все они были об окружении герцога: Вальтере, сыне кожевника Фулберта, сыне Вальтера Вильгельме и даже о единоутробных братьях герцога — Роберте и Одо, от брака Гелевы с Хелуином, рыцарем Контевилля. Оба брата сидели за столом: Роберт был младше герцога на несколько лет, крепкого телосложения, с упрямым и в то же время открытым выражением лица. Одо был ещё младше Роберта и слыл мальчиком умным и острым на язык. Вместе с отцом они ждали своей очереди поприветствовать герцога, но Вильгельм вырвал их из толпы, чтобы что-то обсудить. И снова до слуха Рауля донёсся чей-то возмущённый шёпот, но такой тихий, что юноша не понял, кто говорит.

Не в силах отвести восторженных глаз от герцога, Рауль всё смотрел, как в сопровождении Вальтера он поднимается по лестнице. В зале воцарилась тишина. Раулю показалось, что все были охвачены каким-то общим чувством, но каким — он не мог понять. Два барона, снова сев за стол, обменялись многозначительными взглядами, и юноше опять показалось, что воздух пронизан беспокойством и предчувствием опасности. Заметив, как пристально Гримбольд смотрит на герцога и как странно горят его глаза, Рауль замер. Что-то неизбежно должно было произойти.


Двумя днями позднее охотники пустились в дорогу. Вильгельм ехал во главе кавалькады, рядом с ним неизменно был бургундец.

В Байо герцога ждали дела, поэтому в первый день скакали на север. Поездка была недолгой, и уже к полудню свита подъехала к городу. Герцога встретили епископ, Ранульф де Брикассар, виконт Бессина и несколько лордов. И снова Рауля охватила тревога. Он мог поклясться, что над герцогом нависла серьёзная опасность, видя, как в окружении враждебно настроенных людей он идёт ко дворцу. Предчувствие было так сильно, что Рауль еле сдержался, чтобы не догнать герцога и умолять его не оставаться в этом мрачном городе с кривыми улочками и опасными тупиками. Только юноша смог побороть нехорошие предчувствия и страх, как сзади подъехал Галет, ухмыляясь так, будто знал, какие подозрения одолевают Рауля.

   — Ты напугал меня, — недовольно проговорил Рауль.

Галет спешился.

   — Ну что ты, я был очень осторожен, кузен. Ты не знаешь, где Вильгельм?

Увидев герцога на пороге дворца, Галет рассмеялся.

   — Открой мне тайну, кузен Рауль. Кто из них волк, а кто ягнёнок? — съязвил он, показывая на сопровождение герцога.

   — Ты метко выразился, — ответил Рауль. — У этих людей действительно волчьи взгляды.

   — «Какой у меня умный мальчик», — приговаривала твоя мать, когда ты нёс чепуху. Милый мой братец, ты когда-нибудь слышал сказку о том, как волк выдаёт себя за ягнёнка, надев овечью шкуру?

В Байо герцог решил остановиться на ночь, и свиту разместили во дворце. После ужина, когда столы были уже убраны, на полу разложили соломенные тюфяки. Здесь должна была спать свита. Рауль лёг у камина, в котором ещё тлели угольки: здесь на него не падал свет от фонаря, висевшего над лестницей.

Спал Рауль очень плохо. Проснувшись среди ночи, когда всё ещё спали, он вдруг увидел, что на лестнице кто-то есть. Рауль приподнялся на локте и замер. В тусклом свете фонаря он мог увидеть лишь плечо и очертания головы. Человек был в плаще. В дальнем углу захрапели, рядом с Раулем кто-то заворочался на тюфяке, что-то проворчал и вздохнул. Замерший было человек на лестнице снова зашевелился. Он сидел, прислонившись к стене, и его блестевшие даже в темноте глаза доказывали, что ему не до сна.

Рауль откинул плащ, служивший ему одеялом, и поднялся. Ступая бесшумно и стараясь никого не разбудить, он нащупывал дорогу между спящими людьми.

Галет прошептал:

   — Тюфяк не слишком мягок, братец?

Рауль раздражённо спросил:

   — Почему ты не спишь? Тебе что, жёстко?

   — Нет, нет, Галет — преданный пёсик, — ответил шут. Обхватив себя длинными руками, он взглянул на Рауля. Взгляд его был не то печален, не то прозорлив. Рауль оглядел залу, будто ожидая увидеть что-то ещё. Опустившись на колени, он прошептал:

   — Расскажи мне! Что тебя беспокоит?

Галет улыбнулся и отсел подальше от Рауля.

   — Не ты, братец. — Он дотронулся жезлом до колена Рауля. — «Я не боюсь теней», — сказала коза, увидев в чаще волка.

Рауль схватил Галета за плечи и встряхнул его:

   — Говори же, дурак! Какая опасность нам грозит?

Шут закатил глаза и высунул язык.

   — Не вытряси из бедного Галета последние мозги.

Иди спать, братец. Какая опасность может грозить такому телёнку, как ты?

   — Никакая. Но ты что-то знаешь. Герцогу желают зла. Кто?

Шут рассмеялся:

   — Однажды в парке жил павлин. Все так восхищались красотой его оперения, что он стал зазнаваться и вообразил себя важнее лорда, который кормил его. По глупости он решил, что может выгнать благородного лорда и управлять парком вместо него.

Рауль нетерпеливо перебил шута:

   — Это старая история, дурак. Вся Нормандия знает, что бургундцы слишком высоко себя ценят. Больше ты ничего не можешь сказать?

Галет бросил на Рауля загадочный взгляд:

   — Заговоры, заговоры, братец, тёмные дела.

   — Неужели ты не можешь предупредить его, ты, который сидит у его ног?

Шут грустно улыбнулся:

   — Ты когда-нибудь просил цаплю оберегаться ястреба, братец?

   — Цапля не нуждается в предостережениях, — нахмурясь, проговорил Рауль.

   — Да, ты прав. Мой маленький Вильгельм — мудрая цапля.

Галет начал рассматривать свои руки. Глаза его блестели как у сумасшедшего.

   — Но клюв у него, как у ястреба. Разве может быть у цапли клюв, как у ястреба, кузен Рауль?

   — Я устал от твоих загадок, — проговорил Рауль. Ночь была холодной, и Рауль, стоявший в одной рубашке, совсем замёрз. — Следи за всем, что происходит вокруг, — сказал он шуту. — Вдвоём мы увидим больше.

Рауль пробрался к своему тюфяку и начал одеваться. Колечки на его тунике зазвенели, и лежавший рядом солдат заворочался и что-то пробормотал во сне. Рауль надел пояс с ножнами и обул сапоги. Когда он вернулся к Галету, на нём был даже шлем.

   — Что за отважный рыцарь! — усмехнулся Галет.

Отступив назад, он дал Раулю пройти.

   — Вильгельм, мой брат, у тебя хорошие слуги.

Проводив Рауля взглядом, он пробормотал:

   — Спи спокойно, Вильгельм. У твоей сторожевой собаки хороший нюх.

На рассвете первые лучи солнца, проникнув сквозь щели в ставнях, осветили спящих на полу людей, суровые лица, подобревшие во сне, и мечи, положенные рядом с соломенными тюфяками. На ступеньках лестницы, ведущей в покои герцога, беспокойным сном спал шут. Наверху у закрытой двери, держа наготове меч, стоял молодой рыцарь. Он стоял неподвижно, но стоило ему услышать снизу малейший шум, как он начинал напряжённо вслушиваться, а рука крепко сжимала рукоять меча.

Становилось светлее, и с восходом солнца в тишину стали вторгаться новые звуки. На кухне засуетились поварята, а через окно доносился шум просыпающегося города.

Вздохнув, Рауль потянулся, расправив затёкшие мышцы. Только сейчас, после восхода солнца, он решился покинуть свой пост. Люди в зале всё ещё спали, но Галет встретил его на лестнице и похлопал по плечу.

   — Верный пёс Рауль! — засмеялся он. — Кинет ли наш хозяин Вильгельм кость двум своим верным псам?

Рауль зевнул и потёр глаза.

   — При свете дня я думаю: а может, я тоже дурак? — проговорил он и вышел на улицу.

Весь второй день пути они скакали на запад вдоль реки, отделявшей Бессин от Котантена, пока не нашли брод. Теперь их путь пролегал на север по дикой, необжитой местности, во многих местах поросшей непроходимыми лесами. На всех холмах стояли вражеские крепости, представлявшие потенциальную угрозу для мира в Нормандии. Эта земля не была похожа на Эвресин, родную провинцию Рауля, радушно принимавшую любых гостей.

Сам Валоньез был почти в лесу, а местом, где должна была разместиться свита герцога, была всего лишь охотничья сторожка, открытая со всех сторон и лишённая каких-либо укреплений. Она представляла собой двухэтажный домик для герцога и три деревянные полуразвалившиеся хижины для свиты. В одной из них поселили тех немногих вооружённых солдат, которые поехали с Вильгельмом; в другой — поварят, поваров, слуг и охотников. Третью, несколько более просторную, использовали как конюшню для лошадей. Не уместившихся лошадей поставили под навес, здесь оказался и Версерей Рауля. Как и в Байо, залу одного из домов на ночь превратили в спальню, но Рауль, чьи подозрения не только не исчезли, но и окрепли после того, как он увидел, что из себя представлял Валоньез и его жители, всю ночь не смыкал глаз. Он постарался хорошенько отдохнуть днём, а с вечера, после того как факелы были потушены и люди уснули, до утра занимал свой пост у двери герцога. Раулю нравились его ночные дежурства. Так он нёс службу, но хотя герцог и не знал о его преданности и даже не замечал его среди других слуг, Рауль был рад, что ему представилась такая возможность. Стоя долгие ночные часы у двери Вильгельма, он чувствовал странную связь с молодым человеком, безмятежно спавшим под его охраной.

Герцог охотился в лесах и полях, пускал своих ястребов и соколов на цапель и других птиц, а в перерывах ездил в Котантен, где его ждали дела. Он принимал решения с такой твёрдостью и быстротой, что даже приближенные к нему лорды не могли сдержать удивления. Казалось, он был рождён для управления страной и разрешения споров. Ничто не ускользало от его внимания. Именно поэтому Рауля изумляло, что Вильгельм не замечал той враждебности, которая витала повсюду. Только так можно было истолковать обособленность лордов Котантена, шёпот и многозначительные взгляды советников самого герцога. Подозрительным было и то, что в поездке Вильгельма сопровождало гораздо меньше рыцарей, чем красавца Гюи Бургундского.

Со стороны можно было подумать, что этот улыбающийся лорд и есть правитель Нормандии. Свита его была многочисленной; он одевал её по-королевски: в бархат, украшенный драгоценными камнями. К тому же Вильгельму приближенные Гюи не оказывали почтительности, явно с поощрения его старшего брата. Гюи всегда был окружён рыцарями, да и народ любил его, и не без основания: всегда улыбающийся и доброжелательный, лорд часто раздавал щедрые дары.

Рауль испытывал к Гюи лишь ненависть. Он не мог не видеть, как тот переманивал на свою сторону рыцарей Вильгельма, нагло использовал привилегии, данные лишь герцогу, и отвечал на знаки внимания и признательности, адресованные Вильгельму. Рауль недоумевал, почему герцог сносит всё это и делает вид, что не замечает такой дерзости. Столкновения между ними напоминали столкновения между сильным и слабым, полностью подчинившимся воле первого. Тем не менее, однажды взглянув на их лица, нельзя было утверждать, что слабым в этой паре является Вильгельм.

Нелюбовь Рауля к бургундцу крепла с каждым днём, но здесь, в Валоньезе, к ней примешивалось чувство недоверия. Ни для кого не было секретом, что Гюи претендовал на трон Нормандии, но до сих пор Рауль считал, что это всего лишь каприз молодого человека, не грозящий перерасти во что-то более серьёзное. Так много сеньоров были возмущены неблагородным происхождением герцога, и так много лордов заявляли о своих претензиях на трон, громче, чем Гюи, что никого не удивляли разговоры среди придворных бургундца, что правителем Нормандии должен быть он, а не Вильгельм.

Но сейчас подозрения Рауля усилились, и он стал пристально наблюдать за Гюи. За пределами Нормандии у него оказались какие-то секреты. Однажды Рауль увидел, как незнакомец, проходивший мимо, незаметно вложил в руку Гюи листок бумаги. В другой раз в тёмных коридорах второго этажа он наткнулся на человека, вышедшего из комнаты бургундца. У него был такой вид, будто он хотел выйти незаметно, даже при свете факела.

Рауль увидел, что его одежда была запылённой, как после долгого путешествия. Ещё раз Рауль встретил этого человека за ужином, где выяснилось, что приехал он по какому-то пустяковому делу. Но почему же тогда, недоумевал Рауль, он запирался с Гюи в комнате и смутился при встрече с ним, Раулем, в коридоре?

Подозрения его превратились в уверенность после одного происшествия в лесу. Решив выйти на медведя, герцог взял с собой Гюи, де Богуна, Гримбольда дю Плесси и нескольких рыцарей и егерей. Рауль тоже поехал и всю дорогу держался так близко к герцогу, как позволяло его положение.

Увидев, кто сопровождает герцога, он не мог не подумать о том, что, если против Вильгельма и замышлялось предательство, в лесу было бы проще всего совершить чёрное дело. Всё утро собаки гнали медведя по лесу, пока наконец охотники не оказались в самой чаще. Псы окружили свою добычу, огромного бурого зверя, и пока они с лаем дразнили его, егеря стояли на опушке леса, ожидая своего часа. Лишь герцогу не терпелось поскорее вонзить в медведя кинжал и решить исход дела.

Псы набрасывались на жертву, впиваясь зубами то в бок, то в спину, сбивая хищника с толку и приводя его в ярость. Зверь стал отбиваться от псов зубами и лапами, но они, истекая кровью, не отступали.

Вильгельм переминался с ноги на ногу. Рауль никогда не видел его таким возбуждённым. Глаза его горели, и он постоянно подстрекал псов. Если бы ему представилась возможность, он сам бросился бы на разъярённого зверя.

И вот по команде егеря он метнулся вперёд, выхватил кинжал и, целясь в шею, с силой воткнул его в медведя. Это был великолепный удар, но в последний момент зверь отшатнулся, и удар пришёлся ему в плечо. Раздался звук ломающейся стали. Все замерли. Герцог же громко выругался и отскочил назад, отбросив в сторону обломок кинжала, но споткнулся о дерево, лежащее на земле, и упал. Медведь пошёл на него тяжёлой поступью. В эту страшную секунду и потом, уже спеша к Вильгельму на помощь, Рауль понял, что никто не сделал и шага в сторону герцога, не попытался спасти его.

Рауль бежал изо всех сил. Один из псов вцепился в плечо медведя, но удержать его был не в силах. И всё же зверь на секунду отвлёкся, что позволило Раулю встать между ним и Вильгельмом. Герцог вскочил на ноги и начал было вынимать из-за пояса нож, но в эту минуту Рауль нанёс медведю смертельный удар — верно и глубоко.

   — Назад, сеньор, назад! — вскричал он. Зверь пошатнулся и упал вперёд. Из носа и рта вырвался фонтан крови.

Подбежали все остальные. Намеренно ли они медлили или Раулю это только показалось? Чисто механически вытирая от крови свой кинжал, юноша смотрел, как Гюи Бургундский обнимает Вильгельма, говоря при этом:

   — Кузен, кузен, ну почему ты взял этот риск на себя? Боже мой, что, если бы зверь добрался до тебя!

Раулю вдруг безудержно захотелось смеяться. Он отошёл от людей, окруживших герцога, чтобы прийти в себя. Он ещё не оправился от потрясения, охватившего его при виде хозяина, беспомощно лежащего перед зверем, и не отдышался после стремительного бега. Дрожащей рукой Рауль вытер пот со лба, злясь на самого себя за то, что так легко вышел из равновесия. Затем он увидел, что Вильгельм отодвинул рукой бургундца, как можно отодвинуть надоевшего щенка, и быстро направился к нему.

Не успел юноша сделать и шага навстречу герцогу, как тот был уже рядом.

   — Благодарю тебя, Рауль де Харкорт, — проговорил он, в знак дружбы протягивая ему руку. По мере того как он разглядывал лицо Рауля, его сжатые губы растягивались в улыбку.

Рауль хотел ответить герцогу, но слова застряли у него в горле. Как часто он мечтал о том, что Вильгельм наконец заметит его, и придумывал, что он скажет ему! Но сейчас, когда такой момент наступил, Рауль понял, что не в силах сказать ни слова. Он взглянул на герцога и, уронив кинжал, опустился на колено, чтобы поцеловать руку Вильгельма. Тот огляделся, словно желая убедиться, что их никто не слышит, и, нагнувшись к Раулю, спросил:

   — Это ты — тот рыцарь, который охраняет мой сон?

   — Да, милорд, — пробормотал Рауль, удивляясь, откуда Вильгельм узнал об этом. Юноша поднялся и сказал то, что мучило его: — Сеньор, ваш кинжал не должен был сломаться.

Вильгельм рассмеялся:

   — Дефект стали.

   — Милорд, умоляю вас, берегите себя! — прошептал Рауль.

На мгновение их взгляды встретились. Герцог кивнул и вернулся к рыцарям, осматривавшим шкуру медведя.

Глава 3


После этого дня Рауль почувствовал, что враждебность окружения герцога ещё больше усилилась и теперь была направлена и на него самого. В Рауле рыцари видели помеху своим планам и смотрели на него очень недоброжелательно. Но юноша испытывал странное удовлетворение оттого, что заговорщики — если они действительно замышляли что-то, а Раулю очень хотелось верить в обратное — поняли, что от него исходит опасность. Теперь Рауль всегда был начеку и держал кинжал наготове. Когда однажды на охоте в миллиметре от его головы пролетела стрела, Рауль подумал, что кто-то плохо прицелился, но когда затем он упал на лестнице, попав в чью-то ловушку, и чудом не сломал себе шею, у него не осталось сомнений в том, что кто-то очень хочет убрать его с дороги. На ступеньке лежало бревно, на которое Рауль должен был непременно наступить, а значит, его злопыхатели знали о его ночных бдениях. Знали они и то, что утром он всегда первым спускался по лестнице, и если, не подчинившись шестому чувству, он не помедлил бы на верхней ступеньке, то, наверное, сломал себе если не шею, то что-нибудь ещё.

Поэтому, когда Галет прошептал ему перед ужином слова предостережения, Рауль не удивился. Галет сидел скрестив ноги и играл с костями, когда Рауль проходил мимо. Не поднимая головы, он еле слышно произнёс:

   — Не пей сегодня, кузен!

Рауль услышал его слова, но не подал и виду. За ужином, когда внимание всех было приковано к шуту, выделывавшему невероятные трюки изуродованными ногами, Рауль умудрился вылить содержимое рога для питья на тростник. Затем, притворяясь, что пьёт, он внимательно обвёл взглядом сидевших за столом, и ему показалось, что на губах Гримбольда дю Плесси заиграла злая усмешка. Рауль покрылся липким потом. Его вдруг охватил страх, и ему стало нехорошо. Из жара его бросило в холод, и он проклинал сквозняк, гуляющий по зале. Пламя свечей колыхалось под дуновением ветерка и отбрасывало страшные тени. В сумраке лица людей казались зловещими, а прыжки и пронзительные выкрики Галета жутковатыми. Рауль старался преодолеть чувство страха. Собравшись с силами, он успокоил чуть подрагивавшие губы и заставил себя присоединиться к разговору соседей. Презирая себя за проявленное чувство страха, юноша осознал, что он не тот хладнокровный отважный рыцарь, каким рисовал себя в воображении.

После ужина герцог поднялся к себе в комнату. Гюи провожал его, обнимая за плечи, и что-то рассказывал, смеясь. Смех бургундца заставил вздрогнуть Рауля. Только предатели могли так смеяться. Рауль бессознательно сжал рог.

Сосед справа зевнул. Глаза его слипались от желания спать. Пробормотав что-то о тяжёлом дне, он как пьяный упал под стол. Оглядевшись, Рауль увидел, что остальные тоже еле борются со сном. Горло Рауля пересохло. Он с трудом поднялся и под тяжёлым взглядом Гримбольда дю Плесси, шатаясь, пошёл к лестнице. Гримбольд, улыбаясь, преградил ему путь.

   — Смотри в оба, верный слуга, — насмешливо произнёс он.

Послышался сдавленный смех. Рауль поморгал и потёр глаза.

   — Конечно, — глупо проговорил он. — Смотреть... в оба. Я буду... смотреть в оба, Гримбольд... дю Плесси.

Гримбольд рассмеялся и отступил в сторону. Спотыкаясь и держась за верёвку, служившую поручнем, Рауль поднялся по лестнице.

Наверху, где его никто не видел, он быстро огляделся. В галерее никого не было, но из-за двери Вильгельма доносились голоса, и Рауль понял, что Гюи Бургундский был ещё там. Юноша прошёл в конец галереи и осторожно выглянул из-за колонны. В зале люди собирались в небольшие группки. Кто-то играл в кости, кто-то тихо разговаривал, а кто-то просто спал, положив голову на стол. Слуги ещё суетились, убирая остатки ужина и расстилая тюфяки. В комнату Вильгельма вошёл слуга, и Рауль услышал плеск воды в тазах для умывания. С улицы доносился характерный шум — позвякивали оружием солдаты. «Подмешали ли в их напиток сонное зелье или они на стороне заговорщиков?» — недоумевал Рауль. Галета нигде не было видно. Должно быть, он ускользнул, когда герцог стал подниматься наверх.

Дверь отворилась, и Гюи со словами: «Сладких снов, милый кузен» — вышел из комнаты.

«Иуда!» — с ненавистью подумал Рауль.

Гюи плотно закрыл дверь и минуту помедлил, оглядываясь по сторонам. Затем он подошёл к краю галереи и посмотрел вниз. Подав кому-то знак, он пошёл в свою комнату.

Рауль прислушался к удаляющимся шагам. Должен ли он идти к герцогу и предупредить его? Но о чём? Рауль закусил губу, чувствуя глупость своего положения. Что он скажет? Что, по его мнению, в вино подмешали зелье? Что ему не понравился взгляд Гримбольда? Возможно, Раулю всё это показалось и он не имел права обвинять молодого человека в том, что тот рассмеялся ему в лицо. Рауль плотнее закутался в плащ и прислонился к стене. Он был в отчаянии. Когда все в доме заснут, он отыщет Галета и спросит, что тот узнал. Если действительно замышлялось предательство, то вдвоём они смогут увезти герцога.

Снизу послышался шорох, и Рауль снова был весь внимание. Это среди уже разложенных тюфяков пробирался Хемфри де Богун. «Идёт распутничать», — подумал Рауль. В таких ночных вылазках не было ничего удивительного: многие рыцари предпочитали провести ночь в объятиях женщины, чем на жёстких тюфяках. Вслед за Хемфри на улицу вышли ещё несколько человек, и снова воцарилась тишина. Из комнат герцога вышел слуга и оставил гореть в галерее лишь один факел. Спустившись по лестнице, он пересёк залу и скрылся за дверью кухни.

Люди давно спали, так и не сняв туники. Только Гримбольд и десяток его людей ещё сидели за столом. Гримбольд и некий Годфри из Байо были поглощены игрой в шахматы, остальные разговаривали о чём-то вполголоса. Хотя горел лишь факел, но Гримбольд и Годфри продолжали играть.

Кое-где в доме ещё слышались то скрип двери, то чьи-то шаги, но вскоре и они прекратились. Изредка тишину нарушало лишь бормотание спящего человека или вой одинокого волка.

Наконец Гримбольд с шумом собрал шахматы. Поднявшись, он что-то сказал одному из своих людей, взял факел и направился к лестнице, ведущей на второй этаж.

Сердце Рауля готово было выпрыгнуть из груди. Он метнулся к двери герцога, вынул меч из ножен, сел на пороге и притворился спящим. От приближающегося факела стало светлей; наконец Рауль увидел самого Гримбольда.

«Если он решит меня убить, — подумал юноша, — я буду сражаться и смогу, по крайней мере, закричать, чтобы предупредить герцога. Да поможет мне Господь!»

Но Гримбольд, нагнувшись, всмотрелся в лицо Рауля и даже не дотронулся до него. Удостоверившись, что юноша спит, той же крадущейся походкой Гримбольд спустился по лестнице.

Пот выступил на лбу у Рауля. Он поднял голову и попытался разглядеть что-нибудь в темноте. Если Гримбольд действительно хотел убить герцога, почему он не переступил через явно спящего человека и не сделал сразу своё чёрное дело? Его люди могли прийти на подмогу, поэтому Гримбольд не рисковал ничем. Правда, Рауль совсем забыл о слугах и солдатах. Они могли услышать шум. Всех невозможно было опоить зельем, и, если бы поднялась тревога, кто-нибудь прибежал бы на помощь герцогу.

Внезапно в голову Раулю пришла страшная мысль, заставившая его вскочить на ноги. Почему Хемфри де Богун ушёл из замка и взял с собой всех своих рыцарей? И какое отношение к этому мерзкому заговору мог иметь тот незнакомец, выходивший из комнаты Гюи накануне охоты на медведя? Теперь Рауль был уверен в том, что и Гюи был замешан в этом, а Гюи не сделает и шага, не будь он уверен, что пользуется сильной поддержкой. Всё оказалось гораздо серьёзней, чем мог предполагать Рауль. Он вернулся на цыпочках в своё убежище в конце галереи и приготовился ждать. Напрягая слух, он пытался понять, о чём говорили внизу. Но голоса были такими приглушёнными, что невозможно было разобрать ни слова. Видимо окончив разговор, люди поднялись и вслед за Гримбольдом направились к двери.

Рауль облизал пересохшие губы; рука сама потянулась к мечу. Гримбольд открыл дверь, и холодный воздух ворвался в залу. Один за другим люди вышли из замка, мягко закрыв за собой дверь.

В другом конце галереи всё ещё горел факел. Рауль взял его в руку и, держа над головой, спустился по лестнице. Среди спящих он нашёл Дрого де Сент-Мора и попытался его разбудить, но тот лишь простонал во сне и повернулся на другой бок.

Пламя факела прорезало темноту залы, а дым от него тонкой спиралью поднимался к самой крыше. Рауль отнёс факел на место и, как привидение, стараясь ступать неслышно, пошёл к двери. Но, нащупав тяжёлый запор, он вдруг услышал за спиной чьи-то шаги. Рауль резко обернулся и с облегчением увидел, что это был Галет. Шут тяжело дышал, а лицо его блестело от пота. Схватив Рауля за руку, Галет попытался остановить юношу.

   — Нет, нет, брат! — прошептал он, задыхаясь. — Там тебе нечего делать. Они пошли открывать ворота. Меньше чем в лье от города стоит отряд. В назначенный час он ворвётся сюда, чтобы схватить нашу цаплю. — Переведя дыхание, Галет потянул Рауля к лестнице: — Идём! И помни, что павлин может поднять тревогу. О Вильгельм, брат мой, настал твой час!

Рауль со звоном вынул меч из ножен.

   — Ты предупредишь герцога, — сказал он шуту, — а я оседлаю двух лошадей. Если меня увидят... я отведу их подальше, пока герцог будет выходить.

   — У Вильгельма появился новый шут, — рассмеялся Галет. — Что же будет со мной? Лошади готовы и ждут за воротами, братец шут.

Рауль в недоумении смотрел на Галета, потом до него дошло.

   — Я действительно дурак. Ты не терял времени даром, пока я тратил его на пустые размышления.

   — Да, да, ты всего лишь ребёнок, кузен Рауль, — с этими словами шут поднялся на второй этаж.

Рауль взял факел и тяжёлой походкой пошёл за ним. Из комнаты Гюи не доносилось ни звука. Рауль посмотрел на дверь этой комнаты, и губы его скривились в горькой усмешке.

   — Иуда будет спать безмятежным сном в соседней комнате, пока его головорезы не закончат работу, — прошептал Рауль. — А если нет... что ж, и я не останусь в стороне!

Рауль поднял меч: лунный свет заиграл бликами на его стальном лезвии, и стала видна надпись.

   — Разве шакал может убить добычу льва? — спросил Галет, поднимая запор на двери герцога и входя в его комнату.

Свет факела выхватил постель из шкур, на которой лежал герцог, подложив под голову руку. Рауль тихо закрыл дверь и поднял факел высоко над головой: теперь свет его падал на лицо Вильгельма. Герцог открыл глаза и заморгал от яркого света. Наконец он разглядел Галета и тут же проснулся окончательно. Опершись на локоть и нахмурясь, он вопросительно смотрел на вошедших.

Галет постучал жезлом по плечу Вильгельма.

   — Вставай, вставай, Вильгельм, иначе ты мёртв! — вскричал он. — Боже мой, почему же ты спишь? Твои враги повсюду поднимают против тебя оружие. Милый братец, если они найдут тебя здесь, тебе не удастся покинуть Котантен живым!

Вильгельм сел в постели, бросив неодобрительный взгляд на Галета, и посмотрел на Рауля. Взгляд Вильгельма был полон любопытства, но в нём не было и тени тревоги.

   — Милорд, шут говорит правду, — твёрдо проговорил Рауль. — Люди, желающие вам смерти, сейчас открывают ворота, а ваши люди, опоенные зельем, спят внизу. Вставайте, сеньор! Нельзя терять ни секунды!

Вильгельм отбросил покрывало и тут же поднялся. Он был в рубашке и коротких штанах, поэтому стал быстро одеваться.

   — Так! — проговорил он.

В голосе его проскользнула резкая нотка ликования. Рауль почувствовал, как к горлу подкатил ком. Да, Вильгельм был тем человеком, за которого стоило умереть. Именно об этом юноша мечтал когда-то в родном Харкорте. Рауль взял пояс с ножнами и подал его герцогу.

   — Торопись, торопись, братец, и следуй за дураком, — сказал Галет, отворяя дверь. — Кони уже готовы.

Вильгельм набросил на плечи накидку.

   — У меня отличные слуги, — весело заметил он. — Что ж, веди, дурак.

   — Да, у тебя отличные слуги, сынок: дурак и младенец.

Галет прокрался к лестнице, и все трое бесшумно спустились вниз. Факел осветил людей герцога, спящих мёртвым сном. Рауль услышал, как Вильгельм горько усмехнулся.

Луна уже взошла, и её бледный свет проникал сквозь щели в ставнях в залу. Рауль бросил факел в камин, где тлели угольки. Стараясь не наступить на спящих, Вильгельм, Рауль и Галет пошли к кухне. Один раз герцог чуть было не наступил на неподвижное тело. Человек застонал во сне, и Рауль снова услышал горький смешок Вильгельма.

На кухне никого не было. Одно из окон было открыто. Галет молча указал на него.

Вильгельм кивнул и шагнул вперёд, но Рауль остановил его.

   — Я пойду первым, милорд, — проговорил он и, поднявшись на скамеечку, стоявшую под окном, легко перепрыгнул через подоконник.

На небе не было ни облачка, и от света луны оно стало сапфировым. Здесь, на заднем дворе, никого не было. Рауль подал Вильгельму руку. Вслед за герцогом на землю спрыгнул Галет. Приложив палец к губам, он направился к стене, окружавшей дом, и знаками показал спутникам, что через неё нужно перелезть.

Сразу за стеной начинался густой лес, простиравшийся до самого Валоньеза. Здесь их ждали осёдланные рысаки: Малет Вильгельма и Версерей. Герцог сел в седло и, нагнувшись, протянул руку шуту:

   — Благодарю тебя, дурак Галет. Затаись, верный пёс, а потом пробирайся в Фалейс.

Галет поцеловал руку Вильгельма.

   — Храни тебя Господь, братец. Езжайте же, медлить нельзя!

Галет исчез в темноте, а путники пришпорили коней.

Лунная дорожка показывала им путь на юг. Малет летел вперёд, закусив удила, и звук его подков громом отдавался у Рауля в ушах. Юноша гнал своего Версерея следом.

Так они ехали некоторое время. Вырвавшись вперёд, Рауль попытался разглядеть выражение лица Вильгельма. Но было слишком темно, и Рауль увидел лишь очертания носа и скулы. Герцог держался в седле очень прямо, словно был на прогулке. Рауль, ещё дрожавший от волнения, восхищался спокойствием Вильгельма. Будто прочитав мысли своего спутника, тот посмотрел на него и, улыбнувшись, проговорил:

   — Я уже переживал такое много раз, Рауль де Харкорт.

   — Вам никогда не было страшно, милорд? — вырвалось у Рауля.

   — Страшно? Нет, — безразлично проговорил Вильгельм.

Они скакали бок о бок в чаще ночного леса. Вдруг Вильгельм осадил коня и снова заговорил:

   — Кто отворил ворота моим убийцам?

   — Лорд Гримбольд с шестью рыцарями.

Рот герцога неожиданно скривился в приступе гнева:

   — Низкий предатель! Видит Бог, я сведу с ним счёты!

Свирепые нотки в голосе Вильгельма заставили Рауля содрогнуться. Герцог снова взглянул на него, словно оценивая своего спутника.

   — Поездка будет нелёгкой. Я должен быть в Фалейсе к утру. Твой конь выдержит?

   — Да, милорд, — твёрдо ответил Рауль. — Он такой же выносливый, как и ваш.

   — Тогда вперёд! Погоня наверняка уже пущена по нашему следу.

Юноша оглянулся:

   — Я ничего не слышу, сеньор.

   — Они будут преследовать меня, и очень упорно, — объяснил Вильгельм. — На этот раз мой милый кузен не может дать мне ускользнуть у него из-под носа.

   — Так вы знали об этом всё время? — в ужасе воскликнул Рауль.

   — О том, что мой бургундский кузен будет счастлив оказаться на моём троне? Ты принимаешь меня за дурака, Рауль?

   — О нет, милорд! Но вы никогда не показывали виду, и, когда однажды я из невежества попытался предупредить вас, вы, казалось, не придали этому значения.

   — Я не придаю этому значения и сейчас, — ответил Вильгельм. — Господи, неужели одиннадцать лет я пробыл герцогом Нормандии, чтобы испугаться кучки бунтовщиков? Знай, Рауль де Харкорт, первое, что я помню в своей жизни, это то, как мой дядя Вальтер выкрал меня из замка в Водрилле, чтобы спрятать в лесной хижине бедняка от врагов. Так он делал не один раз, ибо, едва мне исполнилось восемь лет, заговор против меня сменялся заговором. Они убили моего опекуна Торкиля и графа Гилберта, которого народ называл Отцом Государства. Ты видел Фиц-Осберна, моего сенешаля. Его отец Осберн, сын Герфаста, состоял на службе у меня. Его убили на пороге моей комнаты, а мне не было и десяти. Боже мой, я переплыл через реки крови! Я научился никому не доверять, ибо те, кто должен был защищать меня, искали моей смерти, когда я был ещё ребёнком. — Вильгельм горько рассмеялся. — А сейчас Гюи, произносивший сладкие речи, поднял голову, чтобы нанести удар герцогу Нормандскому! Клянусь памятью отца, я сведу с ним счёты, — повторил угрозу Вильгельм, и в устах такого человека это было равносильно смертному приговору.

Кони мчались галопом. Дул ночной ветерок, и волосы герцога растрепались, а накидка развевалась сзади подобно чёрной туче. Он резко обернулся и, заранее торжествуя над поверженным врагом, произнёс:

   — Оставайся со мной, Рауль-часовой. Клянусь Богом, ты увидишь, как Нормандия склонит передо мной голову!

   — Милорд, — с готовностью проговорил юноша, — именно для этого я поступил к вам на службу. Я в вашем распоряжении до самой смерти и после неё. Моя голова и мой меч в вашей власти!

   — Пусть будет так! — проговорил Вильгельм и протянул Раулю руку. Их плечи соприкоснулись, а руки встретились в горячем пожатии.

   — Сеньор, раздавите гадюку, будоражащую Нормандию, и установите долгожданный мир!

   — Прежде чем установить мир, я развяжу войну и буду вести её до конца. Видит Бог, этот меч, до сих пор не получивший ни одной жертвы, скоро узнает, что такое кровь! Пройдёт день, может быть, неделя, и Нормандия поднимется против меня во всеоружии. Пальцев одной руки хватит, чтобы пересчитать всех, кому я могу доверять.

Голос Вильгельма стал резче, и Рауль скорее почувствовал, нежели увидел, что герцог нахмурился.

   — Ладно, надо торопиться, — всё тем же резким голосом сказал Вильгельм. — Заедем сначала в Фалейс, затем во Францию.

   — Во Францию? — ошеломлённо переспросил Рауль.

   — Да, просить помощи у Генриха, моего сюзерена.

Рауль вспомнил о своих опасениях.

   — Сеньор, вы доверяете королю Франции?

   — Он мой сюзерен, — оборвал Рауля Вильгельм. — Он не посмеет отказать мне.

Заехав в чащу леса, спутники снова замедлили шаг.

   — Кто на вашей стороне, милорд?

   — Очень скоро я это увижу, — усмехнулся герцог. — В Западной Нормандии союзников у меня, вероятно, нет. Но в Ко, Руа, Эвресине и Оже, да и во всех землях к востоку от Дайва, многие пойдут в мою армию.

Конь Вильгельма споткнулся о корень дерева, но хозяин удержал его твёрдой рукой.

   — За всю мою жизнь я приобрёл немного друзей. В отличие от многих, мой кузен из О ещё мне верен. Говорят, он присягнул мне на верность, когда я лежал в колыбели. Роджер де Бомон, старый Хью де Гурней, де Монфор — вот ты всех уже и знаешь. У меня есть два дяди, сводные братья моего отца. Стоит ли доверять им? Я думаю, да, но до тех пор, пока они под моим присмотром. В детстве моим другом был Эдуард Саксонский, сейчас он король Англии. Но всё это время он мог лишь молиться за меня. И всё же он любит меня, и за это я ему благодарен. Его брат Альфред уделял внимание больше конкретному делу, чем молитвам, но он был глуп и нашёл смерть в руках ярла Годвина. Что же касается остальных... Пожалуй, мне будет легче назвать моих врагов. Их так же много, как деревьев в этом лесу.

Вильгельм поправил накидку.

   — Ты видел в Байо Ранульфа де Брикассара, виконта Бессина? Этакий вечно угрюмый, высохший человек с бегающими глазами. Он всецело на стороне Гюи. Есть ещё лорд Ториньи, ищейка Гюи, который готов на всё, лишь бы навредить мне. Эти сеньоры имеют большую власть, но мне кажется, что на их стороне ещё более могущественный человек.

Вильгельм немного помолчал.

   — Это Нил де Сент-Совер, виконт Котантена. Если он жив, он сослужит мне службу. Он не приехал в Валоньез. Его приезд означал бы его преданность мне. Но он не приехал, и теперь мы встретимся на поле битвы. Пусть будет так.

Взглянув на звёзды, Вильгельм проговорил:

   — Надо торопиться, мы должны пересечь Вир до рассвета.

Когда наконец спутники подъехали к границе, кони были взмылены и измождены. Фортуна была на их стороне, и начался прилив, но солнце неумолимо поднималось, и его первые лучи освещали борющихся с течением коней. Всадники были по колено в воде, и Рауль дрожал от холода. Наконец лошади почувствовали под собой дно и нетвёрдо ступили на берег.

Вильгельм с тревогой смотрел, как горизонт становится всё светлее.

   — Мы должны обойти Байо и двигаться на север. Я не решаюсь войти в этот город. Скорее же, медлить нельзя!

В Сент-Клементе Вильгельм подъехал к маленькой церквушке. Спутники спешились и привязали коней. Герцог, набожный человек, вошёл в церковь и опустился на колени перед алтарём. Несколько минут он стоял так, сжав кулаки и глядя куда-то вдаль. Глаза его горели фанатичным блеском.

Выйдя из церкви, Вильгельм тут же сел в седло и погнал коня так быстро, что Рауль с трудом поспевал за ним. Проезжая мимо спящего Байо, они заметили, что на небе погасли последние звёздочки и сгустился туман, как это часто бывает на рассвете. Но когда спутники подъехали к Рэ, одинокому замку, стоящему у дороги, взошло солнце и туман начал рассеиваться. Вильгельм хотел было проехать мимо, но мост через ров был опущен, и на нём стоял какой-то человек, наслаждавшийся утренней свежестью. Он с любопытством смотрел на спутников, недоумевая, что заставило этих всадников гнать своих лошадей в такой ранний час. Когда же двое подъехали ближе, он с удивлением узнал и фигуре на чёрном скакуне герцога, ахнул и побежал ему навстречу.

   — Сеньор! Сеньор! Остановитесь! — кричал он, стоя на дороге с протянутыми руками.

Герцог осадил коня. Лорд Рэ схватил уздечку Малета и вскричал:

   — Что произошло, милорд? Что заставило вас отправиться в путь без свиты и с такой поспешностью?

   — Хьюберт, могу ли я доверять тебе?

   — До конца моих дней, сеньор. Не бойтесь говорить, я ваш слуга!

   — Тогда знай, — ответил Вильгельм. — Я спасаюсь бегством, чтобы остаться живым. Ты хочешь задержать меня?

   — Только для того, чтобы оседлать вам свежего коня, — проговорил Хьюберт. — Входите и ничего не бойтесь! Если ваши враги будут здесь, я выставлю против них всю охрану моего замка.

Всадники въехали по мосту во двор замка и спешились. Старый Хьюберт де Рэ громко отдавал распоряжения, и через некоторое время слуги засновали по замку. Вильгельму принесли чистую одежду, помогли одеться, налили воды в таз, чтобы герцог мог умыться, подали полотенце и даже предложили выпить вина. Пока слуги одевали Вильгельма, тот говорил с Хьюбертом, стараясь вкратце рассказать ему о том, что произошло в Валоньезе. В середине его рассказа в залу вошли три молодых человека, высоких и статных, и опустились перед Вильгельмом на колени. Хьюберт с гордостью представил сыновей своему сеньору.

   — Это ваш сеньор, мальчики! Вы будете сопровождать его. Чего бы вам это ни стоило, не покидайте его до тех пор, пока не прибудете в Фалейс!

   — Клянёмся, отец! — воскликнул старший сын и протянул герцогу руку.

Вильгельм вновь продолжил свой путь, теперь уже в сопровождении большой свиты. Хьюберт обещал задержать преследователей и сбить их с пути. Он в этом так преуспел, что заговорщики до конца считали его своим союзником и ещё долго скакали по неверной дороге, которую он им указал.

В Фалейсе, который оставался единственным верным ему городом, герцог пробыл лишь ночь. Новости здесь распространялись быстро. К западу от Дайва все земли были охвачены мятежом, поднятым Нилом де Сент-Совером и Ранульфом, виконтом Бессина. В Байо настоящим правителем Нормандии был признан Гюи, сын графа Раймонда Бургундского и Алисии, дочери герцога Ричарда II Нормандского. Гюи принародно признал Вильгельма незаконнорождённым и неспособным к управлению страной.

Услышав это, Вильгельм в ярости велел седлать коней и в сопровождении верных ему людей направился в Руан.

Столица, верная своему герцогу, встретила его радушно. К воротам города выехали дяди Вильгельма — Вильгельм, граф Аркеса, и Може, архиепископ Руана, а также другие преданные вассалы. Герцог в обычной тунике и развевающейся накидке выглядел очень просто среди этой помпезной кавалькады. Он резко осадил коня и сдержанно поприветствовал полсотни встречающих.

Поселился герцог во дворце епископа и весь вечер держал совет с родственниками: Вильгельмом, враждебно настроенным, но кажущимся верным сейчас, и Може, скользким человеком, любовавшимся белизной своих рук. Епископ оказал герцогу королевский приём. Тот был ошеломлён роскошью обстановки, но промолчал. Рауль, бродивший по дворцу, заметил светскую даму в шелках и драгоценностях, но также предпочёл сдержаться.

Было решено, что герцог поедет к королю Генриху, чей двор был в Пуасси, и будет просить его подавить восстание в Нормандии. Однако графу Аркесу не понравился этот план. Помня о прошлых ошибках, он всё время повторял:

   — Allanez al гоу? Поехать к королю? Неужели вы забыли о том, что Генрих захватил Тильерс? Я бы не стал доверять этой французской лисе! Нет, только не я!

Но Може лишь улыбнулся на это и мягко проговорил:

   — Так мы свяжем его по рукам и ногам. Он не решится отказаться.

   — Я тоже так думаю, — прозвучал сильный, мощный голос Вильгельма, резко контрастирующий с елейным голоском Може. — Я бы не стал раздувать старую ссору с моим сюзереном.

Следующим утром Вильгельм снова был в пути; на этот раз он ехал к границе с Францией. Как всегда, герцог был намного впереди своих людей, но те, отчаявшись догнать его, не переставали восхищаться его мужеством и решительностью. Наконец эта усталая, но гордая компания достигла Пуасси и остановилась перед подъёмным мостом, ведущим в замок. Глашатай Вильгельма подъехал к стене и звонким голосом оповестил:

   — Вильгельм, герцог Нормандии милостью Божьей, просит аудиенции у его величества Генриха, могущественнейшего короля Франции!

Двор пришёл в замешательство. Прежде чем свита герцога въехала в замок, король был предупреждён о его приезде. Не прошло и часа, как Вильгельм был приглашён в покои короля. В сопровождении лордов Аркеса, Гурнея, Монфора и трёх рыцарей, среди которых был и Рауль, герцог вошёл в зал, где в окружении приближенных на троне восседал король.

Цепким взглядом Вильгельм обвёл присутствующих. Он вышел на середину зала и, глядя на короля, опустился на колени. Генрих поднялся с трона, протянул руки навстречу Вильгельму и с улыбкой на тонких губах подошёл к нему.

   — Дорогой кузен, мы безумно рады приветствовать вас здесь.

Он поднял герцога с колен и обнял его.

   — Мы не были предупреждены о вашем приезде, что, вероятно, вызвано вашей поспешностью.

   — Сир, моя поспешность так же велика, как и серьёзность моего положения, — объяснил Вильгельм, к неудовольствию короля слишком быстро перейдя к делу. — Я здесь, чтобы просить помощи Франции моему герцогству.

Генрих бросил быстрый взгляд на Эда, своего брата. Затем он снова ласково посмотрел на Вильгельма и мягко спросил:

   — Разве в этом возникла необходимость, кузен?

Вильгельм вкратце рассказал всю историю заговора и, закончив, скрестил на груди руки. Ожидая ответа короля, он не сводил глаз с его ничего не выражающего лица.

Приближенные короля переговаривались за его спиной, изучающе глядя на герцога. Вильгельм был на полголовы выше Генриха, и по сравнению с первым второй казался маленьким, тщедушным человечком.

В отличие от короля и придворных, наряд Вильгельма был прост: туника, местами расшитая золотом, накидка до пола. Из украшений Вильгельм носил лишь золотые браслеты на запястьях и брошь из драгоценного камня на плаще. Голова его была не покрыта, и всем было видно его смуглое лицо, выражавшее сильную волю. Герцог держался очень независимо, однако это не означало вызова с его стороны.

Генрих перебирал пальцами дорогую ткань своего платья. Наконец он проговорил:

   — Нам нужно поговорить об этом подробнее, кузен. После обеда вы составите мне компанию.

Несколько часов длилась аудиенция у короля. Наконец было решено, что во главе французской армии Генрих вступит в Нормандию и в назначенный день встретится с войсками, которые удастся собрать герцогу. Казалось, Вильгельм полностью подчинил короля своей воле. Приближенные Генриха почувствовали заразительность его энергии, да и сам король видел, что следует решениям герцога, нехотя соглашаясь помочь ему.

На следующий день герцог уехал, его отъезд был таким же неожиданным, как и приезд. Король наблюдал за удалявшейся свитой Вильгельма из окна замка, поглаживая большую верхнюю губу. Его брат Эд, стоявший рядом, усмехнулся:

   — Видит Бог, вот, кажется, настоящий мужчина!

   — Да, — медленно проговорил Генрих. — Только это ещё больше привяжет его ко мне.

   — Итак, мы вступаем в Нормандию, чтобы помочь ему расправиться с мятежниками. Я правильно понял? — уточнил Эд.

   — Может быть, может быть, — пробормотал король. — Думаю, я смогу, помогая нормандцу, использовать этого бастарда в своих целях.

Глава 4


Кавалькада герцога снова приехала в Руан. На этот раз он кишел вооружёнными людьми. Повсюду раздавался звон стали, и солнечные блики играли на щитах и доспехах рыцарей. Верные вассалы герцога ответили на его призыв вступить в войну. День за днём их становилось всё больше. Они приезжали из Ко и Брэ, из Эвресина и Вексина, из Руа и Льювина. С обещаниями вступить в войско герцога постоянно прибывали посыльные от лордов Перша, Гесмеса и Оже.

У ворот города герцога встретила огромная группа людей. Среди них Рауль увидел своего сюзерена, Роджера де Бомона, и догадался, что его отец и, возможно, один или оба его брата находятся тоже здесь. В это время герцог соскочил с коня и, разглядев в толпе, горячо обнял высокого мужчину. Это был Роберт, граф О. Он прибыл в Руан с младшим братом Вильгельмом, которого все называли Бюсаком, и многочисленной свитой.

Дворец был переполнен лордами. Приехали: опытный воин де Гурней со своим верным другом Вальтером Гиффордом, сухоруким лордом Лонгвилля; молодой де Монфор; Вильгельм Фиц-Осберн, сенешаль герцога; лорды Кревкера и Эстотвиля и много иных из близких и более отдалённых мест Нормандии. Все они были с многочисленными свитами из умелых и свирепых на вид воинов. С каждым днём в Руан продолжал вливаться новый поток союзников герцога.

   — Неплохо, неплохо! — бормотал Хьюберт де Харкорт, видя, как к воротам подъезжает Вильгельм де Варен со своей свитой. — Но клянусь, против каждого нашего человека виконт Котантена выставит двоих. — Он покачал головой. — Вы видели лорда Магневиля или Гилберта Монфике? Где сильные и хорошо вооружённые отряды других владетельных сеньоров Нормандии? Что слышно из Турне? Где Вальтер де Ласи? Настанет день, и нам придётся сразиться с ними. Клянусь честью, раньше вы их не увидите.


Гримбольда всё единодушно считали изменником. Несколько преданных герцогу людей, сопровождавших его в Валоньез, вступило в его войско в Руане, сгорая от нетерпения отомстить негодяю, опоившему их сонным зельем.

Помимо Вильгельма подготовкой войска к войне занимались граф Роберт и Хью де Гурней, но герцог всё делал основательнее и энергичнее. Казалось, в него вселился дьявол, не дававший ему покоя. Рауль не переставал им восхищаться. В ту ночь, ночь бегства, между герцогом и самым младшим из его рыцарей возникла странная дружба. Рауль повсюду следовал за Вильгельмом, спал у его дверей, сопровождал на аудиенцию к королю Франции и даже нёс его знамя во время смотра войск. Все недоумевали: некоторые высказывали недовольство, другие бросали вслед изумлённые взгляды. Но пока властный голос герцога кричал: «Рауль!» — юноша не обращал внимания на эти взгляды. Его отца переполняла гордость за младшего сына, и он не мог понять, почему сын не испытывал ни малейшего тщеславия. То, что Рауль был готов бескорыстно служить герцогу, изумляло его и вызывало опасения. Теперь, когда Хьюберт увидел Вильгельма в деле, он стал испытывать к нему уважение. Но то, что Рауль отдал молодое сердце Вильгельму и связал с ним свои мечты, казалось ему ненормальным. Хьюберт хмурил брови и говорил:

   — Боже мой! В моё время мужчины были суровее.

Войско герцога двигалось на запад для встречи с французами, переправляясь где вброд, а где по мостам через реки и речушки. Во многих местах к войску присоединялись вооружённые отряды местных лордов. Каждый день посыльные герцога приносили ему известия о приближении французского короля. Французы уже перешли через границу в Вернье и по Эшфорской дороге двигались к Гесмесу, находясь севернее Оже. Войска герцога двигались к Валмери, и армии скоро должны были соединиться и вместе направиться к полю сражения. Всего в нескольких километрах отсюда, на равнине Вал-ес-Дюн, мятежные бароны разбили лагерь.

Герцог подошёл к равнине с севера. Во всех отрядах знаменосцы несли герцогские знамёна и флаги своего лорда. Местные жители выходили на дорогу поприветствовать своего правителя. Они, провожая войско изумлёнными взглядами, подталкивали друг друга и шептали:

   — Вот он, герцог! На чёрном коне. Боже мой! Да он выглядит старше своих лет!

Девушка в толпе громко вскрикнула:

   — Бог в помощь, милорд! Смерть всем вашим врагам!

Толпа одобрительно закричала, послышались возгласы:

   — Бог в помощь! Бог в помощь!

Герцог, погруженный в свои мысли, никого не замечал. Французы услышали колокола Валмери на рассвете и чуть позже подошли к Вал-ес-Дюну, где вдоль берегов реки расположилась армия повстанцев. С другой стороны подошли войска герцога. Перед собой они увидели обширную равнину. Ни одного холма, ни дерева — ничто не оживляло удивительно ровную местность. К востоку тоже простиралась голая степь.

   — Отличное место для сражения, — заметил граф Роберт, подъехавший вместе с Вильгельмом. — Нил выбрал хорошую позицию!

Рауль смотрел на серебряный блеск реки и думал: «Вода окрасится кровью, а течение унесёт тела погибших. Кому из нас суждено проснуться завтра живым?»

Герцога не занимали подобные мысли. Он пустил коня в галоп, будто сгорая от нетерпения попасть на поле битвы. Версерей мчался следом. Ветер развевал знамя Рауля — кроваво-красное полотно с золотыми львами.

Король Франции выехал вперёд, чтобы поприветствовать герцога. Вместе с ним был один из приближенных; поверх туники на нём была красная накидка.

«Все сегодня в красном, — подумал Рауль. — И, видит Бог, красного цвета ещё добавится!»

Версерей нехотя остановился и закусил удила. Ветер колыхал шёлковое знамя и пригибал траву. Рауль бросил взгляд на войско мятежников, расположившееся в боевом порядке в некотором отдалении. Там тоже развевались знамёна и на солнце блестели мечи, отбрасывая солнечные зайчики. Равнина казалась безбрежной. Река спокойно несла свои воды, и тишину нарушали лишь шум воды да пение птиц. Рауль поймал себя на мысли о том, что спокойствие это не может, не должно быть ничем нарушено. Но воображение уже рисовало изрытую конскими копытами землю и мёртвых окровавленных людей, лежащих по обе стороны реки. Юноша, казалось, слышал, как крики, стоны и звон оружия заглушали звуки равнины. Он встряхнул головой, чтобы прийти в себя. Думать об этом пристало женщинам, а мужчины были рождены, чтобы сражаться. Он перевёл взгляд на герцога: тот сидел, наклонив голову к королю.

Генрих указывал на отряд конников, состоявший, судя по всему, из знатных рыцарей, который держался в стороне как от повстанцев, так и от войск герцога.

   — Вы не знаете, кто эти люди, кузен? Они приехали незадолго до вас и встали в стороне. На чьей стороне они будут сражаться?

Вильгельм прикрыл от солнца глаза рукой и всмотрелся в знамя этого отряда.

   — Я думаю, на моей, сэр, — ответил он. — Это эмблема Рауля Тессона из Тюренна. Мы с ним никогда не ссорились, и у него нет повода затаить на меня зло.

В отряде стало заметно движение, вперёд выехал человек и лёгким галопом поскакал по направлению к войску герцога.

   — А вот и сам Рауль Тессон, — проговорил Вильгельм. Он пришпорил Малета и выехал навстречу всаднику.

С криком: «Тюри!» — Тессон подъехал к Вильгельму. Накидка развевалась на ветру, а в правой руке он держал перчатку. Он резко осадил коня.

   — Салют, герцог Нормандский! — вскричал он. Он не отводил взгляда от герцога, и никто с уверенностью не мог сказать, произнёс ли он приветствие с издёвкой или нет.

   — Что ты хочешь от меня, Рауль Тессон? — спокойно спросил Вильгельм. Тюреннский лорд подъехал ближе. Герцог сидел неподвижно, но Рауль, с тревогой наблюдая за происходящим, положил руку на рукоять меча.

   — Вот что! — проговорил лорд Тессон и перчаткой ударил герцога по щеке. — Дело сделано! — грубо рассмеялся он.

Люди герцога неодобрительно зашумели, послышался звон шпаг. Кое-кто вырвался вперёд, но герцог взмахнул рукой, делая знак остаться всем на местах. Он не сводил взгляда с лица Тессона.

Тессон безразлично бросил взгляд на разъярённых рыцарей и посмотрел на Вильгельма.

   — Я сдержал свою клятву, — произнёс он звонким голосом, который было слышно далеко вокруг. — Я поклялся нанести вам удар, где бы я вас ни встретил. Отныне, милорд, я не буду делать вам ничего плохого и не подниму меча против вас. — Взмахнув рукой, он развернулся и уехал к ожидавшим его людям.

Герцог рассмеялся.

   — Благодарю тебя, Рауль Тессон! — крикнул он вдогонку и вернулся к Генриху.

   — Отлично придумано, — улыбнулся Генрих. — Эти нормандцы — свирепые псы, которым не откажешь в хитрости лисицы.

   — Скоро мы докажем это, сэр, — пообещал герцог.

Войска выстроились в боевой порядок: нормандцы, возглавляемые самим Вильгельмом, графами Аркесом и О и лордом де Гурнеем, составили правое крыло; французы под предводительством короля и графа де Сент-Поля — левое крыло. Напротив них под знаменем Ранульфа из Байо выстроились люди из Бессина, а войска Котантена были возглавлены Нилом де Сент-Совером, которого в народе называли Великолепным. Рауль видел его лазурное знамя, расшитое серебристыми нитками. Нил спешился, и на его копье заиграли солнечные блики.

Рауль крепче сжал уздечку коня и поднял выше знамя. Ему не хватало дыхания, будто он долго бежал, и в висках пульсировала кровь. Губы его пересохли.

Рауль провёл по ним языком и взмолился о том, чтобы Бог дал ему силы в этом первом бою держаться как подобает рыцарю герцога.

Раздался клич начать сражение. Малет рванулся вперёд, Версерей не отставал от него. И тут Рауль почувствовал огромный прилив сил: он больше не задыхался, страх покинул его.

Рядом с Версереем скакал чалый. Рауль заметил голубую накидку и блеск меча конника, но основное его внимание было приковано к всаднику, яростно гнавшему Малета в битву. Навстречу мчались войска противника. Рауль вдруг подумал, что произойдёт, когда враги встретятся. В ушах звенело от криков, и он поймал себя па том, что и сам кричит: «Да здравствует герцог!»

Топот копыт становился всё громче, стали слышны выкрики людей из Бессина: «Да здравствует Сент-Совер! Да здравствует Сент-Совер!» С другого фланга кричали своё. Наконец две несущиеся навстречу друг другу армии столкнулись. Послышался звон щитов. Обезумевшие кони сбрасывали седоков и затаптывали их копытами. Рауль крепче сжал древко знамени, другая рука держала щит. Отбиваясь от нападавших, он старался не отставать от герцога. Вдруг Вильгельм со всей силой вонзил копьё в рыцаря из вражеского стана. Конь под тем начал падать. Рауль видел его раздутые ноздри и ужас, застывший в глазах. Однако упавший всадник встал и продолжал сражаться с герцогом уже на земле. Рауль поспешил на помощь Вильгельму, и враг был повержен.

«Сент-Совер! Сент-Совер!» — с этим криком какой-то человек схватил знамя, которое Рауль так ревностно охранял. Рауль взмахнул мечом, и смертоносный голубой клинок рассёк воздух. Знамя было в безопасности, а мятежник остался без рук. Рауль вытер пот со лба и вскричал: «Смерть! Смерть! Грядут лучшие времена!»

На Рауля набросился какой-то человек. Юноша выставил вперёд щит и увидел смуглое лицо Гримбольда дю Плесси, щека которого уже была рассечена чьим-то мечом. Сзади к нему незаметно подъехал Хьюберт де Харкорт и, застав Гримбольда врасплох, выбил его из седла. Крича: «Смерть!» и «Сдавайся, самозванец!» — он стоял над побеждённым. Рауль увидел, что его брат Одес рванулся вперёд, догоняя герцога; и, размахивая знаменем, Рауль поскакал за ними.

Вильгельм сражался с неиссякаемой энергией. Он был весь покрыт конской пеной и кровью, шлем потерял своё оперение, но глаза герцога горели всё тем же огнём. Вильгельм давно бросил копьё и теперь сражался одним мечом. Его противником был Хардрез, лучший воин Байо. Скрестив меч с оружием герцога, ветеран издал боевой клич своего лорда: «Сент-Аман!» Но с этим криком его настиг меч Вильгельма. Кровь залила тунику Хардреза. Он упал, не успев издать и звука, а его конь ускакал в степь.

Время для Рауля потеряло значение. Он старался держаться рядом с герцогом, оберегая знамя и отбивая нападения с какой-то кровожадностью. Полотнище знамени было всё в пятнах крови и лошадиной пене, но продолжало развеваться над головой Вильгельма.

Одна мысль неотступно преследовала Рауля: «Красного цвета будет ещё больше, видит Бог, ещё больше!» Время от времени кто-нибудь приближался к Раулю, и он автоматически отбивался. Один раз взгляд его выхватил из толпы Гюи Бургундского, но через мгновение на его месте уже был другой человек. Картинки менялись, как во сне. Время от времени из общего шума и крика вырывалось ржание раненого коня, иногда где-то совсем рядом раздавался боевой клич.

Люди Тессона Тюреннского, до сих пор державшиеся в стороне, выбрали удачный момент для атаки во фланг мятежников. Они смешались с людьми герцога, и помимо выкриков людей Вильгельма и французского клича «Монжу!» и «Сен-Дени!» теперь раздавался клич «Тюри!».

Ранульф, виконт Бессина, первым покинул поле сражения, не выдержав мрачной картины всё увеличивающейся горы тел погибших и постоянного наступления войск герцога. Полное решимости смуглое лицо Вильгельма сводило его с ума. Всё же он продолжал сражаться, но, когда Хардрез, его любимый вассал, пал от меча Вильгельма, Ранульфа охватила паника. С нечеловеческим криком он отбросил в сторону щит и копьё и с обезумевшим взглядом, вжав голову в плечи, погнал своего коня прочь, пришпоривая его сильнее и сильнее.

Неожиданно Рауль услышал за спиной смех герцога. Вздрогнув, он отбросил одолевавшие его мысли и с ужасом посмотрел на человека, который мог смеяться и разгар этой резни.

Герцог показывал окровавленным мечом на фигуру Ранульфа, уменьшавшуюся вдали.

   — Боже всемогущий, ведь он удирает, как гусь с вытянутой шеей! — прокричал герцог. Его взгляд был полон изумления.

Поняв, в чём дело, Рауль затрясся в приступе смеха. Но герцог снова пришпорил коня, и Рауль, закусив губу, сдерживая улыбку, поехал за ним. Его трясло как в лихорадке. Только теперь, когда накал сражения снизился, он почувствовал запах крови и тошноту.

Следующим с остатком своего войска бежал Гюи Бургундский. Не остановившись даже, чтобы перевязать раненую руку, Гюи на ходу обматывал её шарфом.

Из предводителей повстанцев остался на поле битвы лишь Нил де Сент-Совер, дравшийся с угрюмым отчаянием. Его ближайший соратник, лорд Ториньи, давно лежал на земле. Это он убил второго коня короля, но и сам пал от копья нормандского рыцаря.

   — Господи! Хотел бы я, чтобы такой человек сражался на моей стороне! — вскричал герцог, не отводя взгляда от непреклонной фигуры, дравшейся под лазурным знаменем.

Воды реки несли по течению тела погибших. Бросая сабли и мечи, люди бежали к реке, надеясь переплыть на другой берег; кому-то было суждено бесславно утонуть в Менее. Виконт Котантена в конце концов был вынужден признать поражение. Он построил своих людей и вывел с поля боя. Но, даже проиграв сражение, они отступали в боевом порядке.

Несколько нормандских и французских рыцарей вырвались вперёд, чтобы добить врага, но герцог привстал на стременах и громовым голосом приказал оставаться на своих местах:

   — Заклинаю вас, дайте этому человеку уйти!

«Благодарение Богу, кто-то ещё остался в живых!» — подумал Рауль, стараясь не смотреть на тело, лежавшее у него под ногами. Но оно словно притягивало его взгляд. Когда-то это был мужчина, чьи глаза смеялись и плакали. Теперь глаз не было видно, было лишь вызывающее ужас кровавое месиво.

Герцог заметил пристальный взгляд и посмотрел вниз. Брови его сошлись на переносице, и это был единственный признак того, что он испытывает какие-то эмоции. Что это было — отвращение или сожаление, — Рауль понять не мог.

   — Идём! — резко проговорил Вильгельм и поехал навстречу королю.

Генрих, раскрасневшийся и запыхавшийся от боя, увидев герцога, воскликнул:

   — Бог мой, кузен, да вы так же спокойны, как и несколько часов назад! Сделано благородное дело, и Вильгельм по-прежнему правитель Нормандии. Теперь и ваш меч узнал, что такое кровь!

Герцог вытер клинок полой разорванной накидки и ответил:

   — Он знал это задолго до сражения.

Генрих снял шлем и провёл рукой по разгорячённому лицу.

   — У меня есть для тебя работа, норманн!

   — Я — ваш вассал.

   — Мы поговорим об этом после отдыха, — пообещал король. — А сейчас мой желудок стонет от голода!

   — Но, сэр, мне некогда отдыхать, — возразил герцог.

Король в изумлении уставился на него:

   — Боже святый, тебе что, недостаточно этого?

   — Я должен выкурить лису из норы, — проговорил Вильгельм. — Гюи Бургундский наверняка затаился в Брионе. Я должен покончить с ним.

Увидев подъезжающего графа О, Вильгельм улыбнулся:

   — Ты со мной, Роберт?

   — Да, хоть в ад, — весело ответил граф. — Надо любой ценой отрезать бургундца от его союзников. Дело начато отлично, но надо его закончить. Кузен, у Харкорта есть пленник, которого вы были бы не прочь заковать в оковы.

Хьюберт снял шлем и вытер со лба пот.

   — Это предатель Гримбольд, — проговорил он.

Услышав в голосе отца нотку уважения, Рауль улыбнулся.

   — Неужели? — вскричал Вильгельм. — Пусть Хью де Гурней приведёт его в Руан в кандалах. Ваша семья верно служит мне, — обратился он к Хьюберту. — Я не забываю подобного отношения.

Обернувшись к королю, герцог поднял руку в салюте:

   — Разрешите мне идти, сэр. Когда я закончу начатое мной дело, то буду полностью в вашем распоряжении; клянусь, я не подведу вас. Рауль, за мной!

Вильгельм развернул коня и поскакал к своим войскам. Хьюберт несколько секунд смотрел ему вслед, затем, потрепав коня по загривку, поскакал за Вильгельмом, посмеиваясь:

   — Мы снова в пути! Что ж, вперёд, за Сражающимся Герцогом!

Граф О, ехавший сзади, рассмеялся:

   — Вы действительно готовы сражаться, старый вояка?

   — Видит Бог, это так!

Король смотрел вслед всадникам, поглаживая бороду.

   — Горячишься, кузен, — пробормотал он. — Но мозг твой трезв. Я знаю, что делаю. Будь уверен, я позову тебя, норманн.

Вдруг Генрих понял, что прямо перед ним стоит Сент-Поль.

   — A-а! Вы здесь, граф? Что вы на это скажете? Может быть, мне натравить Нормандию на Анжу?

Король беззвучно рассмеялся. Сент-Поль, не сообразив сразу, что имеет в виду король, немного подумал:

   — Вы хотите сказать, разжечь между ними вражду? Джеффри Мартелл очень мстителен.

   — А почему бы и нет? — резко спросил король. — Пусть нормандский волк поможет мне убить анжуйскую лису. Чувствую, этот человек — расчётливый дьявол. Пусть лиса немного потреплет волка и опустошит его нору. Это помешает ему набраться сил.

Видя, что Сент-Поль в полной растерянности, Генрих объяснил:

   — Граф, я не хочу, чтобы на моей границе появился могущественный сосед.

Глава 5


«Бургундскую лису» выкурили из норы, хотя не так скоро, как надеялись. Оплотом мятежников стал Брион. Хотя этот замок не был похож на крепость и располагался на острове посреди реки Риль, а не на возвышенности, он долгое время был твёрдым орешком для любого врага.

Нахмурившись, герцог отдавал короткие приказы. Его войска расположились на берегу реки: Вильгельм решил взять замок измором.

Говорили, что, услышав об этом, Гюи Бургундский расхохотался и объявил всем о спасении. Запасов продовольствия и воды в замке было достаточно, чтобы выдержать блокаду до зимы, и никто не сомневался, что у Вильгельма не хватит терпения ждать так долго.

Но Гюи недооценил противника. Воинственный герцог знал, когда нельзя медлить ни секунды, а когда нужно усмирить своё нетерпение и сжать волю в кулак. Если Гюи рассчитывал на то, что Вильгельму придётся вернуться в Нормандию, чтобы восстановить там порядок, то его ждало разочарование.

Нил де Сент-Совер вернулся в Бретань, где его объявили оборотнем и отобрали поместье. Ранульф из Байо бежал в неизвестном направлении. Лорд Ториньи погиб при Вал-ес-Дюне. Гримбольд дю Плесси закончил свои дни в кандалах в темнице Руана. Нормандии нужна была передышка, чтобы зализать раны. Люди начали понимать, каков их герцог. Волнения утихли.

Со временем всем стало ясно, что неиссякаемое терпение герцога действует Гюи на нервы. Он не находил себе места, всё время пытаясь что-то предпринять. Уверенный в победе, Гюи был готов к нападению противника, но ждать так долго было не в его характере. В те дни Брион был охвачен волнением. Люди с беспокойством посматривали на лагерь неприятеля по ту сторону реки, и с каждым днём их решимости становилось всё меньше, а надежда умирала. С наступлением зимы, когда запасы почти иссякли, в замке поселилось отчаяние. Люди расползались по углам и, кутаясь в плащи и одеяла, пытались спастись от холода. Никто уже не говорил о снятии блокады. Друзья Гюи взмолились перед ним отдать ключи от замка, но в ответ услышали лишь яростный крик о том, что они все желают его скорейшей смерти.

   — Нет, милорд, что вы! Но здесь все мы сдохнем, как крысы в норе!

Гюи привстал на постели, придерживая плащ руками.

   — Да здравствует смерть! — пробормотал он и глупо рассмеялся.

Его глаза горели лихорадочным блеском.

   — Вы что, издеваетесь, скелеты? Скелеты из Валес-Дюна! — задыхаясь, кричал он. — Я знаю вас! Вы что, смеётесь надо мной? Мертвецы, все вы мертвецы!

Гюи закрыл лицо руками и зарыдал. Друзья успокаивали его, как могли, но он неподвижно лежал на спине, глядя в одну точку и говоря что-то монотонным голосом, наводящим ужас на окружающих.

Судьба замка была решена, когда выпал первый снег и река покрылась тонким слоем льда. Осаждённые принесли герцогу ключи от Бриона. Ответом им было:

   — Пусть предо мной предстанет сам Гюи Бургундский.

Гюи вышел из замка. На спине он нёс седло коня, что означало сдачу крепости. Он шёл с большим трудом: тяжёлая ноша была не под силу его ослабевшим ногам. Галет, сидевший у ног герцога, проговорил:

   — Можешь ослабить поводья. Этот всадник уже затравленный зверь.

   — Знай своё место, дурак! — прорычал герцог, ударив шута ногой.

Он подъехал к Гюи, на коленях ожидавшему приговора, снял седло с его спины и отбросил его в сторону.

   — Встань, кузен, и послушай, что я тебе скажу! — приказал он и, не дожидаясь, сам поднял бургундца.

Приговор был милосердным: рыцари получили прощение, а Гюи лишился своих земель. Он не имел больше права быть вассалом герцога, но мог в любое время стать его гостем.

После этих слов люди Гюи на коленях целовали руки Вильгельма. Гюи не смог ничего сказать: губы его беззвучно шевелились, а по щекам текли слёзы.

Герцог подозвал Фиц-Осберна и кивнул головой в сторону бургундца:

   — Уведите его и дайте какое-нибудь поместье.

Он похлопал Гюи по плечу:

   — Иди, кузен. От меня не исходит угрозы, клянусь тебе.

Позже, когда подвернулся случай, Рауль, опустившись на колени, поцеловал руку Вильгельма. Тот посмотрел на него сверху вниз, улыбаясь уголками рта:

   — Что ты теперь скажешь, Рауль?

   — Я видел вашу силу, милорд, и вашу справедливость. Теперь я вижу ваше милосердие.

   — Брось! Я что, кошка, чтобы набрасываться на полудохлую мышь? — презрительно спросил он.

Гюи Бургундский оставался при дворе Руана до весны, но всем было ясно, что ему там неуютно. Когда с полей сошёл снег, он попросил разрешения уехать из Нормандии и, как только получил его, вернулся в родные места.

С приходом весны герцогу принесли послание от короля Генриха. Король просил вассала помочь ему в войне против Джеффри Мартелла, графа Анжуйского.

Помощь Генриху действительно была нужна. Тщеславный Мартелл, всегда считавший, что его недооценивают, сумел посеять раздор среди соседей и поднять людей против короля. Графы Шартра и Шампани узнали об этом и подняли много шума. Майен, чьи владения были на границе с Нормандией, оказался под каблуком Мартелла, так как тот был опекуном юного графа Хью и умело воспользовался своим положением.

Победив и взяв в плен благородных графов Шартра и Шампани, Мартелл решил, что может получить ещё больше власти, и решительно взялся за дело.

Весной того же года он объявил о своём неповиновении королю Генриху и подтвердил эти слова, вступив с войсками в Гиеннь и Пуату. Одержав победу в нескольких сражениях, Мартелл взял в плен правителей обоих графств и обещал их выпустить только тогда, когда они согласятся выполнить все его требования. Последние были поистине грабительскими, но у графов не было другого выхода. Однако через четыре дня после своего освобождения граф Пуату умер. Гиеннец остался жив. Как потом мрачно шутили при дворе Анжу, вероятно, «он пил из другого кубка».

Мартелл стал притязать на земли Пуату и в конце концов насильно взял в жёны родственницу покойного графа.

Так обстояли дела во Франции, когда Генрих послал гонцов к «нормандскому волку».

Вильгельм не замедлил с ответом, и очень скоро отряд рыцарей во главе с герцогом пересёк границу Франции. Снова они надели доспехи, не успевшие запылиться в сундуках, и поклялись, что герцог вечно будет владеть их сердцами.

Замысел Генриха был никому не известен, но одно было очевидно: в душе короля не умирала ревность к вассалу. Генрих призвал Вильгельма, чтобы тот сражался под его началом, но скоро стало ясно, кто действительно возглавил армию. Слово Вильгельма было для всех законом. Именно он безошибочно указывал на слабые места королевской стратегии и без колебаний отвергал предложения, которые казались ему пустой тратой времени. Генрих скрывал досаду за радушной улыбкой; французские бароны подавляли ревность, но Вильгельм ничего не замечал. Наконец эти гордые французы возненавидели его, и причиной был его быстрый ум, дальновидность, безрассудная храбрость на полях сражений, оставлявшая самых смелых французов в тени, и прежде всего неуживчивый характер Вильгельма. С кем бы ни разговаривал герцог, он неизбежно вселял в человека благоговейный страх перед собой, а его пронизывающий взгляд заставлял собеседника опускать глаза.

Так французы поняли, какой непреклонной волей обладал их союзник. Горькая для них правда заключалась в том, что он никогда не отступал от своей цели и был готов на всё ради её достижения. Отдай должное этим качествам, и он станет тебе хорошим другом; но стоит начать прекословить ему, и исход будет один.

   — Боже мой, он никогда не свернёт со своего пути! — понял Роджер де Бомон. — Чем всё кончится? Только не добром, обещаю вам. Я боюсь, очень боюсь. Я никогда не встречал таких людей и всё думаю, когда он устанет? Когда он заболеет? Когда он потерпит неудачу? Но ничего этого с ним не случается. Не может случиться!

Но люди, сражавшиеся под знаменем Вильгельма, гордились им. Путь к сердцу норманна лежал через доблестные подвиги, а Вильгельм совершал их ежеминутно. О нём слагались легенды: о том, как он первым пошёл на прорыв при Меуле, убив при этом по меньшей мере троих здоровяков; как он отстал от своего отряда во время бешеного преследования врага в густых лесах и как потом был найден вместе с четырьмя рыцарями, шествующими в качестве пленных.

Слава герцога росла. Как-то король Генрих осторожно заметил, что Вильгельм слишком часто рискует своей жизнью, но не получил ответа. Воинственного герцога обуяла безрассудная смелость.

Когда наконец война была окончена и Мартелл, огрызаясь и скаля зубы, убрался в свою конуру в Анжу, королю удалось замаскировать ревность улыбкой и тепло поблагодарить Нормандию за помощь, по-братски обнимая Вильгельма. Возможно, Генрих уже догадывался, что Мартелл готовит месть юнцу, так жестоко обошедшемуся с ним. Именно поэтому королю было так легко улыбаться кузену.

Союзники простились, ещё раз уверив друг друга в неизменной дружбе. Генрих уехал домой вынашивать очередную гадость, приготовленную Вильгельму, а нормандец вернулся в герцогство, возликовавшее при вести о его славной победе и готовое жить в мире и согласии со своим правителем.

Молва о Вильгельме дошла до Юго-Западной Европы. Из Гиенни и Гаскони, даже из далёкой Испании гонцы привозили в подарок герцогу великолепных скакунов и воспевали его талант и отвагу. Выигранные сражения сделали его героем Европы.

В Нормандии установился долгожданный мир. Однако Мартелл был не тем человеком, чтобы оставить не отомщёнными обиды. Без объявления войны он обрушился с войсками на гордость Нормандии — замок Домфрон, построенный Ричардом Великолепным. Окружив замок, Мартелл направился вдоль нормандской границы к городу Алансону на Сарте. Город не оказал ему сопротивления. Защитники замка пытались обороняться, но, поняв тщетность своих усилий, тоже сдались. Мартелл оставил здесь гарнизон, опустошил окрестные земли и, неся добычу, с триумфом вернулся домой.

На этот раз Вильгельм не просил помощи Франции. Обойдя Алансон с запада, он сделал то, чего никто не мог ожидать: появился у Домфрона на неделю раньше, чем рассчитывал противник. Гарнизон был в растерянности. Люди известили обо всём графа Анжуйского, а пока им оставалось лишь с опаской выглядывать из окон верхнего этажа, наблюдая за приготовлениями врага к осаде замка.

Штурмом взять Домфрон было невозможно. Неприступной громадиной он возвышался над долиной Майена. Поэтому гарнизон надеялся только на помощь Мартелла.

Тем временем герцог окружил замок и развлекался тем, что перекрывал дороги, по которым в крепость поступало продовольствие, да охотился в ближайшем лесу. В одной из таких поездок Вильгельм наткнулся на людей Мартелла.

   — Предательство! — воскликнул Фиц-Осберн.

   — Вполне возможно, — ответил Вильгельм. — Что ж, испытаем свои силы.

   — Но, сэр, их в пять раз больше, чем нас, — вырвалось у Роджера де Монтгомери.

   — Неужели ты боишься? — усмехнулся герцог. — Кто со мной?

   — Если вы намерены сражаться, милорд, мы с вами, — проворчал де Гурней. — Но, видит Бог, это безумие!

   — Если мы не разобьём их, я ничего не стою!

С этими словами Вильгельм пустил коня галопом по лесной тропинке.

И они разбили врага. Застав неприятеля врасплох, Вильгельм и рыцари дрались с таким ожесточением, что войско графа разбежалось, и остатки его Вильгельм гнал до самого замка.

   — Ну что ты теперь скажешь, Хью? Это было безумием? — улыбаясь, спросил герцог.

   — Единственное, что я могу сказать, это то, что вы сражались с нечеловеческой силой, милорд, — честно признался де Гурней.

   — Я уверен, что граф Анжуйский тоже так считает и боится герцога, как дьявола, — пробормотал Рауль. — Ведь до сих пор он так и не появился.

Однако причина отсутствия Мартелла была иной. Однажды вечером, когда начали сгущаться сумерки, вдалеке показался отряд. В руках знаменосца развевалось лазурно-алое знамя.

Герцог сощурился, пристально вглядываясь в даль.

   — Нил де Сент-Совер, — наконец проговорил он. — Прекрасно. Я сейчас узнаю, ошибался ли я в нём. Если он пришёл с миром, приведи его ко мне, Вильгельм, — обратился герцог к Фиц-Осберну. Тот, сгорая от любопытства, удалился. — Мне нужен этот человек, — объяснил герцог. — Посмотрим, смогу ли я переманить его на свою сторону.

Прозвучал звук горна, и цокот копыт смолк. Послышались чьи-то шаги, пола палатки приподнялась, внутрь стремительно вошёл виконт Котантена и бросился на колени перед герцогом.

Мгновение Вильгельм не отводил глаз, выдерживая прямой взгляд Нила.

   — Что скажешь, виконт?

   — Сеньор, я пригнал вам двести скакунов, — ответил Нил. — Я только что из Анжу.

   — Что ты там делал, мятежник?

   — Служил грязному делу Мартелла, сеньор, — смущённо улыбаясь, проговорил Нил.

   — Вот как! — глаза Вильгельма улыбались, губы тоже медленно растягивались в улыбку.

   — Год назад я совершил непоправимую ошибку, милорд. Я готов смыть кровью свой позор.

   — Твоя заслуга в том, что Мартелл до сих пор не добрался до меня?

   — Да, милорд. Я устроил небольшой переполох в Анжу, но сейчас я полностью в ваших руках, сеньор.

Теперь герцог действительно улыбался:

   — У меня найдётся место для такого, как ты, Нил. Ты исправил свою ошибку. Фиц-Осберн, размести людей виконта.

Нил быстро поднялся.

   — Сеньор! — нерешительно проговорил он.

   — Возьми назад свои земли, виконт, — сказал Вильгельм. Он обошёл вокруг стола и протянул Нилу руку. — Не будем ворошить прошлое. Я предпочёл бы иметь друга в твоём лице, нежели врага.

Виконт поцеловал руку Вильгельма.

   — Я предан вам до конца моих дней, сеньор, — тихо проговорил он и вышел.

Герцог подмигнул Раулю:

   — Иногда я могу завоёвывать не только замки, но и сердца людей, хотя они и называют меня безумным.

Вскоре начали говорить о приближении Мартелла. Слухи дошли и до гарнизона, засевшего в замке, и в сердцах осаждённых затеплилась надежда. Вильгельм послал своего сенешаля и юного Роджера де Монтгомери встретить анжуйца и выведать его планы. Вернувшись, они честно рассказали, что произошло, не скрывая, что их самолюбие было уязвлено.

Посланников герцога встретил сам граф, надменный человек, по фигуре которого легко было определить, что он раб своих желаний. Поприветствовав гостей в унизительной для них форме, граф велел передать Вильгельму, что в этот же день они встретятся на поле битвы. Поддавшись настроению и, как вспоминал Фиц-Осберн, снедаемый тщеславием, Мартелл стал громко объяснять, как нормандский выскочка сможет узнать его: на нём самом будет красная накидка, а на его скакуне — яркая попона.

Это лишь подлило масла в уже и без того разгоревшийся огонь. Ни минуты не раздумывая, Вильгельм Фиц-Осберн бросился в атаку. Он заявил, что герцог, в свою очередь, наденет накидку алого цвета, который символизирует его высокое положение, а шлем будет украшать золотой ободок. Боевой конь Вильгельма был подарком самого короля Испании.

   — Более того, сеньор, — рассказывал потом Фиц-Осберн, — мы сказали, что, если у него всё же возникнут сомнения по поводу вашей личности, он сможет узнать вас по золотым львам на шлеме и по статным воинам, окружающим вас, всегда готовым отомстить за оскорбления, нанесённые их герцогу. Думаю, это было хорошо сказано. Клянусь, граф изменился в лице и побагровел.

   — Да, он ждал совсем иного ответа, — усмехнулся юный Роджер. — Он просто растерялся, начал жевать бороду, а глазки его забегали.

Галет, до сих пор молча сидевший в углу палатки, пробормотал:

   — Анжуйский пёс любит полаять. Однако стоит вынуть кнут, и он тут же юркнет к себе в конуру.

Так оно и случилось. Герцог выстроил свою армию в назначенный день, но от анжуйца не было ни слова. Позже узнали, что тот в спешке развернул свои войска и теперь маршировал по направлению к дому, надёжно укрепив арьергард. Граф был первым из многих, кто предпочёл бесславное бегство встрече с армией герцога Нормандского.

Участь Домфрона была решена. Услышав об отступлении врага, Вильгельм зло ухмыльнулся и усилил осаду замка. Теперь, когда от Мартелла больше не исходило угрозы, герцог действовал быстро и решительно. Оставив в Домфроне небольшой отряд, он повёл остальных на Алансон. На его пути лежали замки Менендин и Пойнтел. Вильгельм быстро и жестоко расправился с ними и отправился дальше. Рыцари порой не выдерживали столь молниеносной скачки. Некоторые оставались лежать на дороге, упав с загнанных коней. Но основная часть, стиснув зубы, послушно следовала за герцогом, твёрдо решив не опозориться перед неутомимым вождём, ведшим их в атаку.

Алансон предстал перед воинами с первыми лучами солнца. Грязные и потные, люди смотрели на город, раскинувшийся на другом берегу реки, ещё окутанной утренним туманом. Сам город не был укреплён, но замок, к которому вёл мост через Сарту, прикрывал к нему подход. Над зубчатой стеной замка развевалось знамя графства Анжу.

   — Не будь я Вильгельмом Нормандским, если мы не сдёрнем этот флаг, — поклялся герцог.

Он тут же спешился и, опустившись на колени, начал читать молитву. Герцог никогда не забывал, что Господь помогает ему в бою. Воины последовали его примеру. Через несколько минут он снова поднялся, умылся в реке и, нахмурясь, посмотрел на сторожевую башню, охранявшую мост. Пока он думал о чём-то известном только ему самому, жители Алансона с любопытством рассматривали его армию. На противоположном берегу реки собралась толпа, оживлённо что-то обсуждавшая.

Часовые на сторожевой башне оценили силу армии герцога и, видя, что он не привёз с собой осадных орудий, успокоились. Чувство безопасности придало им самонадеянности. Считая себя уже победителями, алансонцы выкрикивали оскорбительные слова в адрес герцога и делали красноречивые знаки руками.

Герцог видел всё это и мрачнел с каждой минутой всё больше. Наконец он отдал короткий приказ, и его люди выстроились в боевом порядке. Немного в стороне герцог отдавал последние распоряжения своим военачальникам. Как всегда, видя перед собой трудноразрешимую задачу, он покусывал ремешок кнута и осматривал расположение города, замечая малейшие детали.

Часовые на сторожевой башне продолжали насмехаться над неприятелем и однажды, разойдясь не на шутку, своей остротой задели гордость герцога. По строю пронеслось разгневанное ворчание, люди схватились за мечи, а их капитаны забегали, отдавая команды.

Гилберт, стоявший позади Рауля, зашипел:

   — Мы вам покажем, паршивые псы!

Рауль смотрел, как на зубчатых стенах замка размешивают шкуры и мех зверей. Когда же он увидел, что шкуры выбивают мечами, до него дошёл смысл насмешки[14].

   — Какая дерзость! — вскричал он вне себя от гнева.

   — Привет дубильщику! Привет благородному дубильщику кож из Фалейса! — кричали часовые на башне. — Как, ты здесь, нормандский выродок? Бойко идёт торговля мехами?

Услышав это, Вильгельм вскинул голову. Взнуздав коня, он промчался мимо Нила де Сент-Совера, который с радостью скрыл бы от герцога происходящее. Теперь Вильгельм был на виду у людей, стоявших у моста. Его рука, сжимавшая рукоять меча, побелела, а на скулах заиграли желваки. Он сидел на коне как влитой, лицо его казалось ледяным, но под ледяной маской горел огонь.

Армия герцога замерла. Когда он наконец заговорил, его голос словно молнией пронизал воздух и заставил всех содрогнуться.

   — Клянусь Господом, этих мошенников постигнет та же участь, что и дерево, чьи ветви отрубают специальным ножом!

Вильгельм поднял коня на дыбы. Его охватила ярость. В атаку! На штурм! Сторожевая башня должна быть взята, сожжена дотла, а часовые должны увидеть его месть. Вильгельма пытались вразумить, но тщетно: он поклялся сровнять город с землёй. Иначе он никогда больше не поведёт в бой своих рыцарей.

Большая часть его людей пошла за Вильгельмом. Лишь более опытные и старые воины, страшась поражения, бормотали что-то о стратегии. Отбросив все волнения, вынув из ножен меч, Вильгельм прогремел:

   — Кто со мной? Говорите!

Ответом ему был громоподобный гул голосов. Вильгельм улыбнулся, и Рауль увидел, как стиснуты были его зубы. Об отчаянной схватке на мосту у Рауля остались лишь смутные воспоминания. На нападавших градом сыпались камни. Люди Вильгельма предпринимали вылазки и дрались врукопашную, когда щиты цеплялись друг за друга и люди с воплями отчаяния падали в реку. С башни летели дротики. Шлем Рауля был пробит одним из них, и, контуженный, юноша упал, всё ещё сжимая в потной руке меч. Об него спотыкались и на него наступали. С огромным трудом Рауль пытался подняться, расталкивая своих же товарищей. Наконец ему это удалось. Избитый и потрясённый случившимся, он стоял на мосту, качаясь от натиска людей со всех сторон. Прежде чем Рауль смог что-либо понять, воины герцога были уже у башни. Через мост бежали люди с тараном, наспех сооружённым из поваленного дерева. Его обхватывали мускулистые руки десятка солдат. Послышался глухой удар тарана о дверь башни, ведущей в замок. Однако дверь держалась. Люди, несущие это орудие, были мокрые от пота и тяжело дышали. То один, то другой из них падал под ударами дротиков, которые метали с башни. Наконец дверь поддалась, и, обезумев от ярости, заражённые азартом сражения, люди, перескакивая через тела погибших, рванулись наверх, где были часовые.

Всего на улицу было вытянуто тридцать человек. Всех их ждала месть герцога. Башню подожгли, и жители города в ужасе разбежались по домам. Те немногие, что остались на стенах замка, не отрывая глаз смотрели на языки пламени и чёрный столб дыма, поднимавшийся всё выше.

К этому времени к Алансону подошла с имуществом свита герцога, и люди стали разбивать палатки, намереваясь расположиться лагерем у стен города. Герцог стоял на мосту и с искажённым от ярости лицом наблюдал за приближением конвоя с пленными. Позади него стояли военачальники, охваченные тем же настроением, что и их вождь. Руки герцога, готовые выхватить меч, были в крови. Взглянув на меч, Вильгельм передал его Раулю быстрым нетерпеливым движением. Юноша бережно вытер лезвие и взял меч за рукоять, ожидая распоряжений герцога.

К герцогу подвели всех, кто уцелел в башне.

   — Будь с ними суров, милорд! — воскликнул Фиц-Осберн. — Господи, неужели люди, осмелившиеся нанести такое оскорбление, имеют право жить?

   — Они будут жить, — проговорил Вильгельм, — но по-своему.

Рауль, вытиравший окровавленный меч, взглянул на герцога и нахмурился.

   — Как деревья, чьи ветви отрезаны садовником, — продолжил Вильгельм. — Они останутся без рук и ног и будут живыми свидетелями моей мести, вселяя ужас в остальных!

По строю пронёсся одобрительный гул. Один из пленников завизжал от ужаса и упал в грязь к ногам герцога.

Рауль дотронулся до руки Вильгельма.

   — Милорд, вы не можете сделать этого! — тихо проговорил он. — Любой другой на вашем месте, но не вы! Не отрубайте им одновременно и руки и ноги! Вы не можете их искалечить так жестоко!

   — Я сделаю это! — возразил Вильгельм.

   — Люди узнают вас по-настоящему и будут страшиться вашего гнева! — восторженно вскричал Фиц-Осберн.

Рауль крепче сжал рукоять тяжёлого меча. Он обвёл взглядом пленников: одни дерзко смотрели герцогу в лицо, другие стояли на коленях, третьи молили о пощаде.

   — Ваша справедливость, ваше милосердие... Что стало с ними? — снова спросил Рауль.

   — Молчи, дурак! — прошептал ему на ухо Гилберт.

   — Позволь нам умереть! Мы просим лишь смерти! — стонал один из пленников, протягивая руки к Вильгельму.

Рауль сбросил руку Гилберта со своего плеча.

   — Отнеситесь к ним со справедливостью! Такой, как вы, милорд, не может быть настолько жестоким!

   — У нашего «хранителя» сердце в пятки ушло при мысли о том, что кому-то пустят кровь! — презрительно воскликнули в толпе.

Рауль резко обернулся:

   — Я с радостью пущу твою, Ральф де Тени!

   — Держи себя в руках, Рауль! — гневно осадил юношу герцог. — Я сделаю то, что поклялся сделать! Ни ты, никто другой не переубедят меня.

Вильгельм сделал знак людям, охранявшим пленников. Снова раздался крик отчаяния и мольба о пощаде. Сопротивлявшегося пленника привязали к бревну, лежавшему на земле. Топор взлетел и опустился с глухим ударом. Воздух пронзил мучительный крик. Позади Рауля Гилберт удовлетворённо хмыкнул.

Не в силах выносить эту сцену, Рауль стал пробираться сквозь толпу зевак, вытягивавших головы, чтобы лучше увидеть мерзкую работу палача. Войдя в палатку герцога, он обратил внимание, что его рука всё ещё сжимает меч Вильгельма. Посмотрев на него какое-то мгновение, он вдруг отбросил оружие от себя, да с такой силой, что меч со звоном отлетел в угол палатки.

С улицы донёсся ещё один крик. Отвращение переполняло Рауля, его чуть не стошнило. Медленно опустившись на стул, юноша закрыл лицо руками.

В ушах его всё раздавались то крики, то стоны. Перед закрытыми глазами корчились искалеченные тела, а память вновь возвращалась к горящим взглядам толпы.

Прошло много времени, прежде чем смолкли леденящие душу звуки. Теперь были слышны лишь обычные голоса и шаги.

В палатку тихо прокрался Галет и сел у ног Рауля.

   — Братец, братец! — прошептал он и дотронулся до рукава Рауля.

Юноша поднял глаза:

   — Ты видел это?

   — Да, это кровавая месть, — ответил шут. — Но неужели твоё сердце разбито из-за горстки анжуйских свиней?

   — Ты думаешь, я горюю о них? — горько спросил Рауль. — Если моё сердце и разбито, то лишь потому, что не смогло вынести позора Вильгельма.

Рауль погладил рукоять своего меча и вынул его из ножен.

   — «Грядут иные времена», — прочитал он. — Господи, помоги!

   — Что ты имеешь в виду, говоря о позоре Вильгельма? — обеспокоенно спросил Галет.

   — Я спрашиваю себя: когда забудется то, что произошло сегодня? Пройдут многие годы, а люди будут помнить эту месть и называть герцога тираном. На его щите пятно позора, которое не смоет ни справедливый поступок, ни боевой подвиг.

   — Он суров в гневе, братец, но ты видел его милосердие, — всё ещё не понимал Галет.

   — Я видел, как дьявола выпустили на свободу, — усмехнулся Рауль.

   — В нём сидит дьявол, как и во всех его предках, но шесть дней из семи он взаперти.

   —  Но седьмой день будет жить в памяти людей.

Вложив меч в ножны, Рауль вышел из палатки, оставив шута наедине с раздумьями.

Прошло несколько часов. В ужасе от увиденного, гарнизон замка выдвинул условия сдачи. Людям обещали свободу и неприкосновенность. Кровь пролилась в последний раз. Замок был взят без единого выстрела. Не было ни мародёрства, ни насилий. Страсть герцога была снова обуздана, и люди ещё раз увидели его справедливость.

Под вечер к Раулю прискакал посыльный от герцога с требованием явиться. Юноша медленно вошёл в огромную палатку. Герцог был один. Тускло горела свеча. Вильгельм указал на меч, всё ещё валявшийся в углу.

   — Подними мой меч! — велел он, глядя на Рауля исподлобья.

Не говоря ни слова, юноша протянул меч Вильгельму.

   — Завтра я возвращаюсь в Домфрон, — проговорил герцог. — Ты знаешь Роджера де Бигода — юнца с каменным лицом? — вдруг спросил он.

Рауль моргнул от неожиданности и ответил:

   — Если не ошибаюсь, он вассал графа Мортена, милорд.

   — По глупости он сболтнул о готовящемся заговоре. Воинственный граф намеревается разбить меня, а мой доблестный дядя из Аркеса снял осаду Домфрона через час после моего отъезда.

   — Боже мой! Аркес? — опешил Рауль. — Что вы намерены предпринять, сеньор?

   — Я отправил в Аркес отряд, который проконтролирует действия дяди. Мой гонец скачет в Мортен к графу с требованием приехать ко мне. Я вышлю его из страны, ибо, пока я живу, мир в Нормандии не должен быть нарушен восстанием, подобным тому, что мы усмирили при Вал-ес-Дюне.

Вильгельм замолчал и посмотрел на Рауля слишком серьёзно:

   — Послать тебя в Мортен или ты поедешь со мной в Домфрон?

   — Почему вы спрашиваете меня об этом, милорд?

   — Если я слишком суров для тебя, уходи! — проговорил герцог. — Подумай, прежде чем ответить. Я не изменю своих решений, даже если ты будешь умолять меня.

   — Я ваш слуга, — ответил Рауль. — Сейчас и всегда. Так я поклялся, когда мы бежали из Валоньеза. Я вернусь в Домфрон с вами, сеньор.

Этим всё было сказано. На следующий день, оставив в Алансоне гарнизон, герцог повёл войско к Домфрону. В страхе перед возвращением Вильгельма замок сдался. Условия сдачи были крайне невыгодны, но гарнизон Домфрона решил, что счастливо отделался. Расставив в некоторых укреплениях графа Майена свои гарнизоны, герцог поехал дальше в Амбре, укрепил там замок и снова вернулся в Нормандию, по пути передвинув границу в глубь Майена. Так анжуец расплатился за свою опрометчивость.

В далёкой Франции король Генрих узнал обо всём и побледнел. Он слушал, пощипывая бородку, и стоящие рядом с ним видели, как король, не заметив, выдернул из бороды три волоска.

Часть вторая (1051—1053)

ГРУБОЕ СВАТОВСТВО

Человек, рискнувший прийти во

дворец моего отца и ударить меня,

должен обладать огромным мужеством

и гордостью.

Матильда Фландрская.

Глава 1


Вильгельм Завоеватель

Корабль то поднимался на гребне волны, то нырял между волнами. Один из пленных застонал и свернулся калачиком. Рауль стоял у фальшборта и смотрел на море. Бледный свет луны серебрил воду. То здесь, то там волна пенилась, и казалось, что с неба упала звезда. На мачтах висели фонари, которые, словно маяки, предупреждали суда о приближении корабля герцога. На корме была наспех сооружена каюта. Вместо двери висела кожаная занавесь. Иногда она приоткрывалась от ветра, и сквозь щель пробивался жёлтый свет. Прямо на палубе под навесом лежали заложники. Пламя факела освещало три фигуры, скорчившиеся на шкурах. Наверху ветер трепал паруса. Время от времени был слышен хлопок паруса и скрип канатов.

Снова застонал самый молодой из заложников. Рауль обернулся, и на губах его заиграло подобие улыбки — мальчик был таким юным и несчастным. Человек, державший ребёнка на коленях, поднял голову, и его холодные голубые глаза встретились с глазами Рауля. Затем он снова склонился над белокурой головкой, лежащей у него на коленях.

Мгновение Рауль колебался, но затем стал решительно пробираться к навесу, стараясь не наступить на спящих. Голубоглазый мужчина взглянул на него, но выражение его лица не изменилось. Коверкая саксонские слова, Рауль, на котором лежала ответственность за состояние и удобство заложников, попытался заговорить с ним. Пленник улыбнулся и проговорил:

   — Я знаю ваш язык. Моя мать была нормандкой, родом из Ко. Что вы хотите от меня?

   — Я рад, что вы знаете нормандский, — ответил Рауль. — Давно хотел с вами побеседовать, но я плохо говорю по-вашему. — Рауль перевёл взгляд на юного пленника. — Мальчик болен? — спросил он. — Я принесу ему вина. Он станет пить?

   — Очень любезно с вашей стороны, — ответил мужчина, которого звали Эдгар. Саксонец разговаривал так учтиво, что, казалось, он пытается отдалиться от собеседника. Затем он наклонился над мальчиком и спросил его о чём-то на своём языке. Ребёнок — Хакон, сын Свена, внук Годвина — лишь простонал в ответ и спрятал бледное, измождённое лицо в полах плаща Эдгара. — Милорд никогда не был на море, — сухо объяснил Эдгар слёзы Хакона.

Третий пленник, Улноф, младший сын Годвина, был немного старше Хакона. Проснувшись от голосов, он присел, стал оглядываться и тереть глаза. Эдгар что-то сказал ему. Мальчик с интересом взглянул на Рауля и улыбнулся с царственной снисходительностью.

Когда Рауль вернулся на палубу с бокалом вина, Хакон лежал неподвижно, измученный очередным приступом дурноты. К его губам поднесли бокал, он пару раз глотнул сквозь рыдания и поднял опухшие от слёз глаза на Рауля. Тот улыбнулся, но мальчик, робкий, а может быть, и враждебно настроенный, лишь крепче прижался к Эдгару. Выпив вина, он почувствовал себя лучше и заснул. Эдгар укутал его в меха и проговорил:

   — Благодарю, норманн.

   — Меня зовут Рауль де Харкорт, — ответил Рауль, решивший до конца проявить дружелюбие к этим людям. — Мальчик слишком молод, чтобы покидать отцовский дом. Через день-два он почувствует себя лучше.

Эдгар ничего не ответил. Его молчаливость была скорее признаком сдержанности, чем грубости, но от этого Эдгар отнюдь не становился приятным собеседником.

   — Он будет теперь спать, — проговорил Рауль. — Позовите меня, если вам что-нибудь понадобится.

В ответ Эдгар лишь слегка наклонил голову. Когда Рауль ушёл, Улноф спросил:

   — Кто этот человек, Эдгар? Что он говорил?

   — Это тот, кого мы видели скачущим рядом с герцогом Вильгельмом. Он сказал, что его зовут Рауль де Харкорт.

   — Мне он понравился, — решительно сказал Улноф. — Он хорошо отнёсся к Хакону. Хакон ещё глуп. Плачет, потому что ему плохо. Он не хочет плыть в Нормандию, — продолжал Улноф. — А я так даже рад, что плыву туда. Герцог Вильгельм обещал подарить мне боевого коня лучших кровей, чтобы я не скучал. Я буду участвовать в турнирах, охотиться на оленей в лесах Кьювиля, и герцог Вильгельм пожалует мне титул рыцаря.

Немного помолчав и не услышав в ответ ничего, мальчик раздражённо сказал:

   — Подозреваю, тебе тоже не нравится эта затея, как и Хакону. Наверное, ты бы даже согласился быть признанным вне закона вместе с моими братьями?

Эдгар неотрывно смотрел на серебряную воду, отделявшую корабль от удалявшегося берега Англии. Пожав плечами, Улноф отвернулся и вскоре опять задремал.

Эдгар поглаживал голову Хакона. Последние слова Улнофа задели его за живое. Он действительно скорее бы согласился оказаться сейчас в Ирландии с ярлом Гарольдом, чем здесь с герцогом Нормандским. Когда с елейной улыбкой на губах король Эдуард объявил Эдгару, что тот едет в Нормандию, Эдгар понял, что ненавидит глупого короля. Если бы не запрет отца, он был бы на стороне Гарольда. Горько усмехнувшись, Эдгар подумал, что короткое изгнание с ярлом пришлось бы больше по душе отцу, чем эта длинная ссылка, которая может затянуться на многие годы, полные кошмара.

Герцог приехал в Англию несколько недель назад и жестоко усмирил волнение, поднятое другим иностранцем. Тот, другой, к норманнам не имел никакого отношения. Виновником беспорядков в Дувре стал граф Юстас Булонский. Он приезжал в Англию также по приглашению короля Эдуарда, но после отъезда графа его люди оскорбили жителей Дувра. Дело кончилось кровавой стычкой. Граф Юстас тайно вернулся в Лондон и пожаловался королю.

Вспомнив об этом, Эдгар нахмурился. Подданные короля Эдуарда, а особенно люди южных земель ярла Годвина надеялись, что король со скандалом вышлет графа из страны. Правда, Эдгар уже тогда говорил, что король не будет ссориться с иностранцами, которых он так любит. И всё же сейчас при мысли о том, что Эдуард пообещал Юстасу возместить убытки, у Эдгара сами собой сжимались кулаки.

Кулаки сжали и другие, особенно сильный духом Годвин и его сыновья: Гарольд, ярл Уэссекса, и Тостиг, неугомонный третий сын Годвина. И теперь из всех своих подданных именно к ярлу Годвину король питал лютую ненависть. Ведь он считал, что, когда престол занял незаконнорождённый сын великого Кнута, Годвин обманул Альфреда, брата Эдуарда, и убил его во время несчастливой экспедиции в Англию. Когда наконец Эдуард сел на трон, у Годвина в руках было столько власти, что Эдуарду пришлось закрыть глаза на это тёмное дело. Более того, ему даже пришлось жениться на дочери графа Эгите, хотя это было не совсем ему по вкусу. Свадьба состоялась, но женщине она не принесла счастья. Люди говорили, что она ни разу не лежала в целомудренной постели короля. Она так и не родила ребёнка, и даже набожность не стала ей утешением.

Когда в Дувре вспыхнуло восстание, Годвин поднял своё войско на защиту оскорблённых горожан. Король спешно собрал своих советников в Глостере. Годвин с сыновьями остановили армию в нескольких милях от города и отказались участвовать в переговорах. В ещё большей растерянности Эдуард созвал новое совещание уже в Лондоне. Лондон всегда был верен королю. Сюда приехали и многие знатные лорды королевства, среди которых был Сивард, великий ярл Нортумбрии, и Леорик из Мерсии со своим хладнокровным сыном Альфгаром. Власть Годвина давно не давала им покоя. Заручившись поддержкой этих лордов, король объявил об изгнании Годвина и двух его младших сыновей, Гарольда и Тостига. Старший сын, Свен, был изгнан ещё раньше за многочисленные проступки, самым тяжким из которых стало похищение не кого иного, как настоятельницы монастыря.

Признав главных своих противников вне закона, Эдуард решил, что наступило время разобраться и с королевой. Упрятав жену в монастырь Уорвелла и завладев её богатством, Эдуард стал вести ещё более монашескую жизнь, чем раньше. Королева не жаловалась. Она достаточно хорошо знала, что за кровь течёт в венах её родных, и не сомневалась, что они скоро вернутся. Тем временем граф Годвин и Тостиг поплыли во Фландрию, а Гарольд, всегда отличавшийся своей независимостью, уехал в Ирландию.

Король чувствовал себя в полной безопасности. Однажды в приливе благодушия он вылечил нищенку от язвы желудка, положив ей руку на живот, и теперь ещё больше уверился в том, что обладает чудесным даром.

В таком состоянии самодовольства и самолюбования и застал короля Вильгельм. Герцог был торжественно введён в резиденцию короля Англии. Эдуард сошёл с возвышения, на котором стоял трон, и по-отечески обнял нормандца. Со слезами на глазах он пытался обнаружить сходство между этим суровым красивым юношей и непоседливым мальчиком, которого он видел десять лет назад. Впав в старческие воспоминания, король рассказывал о рождении и детстве Вильгельма. Герцог улыбался. Делая вид, что внимательно слушает старика, он следил за его окружением.

Воспользовавшись возможностью, Эдуард рассказал герцогу и о последних новостях, не забыв упомянуть и об исцелении язвы. Он просто ликовал, рассказывая о том, как он своей сильной рукой восстановил порядок в стране. Испытывая гордость за себя, король разговаривал с юношей, который в двадцать три года заслужил репутацию человека, способного держать ситуацию в руках.

Эдуард явно ожидал похвалы. Он её получил, но лоб Вильгельма был нахмурен.

   — Значит, я не увижу сына Годвина Гарольда, — медленно проговорил он. Эдуард счёл эти слова благодарностью в его адрес.

Пользуясь доверием Вильгельма, Рауль знал многие его тайны и планы и теперь прекрасно понял смысл слов герцога. Вильгельм хотел встретиться с Гарольдом, воином, заслужившим такую же славу в Англии, какую сам Вильгельм заслужил в Европе. Рауль знал о давнем обещании Эдуарда сделать Вильгельма наследником трона, если у него не будет своих детей. Вероятно, сейчас герцог хотел понять, что за человек Гарольд. Ведь в будущем он, возможно, станет играть весомую роль в его жизни. Таковы были предположения Рауля. Теперь, когда герцог взял с собой в Нормандию двух близких родственников Гарольда и влиятельного лорда, эти предположения, казалось, подтвердились. Наверняка Гарольд претендовал на английскую корону, и Улноф, Хакон и Эдгар становились, таким образом, заложниками его действий.

Рауля охватил страх. Пытаясь заглянуть в будущее, он видел лишь тучи, сгущавшиеся над Вильгельмом. Все они были грозовыми, и того и гляди могла сверкнуть молния. Неожиданно Раулю пришла мысль, что было бы лучше, если бы у Эдуарда родился наследник. Ведь Вильгельм принадлежал Нормандии. Англия всегда была чужой и недружелюбной страной, чьи своенравные светловолосые обитатели провожали иностранцев недобрыми взглядами. Они не брили бород, как варвары, напивались вина, чтобы заснуть, были необразованны, жили в грубо построенных домах и были до крайности скупы. Рауль слышал, что они были очень распущенны. Один норманн, живший при дворе короля Эдуарда, рассказал несколько скандальных историй. Говорили, что, если служанка благородного человека родит от него ребёнка, он обязательно продаст её в рабство какому-нибудь восточному купцу. Рауль не очень верил этим рассказам, но саксонцы ему не нравились, и, когда белые скалы Дувра скрылись из виду, юноша с облегчением вздохнул.

Вдруг он почувствовал, что кто-то положил руку на его плечо. За спиной Рауля стоял герцог, неслышно вышедший из каюты.

   — Вы тоже не спите, милорд? — проговорил Рауль.

Герцог кивнул. Дул холодный бриз, и Вильгельм запахнул накидку.

   — Я еду во Фландрию.

Рауль улыбнулся. Два года назад, после падения Домфрона, они путешествовали по Фландрии. При дворе графа Болдуина Мудрого в Брюсселе герцог обратил внимание на леди Матильду, дочь графа. Затем произошла странная вещь. Леди сидела рядом с отцом. Её обрамленное белокурыми локонами заострённое личико было бледным, как лепестки лилии, а руки бессильно лежали на коленях. Посмотрев на герцога, она не сводила с него сосредоточенного взгляда довольно долго. Зелёные, с коричневыми крапинками глаза леди Матильды напоминали два больших озера. Взгляды леди и герцога встретились. Рауль, видевший это, заметил, как Вильгельм весь напрягся, а рука его сжалась в кулак. Короткий обмен взглядами перевернул всю его жизнь. Герцог принял решение. Позже, в своих покоях, он сказал:

   — Я сделаю эту леди герцогиней Нормандии.

   — Но, милорд, она замужем за неким Хербордом, фламандцем, — удивлённо выпалил Фиц-Осберн.

Герцог бросил на него недовольный взгляд.

   — Эта женщина создана для меня, — грубо оборвал он.

Фиц-Осберн, обеспокоенный тем, что лев решил полакомиться добычей другого зверя, попытался заинтересовать Вильгельма сестрой Матильды, которая считалась более красивой. Он восторгался глубиной её голубых глаз и пышным телом, пока не заметил, что герцог не слушает его. Матильда, бледная, худощавая женщина, сдержанная и полная загадок, покорила сердце, прежде недоступное для женских чар. День и ночь перед глазами Вильгельма стоял её образ: глаза-озера и загадочная улыбка.

Позже выяснилось, что леди была вдовой и не собиралась выходить замуж во второй раз.

Люди герцога поработали на славу. Сделав множество намёков, они получили массу уклончивых ответов. Вильгельм примчался в Нормандию и сообщил своему совету о намерении жениться. Казалось, все были довольны таким решением герцога, кроме одного человека, архиепископа Може, которому было выгодно, если бы герцог умер холостяком. Вильгельм назвал имя будущей невесты. Совет сразу понял, что выбор герцога действительно был мудрым: отец леди — независимый граф, к тому же очень могущественный. Союз с Фландрией укрепит положение Нормандии в Европе.

Люди герцога начали действовать, но очень осторожно, вопреки обычной напористости. Секретные гонцы привозили из Брюсселя неутешительные новости. Ответы графа Болдуина повергали соседа в нетерпение. Леди слишком недавно овдовела, чтобы снова думать о брачных узах. Кроме того, она состояла с герцогом в родстве, поэтому их брак мог вызвать недовольство церкви.

Архиепископ Може с радостью ухватился за эту идею. Именно он решил проверить, противоречит ли церковным канонам такой брак. Решение его было не в пользу герцога. Може прекрасно знал племянника и нажимал на нужные струны. Вильгельм испытывал глубокое уважение к церкви, и вера его была настолько тверда, что он скорее согласился бы остаться холостяком, чем взять в жёны женщину, которая стала его первой любовью, без одобрения этого союза церковью. Однако проницательный Може недооценил твёрдости воли племянника.

Лев начал показывать зубы. Священнослужители, не подозревая о том, что над их головами сгущаются грозовые тучи, собрались, чтобы обсудить возможный брак герцога. Энергичным противником Може был Одо, епископ Байо, сводный брат Вильгельма. В пылу споров никто и не заметил нарастающего гнева герцога. Гром грянул, когда мудрейший человек в Европе Ланфранк, настоятель аббатства Хелуина в Беке, объявил о том, что брак невозможен из-за того, что жених и невеста состоят в родстве.

Если сначала всем казалось, что любовь смягчит герцога, то послание, которое он отправил Ланфранку, развеяло эту иллюзию. Гонец Вильгельма спешил так, что чуть не загнал лошадей. От имени герцога Ланфранку было приказано покинуть Нормандию в три дня.

Будь на месте Ланфранка другой человек, дело кончилось бы бедой. Но Ланфранк знал своего герцога. Выслушав приказ в глубоком молчании, он ненадолго задумался. Ланфранк переводил взгляд с одного человека на другого, приехавших вместе с гонцом. Наконец лицо его просветлело: он увидел того, кого надеялся увидеть. Настоятель ушёл, а человек, которого он узнал, тайком пробрался в его келью. Он опустился на колени и поцеловал руку Ланфранка.

   — Вы знаете нашего господина, отец, — проговорил он, глядя в глаза настоятелю.

   — Да, мне ли не знать его. В гневе он не раздумывает, и это приведёт его к беде.

   — Но его гнев быстро проходит.

Ланфранк поправил сутану. На губах его появилась улыбка.

   — Ты привёз мне утешение, Рауль де Харкорт?

   — Нет, кто дерзнёт утешать Ланфранка? Скажу лишь, что завтра вечером мы поедем на восток.

   — Иди с Богом, сын мой, — мягко сказал Ланфранк.

На следующий день, оседлав клячу, настоятель отправился в изгнание. Он взял с собой очень мало людей. Направление, которое он выбрал, показалось странным для сопровождавших его монахов, но, когда они сказали ему об этом, Ланфранк ответил загадкой и продолжал свой путь.

Час спустя впереди показалась группа всадников, поднимавшая облако пыли. Один из монахов прошептал на ухо настоятелю, что, к несчастью, по этой же дороге скачет герцог. Он предложил свернуть в лес, на что Ланфранк тихо, но твёрдо ответил:

   — Мы будем продолжать свой путь. Всё в руках Божьих.

Кавалькада была уже близко. Когда герцог поравнялся с Ланфранком, тот натянул поводья. Скакун Вильгельма тоже остановился. Монахи и рыцари стояли в полном молчании.

   — Святой отец! — воскликнул Вильгельм. — Вы ещё не уехали, гордый священник?

   — Милорд, — проговорил Ланфранк, — я поеду быстрее, если вы найдёте мне хорошего коня.

Лоб герцога был всё ещё нахмурен, но в глазах появились весёлые искорки.

   — Ланфранк, — проговорил Вильгельм. — Видит Бог, вы далеко зашли!

   — Мне бы вашего скакуна, милорд, и к заходу солнца я был бы очень далеко.

   — Ради Бога, не заговаривайте мне зубы! — Вильгельм наклонился в седле и взял уздечку Ланфранка. — Поворачивайте, святой отец, вы поедете со мной.

   — Нам с вами не по пути, милорд, — твёрдо ответил Ланфранк.

   — Будет по пути, обещаю. Или вы против меня, настоятель?

   — Ни в коем случае. Но вы слишком торопитесь, сын мой.

   — Тогда научите меня, святой отец. Покажите, как мне сдерживать свои желания.

   — Это очень легко, — ответил Ланфранк и вместе с герцогом поскакал к аббатству.

Результатом всего этого стала поездка Ланфранка в Рим по поручению герцога. Вильгельм был готов понести наказание за свой нрав и попросил Ланфранка благословить его. Официальной причиной поездки Ланфранка в Рим был спор с Беренжером. Ввязавшись в евангелический спор с величайшим учёным своего времени, Беренжер был достоин лишь сожаления. Однако он продолжал пылко отстаивать свою точку зрения, и казалось, это будет продолжаться вечно. Пять лет понадобилось Ланфранку, чтобы доказать свою правоту, и он сделает это на совете, в Туре. Но не будем забегать вперёд. Когда спор только начал разгораться, Ланфранка ждали более важные и неотложные дела, и Беренжер со своим лживым учением служил лишь прикрытием тайных действий настоятеля.

Несмотря на все ухищрения Вильгельма, дело его не продвигалось. Ни из Рима, ни из Фландрии новостей не было. Герцог отправился в Англию под предлогом навестить своего духовника. Он долго скрывал свои чувства, и все решили, что он отказался от намерения жениться. Но, когда английские берега скрылись в темноте, он вдруг сказал Раулю:

   — Я еду во Фландрию.

Рауль улыбнулся:

   — Мы думали, вы отказались от этой затеи, милорд.

   — Ха, неужели ты тоже так думал, Рауль?

   — Ну нет, только не я. Но в последнее время у вас появились более серьёзные проблемы, — многозначительно заметил Рауль.

Вильгельм бросил взгляд на заложников.

   — Ты слышал, как король Эдуард подтвердил своё обещание. Англия будет моей.

   — Я слышал, — медленно проговорил Рауль. — Но так считает лишь он.

   — И я! — вскричал Вильгельм.

   — Милорд, но есть и другие претенденты на трон. Свои притязания на трон может выдвинуть Эдуард Ателинг или его сын. Существует Гарольд Годвин-младший, которого любят саксонцы.

   — Англия будет принадлежать сильнейшему, — заявил Вильгельм. — Верь мне. Я смотрю далеко вперёд.

   — Я тоже, — мрачно проговорил Рауль. — Прольётся много крови. Что станет с нашей Нормандией?

Мгновение Вильгельм молчал. Взгляд его был сосредоточен на далёком горизонте. Всё ещё смотря вперёд, он сказал:

   — Пока я жив, я могу держать в узде Францию и Анжу, которым не терпится захватить мои земли. Но после моей смерти, рано или поздно, Франция проглотит всё. Моя нация погибнет, растворившись в наплыве французов. Я отвоюю для Нормандии новый кусок: королевство вместо герцогства моего предка Ролло. Эта земля будет защищена океаном, а не ненадёжными крепостями. На этой земле будет жить моя нация и будут помнить моё имя.

   — Тогда Нормандию поглотит Англия, — возразил Рауль.

   — Возможно. Но видит Бог, нормандцы будут жить!

Оба замолчали. Наконец Рауль заговорил:

   — Но не забывайте о Гарольде, сыне Годвина. Его любит народ, и у него большие амбиции. Неужели вы надеетесь удержать его на таком тонком поводке? — Рауль кивнул в сторону заложников.

   — Конечно, нет! — рассмеялся Вильгельм. — Кузен Эдуард заставил меня взять их с собой. Но от этого не будет никакого вреда.

   — Жаль, что мы не видели ярла Гарольда, — задумчиво продолжал Рауль. — Что ни говори, он настоящий рыцарь.

   — Их целый выводок, — презрительно заметил Вильгельм. — Одного я посадил в клетку, — герцог кивнул в сторону Улнофа. — Его я буду держать крепко, поверь моему слову. Но осталось ещё пятеро: Свен, Гарольд, Тостиг, Гирт и Леуф. Двое — ещё мальчишки, но в их венах тоже течёт кровь Годвина. Свен, настоящий хищник, не придерживается ни одной священной заповеди. Тем лучше для нас: он сам выроет себе яму. Тостиг от избытка энергии ведёт себя как бешеный кабан, и я не буду герцогом Нормандским, если он не свернёт себе шею. Остался Гарольд, которого мы так и не увидели. Придёт время, и Бог нас рассудит. Эдуард боится его, и потом, король так перегружен работой. — Губы Вильгельма скривились в презрительной усмешке. — Король Англии! Лики святые и король Англии!

Из темноты раздался чей-то голос:

   — Один святой лик, брат мой. «Король, король, против тебя поднимается грозная сила», — говорят советники короля. «Тише, друзья мои, — бормочет святой. — Есть дела поважнее». Он кладёт руки на раны немощного слуги и молится. Таков твой король, брат.

Галет вышел на свет, встал в позу и ухмыльнулся.

   — Не смейся над святым, — приструнил Вильгельм. — Видит Бог, Эдуард творит чудеса!

   — Однако он не смог сотворить сына, чтобы тот унаследовал трон, — усмехнулся Галет. — Дома от нечего делать ты тоже будешь исцелять прокажённых, брат?

   — Мне не дана такая власть, дурак.

   — Жаль, что в тебе так мало святого! — вскричал Галет. — Быть святым — великое дело. Кузен Эдуард проводит свои дни в молитвах, а ночи — в видениях. Бедная королева! «Не хотите ли родить сыночка, который станет королём после вас, душечка?» — «Фи, фи! — кричит кузен Эдуард. — Я слишком чист, чтобы опускаться до такого». Он перебирает чётки, просит Господа и мать его благословить воздержание и бросает Англию, словно кость, на растерзание двум псам. Славная будет грызня!

Герцог улыбнулся:

   — Ты знаешь слишком много, мой друг. Осторожней, не то я отрежу тебе уши!

   — Тогда мне придётся вернуться в Англию и просить короля подержать руки и надо мной. Клянусь, у меня вырастет пара благородных ослиных ушей.

   — Довольно, — оборвал шута Вильгельм. — Я хочу спать, — зевнул он. — Идём, Рауль.

   — Поспи ещё немного на своём тюфяке рядом с герцогом, — рассмеялся Галет. — Скоро тебе не будет места в покоях Вильгельма. «Я иду спать, жена», — скажет он. И тотчас: «В конуру, Рауль!»

Оба засмеялись над шуткой Галета, но герцог тут же нахмурился. В каюте он бросился на кровать и, глядя на факел, проговорил:

   — Последняя стрела была метко пущена в цель.

Рауль задёрнул дверной проем занавесью.

   — Я с лёгким сердцем уйду в конуру, — пообещал он.

   — Да, но когда? — Вильгельм посмотрел на Рауля и снова на факел. — Моё терпение вот-вот лопнет. Я ждал слишком долго! Я должен услышать «да» или «нет». Едем во Фландрию!

   — Как вам угодно, сеньор, но вы ещё не научились принимать отказы, — усмехнулся Рауль.

   — Я ещё не имел дела с женщинами, — ответил Вильгельм, — и ничего не знаю о них. Что на уме у этой прелестной дамы? Что означают улыбки женщин, когда они говорят колкости? К женской душе нужен особый подход. Она так глубока, так загадочна! Она подобна крепости, и укрепления её так сильны, что моя осада тщетна. Пока я жду, она сопротивляется ещё сильней. Я слишком хороший полководец.

Вильгельм вскочил с постели и стал нервно шагать по каюте.

   — Она как огонёк вдали, зовущий и обещающий покой!

   — Огонёк, — повторил Рауль. — А вы? Вы — разбушевавшееся пламя?

   — Я горю. Ведьма! Такая хрупкая, что могу сломать её. И я это сделаю!

   — Господи! — вырвалось у Рауля. — Неужели так проявится ваша любовь?

   — Любовь! — Вильгельм долго обдумывал это слово. — Я обожаю и ненавижу её, — наконец мрачно проговорил он. — Не знаю, действительно ли я люблю её, зато знаю, что она моя. Моя! И если я захочу, то буду держать её в своих объятиях, прижимать её губы к моим или, если захочу, буду причинять ей боль. Она манит меня, отталкивает и бросает мне вызов. Чего бы мне это ни стоило, я сделаю так, чтобы она была рядом!

   — Какие новости от Ланфранка, сеньор? — поинтересовался Рауль.

   — Никаких! Он пишет мне о терпении и ещё раз о терпении. Но она будет моей!

   — Милорд, мне кажется, архиепископ не поддастся на уговоры. Вы послали Ланфранка в Рим, но Може наверняка послал туда своего человека, который сейчас что-то шепчет в другое ухо папы.

   — Это дело Може! — зло заметил герцог. — Думаю, мне стоит избавиться от этой лисы. Интересно, он хочет заполучить мой трон для своего брата из Аркеса или для незаконнорождённого сына Мишеля?

   — Кто знает? Остерегайтесь его, милорд! Кое-кто уже поговаривает об отлучении вас от церкви. Что вы будете делать в этом случае?

   — То же, что и сейчас! — в ярости вскричал герцог. — Если Може рассчитывает на мою благосклонность и родственные чувства, то он плохо меня знает. Я буду благосклонен до поры до времени, но если он хочет иметь во мне врага, пусть будет так! — Вильгельм расстегнул плащ и отбросил его в сторону. — Я доверяю Ланфранку и полностью полагаюсь на него. — Вдруг на лице Вильгельма появилась озорная мальчишеская улыбка. — В остальном, Рауль, я полагаюсь на себя и еду во Фландрию.

   — Хорошо сказано, — одобрил Рауль. — Пожалуй, я заключу пари с Осберном на результат этой поездки.

Герцог снова лёг.

   — И снова выиграешь, — засмеялся он.

   — Вы ещё не знаете, на чьей я буду стороне, — пробормотал Рауль.

Герцог сел в кровати.

   — Ты что, хочешь поколебать... — начал он, но остановился, догадавшись, что Рауль просто подсмеивается над ним.

   — Спорь как хочешь. Тот, кто спорит против меня, всегда проигрывает, — сказал он и закрыл глаза.

Тон его был вызывающим. Но человек, хорошо знавший Вильгельма, мог бы сказать, что на этот раз герцог был не так уверен в успехе.

Глава 2


Из троих заложников Эдгар был больше всего потрясён увиденным в Руане и меньше всех показал эго. Улноф в свойственной ему манере восторженно вскрикивал на каждом шагу и довольно быстро привык к новой жизни. Хакон с удивлением смотрел на этот странный мир, но был слишком мал, чтобы задумываться о нём. Лишь Эдгар чувствовал себя чужим и одиноким в толпе иностранцев.

Ещё долго он будет помнить своё впечатление от Руана. По сравнению с его родными серыми стенами далёкой Англии нормандский двор сиял великолепием. Просторный дворец герцога был построен не из дерева, как привык Эдгар, а из камня. Залы со сводчатыми потолками соединялись друг с другом причудливо выделанными арками. Дом Эдгара в Уэссексе был деревянным. Изнутри его украшали рисунки, а грубые поверхности закрывали портьеры. Поэтому для посетителей дом казался тёплым и уютным. Во дворце герцога тоже висели вышивки, но они не были похожи на саксонские. Гобелены, причудливо расшитые золотым и пурпурным шёлком, не пестрели яркими узорами, как любили саксонцы. Они обычно служили занавесями или покрывалами, но никогда не закрывали стен, украшенных лепниной. Эдгар бродил по бесконечным гулким галереям замка, и ему казалось, что холод камня передаётся ему.

За обедом Эдгар долго не мог побороть желание попросить что-нибудь из английской кухни. Его желудок никак не хотел смириться с пищей нормандцев. Вместо бедра барашка, зажаренного на вертеле, подавали дичь, нашпигованную острыми пряностями; морских свиней с пшеничной кашей на гарнир; цыплёнка, посыпанного лепестками роз; желе; дельфинов, запечённых в фольге; фигурки ангелов из марципанов, украшенные листьями боярышника и ежевики. Даже кабанья голова, которую под фанфары внесли в обеденный зал, была нашпигована до такой степени, что с трудом узнавался её вкус. Павлину, пище богов, Эдгар предпочёл бы гуся. Он смотрел, как слуги несут лебедей, каплунов в соусе, фаршированных кроликов, цапель, и мечтал о том, чтобы вместо этих изысканных блюд на подносах лежала оленина или баранина.

Блюда подавали на серебряных подносах, солонки блестели позолотой и были инкрустированы драгоценными камнями. Стол украшали кружевные салфетки. Вино наливалось не в роги, а в золотые кубки и янтарные чаши, расписанные голубым и красным. Повсюду сновали пажи, сенешали, камергеры, толпы слуг, а горничные следили за порядком при дворе и создавали уют. Эдгар не переставал удивляться обилию стульев, скамеечкам для ног, соломенным матрасам на кроватях, оленьим шкурам и шторам на окнах. Даже окна дворца сияли хрусталём и бериллом. Эдгар знал, что во дворце короля Эдуарда в Вестминстере и в домах богатых и знатных ярлов тоже были такие окна, но из-за сильных и частых ветров они обычно были закрыты ставнями.

В Нормандии мужчины носили длинные туники из дорогой материи. Каждый имел слугу, поэтому дворец был переполнен. Слуги спорили и путались в своих обязанностях. Великолепие! Роскошь! Но сердце Эдгара рвалось домой, в Англию, где не было такой утончённости во всём. Эти нормандцы сорят деньгами, украшая себя, свои жилища и монастыри. Англичане же ценят дорогие вещи, пока их тарелка полна, а вино льётся через край.

Чувство презрения к расточительности нормандцев сменилось удивлением к их умеренности в еде и питье. Они были более экспансивными и одновременно более сдержанными, чем саксы. Сакс не находил ничего плохого в том, чтобы наесться до отвала и напиться до одури. Норманн, заслуживший репутацию обжоры или пьяницы, вызывал презрение у окружающих. Англичанина было очень сложно разозлить, норманн, напротив, выхватывал меч при каждом обидном слове, и вспыхивала вражда. Когда затрагивались интересы нормандцев, они были так беспощадны, что с ними не мог сравниться ни один сакс. Но если в Англии любовь и уважение к церкви почитались всё меньше, нормандцы строго соблюдали все религиозные обряды. Умение читать и писать больше не считалось здесь признаком учёности.

Всё это было непривычно и чуждо Эдгару, в отличие от Улнофа, который уже через неделю остриг волосы и удлинил тунику, до этого едва достававшую ему до колен. Ещё до приезда Эдгар был готов ненавидеть каждого, и теперь лишь удостоверился, что имеет для этого все основания. Ему на пути встречались такие люди, как безнравственный подхалим Може, утопающий в роскоши, и жестокий невоздержанный лорд Мулине ла Марш, издевающийся над слугами. Но были среди них и другие: умный, верный герцогу де Гурней, исполненный рвением Фиц-Осберн, мудрый политик Ланфранк, дружелюбные Рауль де Харкорт и Гилберт де Офей. Все они и подобные им не могли не вызвать у Эдгара уважения. Как пчёлы вокруг улья, мелькали они перед удивлённым взором Эдгара. Во дворце то и дело слышались великие имена: Тессон из Тюренна; Сент-Совер; Гиффорд из Лонгвилля; Роберт, граф Мортен, сводный брат герцога; Одо, ещё один сводный брат герцога, иногда приезжавший из Байо в облачении епископа; Роберт, граф О, чей задорный смех странно контрастировал с нахмуренным лбом его брата Бюсака; Вильгельм Малет, наполовину норманн, наполовину сакс; де Альбини, Грантмеснил, Ферьерс, Монтгомери, Монфор, Эстотвиль. Имена и люди мелькали как в калейдоскопе. Всё это были величественные, неприступные сеньоры. Одни были опасны своими амбициями, другие — острыми мечами. Кто-то был известен своей высокомерностью, кто-то — нетерпимостью. Все они что-то отвоёвывали, что-то замышляли, пробивали себе дорогу в мире, который казался слишком мал для них.

Среди этих людей выделялся герцог, человек непостоянный, как ветер, мудрый, как Ланфранк, нетерпеливый, как Фиц-Осберн, но всегда уверенный в себе и чётко видящий цель. Его можно было бы ненавидеть, но уж никак не презирать. Эдгар ни за что бы не полюбил Вильгельма, но не уважать его он не мог. Ради ярла Гарольда он должен был проявлять уважение к герцогу, хотя и знал, что тот никогда не стремится завоевать ничьей любви, ни презрения. Эдгару казалось, что Вильгельм сделан из стали. Гарольд же, наоборот, привлекал людей своей добротой и сердечностью. Может быть, Вильгельм в своём величии был не подвержен человеческим слабостям. Любовь Эдгара к Гарольду кричала «нет» этой мысли. И всё же чем ближе юноша узнавал Вильгельма, тем больший страх закрадывался в душу. Герцог может всецело отдаваться веселью, быть неожиданно добрым, но ничто не помешает ему в достижении поставленной цели. Эдгар чувствовал, что ради этого Вильгельм пойдёт на всё, отбросив в сторону угрызения совести м милосердие, безжалостно склоняя или силой заставляя людей подчиниться его несгибаемой воле.

И всё же герцог внушал уважение. Ему были преданы такие люди, как Рауль де Харкорт, сумевший подружиться с Эдгаром. В порыве ностальгии по дому Эдгар как-то сказал:

   — Ты думаешь, твоя преданность что-то значит для него? Я уверен, что ни дружба, ни вражда не играют для него никакой роли.

Рауль засмеялся:

   — Да ты, оказывается, хорошо его узнал! Мне казалось, ты слишком горд, чтобы вообще замечать нормандцев.

   — Тебе нравится подшучивать надо мной, но ты же знаешь, что это не так, — покраснел Эдгар.

   — Конечно, я подшучиваю над тобой, если ты слишком высоко задираешь свой нос, — ответил Рауль. — Никогда не думал, что англичане бывают такими упрямыми.

Эдгар совсем залился краской.

   — Если я был неучтив, то прошу меня простить.

   — О саксонский варвар, теперь ты стал ещё упрямее!

Эдгар сжал кулаки.

   — Ты никогда больше не назовёшь меня так... нормандский юнец.

   — Но ты можешь звать меня юнцом сколько угодно.

Эдгар сел рядом со скамейкой, на которой растянулся Рауль, и горестно покачал головой.

   — Ты вызываешь меня на разговор, чтобы посмеяться надо мной, — проговорил он, — или чтобы вывести меня из себя и увидеть мою варварскую суть.

   — Ну что ты! Просто я поспорил с Гилбертом де Офеем, что, уезжая, ты будешь ненавидеть нормандцев, — успокоил его Рауль.

   — Я не испытываю к ним ненависти, — ответил Эдгар. — Я говорил тебе, что моя мать тоже была из ваших краёв. Я не понимаю нормандцев, а быть изгнанником в чужой стране тяжело вдвойне. Но я не настолько глуп, чтобы ненавидеть человека лишь за то, что он не сакс.

   — У тебя благородная душа, — нехотя похвалил Эдгара Рауль. — Скоро ты даже полюбишь нас.

На губах Эдгара заиграла еле заметная улыбка.

   — Например, тебя, Гилберта и многих других. Я благодарен вам за вашу доброту.

Рауль увидел в зале Гилберта де Офея и помахал ему рукой.

   — Гилберт, Эдгар благодарит нас за доброту. Сегодня он очень горд.

   — Он всегда очень горд, — ответил де Офей, приближаясь к собеседникам. — Он назвал меня ленивым псом за то, что я пригласил его сегодня на соколиную охоту. В Англии не знают, что такое соколиная охота!

   — Ничего подобного я не говорил! — возразил Эдгар. — Мы любим охоту и состязания так же, как и вы, а может, и больше. Просто у меня не было настроения.

Гилберт сел на скамейку.

   — Что ж, скоро тебе удастся немного отдохнуть от нас. Мы уезжаем. Да, Рауль?

Рауль кивнул.

   — Мы избавим тебя от своей компании. Герцог отправляется во Фландрию, и мы едем с ним.

   — Очень жаль, — проговорил Эдгар. — Мне будет вас не хватать. Когда вы вернётесь?

   — Кто знает? — пожал плечами Рауль.

Эдгар улыбнулся одними глазами:

   — Я думаю, герцог знает. И если уж кому и знать, то только тебе.

   — Ты замечаешь больше, чем может показаться, — усмехнулся Гилберт. — Конечно, он знает. Но тебе никогда не добиться от него ответа.

   — Я действительно не знаю, — повторил Рауль. — Вы считаете, Вильгельм выдаёт свои секреты каждому встречному? — Рауль посмотрел на Эдгара: — Может быть, мы увидим Тостига, который, говорят, сейчас гостит у графа Болдуина.

Эдгар фыркнул:

   — А мне какое до этого дело? Я не его подданный.

   — Неужели? — брови Рауля поднялись в изумлении. — Но ты подданный Гарольда, не так ли?

   — Гарольд не Тостиг, — отрезал Эдгар.

   — Я уверен, что ты мечтаешь о встрече с Гарольдом, — хитро подмигнул Гилберт. — Он много значит для тебя.

Эдгар промолчал, но румянец вновь выдал его чувства.

   — Каков он? — продолжал Гилберт. — Он похож на Улнофа?

   — Улноф! — презрительно воскликнул Эдгар, — Гарольд ни на кого не похож. Если бы вы видели его, то поняли бы, почему его нельзя сравнивать с остальными братьями.

Вдруг Эдгар замолчал и крепко стиснул зубы, словно сожалея о вырвавшихся у него словах. На поддразнивание Гилберта он отвечал лишь свирепым взглядом из-под нахмуренных бровей. Вскоре Рауль поднялся и пошёл к лестнице, бросив через плечо:

   — Идём, сакс, иначе ты вцепишься в горло бедному Гилберту.

По дороге в галерею Рауль мягко проговорил:

   — Ты принимаешь наши слова чересчур серьёзно. Гилберт не хотел тебя обидеть.

   — Я знаю, — Эдгар перегнулся через перила. Его голубые глаза горели. — Я легко выхожу из себя. Улноф стал одеваться, как нормандцы, он копирует ваши манеры. Это разозлило меня. Мне больно... здесь. — Эдгар показал на грудь.

   — Почему? — удивился Рауль. — Он молод и, в отличие от тебя, не считает нас врагами.

Рауль слегка повернул голову и увидел, что Эдгар пристально смотрит на него.

   — Ты можешь доказать, что вы не враги? — тихо спросил Эдгар.

   — Хорошего же ты о нас мнения!

   — Не о тебе. Мой враг — герцог, потому что я подданный Гарольда и Англии. Я знаю, почему я здесь и почему здесь Улноф и Хакон. Но вы никогда не удержите Гарольда на такой тонкой ниточке.

Рауль не ответил. Он изумлённо смотрел на Эдгара, гадая, как много тот знает. Эдгар скрестил руки на широкой груди.

   — Король Эдуард может передать свой трон кому-то другому, — медленно проговорил он. — Но герцог Вильгельм получит его только после нашей смерти.

Его глубокий грубоватый голос отдавался в глубоких стенах галереи. Вдруг воцарилась тишина, и на Рауля словно снизошло озарение. Он увидел Эдгара у своих ног. Его золотые кудри были запачканы кровью, а руки безвольно раскинуты. Рауль закрыл рукой глаза, словно пытался отгородиться от ужасного видения.

   — Что с тобой? — спросил Эдгар.

   — Ничего. — Рауль опустил руку. — Я не враг ни тебе, ни Англии. Это не в моих интересах.

   — Но ты пойдёшь за своим хозяином, а я — за своим, — возразил Эдгар. — Возможно, ваши желания и не совпадут, но, я думаю, это ничего не изменит. Мы выбрали свой путь и будем следовать за разными людьми. Для нас обратной дороги нет.

Раулю показалось, что Эдгар вздрогнул.

   — Что значат наши ничтожные чувства, наша любовь и ненависть? Ты считаешь меня своим другом, но придёт время, и нас затянет водоворот сражений.

   — Но дружба останется, — возразил Рауль.

   — Как бы мне хотелось... Как бы мне хотелось... — Эдгар вздохнул и покачал головой. — Кто знает, какими дорогами нам придётся пройти, прежде чем всё это кончится. Скорее возвращайся из Фландрии. Я буду скучать.

В конце недели герцог покинул Руан и двинулся во Фландрию. В свите Вильгельма были его брат, граф Мортен, Роберт из О и Роджер де Монтгомери. Очень быстро герцог доехал до Лилля, где тогда располагался двор. Граф и миледи оказали гостям радушный приём. Мудрый граф выслушал речь Вильгельма не моргнув и глазом, хотя и понял, что это лишь предлог для появления норманна при его дворе. Он приказал своим людям проводить герцога в его покои и выполнить любые пожелания великого правителя Нормандии. В течение часа граф мило беседовал с Вильгельмом, затрагивая все вопросы, могущие вызвать у герцога хоть какой-то интерес. О браке же не было сказано ни слова. Вильгельму не сиделось на месте, но он сумел сдержаться. Как только церемония прощания закончилась и за спиной герцога закрылась дверь, он хлопком подозвал слугу.

Когда свита Вильгельма узнала, что он отверг три туники и уволил цирюльника за плохое бритье, удивлению не было предела. Вильгельм никогда не обращал внимания на свой внешний вид. Обеденный выход герцога был более чем помпезным. Его сопровождала многочисленная свита и представители фландрского двора. На Вильгельме была длинная алая туника, расшитая золотом. Голову его украшал золотой венец, а руки — массивные браслеты, на плечи был накинут длинный до пят плащ — свидетельство высокого положения Вильгельма. Это великолепие было ему очень к лицу. Графиня Аделия, француженка, взглянула на герцога с одобрением и прошептала Джудит, что Матильда очень сглупит, если пропустит такого сеньора.

В ожидании прибытия благородного гостя придворные в зале разбились на группки. Когда Вильгельм стал спускаться по лестнице, граф Болдуин вышел ему навстречу. С графом были миледи и сыновья, Роберт и Болдуин. Подавая герцогу руку, графиня, улыбаясь про себя, заметила, как он быстрым взглядом окинул весь зал.

Вильгельм поцеловал пальцы графини и попросил её разрешения представить графов Мортена и О. Миловидная графиня не обратила внимания на графа Мортена, немногословного прямолинейного юношу, зато с удовольствием позволила графу О сопровождать её к столу.

По знаку отца леди Джудит сделала реверанс герцогу. Бросив ему взгляд, приглашающий к знакомству, девушка получила в ответ лишь сдержанный кивок головой. Если что-то забавляло её, Джудит всегда смеялась. Засмеялась она и сейчас.

   — Милорд, я счастлива снова видеть вас здесь, — наконец таинственно проговорила она.

Герцог поблагодарил Джудит, приложил её руку к своим губам и снова повернулся к графу Болдуину, который что-то говорил ему.

Болдуин сделал знак крепко сложенному молодому человеку, полуразвалившемуся на стуле, и представил его герцогу. Это был Тостиг, сын Годвина. Ровесник Вильгельма, он развязной походкой подошёл к герцогу и окинул его дерзким взглядом. Лицо Тостига с неправильными, но приятными чертами легко заливалось румянцем. Он походил на драчуна, что соответствовало действительности, и, судя по всему, не ценил жизнь. Граф Болдуин сообщил, что Тостиг был недавно обручён с леди Джудит.

Глаза Вильгельма загорелись. Он тут же пожал руку Тостигу:

   — Желаю тебе счастья и надеюсь, что моё обручение состоится так же скоро, как и твоё.

Граф погладил бороду, но не проронил ни слова. Через некоторое время он усадил герцога по правую руку от себя. Глаза его скользнули по зале, и он увидел, как входит его вторая дочь. Вильгельм проследил за взглядом графа и замер, словно гончая, учуявшая дичь. Казалось, сейчас он вскочит и бросится вперёд.

Леди Матильда медленно приближалась к столу. В руках её был кубок с вином — символ начала церемонии. Подол её тёмно-зелёного платья складками ниспадал до пола. Из-под зелёной вуали, приколотой к волосам драгоценной заколкой, выбивались золотистые локоны. Взгляд Матильды был прикован к кубку, алые губы плотно сжаты.

Она подошла к столу с той стороны, где сидел герцог, и, подняв кубок, произнесла:

   — Да здравствует герцог! — Голос Матильды струился как ручей. Она подняла глаза и бросила быстрый взгляд на Вильгельма. Ему показалось, что вспыхнуло зелёное пламя. Леди Матильда опустилась на одно колено и приложила губы к кубку. Вдруг герцог резко поднялся, и Матильду охватила странная тревога. Она сделала шаг назад, но, сумев сдержать вдруг нахлынувшие чувства, твёрдой рукой передала кубок Вильгельму. Глаза её ослепляло сияние алого и золотого, а смуглое лицо герцога неотвратимо притягивало к себе её взгляд.

   — Леди, я пью за вас, — эти слова герцога звоном отдались в ушах Матильды.

Вильгельм развернул кубок и намеренно приложил губы к тому месту, откуда пила Матильда.

Герцог осушил кубок в полнейшей тишине. Сотни взглядов были прикованы к нему. Лишь граф внимательно изучал узор на солонке.

Поставив кубок, Вильгельм предложил Матильде сесть рядом. Леди подала ему руку, и от неожиданного прикосновения пальцев Вильгельма по телу её пробежала дрожь.

Вдруг все разом заговорили, словно вспомнив о правилах хорошего тона. На герцога теперь бросались лишь мимолётные взгляды. Он же вообще не обращал никакого внимания на окружающих. Для него существовала только Матильда. Сидя практически спиной к графу Болдуину, Вильгельм положил руку на спинку стула Матильды и пытался разговорить её.

Однако все его попытки были тщетны. Матильда односложно отвечала и совсем на него не смотрела.

Граф Болдуин был занят едой и разговором с Робертом из Мортена, который сидел напротив. Тостиг развалился на стуле, поглощая еду, и в перерывах между блюдами нежно поглаживал руку Джудит. Он много пил и в конце концов стал вести себя весьма непристойно. Его грубый смех всё чаще заглушал гул голосов. Он выкрикивал тосты и проливал вино на стол.

   — Да здравствует Вильгельм Нормандский! — крикнул он, с трудом поднявшись на ноги.

Вильгельм обернулся. Увидев шатающегося Тостига, он презрительно усмехнулся, но тут же поднял кубок и выпил за здоровье саксонца. Обернувшись к Матильде, он проговорил:

   — Итак, Тостиг одел обручальное кольцо на палец вашей сестры. А вы знаете, зачем я приехал во Фландрию?

   — Я плохо разбираюсь в государственных делах, милорд, — холодно ответила Матильда.

Если она рассчитывала пресечь дальнейшие попытки Вильгельма объясниться, то она явно недооценивала его.

   — Я приехал по делу, не носящему официальный характер, — улыбнулся он. — Затронуто моё сердце.

   — Я не подозревала, что Воинственный Герцог интересуется и такими вопросами, — не смогла удержаться Матильда.

   — Видит Бог, — проговорил Вильгельм, — в данную минуту меня интересует только это.

Матильда закусила губу. Зная о том, что из-за стола их никто не увидит, Вильгельм вдруг до боли сжал обе руки Матильды. Сердце её забилось как сумасшедшее, а щёки залил румянец. Герцог удовлетворённо улыбнулся.

   — Ба! Под маской спокойствия горит настоящий огонь, — тихо проговорил он. — Скажите честно, вы так же холодны, как кажетесь, или в ваших венах течёт горячая кровь?

Матильда отдёрнула руки.

   — Если я и горю, то не из-за мужчины, — ответила Матильда презрительно. Но страстный взгляд Вильгельма снова заставил её потупить глаза и отвернуться.

   — Вы скоро пожалеете о своих словах, леди!

   — Герцог, не забывайте, что однажды я уже была замужем.

Вильгельм усмехнулся и не обратил внимания на эти слова. Матильда сочла его смех признаком неблагородного происхождения и скривила губы, но герцог вновь ввёл её в замешательство:

   — Я нашёл человека, который достаточно силён, чтобы снести твои стены, о Спрятанное Сердце!

Матильда подняла глаза и изучающе посмотрела на герцога. Дрожа всем телом, она сложила руки на груди, словно пытаясь воздвигнуть барьер между собой и им.

   — Мои стены крепки и будут такими до конца! — проговорила она.

   — Вы бросаете мне вызов, леди? Кто вы? Мятежная душа? Что вы знаете обо мне? Вы, которая называет меня Воинственным Герцогом?

   — Я не ваша подданная, милорд, — ответила Матильда. — Если я действительно крепость, обнесённая стенами, то нахожусь за пределами ваших границ.

   — То же самое говорил мне владелец Домфрона, — возразил Вильгельм. — Но сегодня Домфрон называет меня господином.

Вильгельм на мгновение замолчал, и Матильда поняла, что не может оторвать от него глаз.

   — Поступайте как знаете, Матильда. Я принимаю ваш вызов.

Щёки Матильды вновь покраснели, но она сдержала себя. Герцог может не понять, что зашёл слишком далеко, увидев, что Матильда отвернулась от него и переключила своё внимание на брата Роберта, сидевшего неподалёку. И если Вильгельм заметил это, то Матильда больше не сможет смутить его. Всё время она чувствовала на себе его властный взгляд, поэтому с облегчением вздохнула, когда обед закончился. Наверх Матильда поднялась с графиней и сестрой. Она была всецело погружена в свои мысли и теребила косу, как всегда в минуты волнения. Графиня собиралась было заговорить с дочерью, но так и ушла в свои покои, не проронив ни слова. Дамы сели за вышивание, но Матильда резко отодвинула свою вышивку и подошла к окну. Думая о своём, она стала пальчиком что-то рисовать на стекле.

Вскоре Джудит подошла к ней. Обняв сестру за талию, она тихо рассмеялась:

   — Да ты вся горишь! Что с тобой сделали во время обеда, милочка?

   — Отвратительные манеры! — выпалила Матильда, еле сдерживая гнев.

   — Что за слова! Он отвратителен тебе, но страстен и будет для тебя прекрасным любовником. — Джудит погладила сестру по щеке. — Он смотрит на тебя голодными глазами! Самец, готовый наброситься на маленькую прелестную самочку.

   — Я не для него.

   — Думаю, пройдёт не так много времени, и ты станешь рассуждать совсем по-другому.

   — Я своё отлюбила.

Джудит усмехнулась и крепче обняла сестру:

   — Девочка моя, у тебя был лишь один мужчина, и я сомневаюсь, что он вообще тронул твоё сердце. Лично мне герцог Вильгельм кажется более привлекательным, нежели Херборд. Конечно, Херборд был очень мил, но в нём не хватало огня. А ты... ты была ему просто не по зубам!

Матильда молчала, но слушала сестру в странном напряжении.

   — Если папа римский даст разрешение на брак, — вкрадчиво проговорила Джудит, — наш отец, я уверена, будет рад этой свадьбе. Вильгельм — сильный покровитель.

Матильда гордо подняла голову:

   — Но я — дочь Фландрии, рождённая в законном браке.

   — И что из этого? — изумилась Джудит. — Нормандия — неплохой кусок для нашей Фландрии.

Глаза Матильды сузились:

   — Этот незаконнорождённый юнец хочет прыгнуть слишком высоко! В моих венах течёт кровь короля, а не дубильщика!

   — Он — герцог Нормандии, — возразила Джудит. — Всё остальное не имеет значения.

   — Его неблагородная кровь смешается с моей?! — вскричала Матильда. — Этому не бывать! Никогда!

   — Дай Бог тебе сил, сестрёнка, — медленно проговорила Джудит. — Прости, наверное, я случайно узнала твою тайну.

   — У меня достаточно сил, чтобы бороться с нормандским волком!

   — Но хватит ли их, чтобы побороть собственные желания? Непоседливое дитя! Неуёмное сердце! Тебе не видать покоя, пока Вильгельм не будет с тобой, как этого хотите вы оба.

Матильда сама не знала, была ли Джудит права в своих догадках. Она боялась ночи, этой и всех последующих. Образ Вильгельма преследовал её. Матильда просыпалась, дрожа от странных снов, с мыслью о том, что герцог неизбежно подчинит её своей воле. Он действительно хотел овладеть ею и показал это очень скоро. Игра в кошки-мышки была невыносима для чувствительной женщины. Она сама не знала, чем всё может закончиться. По ночам она сидела в постели, обхватив колени руками. В такие минуты она действительно была похожа на ведьму. Волосы золотились при свете луны, невидящие глаза смотрели в пустоту, но мозг работал и снова прокручивал происшедшее. Спрятанное Сердце! Отдалённая Крепость! Губы медленно расползались в улыбку. Матильда снова и снова вспоминала слова герцога — то с любовью, то с сомнением. Женщина в ней была рада очаровать и пленить Вильгельма, но здравый смысл подсказывал, что это опасно: демон, сидящий в нём, может сорваться с цепи. Она вела опасную игру с человеком, не знакомым с тонкостями любовного романа, и иногда расплачивалась за это. Неблагородная кровь! Манеры бюргера! Матильда потрогала синяк на руке. Боже, да этот человек сам не осознает своей силы! Матильда покачала головой, нахмурилась, но не смогла подумать плохо о герцоге. Если она сама разожгла его страсть и пострадала, то в этом не его вина. Когда Вильгельм до боли сжал руку Матильды, она поняла, что всецело зависит от его милосердия, хотя очень сомневалась, что ему присуще это качество. И всё же она боялась его грубой силы. Что же действительно вызывало страх у Матильды, так это его непостижимая власть над ней. Именно это заставляло её дрожать по ночам и не давало ей покоя, даже когда герцог был далеко. Несмотря на то что она уже была замужем и овдовела, сердце её никогда не билось так, как в тот момент, когда герцог вошёл во дворец её отца и бросил на неё свой тяжёлый взгляд. Тогда она заметила, что в глазах его вдруг зажёгся какой-то внутренний свет. Он чувствовал себя победителем. Ей казалось, что она обнажена под его взглядом, пока гнев не сменил возбуждение и восторг. Спрятанное Сердце! Отдалённая Крепость! Ах, если бы это было так!

Матильда покачала головой. Беззащитные, хрупкие женщины! Стиснув зубы, она стала готовить укрепления для своей крепости. Здесь было над чем подумать. Она снова положила голову на колени. Лунная дорожка осветила ведьму, обдумывающую колдовство, неподвижную и сосредоточенную.

Матильду охватила ненависть. Нормандский волк, безжалостно охотящийся за жертвой! Дева Мария, помоги сделать так, чтобы волк приполз к её ногам!

В голове неотступно мелькал образ Вильгельма, болела рука, сердце гулко билось в груди. Матильда сжала грудь руками, словно пытаясь остановить его. «О, Воинственный Герцог! Оставь меня в покое!» Матильда ещё долго молилась. Ночью ей приснился тот же странный сон.

Глава 3


Игра в кошки-мышки продолжалась. «Кошка» становилась смелей, а действия «мышки» не были понятны ни «кошке», ни ей самой. Что по этому поводу думал мудрый граф, никто не знал. Он вёл себя по отношению к герцогу очень учтиво, незаметно наблюдая за ним, и беседовал с ним обо всём, кроме брака. Матильда, разговаривая с Вильгельмом, смиренно держала руки на коленях и скрывала свою тайну под загадочной улыбкой. Герцог мог почувствовать неладное, видя странный блеск в её глазах. Но что он знал о женщинах? Абсолютно ничего, в этом он мог поклясться.

Проведя рукой по шее, полным грудям и талии Матильды, Вильгельм вскричал:

   — Неужели всё это пропадёт зря? Вы созданы для мужчины, миледи, не отрицайте!

Улыбка герцога говорила о такой страсти, что против воли Матильда снова задрожала. Она смогла ускользнуть от него, но герцог чувствовал себя победителем. Её укрепления против ожидания не выдерживали под натиском врага. В эту минуту другая женщина бросилась бы в его объятия. Но дочь графа Болдуина руководствовалась не только чувствами и сердцем. Если бы герцог пробил брешь в стенах её крепости, это бы только сильнее разожгло огонь её гордости. Загнанная в угол, она будет бороться ещё отчаяннее.

   — Так ты можешь обжечься, милая, — как-то предостерегла сестру Джудит.

   — Я заставлю встать его на колени! — Это было всё, что она могла сказать. — Он очень самонадеян, но ему придётся узнать, какая пропасть лежит между благородным и незаконнорождённым происхождением.

Герцог не имел об этом ни малейшего представления. Другие, возможно, догадывались. Рауль был одним из тех, кто знал, как Матильда разжигает огонь вражды. Этим он был обязан леди Джудит, которая будто нехотя раскрыла секрет и рассмеялась, увидев, что Рауль изменился в лице.

   — Мадам, — твёрдо проговорил он, — леди Матильде следует быть очень осторожной. Она не знает, с кем имеет дело.

   — Ну, я думаю, он её не съест, — мягко проговорила Джудит. Она видела, что Рауль был очень взволнован, и решила, что стоит об этом рассказать сестре.

Слов Рауля было достаточно, чтобы разжечь аппетит Матильды. Неожиданно она стала уделять внимание Раулю. На охоте леди даже пожелала скакать рядом с ним. Матильда довольно искусно повела разговор в нужном ей направлении. Еле заметно улыбнувшись, она вскоре сказала:

   — Не сомневаюсь, сеньор, что друзья герцога сильно преуспели, советуя ему бросить его новую затею.

   — Герцог не принимает советов, леди, — отрезал Рауль.

Матильда бросила на него оценивающий взгляд.

   — У него вскружилась голова, — произнесла она. — Если я и выйду замуж во второй раз, то мой жених будет такого же благородного происхождения, что и я. Я говорю с вами так откровенно, потому что уверена, что вы пользуетесь доверием герцога, — добавила Матильда, мгновение поколебавшись между намерением казаться гордой и неприступной и желанием добиться цели во что бы то ни стало.

Рауль покачал головой. Перехватив взгляд Матильды, он прочитал её мысли, и ему стало жаль леди: ею овладели две страсти, разные по сути, но равные по силе.

   — Леди, мой вам совет, — проговорил он. — Не используйте это оружие против моего хозяина. Если вы разбудите в нём гнев, вас не спасёт ни то, что вы женщина, ни то, что вы дочь правителя Фландрии.

Матильда по-прежнему улыбалась. Со стороны могло показаться, что слова Рауля лишь раззадорили её.

   — Он — мой сеньор, и я его люблю и уважаю, — продолжал Рауль, — но я знаю его нрав. Леди, если вы выпустите на свободу демона Нормандии, вам останется уповать лишь на Бога.

Рауль всей душой желал остановить Матильду, но он глубоко ошибался. Матильда разошлась не на шутку. Выпустить демона, спящего в мужчине, было ей как раз по душе. А существует ли демон на самом деле? Какая женщина сможет удержаться от соблазна увидеть всё самой?

В конце недели герцог уехал к своей границе. Вскоре в Лилль пришла депеша, в которой Вильгельм официально просил руки Матильды. О родстве, мешающем вступить в брак, не было сказано ни слова. Что бы ни говорили герцогу его советники, он не намерен был ждать ни часа дольше. Не слушал он и Рауля, которого отправлял с депешей. Испробовав все варианты, Рауль в отчаянии проговорил:

   — Милорд, её ответ будет «нет», но вы ещё не научились получать отказы.

   — «Да» или «нет», но ответ будет, — отрезал Вильгельм. — Видит Бог, эта осада чересчур затянулась! Иди и требуй от моего имени ключи от этой крепости!

Посольство двинулось в путь на следующее утро. В Лилле его уже ждали. Оказав посланникам должный приём, их проводили в зал, где граф давал аудиенции.

Рауль вошёл в зал в сопровождении Монтгомери. Оба были одеты очень богато и вели себя как подобает случаю.

Зал был переполнен фландрскими лордами и советниками. На возвышении на троне сидел граф — с миледи по правую руку и Матильдой по левую.

Рауль и Монтгомери подошли к возвышению. Приветствие графа было очень тёплым, но леди Матильда на мгновение подняла глаза и бросила на Рауля взгляд, не предвещавший ничего хорошего.

Рауль зачитал послание герцога притихшему двору. Как только он закончил, по залу прокатился гул голосов, но тут же все замерли. Граф, теребя мантию, произнёс полагавшиеся по такому случаю фразы: он понимает, какая честь оказана его дочери, но этот вопрос требует тщательного обдумывания.

   — Мой господин, милорд, полагает, что вы знали о его намерении уже в течение нескольких недель, — произнёс Рауль с обезоруживающей улыбкой.

Граф посмотрел на дочь. Было ясно, что он растерян. Болдуин снова заговорил, на этот раз о факте родства, которое может воспрепятствовать браку. Казалось, это было его спасительным оружием.

Однако Рауль уничтожил и это препятствие:

   — Герцог надеется, и не без основания, что эта проблема может быть разрешена. Ваша светлость, вероятно, знает, что настоятель монастыря Ланфранк всё ещё находится в Риме. Он шлёт нам утешительные известия.

В ответ на это граф Болдуин вновь разразился длинной речью. Суть её сводилась к тому, что он был бы рад сделаться союзником Нормандии, но его дочь уже не юная девушка, судьбой которой можно было бы легко распорядиться, и, возможно, не желает выходить замуж во второй раз, поэтому она должна дать ответ сама.

Наверное, только Рауль из всех находящихся в зале догадывался о том, что скажет Матильда. Ни граф, ни графиня не имели об этом ни малейшего представления.

Леди Матильда медленно поднялась и поклонилась отцу. Она начала говорить громко и отчётливо, тщательно подбирая слова:

   — Мой сеньор и отец, я благодарна вам за заботу обо мне. Если бы вы велели мне снова выйти замуж, я, сознавая свой дочерний долг, подчинилась бы вашей поле. Этого требует моя и ваша честь.

Матильда остановилась. Стоя рядом с ней, Рауль заметил, что уголки её губ приподняты в улыбке, и приготовился к худшему.

   — И всё же позвольте мне умолять вас, сеньор, отдать мою руку тому, чьё происхождение так же благородно, как моё, и не позволить крови дочери Фландрии смешаться с кровью человека, чьи предки были горожанами.

Матильда закончила говорить таким же ровным голосом, каким и начала. Снова поклонившись отцу, она села и скромно потупила глаза.

В зале воцарилась гнетущая тишина. Бросая друг на друга изумлённые, испуганные взгляды, придворные задавали себе лишь один вопрос: как нормандцы воспримут такое оскорбление?

Монтгомери вспыхнул и, сделав шаг вперёд, спросил:

   — И таков ваш ответ?

Рауль перебил друга и обратился к графу Болдуину:

   — Милорд, я не дерзну передать моему господину эти слова. — Увидев посеревшее лицо графа, Рауль понял, что неучтивый ответ Матильды был подготовлен без его ведома. — Милорд, я жду ответа Фландрии на послание моего господина, — повторил Рауль.

Граф с благодарностью воспользовался лазейкой, предложенной Раулем. Он постарался сгладить впечатление, произведённое на всех словами Матильды.

   — Господа, — начал он. — Фландрия понимает, какая честь оказана ей, и если она вынуждена отказаться от предложения герцога, то лишь с большим сожалением. Нам следовало бы с радостью выдать нашу дочь замуж за герцога Нормандского, но леди Матильда не желает выходить замуж второй раз.

Граф говорил очень долго, стараясь смягчить оскорбление, нанесённое его дочерью. Наконец посланники удалились: один — в задумчивости, другой — презрительно пожимая плечами. Никто так и не узнал, что сказал дочери граф Болдуин, но известно, что поздно вечером он послал за Раулем де Харкортом. Их аудиенция длилась без малого час.

   — Мне очень жаль, что всё так вышло, сеньор, — сказал граф.

Было видно, что он взволнован до глубины души.

   — Надеюсь, хуже не будет, — сухо заметил Рауль.

Эти слова мало успокоили встревоженного графа:

   — Я призываю вас в свидетели, сеньор. Слова, нанёсшие оскорбление Нормандии, принадлежали не мне.

   — Граф, — улыбнулся Рауль, — я думаю, не стоит запоминать то, что говорят женщины.

Граф вздохнул с облегчением, но Рауль многозначительно добавил:

   — В зале был не только я, милорд!

   — Господи! — вне себя воскликнул граф. — Все беды от женщин!

Его дочери наверняка польстили бы эти слова. Выйдя из комнаты графа, Рауль натолкнулся на Матильду. Он выставил вперёд руку, чтобы избежать столкновения, и почувствовал биение сердца Матильды. При свете факела она была очень бледна, но глаза её горели зелёным огнём. Рауль всё ещё не отнимал руки, но Матильда молчала. Не сводя взгляда с Рауля, она прошептала:

   — Донесите мой ответ дословно, сеньор, прошу вас.

   — Я сделаю всё возможное, чтобы забыть его, — ответил Рауль.

Он положил руку на плечо Матильды.

   — Вы сошли с ума, леди, если осмелились произнести такие слова. Разве это благородно? Да, вы избрали нелёгкий путь.

Матильда тихо рассмеялась: «Пусть знает, что я думаю о нём. Я не для него».

Рауль опустил руку. Он не мог понять Матильду, но ему казалось, что ею двигало нечто большее, чем ненависть.

   — Дай Бог, чтобы ваш смех не превратился в слёзы, — проговорил он.

Рауль хотел ещё что-то добавить, но Матильда снова прошептала:

   — Так не забудьте, что я сказала.

   — Миледи, что за безумие охватило вас? Чего вы ищете?

   — Наверное, мой женский ум не в состоянии ответить на эти вопросы. Передайте ему, что мои укрепления ещё держатся! — В голосе Матильды послышался вызов. Она бросила на Рауля взгляд, полный тревоги.

   — Вы уверены в этом, леди?

Стрела была пущена наугад, но, кажется, попала точно в цель. Матильда отшатнулась, дыхание её стало чаще. Рауль ушёл в свою комнату. Чувство удивления Матильдой сменилось в нём страхом за неё.

Немного остыв, Монтгомери сообразил, что то, что они слышали днём, не стоит сообщать герцогу. Он согласился с Раулем, что надо молчать о происшедшем, но по дороге домой постоянно вспоминал об этом.

Первой, кого встретил Рауль дома, была Мабилль, жена Монтгомери. Рауль чуть было не выругался от досады. Несмотря на свой юный возраст, эта леди, дочь и наследница Тальвеса, изгнанного лорда Белисма, уже заслужила недобрую славу сплетницы и интриганки. Рауль был более чем уверен, что она сможет вытянуть из Монтгомери абсолютно всё.

Герцог встретил своих посланников в официальной обстановке. Рауль передал ему уклончивый ответ Болдуина, однако, как ни старался, не заметил, чтобы выражение его лица изменилось. Минуту-две герцог молчал, но затем вдруг поднял глаза и спросил:

   — Что сказала леди Матильда?

Роджер де Монтгомери растерялся и засуетился. Рауль честно ответил:

   — Она просила передать вам, милорд, что её укрепления ещё держатся.

   — Смелая женщина, — рассмеялся Вильгельм. — Понятно, — протянул он, сжав кулаки. — Понятно.

Герцог отпустил гонцов. Рауль пошёл в свою комнату. Роджер, всё ещё растерянный и смущённый, отправился на поиски жены.

Понять, какую пользу для себя хочет извлечь из своей затеи Мабилль, было невозможно. Те, кто ненавидел её, а таких было много, не сомневались в том, что ею двигала просто страсть к интригам. Как бы то ни было, она выведала секрет у Монтгомери и, не теряя времени, пустила в ход своё мастерство.

За ужином Мабилль уже сидела рядом с герцогом. Во время еды они перебрасывались незначительными фразами, но когда ужин подходил к концу, Мабилль, глядя горящими глазами на герцога, похвалила его за хорошее настроение.

   — А с чего бы ему быть плохим, леди? — удивился Вильгельм.

Голос Мабилль был сладок как мёд, когда, смакуя каждое слово, она мягко спросила:

   — Милорд, а на кого похожа эта жестокая красавица, которой так трудно угодить?

Вильгельм нахмурился, но ответил достаточно вежливо. Рука Мабилль скользнула по подлокотнику, она медленно подняла глаза на герцога и прошептала:

   — Мой сеньор, вы сносите её оскорбления слишком великодушно. — Пальцы Мабилль теребили его рукав, губы дрожали, глаза затуманились. Она таяла от нежности. — Но как она осмелилась? — Мабилль презрительно вскинула голову, но затем снова скромно её опустила. — Простите, сеньор! Во мне говорит моя верность вам.

Монтгомери, сидевший напротив, провёл языком по пересохшим губам. Он посмотрел на Рауля, но тот ничего не слышал.

Вильгельм резко поставил кубок на стол.

   — Черт возьми, мадам, что всё это значит?

Мабилль, казалось, была смущена.

   — Простите, милорд! Я сболтнула лишнее.

Она испуганно посмотрела на своего господина, которого охватило мрачное предчувствие.

Герцог заметил её взгляд, на что и рассчитывала Мабилль.

   — Вы сказали или слишком много, или слишком мало, мадам! — При этом он посмотрел на Монтгомери. Его горящий взгляд был полон угрозы, но герцог не проронил ни слова. Зал он покинул явно не в лучшем настроении. Однако надежды Монтгомери на то, что Вильгельм больше не коснётся этой темы, не оправдались. Очень скоро слуга герцога передал Монтгомери приказ подняться в его покои. Монтгомери вышел, с упрёком посмотрев на довольно улыбающуюся жену. «Дьявол в ангельском обличье», — горько усмехнулся он.

Герцог был один. Не в силах усидеть на месте, он шагал по комнате. Увидев в дверях Монтгомери, он поманил его пальцем:

   — Входи, мой честный гонец, входи! Что же ты рассказываешь своей жене, что боишься сказать мне?

Монтгомери начал было что-то объяснять, но, запутавшись в словах, стал умолять Вильгельма спросить обо всём Рауля де Харкорта.

   — Я спрашиваю тебя, Монтгомери! — стукнул кулаком по столу герцог.

   — Леди Матильда поспешила с ответом, не посоветовавшись с отцом, милорд. Так сделала бы любая женщина. Официальный ответ мы получили от его светлости графа. Его мы и передали вашей милости.

   — Говори, Монтгомери! — проревел герцог.

   — Милорд, я лишь сопровождал Рауля де Харкорта. Из его уст вы можете точно узнать, что произошло в Лилле.

Увидев, какими глазами герцог смотрит на него, Монтгомери покрылся липким потом и поспешил ответить:

   — Милорд, если мы и совершили ошибку, пытаясь скрыть от вас слова леди Матильды, то только потому, что не хотели причинить вам боль. К тому же нам показалось, что подобных слов вам слышать не стоит.

   — Ты совершил ошибку, Монтгомери, когда рассказал своей жене то, что не решился сказать мне!

С этим бедняга был абсолютно согласен. Он вдруг выпрямился и произнёс с достоинством в голосе:

   — Моя судьба в ваших руках, милорд.

   — Выкладывай-ка всю правду, пока я не поднял ещё большего шума, — проговорил герцог.

   — Леди Матильда сказала, что готова покориться воле отца и выйти замуж. Но она умоляла, чтобы он выбрал ей жениха, чья кровь... Кто был бы... Сеньор, леди Матильда говорила о происхождении вашей светлости, но я не осмелюсь повторить её слова.

   — Думаю, будет лучше, если ты это сделаешь, Монтгомери, — тихо проговорил герцог.

Его спокойствие было похоже на затишье перед грозой.

Опустив глаза, Монтгомери выпалил:

   — Леди Матильда просила, чтобы отец не отдавал её в жёны человеку, родившемуся вне брака.

   — Ха-ха! И это всё, что она сказала?

Как и при дворе графа, Монтгомери вновь охватила ненависть.

   — Нет, милорд, не все. Леди отзывалась о вас весьма оскорбительно и заявила, что не желает, чтобы её кровь смешивалась с кровью человека, чьими предками были простые горожане.

Рауль вошёл в комнату как раз в тот момент, когда у Монтгомери с языка сорвались эти необдуманные слова. Он закрыл за собой дверь, но знал, что уже поздно что-то предпринимать. Сгладить впечатление, произведённое ими на герцога, было невозможно. Заметив, что Рауль показывает ему на дверь, Монтгомери вздохнул с облегчением и улизнул. Услышав вдогонку от Рауля: «Болтливый глупец!» — он даже не рассердился.

Встав спиной к двери, Рауль с почтением перенёс первый взрыв гнева Вильгельма. Выбрав удобный момент, он сказал:

   — Монтгомери плохой рассказчик. Действительно, она произнесла эти слова, но сказала это, повинуясь чисто женской прихоти ранить побольнее того, кто волнует её сердце и учащает его биение. Мне кажется, вы поступите мудро, если проигнорируете её слова.

   — Я заставлю её пролить кровавые слёзы, раскаиваясь во всём! Гордая вдова! Дерзкая девчонка! — Вильгельм нервно ходил по комнате. — Я не гожусь ей в любовники. Ну так пусть узнает во мне врага!

Герцог резко остановился у окна и стал неотрывно смотреть на луну. Пальцы барабанили по каменному подоконнику. Вдруг он рассмеялся:

   — Я отправляюсь в Лилль. Если ты едешь со мной, собирайся! Если же остаёшься, вели моему слуге Эранду седлать мне коня.

   — Благодарю, милорд. Я еду с вами. Но не вижу смысла в этой поездке.

   — Леди Матильда не узнала меня до конца, — мрачно сказал герцог. — Её послание было адресовано человеку, ничего из себя не представляющему, ничтожеству. Но я не таков. И она убедится в этом.

Герцог замолчал. Он не хотел и слышать о том, чтобы не ехать в Лилль. Встревоженный не на шутку, Рауль ушёл распорядиться о лошадях и переговорить с графом О. Он надеялся, что, немного подумав, Вильгельм остынет, но ошибся. Когда Рауль снова его увидел, герцог был спокоен, но не прислушался к доводам ни Рауля, ни кузена. Роберт пытался отговорить герцога, то превращая всё в шутку, то переходя на крик. Но он слишком хорошо знал своего господина, чтобы надеяться, что тот изменит своё решение. Роберт боялся какого-нибудь безрассудного поступка Вильгельма, который тот ещё мог совершить по молодости. Уныло посмотрев на Рауля, Роберт рискнул предложить кузену, чтобы того сопровождал вооружённый отряд. Предложение было с презрением отвергнуто. Вильгельм вскочил в седло и пустил коня галопом.

   — Я боюсь его! — воскликнул граф. — Дьявол на свободе, Рауль!

Рауль крепче сжал уздечку Версерея и усмехнулся:

   — Дай Бог нам скорее закончить эту любовную эпопею!

Всадники гнали во весь дух. Путь, который обычно проезжали за два дня, они покрыли в одну ночь. Лишь один раз, на рассвете, герцог остановился сменить лошадей. Отдыхать было некогда; ели всадники стоя и очень быстро. Герцог говорил мало. Чем ближе они подъезжали к Лиллю, тем нетерпеливее он становился. Рауля, валившегося от усталости, вновь охватил приступ безудержного немого смеха. Он слишком устал, чтобы думать о том, как герцог собирается себя вести с дочерью графа Болдуина, но ему было ясно, что в таком состоянии было невозможно предстать перед изысканным двором Фландрии. Заляпанный грязью, он скорее выглядел как гонец, посланный со срочным поручением, чем правящий герцог. Правда, говорить ему об этом было бесполезно. Рауль даже не удивился, когда часовые не стали останавливать мчащегося во весь опор и врывающегося прямо во дворец всадника.

В дверях главного здания дворца герцога наконец узнали. Изумлённый и испуганный слуга уставился на него и позвал других слуг. К Вильгельму, выпрыгивающему из седла, подбежало несколько пажей. Кланяясь герцогу, с опаской пытаясь выведать причину его неожиданного приезда, слуги предлагали проводить его в покои графа. Герцог отмёл все эти предложения без церемоний. Велев Раулю подержать его коня, он сказал:

   — Я здесь не задержусь надолго.

Оттолкнув почтительных слуг, он быстро прошёл во дворец.

В зале в ожидании ужина беседовали шесть или семь человек. Одним из них был Тостиг.

   — Боже мой, да это норманн! Из-за чего такая спешка, герцог?

Один из придворных вскочил и начал быстро говорить, что граф с сыновьями вот-вот вернутся с охоты, но замолчал, видя, что герцог его не слушает. Прежде чем кто-то что-то понял, Вильгельм уже пересёк зал и взлетел по лестнице. И всё же все успели увидеть, что на ремне у него висел меч, а в правой руке была плеть.

Мгновение все были в оцепенении. У всех была одна мысль: нормандский герцог сошёл с ума.

Матильда вышивала в своей комнате тонкое покрывало для алтаря. Леди Джудит помогала сестре. Рядом с двумя склонёнными белокурыми созданиями сидели служанки: кто шил, кто тоже вышивал. Девушки вполголоса разговаривали, когда дверь в комнату вдруг резко распахнулась. Иголки так и не завершили стежок; шесть испуганных пар глаз смотрели с недоумением.

На пороге стоял Вильгельм — нелепая фигура в комнате, источающей запах духов. Увидев глаза герцога, одна из служанок схватилась за руку подруги.

Матильде показалось, что она лишилась дара речи. Её душило непонятное чувство: то ли страх, то ли радость победы. Она видела, что сапоги и плащ герцога были покрыты дорожной пылью, а на бледном лице от усталости обозначились морщины. Её губы тронула еле заметная улыбка.

   — Что вам здесь надо, милорд? — наконец воскликнула Джудит.

Голос её дрожал от изумления. Она поднялась и сделала шаг вперёд, глядя то на герцога, то на сестру.

Вильгельм подошёл к Матильде, которая сидела неподвижно, наблюдая за ним. Он нагнулся (Матильде показалось, что он налетел на неё), схватил её за руки так больно, что у неё перехватило дыхание, и резким движением поднял её на ноги.

   — Ваше послание дошло до меня в точности, — сказал он. — Я привёз вам свой ответ.

   — Господи святый! — вскричала Джудит, сообразившая, что сейчас произойдёт.

Одна из служанок заметила в руке герцога плеть и заплакала.

   — Вы не посмеете! — сквозь зубы проговорила Матильда.

   — Я посмею, мадам, — возразил Вильгельм.

В первый раз Матильда увидела такую улыбку: её скорее можно было бы назвать оскалом.

   — За то же оскорбление, что вы нанесли мне, гордая вдовушка, мужчинам я отрубал руки и ноги.

Вильгельм вытолкнул её на середину комнаты.

   — Я пощажу ваши ноги, мадам. Но, видит Бог, бока ваши пострадают!

Служанки, дрожа от страха, забились в угол, пытаясь спрятаться от неминуемого. Кто-то смотрел на всё непонимающими глазами, кто-то всхлипывал от ужаса. Плеть просвистела в воздухе. Всхлипывающая девушка закрыла лицо руками и только вздрагивала каждый раз, когда слышала удар плети.

Леди Джудит сумела совладать с собой. Когда Вильгельм занёс над Матильдой плеть, она проскользнула к двери и что было сил навалилась на неё — так, чтобы никто не мог её открыть. Старшая из служанок, не в силах видеть унижение госпожи, хотела было бежать за помощью, но Джудит остановила её:

   — Глупая, ты что, хочешь, чтобы весь двор узнал, что леди Матильду выпороли плетью? Она не поблагодарит тебя, если ты выставишь её раны на обозрение всему миру.

Матильда плакала, но, закусив губу, не позволяла вырваться ни единому стону. Её платье было порвано, а волосы растрепались. Пальцы Вильгельма по-прежнему тисками сжимали её кисть. Наконец его безжалостная хватка ослабела, и ноги Матильды подкосились под последним ударом. Вильгельм отшвырнул плеть и, обхватив Матильду за талию, прижал её к себе.

   — Мадам, вы будете презирать меня, — прошептал он, — но, клянусь небом, вы меня никогда не забудете!

Прижав к себе леди ещё крепче, он поддержал её откинутую голову. Прежде чем Матильда успела понять, что сейчас произойдёт, он страстно поцеловал её в полуоткрытые губы. Матильда застонала. Вдруг герцог грубо расхохотался, с силой оттолкнул Матильду и развернулся на каблуках. В полуобморочном состоянии леди упала на пол.

В дверь начали громко стучать. Из коридора доносились возбуждённые голоса.

   — Откройте! — приказал герцог.

Джудит с удивлением посмотрела на него, слабо улыбнулась и преклонила колено.

   — Да, Вильгельм Нормандский, вы храбрый человек.

Она распахнула дверь. С порога раздались негодующие возгласы, зазвенели мечи. Герцог оскалился и решительно шагнул вперёд. Так хищник готовится к прыжку, увидев жертву. Перед ним все невольно расступились. Вильгельм оглядел их. Он даже не попытался вынуть меч. Наоборот, он миролюбиво сложил руки на груди.

   — Ну, господа? — саркастически спросил он. — Что вы желаете?

Люди явно не могли решиться на что-то определённое. Они переглядывались друг с другом, вопрошающе смотрели на Джудит. Джудит засмеялась и сказала:

   — Оставьте его, этот орешек вам не по зубам.

   — Но леди!.. — начал было один из придворных.

   — Леди Матильда! — выпалил другой.

Третий шагнул вперёд, слова застревали у него в горле:

   — Милорд! Вы сделали большую ошибку! Ваше высокое положение... Вы...

   — Тьфу! — сплюнул Вильгельм.

Он положил руку на плечо этого человека и отодвинул его со своего пути. Было ясно, что ему нет ни до чего дела. Не отдавая отчёта своим действиям, бессознательно подчиняясь властному взгляду герцога, люди расступились перед ним.

Вильгельм ушёл. Рауль не находил себе места, пока не увидел в дверях господина. Он вздохнул с облегчением, но секунду спустя увидел за его спиной разъярённые лица и испугался, не дошло ли дело до мечей. Но, видимо, всё обошлось. Герцог взял уздечку и вскочил в седло. Он заметил, что несколько человек бегут к нему, и неожиданно рассмеялся.

Этого простить было нельзя, даже нормандцу. Двое схватили за уздечку коня герцога, но Рауль обнажил меч.

   — Нет, друзья мои, я думаю, не стоит, — проговорил Вильгельм и пришпорил коня. Его по-прежнему забавляло происходящее. Храпя, конь рванулся вперёд, оттолкнув одного из людей графа и лягнув другого. Прежде чем кто-либо смог пошевелиться, герцог был уже далеко. Стук подков по мостовой становился всё глуше и глуше, пока наконец не стих окончательно.

В покоях Матильды девушки пытались поднять госпожу и привести её в чувство. Она недоумевающе смотрела на синяки на запястьях. Служанки были встревожены тем, что она была так молчалива и сосредоточенна. Джудит велела им выйти из комнаты и вопреки протестам закрыла дверь. Вернувшись к Матильде, она села рядом с сестрой.

   — Девочка моя, а ведь я тебя предупреждала.

Губы Матильды растянулись в жалкое подобие улыбки:

   — Ты жалеешь меня, Джудит?

   — Только не я, милая. Ты знала, на что шла.

Матильда выпрямилась, но лицо её исказила гримаса боли.

   — Что они сделали с ним?

   — Что они могут сделать с таким, как он?

   — Ничего, — согласилась Матильда. — Но они могли убить его. Неужели он не подумал об этом?

Матильда подняла руки и снова потрогала синяк. Вдруг её прорвало: уткнувшись в грудь Джудит, она жалобно всхлипнула:

   — Мне было так больно, Джудит!

Глава 4


После спешного отъезда герцога в Лилль нормандский двор жил в ожидании. Вести о том, что произошло во Фландрии, просочились и сюда и теперь передавались из уст в уста, приобретая все новые подробности. Однако никто не решался сообщить их самому герцогу. Кое-кто с видом знатока предсказывал, что граф Болдуин пойдёт на Нормандию войной, но предсказания не подтвердились. Никто не знал, что надумал граф, вернувшись в тот роковой день с охоты и застав дочь в синяках и порванном платье, а придворных — в бессильной ярости. Какими бы ни были его чувства, он ни за что не позволил бы им стать причиной вражды, не имея на то более веских оснований. Граф был могущественным правителем и не из разряда трусливых, но у него не было ни малейшего желания вступать в войну с Нормандией.

   — Лишь один человек на земле владеет искусством ведения войны. И этот человек — герцог Вильгельм. Этим всё сказано.

Придворные решили, что граф слишком мягко отнёсся к дерзкой выходке герцога. Леди Матильда залечивала ссадины и молчала. Граф Болдуин писал осторожные письма герцогу в Руан и тщательно обдумывал его ответы. Он посчитал разумным сказать своей дочери о том, что она конченая женщина. Матильда испуганно посмотрела на него.

   — Какой принц подберёт то, что втоптал в грязь норманн? По-моему, тебе прямая дорога в монастырь.

   — Какой принц протянет руку, чтобы взять то, что жаждет норманн?

   — Ты не понимаешь, что произошло, девочка моя, — возразил граф. — Норманн больше не вспомнит о тебе.

   — Ничего подобного. Он не успокоится, пока я не буду лежать в его постели, — ответила Матильда.

   — Об этом ещё рано говорить, — нахмурился граф и на этом закончил разговор.

В Руане решили, что герцог оставил идею жениться на фландрской леди. Однако Ланфранк всё ещё не был отозван из Рима. Архиепископ Може долго размышлял над этим в своём дворце, отправляя в рот сладкое печенье. В конце концов он решил написать брату Аркесу. Тот был практически пленником в своём замке, так как рядом стоял гарнизон герцога. Може мог только догадываться о намерениях герцога, но он знал о твёрдости воли Вильгельма.


По дороге домой герцог проговорил с беспощадностью в голосе:

   — Она ещё будет моей, но, видит Бог, ей придётся несладко!

   — Если вы так считаете, — резко возразил Рауль, — то не лучше ли было бы выбрать в невесты ту, кого вы полюбите, а леди Матильду оставить в покое?

   — Я поклялся, что Матильда будет моей, и никакая другая женщина её не заменит. Люблю ли я её или ненавижу, но она будет моей.

   — Трудная задача, Вильгельм, — только и мог сказать Рауль.

   — Но я решу её, верь мне.

Больше герцог не упоминал о Матильде ни при каких обстоятельствах. В Руане его ждали другие дела, и он окунулся в них с головой, оттеснив мысль о женитьбе на задний план. Весь оставшийся год он был поглощён подготовкой и проведением гражданских и церковных реформ и усмирял недовольных баронов, к которым проявлял излишнюю строгость. Даже Эдгар вынужден был отдать должное герцогу:

   — Да, он настоящий правитель. Мне всегда казалось, что он раб своих эмоций.

Гилберт де Офей, которому были адресованы эти слова, рассмеялся и спросил, что послужило для них поводом. Лорды сидели у окна верхнего этажа дворца, откуда открывался великолепный вид на Сену и Кьювилльский лес. Глядя вдаль, Эдгар задумчиво проговорил:

   — Его новые законы, а также то, как он расправляется с людьми, представляющими опасность для герцогства. Он очень хитрый, очень тонкий политик.

   — Ты хорошо изучил его, мой милый сакс, — заметил Гилберт.

Эдгар сжал руку Гилберта, и взгляд его голубых глаз омрачился.

   — А что мне остаётся? Только и наблюдать за другими людьми, — горько сказал он.

   — Мне казалось, ты всем доволен.

   — Нет. И никогда не буду, — ответил Эдгар.

Заметив, что Гилберту неприятны эти слова, он добавил:

   — Благодаря дружбе, твоей и Рауля, я больше не чувствую такой горечи одиночества, как раньше.

   — Насколько я могу судить, другие тоже. Рауль всегда рядом с тобой. Ты ведь считаешь его своим братом, не так ли? Вы так хорошо понимаете друг друга?

   — Да, — коротко ответил Эдгар. Он поправил плащ на коленях. — У меня никогда не было брата. Была лишь сестра, Элфрида. — Эдгар тяжело вздохнул. — Она была совсем малышка, когда я уехал. Но думаю, что она уже выросла.

   — Может быть, через несколько месяцев ты будешь свободен и сможешь вернуться в Англию, — попытался Гилберт утешить Эдгара, тоскующего по дому.

   — Может быть, — тихо проговорил Эдгар.

Но желания вернуться в Англию у него становилось всё меньше. Прожив так долго в Нормандии, невозможно было не полюбить её. У Эдгара появились друзья. Невольно он стал интересоваться делами герцогства. С печалью он думал, что становится похож на Улнофа.

Когда Нормандию охватило восстание Бюсака, он забыл о своём сакском происхождении и о том, что в Нормандии он пленник. Эдгар так долго находился при нормандском дворе и так часто участвовал в разговорах о благе герцогства, что попытка нарушить спокойствие этой страны возмутила его так же сильно, как и нормандцев.

Он видел, как ко дворцу подъехал гонец, весь в дорожной пыли, а через час встретил Рауля.

   — Ты слышал, что случилось? — спросил де Харкорт. — Вильгельм Бюсак поднял восстание в графстве О против герцога.

   — Кто выступит против Бюсака? — нетерпеливо спросил Эдгар. — Лорд Лонгвилль или сам герцог? Я бы присоединился к ним.

   — Сам герцог, — ответил Рауль, притворившись, что не услышал предложения Эдгара.

Друзья шли по галерее, обсуждая, кто может присоединиться к Бюсаку, а кто выступить против него, как вдруг Эдгар понял, что говорит, как норманн. Он замолчал, не чувствуя себя ни нормандцем, ни саксом, а лишь молодым человеком, который хотел поехать на войну со своим другом.

Герцог быстро разделался с повстанцем, в этом ему горячо помогали братья мятежника: Роберт, который так неосторожно вверил замок О попечению Бюсака, и Хью, аббат Люксейля, срочно прискакавший в Руан, чтобы убедить герцога принять строгие меры, но опоздал. Этот совет был излишним. Герцог уже уехал в О, где, проведя свою самую короткую осаду, штурмом взял замок, расправился с оставшимся гарнизоном и принял решение силой выслать Бюсака из страны. Скоро до Нормандии дошли слухи о том, что Бюсак попросил убежища у короля Франции, которое и было предоставлено ему с большой любезностью. Этот шаг Франции многое означал: король начал проявлять враждебность по отношению к герцогу Вильгельму.

Восстание Бюсака было лишь одним из многих, охвативших Нормандию. Нормандия, четыре года помнившая о поражении при Вал-ес-Дюне, снова начала поднимать голову. Герцогство больше не находилось всецело во власти Вильгельма, и он хорошо понимал это. Большая часть лордов была всё ещё с ним. Крестьяне и горожане служили ему верой и правдой, так как он был справедлив к ним. Но встречались среди них и такие, кто предпочитал нынешней жизни прежнее беззаконие. Разбои снова стали привычным делом, убийства и пожары являлись наиболее частым способом разрешения конфликтов. Бароны пытались присвоить себе как можно больше земель, но герцог старался не замечать этого. Рука Вильгельма со строгостью карала только тех, кто нарушал спокойствие в его стране. Но и на второй год изгнания Бюсака из Нормандии волнения в стране, как рябь на воде, не прекращались. Пока бароны ограничивались набегами на соседские земли. Как-то раз произошло убийство во время свадебного пира, в другой раз банда разбойников на десятки миль сделала невыносимой жизнь честных горожан. Будь то убийство или разбой, можно было не сомневаться, что все эти действия тщательно готовились людьми, прятавшимися в Аркесе.

Спустя год после событий в Лилле до Нормандии дошли вести о том, что ярл Годвин и его сын Гарольд объединили свои войска. Затем герцог узнал, что король Эдуард вновь призвал Годвина и обоих его сыновей и подарил Тостигу, недавно женившемуся на Джудит, графство Нортумбрия. Глаза Эдгара засветились новым светом. Даже Улноф, на которого норманны оказали такое огромное влияние, стал хвастать, что король Эдуард не смеет выступать против людей своей крови. Казалось, герцог Вильгельм мало обращает внимания на происходящее, но однажды, оставшись наедине с Раулем в своих покоях, он стукнул кулаком по столу и в отчаянии воскликнул: «Что за ничтожество этот Эдуард! Но я думаю, тебе не стоит об этом говорить всем остальным», — добавил Вильгельм.

Ярл Годвин недолго прожил после восстановления своих прав. Весной стало известно о его смерти. Купцы из Англии привезли в Нормандию странную историю. Они говорили, что рука Господня сразила ярла Годвина у ног короля. Во время пира, устроенного королём в знак примирения, ярл попросил своего сына Гарольда принести ему нового вина. Подойдя к отцу, Гарольд чуть не упал, споткнувшись обо что-то. Он сумел восстановить равновесие и услышал, как ярл вспоминает старую пословицу: «Брат помогает брату». Король Эдуард, который не был столь взбудоражен происходящим, мрачно проговорил:

   — Да, мой брат Альфред тоже помог бы мне, будь он жив.

Ярл слышал о смерти Альфреда более чем достаточно. Не в его привычке было обращать внимание на стрелы, часто летящие в его сторону. Но в тот момент он был слишком пьян, чтобы не обидеться на слова короля. Разломав кусок хлеба, он разгневанно посмотрел в глаза Эдуарда и громко проговорил:

   — О, король! Если я как-то причастен к смерти Альфреда, пусть этот кусок хлеба застрянет у меня в горле!

С этими словами он демонстративно положил в рот хлеб, но вдруг стал дёргаться в конвульсиях и с пеной на губах упал на пол. Через час он был уже мёртв. А король Эдуард покачивал своей головой, словно бы говоря, что он вовсе не удивлён.

Но все эти захватывающие новости, даже растущая власть Гарольда не могли долго интересовать герцога. Гораздо больше его волновали дела в родной Нормандии, разваливающейся на части.

Они и привели его в беспокойный Котантен, откуда герцог собирался отправиться дальше на запад в сопровождении Сент-Совера. Конь его был готов, а рыцари ждали приказа о выступлении. Но в Валоньезе его догнал гонец на загнанной лошади. Усталый, он спешился и протянул герцогу запечатанный пакет. Вильгельм вскрыл кинжалом пакет, и из него высыпались тоненькие листы бумаги.

Послание было от Фиц-Осберна. В нём сообщалось, что не успел герцог пересечь Вир, как граф Аркес, находившийся под присмотром людей Вильгельма, стал настоящей угрозой для безопасности Нормандии. Он переманил гарнизон на свою сторону и теперь являлся хозяином замка, захватывая окрестные земли и обращая местных крестьян в своих рабов.

Герцог помрачнел. Изрыгая проклятия, он смял письмо в руке. Лорд де Сент-Совер встревоженно спросил, что случилось. И получил исчерпывающий ответ: герцог протянул ему скомканное письмо. Тот разгладил его и начал читать, в то время как остальные воины собрались во дворе и, гадая, что же будет дальше, стали перешёптываться.

Герцог взял уздечку Малета и, прежде чем виконт Котантена закончил читать послание сенешаля, был уже в седле. Конь под ним от нетерпения переступал на месте.

   — А теперь я посмотрю, кто из вас готов, — вспомнил чьи-то слова герцог. — Теперь я посмотрю, кто поедет со мной в Аркес, господа.

Вильгельм пришпорил Малета, и чалый понёсся вперёд. Едва люди успели разбежаться, чтобы не попасть под конские копыта, как герцог был уже очень далеко.

Несколько десятков человек поскакало за ним, и лишь шестеро выдержали длительную ночную скачку. По дороге из Валоньеза в Байо их стало ещё меньше. В Байо герцог быстро переговорил с младшим братом — епископом и через час уже был в пути. Его рыцари послушно следовали за ним, зная, что спешка не была очередным капризом господина. Но сейчас к армии графа Аркеса могло подойти подкрепление. Король Франции, всю жизнь завидовавший успехам Вильгельма, как говорили все вокруг, спешил на помощь графу. Остановить эту кровавую компанию герцог мог, лишь приехав в Аркес прежде него.

Миновав Каен, всадники поскакали к Понт-Одемару. Конь Гилберта де Офея не выдержал.

   — Гилберт, ты остаёшься? — спросил Рауль.

   — Этот паршивец очень устал, — горько проговорил Гилберт. — Кто поедет с Вильгельмом?

   — Нил, два его человека, де Монфор, виконт Овранш, я и ещё несколько человек. Прости, мне надо спешить, иначе я никогда не догоню Вильгельма.

   — Если я найду коней, то присоединюсь к вам.

Гилберт помахал всадникам вдогонку и стал потирать уставшие ноги.

В Ко-де-Беке конь Рауля пал. Герцог расположил своё маленькое войско на берегу реки. И узнал последние новости от отряда из трёх сотен человек, который направлялся воевать против графа Аркеса. Рауль был послан в столицу с посланием Фиц-Осберну, и Сент-Совер проводил его, показав тропу, благодаря которой Рауль мог сократить путь.

   — С Богом! — улыбнулся он. — Теперь я немного побуду стражем герцога, хотя тебе это может и не понравиться.

Рауль покачал головой.

   — Теперь во мне не так много сил, — признался он. — Я страшно устал: ещё час — и я бы просто свалился с коня. Не оставляй его. Ведь даже если все его люди будут измождёнными лежать на дороге, он всё равно продолжит свой путь.

   — Ты не должен бояться этого, — пообещал виконт и вернулся к Вильгельму.

Перейдя вброд реку, герцог, казалось, погнал ещё быстрее по дороге на Бон-ле-Конт, а оттуда на Аркес по полям и лесам. В нескольких милях от Аркеса он встретил свой отряд. При виде господина командир отряда онемел от удивления, так как считал, что герцог был всё ещё в Котантене. Некоторое время он молчал, не в силах сказать и слова.

   — Ну что же ты! — нетерпеливо воскликнул герцог. — Не смотри на меня волком. Какие новости от моего дяди?

Хелуин из Бондвилля наконец пришёл в себя и обрёл дар речи:

   — Извините, милорд! Я не надеялся увидеть вас здесь так скоро.

   — Вполне понятно, — улыбнулся герцог. — Но ты видишь меня, и я очень хочу услышать от тебя что-нибудь ободряющее.

Поняв этот прозрачный намёк, Хелуин пустился в рассказ о поражении в Талло. Его люди поняли, что граф собрал сильный отряд хорошо вооружённых воинов, и было бы глупо атаковать его силами меньше чем в три сотни человек. На сторону Аркеса встали многие лорды. Они вели себя просто вызывающе.

   — Милорд! — умолял Хелуин. — Прошу вас, возвращайтесь в Руан и соберите армию, достаточную, чтобы разбить мятежников. Нас очень мало, да и отряды разбросаны в разных местах. Граф раздавит нас, как букашек.

   — Ты так считаешь? — спросил герцог. — Если позволишь, я возглавлю твой отряд и сам попытаю счастья.

   — Милорд, я не могу позволить вам так рисковать! — воскликнул Хелуин, не в силах сдержать тревоги.

   — Ты думаешь, тебе удастся остановить меня? Тебе не стоит даже пытаться. — Герцог похлопал его по плечу. — Как, неужели ты боишься? Поверь мне, как только повстанцы увидят меня, они не решатся даже вступить в бой.

   — Милорд, до нас дошли известия о том, что к ним подходят подкрепления, поэтому мы решили держаться в стороне, пока не наберём достаточно сил для сражения.

   — Вот это новости! — воскликнул герцог. Он спешился и потрепал гриву своего измученного коня, — Коня мне! — Вильгельм огляделся и, увидев подводимого коня, улыбнулся. Похлопав всадника по колену, он проговорил: — Слезай, мой друг!

Тот спрыгнул с лошади, недоумевая, как же сражаться без неё. Но герцога это не волновало. Он начал вносить свои поправки в расположение маленькой армии. Шесть человек, сопровождавших его всю дорогу от Валоньеза, должны были прикрывать его со спины, а всё войско — двигаться вперёд с большой скоростью. Вскоре они прискакали на болотистое поле, простиравшееся вплоть до Аркеса и моря.

Поле разделялось узкой дорогой, ведущей от Эуле к Варену, по которой и можно было добраться до замка. Слева от неё поднимались холмы, справа на небольшом расстоянии густой лес скрывал башни Аркеса.

Замок стоял на возвышенности, и подход к нему был защищён глубоким рвом. К замку вела лишь одна тропинка, да и та приводила к ещё одному рву, выкопанному вокруг стен.

Когда герцог со своим отрядом подошёл к замку, люди графа возвращались домой, сгибаясь под тяжестью награбленного. Отряд выглядел весьма внушительно. Ричард, виконт Овранш, родственник герцога со стороны его сводной сестры, бросил унылый взгляд на Нила и что-то пробормотал герцогу об осторожности.

В ответ Вильгельм взял копьё у своего оруженосца.

   — Брат Ричард, — проговорил он, — я очень хорошо знаю, на что иду. Как только эти люди увидят, что сам герцог здесь, они сдадутся без боя.

Вильгельм скомандовал двигаться вперёд, и войско направилось к подножию холма, на котором стоял замок.

Люди графа были застигнуты врасплох. Не зная, куда девать своё добро, они всё же смогли выстроиться в боевой порядок. Нил де Сент-Совер выкрикнул: «Герцог! Герцог!» Его крик подхватил хор голосов. С воинственным видом люди Хелуина двинулись на повстанцев.

Вожди мятежников услышали крик Нила, и мгновение спустя они действительно убедились, что во главе отряда был герцог. Люди переполошились. Увидя, как сверкает шлем герцога, они запаниковали. Если герцог, который должен был быть в это время на другом конце Нормандии, пересёк страну за такое короткое время ради Аркеса, то повстанцам нечего было и думать о победе. Не могло быть и речи о том, чтобы поднять боевой дух бойцов. Они прекрасно знали, каким воином был Вильгельм. В первую же минуту они, растерявшись, отступили, а затем, бросая награбленное, устремились к замку, ведь только там они были в безопасности.

Отряд герцога преследовал их до самых ворот замка. Там завязалась отчаянная битва, и некоторое время казалось, что Вильгельм сумеет прорваться через укрепление. Однако гарнизон, засевший в замке, сумел отбить атаку и поднять мост. Со стен на осаждавших посыпались камни. Нил де Сент-Совер схватился за уздечку и потянул коня герцога в сторону.

   — Боже мой! — вытаращив глаза от удивления, бормотал Хелуин. — Они бежали от нас, как олени от гончих псов.

   — Да, мой друг! — усмехнулся герцог. — Похоже, ты оценил моё мастерство.

   — В полной мере, милорд! — не в силах больше ничего сказать от изумления, Хелуин молча поскакал по холму.

Вскоре к герцогу присоединилась армия, возглавляемая Вальтером Гиффордом из Лонгвилля. Люди Аркеса с беспокойством наблюдали за приготовлениями к осаде, которые велись под стенами замка. Граф Аркес нервно покусывал губу, но, увидев, что его командиры дрожат от страха, грубо рассмеялся и пообещал подкрепление от французского короля.

Король Генрих действительно пытался прислать им подкрепление, но он надеялся соединиться с войсками графа прежде, чем к замку прибудет герцог. Король пересёк границу Нормандии в сопровождении графа Понтье и захватил пограничный замок Молин в Гесмесе. Не встречая сопротивления, он благополучно продвигался к Аркесу, когда до него дошли известия о происшедшем, поэтому король был осторожен. Он не знал, что его вассал давно наблюдал за войсками союзников, которые собирались присоединиться к графу Аркесу.

   — Пусть Генрих нанесёт удар первым, — сказал герцог. — Ведь когда-то я принёс ему омаж[15], и он всё ещё мой сеньор.

Армия короля продвигалась вперёд, всё более уверенная в победе, так как нигде не было видно войск герцога. Генриху донесли, что блокаду Аркеса ведёт Вальтер Гиффорд, а не герцог. От удовлетворения он потёр руки и пообещал своим воинам близкий конец. Конец действительно был близок, но едва ли король Генрих мог предполагать именно такой исход. В Сент-Обене он попал в засаду, устроенную герцогом. И хотя сам он остался жив, но потерял большую часть своих воинов. Граф Понтье был ранен прямо на его глазах. Генрих решил, что самое время отступать, и проделал уже большую часть пути, когда герцог Вильгельм узнал о захвате замка Молин. Герцог никак не отреагировал на это и снова возглавил осаду Аркеса. Именно тогда король понял, что, поспешив захватить его собственность, он освободил своего вассала от феодальных обязательств, которые до сих пор Вильгельм выполнял с большой точностью. Генриху ничего не оставалось, как вернуться домой и разрабатывать план завоевания Нормандии. Граф Аркес, прекрасно зная своего племянника, согласился сдаться.

Некоторые его сторонники были недовольны таким решением графа, утверждая, что замок мог выдерживать осаду ещё многие месяцы. Однако граф в отчаянии возразил:

   — Мы позволили Вильгельму отрезать нас от Франции, и с отступлением трусливого короля умерла и наша надежда. Неужели вы так и не узнали Вильгельма как следует! — Граф сцепил руки, негодуя на собственную оплошность. — Ведь когда он ещё лежал в колыбели, я в шутку сказал как-то Роберту, его отцу: «Не пришлось бы нам остерегаться его, когда он вырастет». Боже! И эти слова оправдались. Неужели это было пророчеством? Ведь с тех пор герцог всегда препятствовал мне, что бы я ни делал. Я конченый человек! — Граф закрыл руками лицо и долго ещё молчал, раскачиваясь из стороны в сторону.

   — Но мы ещё можем сразиться с ним, — твёрдо проговорил один из его друзей. — Неужели вы так быстро потеряли надежду, граф?

Граф поднял голову и горько ответил:

   — Я знаю, что игра моя окончена. Я надеялся застать Вильгельма врасплох, и мне это не удалось. Я разбит, и нет нужды голодать, чтобы затем всё равно сдаться. Я нанёс удар, который рикошетом отскочил от Вильгельма. Дважды его ударить нельзя, — голос графа задрожал. — Попробую поговорить с ним, — продолжил он. — Он не мстительный человек. — Граф снова поднёс руки к лицу. — Боже мой, Боже мой! — бормотал он в отчаянии. — Каким я был идиотом, что доверился французскому королю! Ведь я мог справиться и без него.

Граф отправил к Вильгельму гонца с посланием, в котором просил лишь сохранить жизнь ему и его людям. Хотя решение Аркеса и не понравилось его друзьям, это был политический шаг. Граф хорошо знал герцога. Вильгельм пойдёт на любые ухищрения, чтобы заставить дядю сдаться. Но когда он увидит, что достиг цели и враг признает себя разбитым, враждебность в нём сменится милосердием. Те, кто считал Вильгельма тираном, сильно ошибались. Когда в нём будили дьявола, он был готов на всё, но ни разу не проявил мстительность перед побеждёнными. Вильгельм тут же принял условия, поставленные Аркесом, и, когда ворота были уже подняты перед ним, въехал в замок в сопровождении своих рыцарей и позвал дядю для разговора.

Граф Аркес вошёл в комнату, где его ждал племянник, без оружия и без сопровождения. Это был гордый человек, который теперь терпел страшные унижения. Когда он увидел, что герцог один, то понял, что Вильгельм хочет пощадить его и не унижать ещё больше. Граф закусил губу, благодаря племянника за его милосердие и в то же время ненавидя его за это.

   — Дядя, — начал герцог, не отрываясь глядя на графа, — ты причинил мне много зла, и настало время положить этому конец.

Аркес улыбнулся.

   — Тебе что-то не нравится, племянник? — удивился он. — Ты стал хозяином моего замка и сидишь на троне, который с таким же успехом мог быть и моим.

   — Если ты хочешь напомнить, что я был рождён вне брака, то, слава Богу, ты не решаешься сделать это в моём присутствии, — резко заметил герцог. — У меня есть причины быть недовольным, ведь ты поклялся быть мне верным, когда я родился.

Граф взглянул на герцога:

   — Вильгельм, я бы уничтожил тебя, если бы на то была воля Божья.

Герцог улыбнулся:

   — Наконец-то ты заговорил начистоту. Я знаю, все эти годы ты был моим врагом. Какие у тебя дела со старым графом Мортеном, которого я выслал из страны? И что за отношения связывают тебя с Анжуйским Молотом[16]?

   — Все они одного поля ягоды, как и Генрих Французский, — презрительно проговорил граф. — Мне не стоило связываться с ними.

   — Да, тогда бы ты преуспел, — Вильгельм бросил на графа оценивающий взгляд. Он не был враждебным. — Ты бросил мне в спину немало камней, и, я думаю, мы должны прекратить эти отношения.

   — Ни Гюи Бургундский, ни Мартелл, ни даже Франция не были такими опасными врагами, как я, Вильгельм, — надменно проговорил граф.

   — Ты прав, ведь в нас течёт одна кровь — кровь потомков ярла Ролло, — согласился Вильгельм. — Но ты никогда не сможешь победить меня.

Граф отошёл к окну и стал смотреть на серые поля, простиравшиеся далеко вперёд. Мимо пролетела чайка. Траурный крик её разрезал тишину. Солнце закрывали серые облака, а далеко впереди деревья сгибались под сильным ветром. Граф смотрел на всё это невидящим взглядом.

   — Не могу понять, почему ты всё ещё жив? — проговорил он вполголоса. — Ты должен был погибнуть очень давно. У тебя слишком много врагов.

Аркес обернулся и увидел, что герцог саркастически улыбается. Это была улыбка уверенного в себе человека. Еле сдержав приступ гнева, граф медленно произнёс:

   — Когда ты родился, говорили что-то о предсказаниях, о странных снах твоей матери... Никогда не думал, что окажусь здесь перед тобой в таком положении, — Аркес поднял руку, и она безвольно упала. — Ты родился под счастливой звездой, Вильгельм.

   — Я прошёл суровую школу, — ответил герцог. — Многие претендовали на моё место, и ты — не последний. Но никто не сможет отнять у меня то, что мне принадлежит.

Наступила тишина. Отрешённым взглядом Аркес смотрел на племянника, словно оценивая его.

   — Но то, что принадлежит другим? — спросил он. — Интересно, что ты сможешь отхватить себе, прежде чем в тебе иссякнут силы? Да, я был идиотом, что ввязался в это. Что теперь?

   — Я забираю себе Аркес, — ответил Вильгельм.

Граф кивнул.

   — Ты приготовил для меня клетку?

   — Нет, — проговорил Вильгельм. — Ты свободен и можешь идти куда тебе заблагорассудится.

Граф цинично рассмеялся:

   — Если бы победа была моей, я тут же разделался бы с тобой, Вильгельм.

   — И поступил бы очень мудро, — мрачно заметил герцог.

   — Неужели ты не боишься, что я снова попытаюсь осуществить то, что мне не удалось сделать сегодня? — спросил граф.

   — Нет, не боюсь.

   — Ты лишил меня всех земель и просишь остаться в Нормандии. Благодарю тебя, Вильгельм.

   — Я не прошу тебя ни оставаться, ни уходить. Ты свободен и можешь делать что угодно.

Не говоря ни слова, граф ещё долго шагал по комнате. Его охватило леденящее чувство полного поражения. Он вдруг почувствовал себя очень постаревшим и очень уставшим. Смотря на уверенного в себе герцога, он понял, что грудь его болит от ненависти. Вильгельм был прав. Теперь ему нечего бояться. Жизнь графа скоро окончится, амбиции его так и остались неудовлетворёнными. Их место заняла усталость. Вильгельм же ещё не достиг своего расцвета, перед ним была вся жизнь и множество битв, из которых он будет неизменно выходить победителем. Графа охватила дрожь. Внутри закипала ревность — ревность к молодости и силе, ревность к могуществу другого человека. Он с усилием распрямил плечи, ближе подошёл к столу, у которого стоял Вильгельм, и проговорил:

   — Я не смогу жить спокойно рядом с тобой. Разреши мне уехать из Нормандии.

Герцог кивнул:

   — Я думаю, ты правильно решил. В Нормандии не хватит места для нас двоих.

   — Ты благороден.

Глава 5


Известия о происшедшем достигли и Фландрии. Но после мрачных событий в Лилле герцог Нормандский словно не существовал для двора графа Болдуина. После свадьбы Джудит Матильда поняла, что ей придётся расстаться с сестрой. И очень скоро она проводила её на корабль, отплывающий в Англию.

   — Видит Бог, — пробормотала она, глядя на Тостига, — я бы никогда не вышла замуж за такого человека.

Графиня Аделия резко заметила:

   — Да уж конечно ты закончишь свои дни вдовой, моя девочка.

   — Мадам, лучше пусть будет так.

   — Не говори со мной таким тоном, дочь! — проговорила графиня. — Я слишком хорошо знаю, что у тебя на уме.

Матильда замолчала, опустив глаза. После того «свидания» с Вильгельмом она стала задумчивей и молчаливей. Поэты прославляли её замороженную красоту. Великое множество бездарных стихов восхваляло её колдовские глаза. Девушка слушала искренние речи поклонников с такой загадочной улыбкой в глазах, что многие мужчины сходили с ума от желания овладеть ею. Певец из Франции разливался у её ног страстной песнью и бледнел от безнадёжной любви. Она позволила ему поцеловать её руку, но позже не могла вспомнить, какого цвета его глаза — голубые или карие. Матильде было жаль поклонника, но, пока он пел, она думала о страстном и жестоком герцоге Вильгельме. Молчание норманна после столь бурной последней встречи она пыталась объяснить себе разными способами, но не могла. Поэт ушёл опечаленным. Прошло несколько дней, и леди Матильда начала скучать по нему. Но когда она узнала, что теперь он поёт при дворе графа Булонского, то только вздохнула с удивлением и сожалением.

Первые новости из Нормандии привёз странствующий торговец из Ренна. Два раза в год он совершал своё путешествие во Францию и Нормандию, а затем через Понтье и Булонь добирался до севера Фландрии. На этот раз караван торговца приехал в Брюссель позже обычного. Он привёз и прекрасные ткани, и затейливые украшения из драгоценных камней в золотой оправе, а также диковинки с Востока, безделушки из Испании, посуду из Лиможа. Но торговец не мог показать свой товар нетерпеливым горожанкам, прежде чем обитатели дворца не выберут что-нибудь себе по душе. Он разложил вышивки перед графиней и её дочерью. Служанки вскрикивали от восторга, но Матильда расправила ткань и отложила её в сторону.

   — Я вышиваю гораздо лучше, — проговорила она.

Графиня выбрала кое-что для себя и сказала, что управляющий заплатит за это. Она ушла, а торговец стал показывать Матильде зеркальца в серебряной оправе, шкатулки филигранной работы, вилки с двумя зубцами, драгоценные духи из Аравии. Матильда перебирала всё это своими нежными пальчиками, пока торговец расхваливал товар и пытался заинтересовать её.

   — А что покупают леди в Нормандии? — спросила она.

Торговец был рад поговорить. Он оказался в Нормандии как раз во время мятежа Аркеса и знал о том, что волновало сейчас её жителей.

   — В Нормандии сейчас неспокойно, миледи. Для честного торговца опасно выходить на дорогу. В Гесмесе я потерял два каравана. Одна из моих лошадей была угнана разбойником. Но герцог скоро наведёт там порядок.

Торговец разложил перед Матильдой ковёр.

   — Миледи, я приберёг его для вас! У меня их было два, когда я выехал из Реймса, но один купил герцог. Не сомневаюсь, он не отказался бы и от второго, но я не стал ему показывать его.

Торговец что-то долго говорил о достоинствах этого ковра, но Матильда прервала его нетерпеливым вопросом:

   — Неужели герцог Вильгельм придаёт какое-то значение таким вещам?

   — Он — великий правитель, выбирает только самое лучшее и диковинное; если бы не его благоразумие, купил ещё больше без сожаления. Граф Булонский... — торговец недоговорил, состроив гримасу и пожав плечами. — Герцог Вильгельм совсем не таков. Ему сложнее угодить, но он никогда не торгуется из-за цены. В этом году, увы, торговля шла не очень хорошо, так как герцог был занят своими делами, но обещаю вам, миледи, Нормандия вновь обретёт своё величие.

Так Матильда узнала о восстании Бюсака. Раскрыв рот она слушала торговца; сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди.

   — Он победил? — едва слышно спросила она.

   — Не сомневайтесь, миледи. Он неуловим для врагов. Великий правитель, мудрый и жестокий лорд. Миледи, взгляните на бирюзу, она достойна королевы.

Матильда выбрала ещё кое-что, потом отпустила торговца и долго сидела, перебирая в уме только что услышанное. Насколько она могла судить, герцог выбросил её из головы. Он занялся куда более интересными делами. Образ Вильгельма стоял перед её глазами. Она хорошо знала, с каким самозабвением он может посвятить себя целиком проблеме, волнующей его в данный момент, забыв обо всём остальном. Подогнув колени, она положила на них голову. Вспомнит ли о ней Вильгельм, когда дело будет закончено? Матильду терзали сомнения, она не находила ответа. Он должен вспомнить о ней. Он должен помнить о ней даже тогда, когда не видит её лица.


* * *


Прошли месяцы. Из далёкой и холодной Нортумбрии от Джудит доходили иногда весточки. Но из Нормандии не было ни слова. Дрожа от нетерпения, Матильда сумела надеть на себя маску спокойствия. Почему-то она была уверена, что Вильгельм повторит попытку в ответных действиях. И всё же герцог молчал. Делал он это для того, чтобы возбудить интерес Матильды или она стала ему безразлична?

Во Фландрию снова приехал торговец. Матильда спросила его, что слышно из Нормандии, и получила хорошие новости в ответ, хотя они мало утешили её. Герцог был в отличном настроении, когда торговец видел его в последний раз. Он купил несколько драгоценностей, способных украсить любую женщину. Торговец с видом знатока поднял бровь:

   — Дело идёт к свадьбе.

Однако, когда Матильда попыталась расспросить его поподробней, он мало что сумел рассказать. В Нормандии считали, что герцог собирается жениться, при этом назывались разные имена, но никто не мог сказать точно, какая из женщин будет осчастливлена.

Матильда с обезумевшими глазами смотрела на торговца. Служанки испугались за госпожу. В такие моменты действия её могли быть непредсказуемыми. Но она не обратила на них никакого внимания и очень скоро смогла овладеть собой. Не стоило показывать окружающим, какая буря разыгралась в её душе. Пока Матильда считала, что Вильгельм всё ещё желает её, она могла сохранять спокойствие. Но весть о предстоящей свадьбе подействовала как удар хлыста, разбудивший в ней чувства собственницы. Матильда сжала кулаки. Если бы он был сейчас здесь, если бы она могла добраться до той женщины! Матильда ненавидела их обоих. Тщательно пряча свой гнев, она прислушивалась к каждой новости, приходящей из Нормандии.

Прошёл ещё год. Если герцог молчал, чтобы наказать Матильду, то он преуспел. Неизвестность не давала ей спать по ночам. Она была груба со служанками, нетерпелива с певцами, восхвалявшими её достоинства. Один благородный фламандец положил к её ногам своё сердце. Она улыбнулась. Он опустился на колени, чтобы поцеловать подол её платья, называя её замороженной принцессой, возвышенной, неприкасаемой. Матильда не смотрела на него. Бедняге не на что было надеяться. Этой женщины невозможно было добиться, распластавшись у её ног и восхваляя её в песнях. Мужчина должен был бороться за предмет своего обожания, брать её сердце без спроса, а не вымаливать её руки, действовать решительно, а не стоять в немом благоговении. Несчастный претендент был отпущен. Вряд ли Матильда вспоминала о нём, когда он ушёл.

Когда Матильда снова услышала о Нормандии, речь шла не о свадьбе герцога, а о войне и победах. Граф Болдуин, знавший о событиях в Аркесе, поведал о поражении короля Франции, о бегстве графа Хью из Молина ещё до того, как герцог приехал туда, чтобы вернуть то, что ему принадлежало.

   — Я ещё не встречал человека, который бы умел так управлять своей судьбой. Дочь моя, ты прогадала, когда отвергла герцога Вильгельма Нормандского.

Матильда ничего не ответила, но внимательно прислушивалась к разговорам о победах герцога, которые велись при дворе отца. Те, кто знал о Нормандии, говорили, что граф Аркес несколько лет назад был самым опасным врагом Вильгельма. Они рассуждали о том, что было бы, если бы герцог приехал в Аркес позже Генриха или если бы он не смог ввергнуть в панику отряд графа. Граф Болдуин, слушая все эти рассуждения, сухо заметил:

   — Господа, в этом мире есть два человека, которые не полагаются на «если», — это герцог Вильгельм и я.

Получив отпор, придворные замолчали. Граф Болдуин задумчиво смотрел в окно.

   — Мы ещё услышим о Нормандии, — проговорил он. Отведя взгляд от окна, он повторил: — Да, мы ещё услышим о ней. Вал-ес-Дюн, Молин, Алансон, Домфрон, Аркес — он набирает силу. Он всегда победитель. — Граф печально покачал головой.

Его сын, Роберт Фризский, многозначительно улыбнулся:

   — Ты думаешь, что король Генрих был бы доволен твоими словами?

   — Сомневаюсь, сомневаюсь, — вздохнул граф Болдуин. — Я очень удивлюсь, если вскоре Франция не вступит в Нормандию, чтобы отомстить ей.

   — Да, прольётся немало крови.

   — Ты мастер предвидения, сын мой, — проворчал граф.

Из известий, доходивших до Фландрии, стало понятно, что спокойствие в Нормандии восстановилось. Отрывочные новости о политических шагах герцога, таких, как подписание мирного договора между противниками, изгнание из страны недовольных и появление при дворе герцога новых проверенных людей, доходили до Брюсселя разными путями, и встревоженные люди своими рассказами, казалось, напоминали леди Матильде, как далёк от неё стал Вильгельм. Он грезился ей летящим навстречу великим делам, сметая всё на своём пути и оставляя её далеко позади. Матильда протягивала руки, словно пытаясь задержать его, заставить его поймать её и нести в своё великое будущее. Она так хотела, чтобы он снова был рядом с ней. Спрятанное Сердце дрожало как колосок на ветру. Герцог всё же заставил её бояться. Она боялась неизвестности.

Дела приняли скверный оборот. Матильда пыталась выяснить хоть что-то о намечающейся свадьбе герцога. Его молчание угнетало её. Она теряла последнюю надежду. Заставляя себя спокойно выслушивать вести об обручении Вильгельма, она задрожала как листок, когда услышала о приезде в Брюссель нормандского посольства.

Отец велел ей прийти, и она вошла в его покои с лицом, ничего не говорящим о буре, разыгравшейся в её душе.

   — Дочь моя! — проговорил граф Болдуин. — Господин Рауль де Харкорт снова здесь, и его сопровождают высокопоставленные сеньоры. Они прибыли с предложением ко мне. Герцог пожелал вернуться к делу двухлетней давности, и это очень пугает меня. — Граф посмотрел на дочь свирепым взглядом. — Я сдержу своё слово, Матильда. Я не заставлю тебя снова выходить замуж, но, если ты ценишь свою жизнь и мою честь, постарайся, чтобы с твоих губ не слетело ни одного неосторожного слова.

   — Что я должна сказать? — прошептала Матильда.

   — Ты лучше меня знаешь своё сердце, — проговорил отец.

— Видит Бог, я его не знаю.

Граф Болдуин с минуту смотрел на неё в молчании.

   — У тебя было два года, чтобы узнать его, — сухо заметил он.

Матильда теребила косу.

   — Дайте мне ещё час, милорд, — попросила она.

   — Дитя моё, у тебя есть ещё время. Но как только посланцы придут ко мне, ты должна будешь дать ответ. И, ради Бога, позаботься о том, чтобы мне не пришлось отвечать за тебя во второй раз.

Матильда ушла, но ей не пришлось долго ждать приказа графа прийти в тронный зал.

Сердце её готово было выпрыгнуть из груди, пальцы судорожно перебирали складки платья. Матильда украдкой взглянула из-под длинных ресниц и увидела Рауля де Харкорта, с тревогой смотревшего на неё. Только сейчас она почувствовала, что всё в её руках, всё зависит от неё, и её губы дрогнули в улыбке. Вот чего она желала всю свою жизнь. Матильда прошла на своё место рядом с троном отца и села.

Граф Болдуин обратился к ней, не тратя времени. Он сообщил, что герцог Вильгельм просит её руки, будто такое предложение никогда ей не делалось и не было ею же отвергнуто. Матильда едва разбирала его слова. Сейчас перед ней стояла другая проблема. Мысли прерывались обрывками слов графа. Он говорил о разрешении на брак католической церковью. Матильда мельком заметила какие-то свитки. Граф что-то упомянул о епитимье. Леди Матильда должна была построить церковь на свои средства, если выйдет замуж за Вильгельма. Она смотрела на отца таким невидящим взглядом, что граф терялся в догадках — о чём же она может думать в эту минуту.

Наконец поток слов прекратился. Матильда выпрямилась на стуле, держа руки на коленях. Тишина была такой плотной, что, казалось, обволакивала зал как туман. Леди Матильда чувствовала, что все эти люди ждут её ответа. Но за всё это время она так и не придумала, что ей сказать.

Она провела языком по пересохшим губам. Опустив глаза, она увидела голубые вены, выступавшие на её руках. «Сын горожанина, выродок дубильщика!» Матильда заметила, что подол её шёлкового платья смят, и разгладила его. Если она отвергнет герцога во второй раз, сможет ли она снова видеть его лицо? Матильда не была уверена, хочет ли она этого. Перед глазами её стоял образ герцога в последний его приезд, смотревший на неё из-под нахмуренных бровей. Жестокий любовник, ужасный жених! На одном из ногтей Матильды была белая чёрточка. Она стала смотреть на неё, и казалось, для неё нет ничего важнее. Спрятанное Сердце! Затаённая Крепость! Матильде почудилось, что она снова видит синяк, который был на её руке два года назад. Отказать ему? Она боялась его, ненавидела, она была не для него.

Граф Болдуин заговорил:

   — Дочь моя! Мы ждём твоего ответа.

Матильда услышала собственный голос:

— Милорды! Я с радостью даю своё согласие.

Матильда плохо помнила, что происходило потом. Позже Рауль подошёл к ней и поцеловал её руку. Видя непонимание и растерянность в глазах Матильды, он попытался её утешить:

   — Миледи, не унывайте. Вы будете счастливы в этом союзе!

Доброе выражение его глаз успокоило Матильду.

— Господи, я не знаю, почему сказала это! — призналась она. — Мне страшно.

   — Мадам, выбросьте эти мысли из головы. Если вы и столкнулись когда-то с жестокостью моего хозяина, то скоро узнаете его совсем с другой стороны. Вы ничего не хотите ему передать через меня?

— Нет, — ответила она. — А что он передал мне?

   — На словах ничего, миледи. Лишь это.

Рауль раскрыл ладонь, и миледи увидела на ней массивный перстень.

   — Он просил меня надеть от его имени этот перстень на вашу руку, но я сделаю это, лишь когда мы останемся наедине, поскольку мне кажется, что здесь, в этой зале, на нас обращают слишком много внимания. — Рауль улыбнулся. — Идемте, миледи.

Матильда позволила ему взять её руку. Она успела заметить, что на перстне были выгравированы львы, символ Нормандии. Как только она почувствовала этот перстень на своём пальце, её охватила дрожь. Ей казалось, что она ощущает присутствие герцога и его класть над ней. Так брошенная перчатка сохраняет запах духов её владельца. Дрожащим голосом Матильда проговорила:

   — Он мне слишком велик, слишком тяжёл.

Рауль рассмеялся:

   — Мадам! Я передам герцогу, что он послал вам перстень, который плохо смотрится на вашем маленьком пальчике.

   — Да, передайте ему это, пожалуйста, — согласилась Матильда.

Больше она не видела этого посланника. На следующий день они были в пути. Единственное, что могло напомнить ей о недавнем визите, был только мужской перстень, чересчур массивный для женского пальчика.

Очень скоро служанки Матильды начали хлопотать о свадебном наряде. Подбирали ткань, нитки, выбирали фасон. Всё это происходило без участия Матильды, которая была как во сне. Храня молчание, она безучастно смотрела на приготовления к свадьбе, теребя в руках перстень Вильгельма.

Матильда думала, что герцог сам приедет в Брюссель. Но он лишь посылал ей подарки и высокопарные письма на латинском языке с подписью: «Ego Willelmus cognomine Bastardus»[17]. Увидев первый раз эту подпись, Матильда вспыхнула. Почему он так написал? Чтобы её подразнить? Позже она узнала, что это была его настоящая подпись. Она рассмеялась, подумав, что это было вполне в его духе — напоминать лишний раз людям о своём прозвище. Больше о Вильгельме не было известий. Так как он держал себя холодно, Матильда со всеми основаниями предположила, что страсть его угасла. Такое отношение уязвляло Матильду. И когда наконец свита невесты направилась к нормандской границе, во главе её ехала холодная, опасная, умеющая держать себя в руках женщина.

Герцог послал навстречу невесте свиту, которая должна была поехать в О, где и намеревались сыграть свадьбу. Выглядывая из окна кареты, леди Матильда видела блеск украшений и стали. Кортеж графа Болдуина затмило великолепие нормандской кавалькады. Леди Матильда была поражена эскортом, посланным Вильгельмом. Сам он мог оказаться холодным при встрече невесты, но демонстрировал своё величие и великолепие своего двора, как павлин демонстрирует красоту своего оперения, чтобы произвести впечатление на самку. В О кортежу графа был оказан помпезный приём. Матильда скрывала лицо под вуалью и вела себя очень скромно. Однако ничто не ускользало от её внимания. Замок кишел благородными лордами, их жёнами, рыцарями, пажами и камердинерами. Всё плыло перед глазами Матильды, поэтому она с благодарностью откликнулась на предложение пройти в покои, которые были для неё приготовлены.

Здесь её собственные служанки, до этого искоса поглядывавшие на придворных дам, приставленных герцогом к миледи, искупали её и одели для первой встречи с женихом. Матильда очень терпеливо переносила все приготовления и предоставила служанкам возможность одеть себя так, как им нравилось. Затем она подошла к узкому окну и стала смотреть на серые долины, лежащие внизу. Она думала о том, как бесцветна и уныла была Нормандия.

К ужину её проводила графиня Аделия, которая поднялась в покои дочери, чтобы удостовериться в том, что служанки справились со своей задачей. Графиня любезно разговаривала с нормандскими дамами. Легкомысленная болтовня матери заставляла леди Матильду трепетать в ожидании чего-то ужасного.

Женщины шли по бесконечным галереям, украшенным гобеленами. Графиня вела дочь под руку. Перед ними и позади них шли придворные дамы. И шаги гулко отдавались в каменных стенах.

В первую минуту Матильде показалось, что банкетный зал залит светом тысяч свечей. Маленькие огоньки ослепляли её. Она видела лишь жёлтые языки пламени, пока шла по залу к возвышению. Наконец Матильда преодолела весь этот путь и услышала голос отца, а затем более низкий голос, который заставил её вздрогнуть как от удара. Она узнала его. Руку Матильды кто-то сильно сжал, но пожатие это не было уверенным. (Сквозь пелену Матильда смутно увидела лицо герцога, наклонившегося, чтобы поцеловать её руку. Он проговорил одну или две официальные фразы и тут же отпустил её руку. Матильда сидела за столом рядом с ним. Но разговор вела с Фиц-Осберном, сидевшим напротив. Казалось, герцог был занят беседой с графом Болдуином и графиней. Когда же он обращался к Матильде, то говорил с ней так, будто она была всего лишь знакомой, и всё же не отводил от неё глаз.

Матильда начинала приходить в себя, взгляд её прояснился, и она начала замечать всё, что происходит вокруг. Она была благодарна Фиц-Осберну, который вёл себя очень сдержанно по отношению к герцогу. Заметив, что ей принесли золотой поднос с разными изысканными блюдами, Матильда попробовала всего понемногу, выпила глоток вина и вскоре вышла из зала с матерью и своей свитой.

Графине очень понравился О, и она с нетерпением ожидала поездки в Руан, где после свадьбы герцог обещал устроить большой праздник. Графиня была очарована великолепием герцога и надеялась, что дочь будет счастлива с таким благородным человеком.

Матильда лежала на огромной кровати с балдахином. В ответ на слова матери она тихо проговорила:

   — Я вполне довольна, мадам.

Она проводила её взглядом до дверей и снова начала думать о том, что означает холодность герцога. Сон пришёл не сразу да и не дал ей покоя, и Матильда несколько раз в ужасе просыпалась.

Весь следующий день она не видела герцога и встретила его лишь на свадебной церемонии в кафедральной церкви Нотр-Дам-де-О. Её сопровождал отец. Замок О был переполнен любопытными, съехавшимися из окрестных городов и деревень, чтобы поглазеть на свадьбу герцога. Граф был одет в длинное платье, украшенное драгоценными камнями; длинный подол платья Матильды несли несколько человек. Когда она вошла в церковь, то нашла глазами герцога, ждавшего её у ступени алтаря. Рядом с ним был сводный брат Мортен и несколько лордов, которых она видела впервые. Герцог был одет в пурпурное платье, прошитое золотыми нитями, на поясе висел меч, а шлем окаймляло золотое кольцо. Его мантия свисала до пола красивыми складками. Золотые узоры блестели при каждом движении Иильгельма.

Церемонию венчания проводил Одо, епископ Байо. С ним были ещё два епископа. Несмотря на тот факт, что Матильда была вдовой, а не девушкой, в первый раз выходящей замуж, четыре рыцаря держали над её головой фату.

После того как молодожёны обменялись клятвами верности и были благословлены, в замке устроили пир е акробатами и менестрелями. По залу на длинной цепи водили медведя и обезьянку, скакавшую на задних чипах. Медведь под звуки тамбурина что-то пританцовывал. Затем в зал вбежали акробаты, и менестрель исполнил великолепную оду герцогине, играя на арфе и рожке.

На рассвете слуги графа О развесили гирлянды из цветов, устлали пол свежим тростником и поставили на стол множество изысканных блюд, которые личные повара герцога готовили в течение трёх дней. Они предназначались не для того, чтобы их ели, а для того, чтобы ими восхищались. Все они были выкрашены в разные цвета, украшены позолоченными листьями и серебряными узорами. Перед герцогиней стоял свадебный пирог. Кремом на нём была выведена фигура женщины, ждущей ребёнка. Ведь таков был желаемый результат брака герцога. На одном из столов стоял павлин и полном оперении. Никто не мог даже предположить, что под этими перьями была настоящая птица, искусно приготовленная мастерами.

В зал вошёл лакей, держа на вытянутой руке поднос с головой дикого кабана, украшенной лепестками диких роз. Из его рта торчал свиток, на котором было написано стихотворение, восхвалявшее невесту. Затем было внесено фирменное блюдо Вильгельма — оленина в бульоне и соус, при виде которого раздались радостные возгласы гостей. Повара сделали из фольги эмблемы Фландрии и Нормандии и соединили их печатью, на которой было написано: «Будьте счастливы на этом празднике. Да поможет Бог герцогу и герцогине».

Пажи не переставали бегать от стола к столу с флягами вина. Мужчины произносили тосты за герцогиню, и в воздух поднимались сотни кубков. Матильда сидела на троне рядом с герцогом, улыбалась, говорила ничего не значащие фразы и снова и снова бросала украдкой взгляд на человека, сидевшего рядом, чьё лицо ничего не выражало. Однажды, почувствовав на себе её взгляд, Вильгельм посмотрел на Матильду. Глаза его блестели, а на лице появилась жестокая улыбка победителя.

   — Теперь ты моя жена, — проговорил он сквозь зубы.

Матильда отвернулась, чувствуя, как кровь прилила к её щекам. Наверное, он женился на ней, чтобы отомстить. Умерла ли в нём любовь? Матерь Божья, не допусти этого!

Матильда постаралась взять себя в руки. Она вдруг поняла, что граф Роберт что-то говорит ей:

   — Миледи, как же вы решились дать согласие на брак с моим кузеном, после того как он столь жестоко обошёлся с вами?

Матильда ответила:

   — Мне показалось, что человек, осмелившийся избить меня во дворце моего отца, должен обладать большой смелостью и подходит мне, как никто другой.

   — Браво, герцогиня, — зааплодировал граф.

Матильда подняла глаза и увидела, что герцог смотрит на неё. Он слышал её ответ графу Роберту, и в его взгляде было не что иное, как восхищение. Он протянул к ней руку, но тут же сдержал себя и вместо этого сжал подлокотник своего кресла. Сердце забилось в груди Матильды. Наконец-то она стала понимать его. Она продолжала разговор с графом О и Робертом Мортеном, которые смотрели на неё с нескрываемым восхищением. Обед длился ещё много часов. Застолье становилось весёлым. Постепенно женщины обступили Матильду со всех сторон и повели в покои невесты. Она шла улыбаясь. Последнее, что она видела, были мужчины, поднимающие кубки за её здоровье, и Вильгельм, стоявший у стола и провожавший её взглядом из-под густых чёрных бровей.

Придворные дамы раздели Матильду и положили рядом с кроватью тяжёлый наряд невесты. Они расплели её тугую косу и расчёсывали её до тех пор, пока волосы не стали блестящими и шелковистыми. Матильду положили в постель герцога с шёпотом и прибаутками. За дверью послышались чьи-то голоса и шаги. Служанки подкрались к двери и распахнули её. На пороге стоял жених с друзьями, отпускавшими весёлые шутки. Служанки вышли из комнаты, и дверь за герцогом была закрыта.

Голоса становились всё тише, шаги затихали вдали. Несколько мгновений Вильгельм стоял, молча глядя на невесту. Глаза его горели каким-то странным светом, губы были плотно сжаты, и весь он казался сжатым как пружина. Он подошёл к кровати.

   — Итак, жена, — проговорил он с торжествующей ноткой, — как теперь твои укрепления?

Глаза Матильды засветились. Всё былое её желание отомстить ему куда-то исчезло. Улыбнувшись, она проговорила:

   — Милорд! Вы взяли меня, чтобы любить или чтобы ненавидеть? Я должна знать это!

Вильгельм сложил руки на груди.

   — Я взял тебя, потому что поклялся завоевать тебя, а я всегда сдерживаю свои обещания. И не отпущу тебя до тех пор, пока ты не признаешь во мне господина.

Матильда выскользнула из-под шкурок горностая, которые служили одеялом, и встала перед Вильгельмом. Стройная, с белоснежной кожей, она была похожа на сказочное существо.

   — Я думаю, тебе это не доставит удовольствия, — проговорила она, не сводя с Вильгельма глаз. — Мои укрепления разрушены, но доберёшься ли ты до Спрятанного Сердца?

Матильда стояла так близко к герцогу, что ей казалось, она чувствует битву, происходившую в его сердце. Схватив Матильду за плечи, Вильгельм неуверенно проговорил:

   — Видит Бог, я поклялся, что ты не увидишь моей доброты и мягкости.

Матильда ничего не ответила. Она лишь улыбалась, и улыбка эта смягчала сердце Вильгельма. Он взял её на руки, грубо прижал к себе и начал целовать её ресницы, глаза и губы до тех пор, пока она не стала вырываться, так как ей не хватало воздуха. Матильда прижалась к нему, и лёд её сердца растаял, а тело горело в огне. Покачиваясь на волнах его страсти, она услышала, как Вильгельм шепчет: «Я люблю тебя! Видит Бог! Любовь моя так сильна, что заполняет всё моё сердце».


Часть третья (1054-1060)

СИЛА ФРАНЦИИ

Французы заранее объявили о победе

над нашими рыцарями. Они ещё пожалеют

об этом!

Глашатай Нормандии.

Глава 1


Вильгельм Завоеватель

Когда Хьюберт де Харкорт снова увидел своего сына в замке Бомон ле Роже, ему показалось, что Рауль очень возмужал. Однако, подойдя поближе и увидев его в окружении братьев, Хьюберт понял, что ошибся, и недоумевающе пожал плечами, думая, как это могло произойти.

Роджер де Бомон, который помог Раулю поступить на службу к герцогу семь лет назад, поприветствовал его очень радушно. Он повёл его в зал, дружески похлопывая по плечу. Видя это, Хьюберт стал беспокоиться, как бы Рауль не превратился в самодовольного, заносчивого выскочку. Но тут же Рауль увидел отца и, подойдя к нему, опустился на колени, чтобы получить его благословение. Рауль смотрел на отца с той же улыбкой и той же чистотой в глазах, которые всегда напоминали Хьюберту его жену, умершую много лет назад. Хьюберт почувствовал неожиданный прилив нежности, но не показал этого. Он что-то проворчал о пурпурной мантии Рауля, называя её павлиньим нарядом, но всё же был очень доволен мыслью о том, что его сын облачен в ещё более великолепную одежду, чем Ричард де Бьенфейт, который тоже был здесь, чтобы приветствовать Рауля. Когда юноша поднялся с колен, Хьюберт посмотрел на людей, стоявших позади него, и с удовлетворением отметил, что сын приехал в Бомон ле Роже со свитой, полагавшейся ему как посланцу герцога.

Все знали, что Рауль приехал в Эвресин по поручению Вильгельма. Прошло много времени с тех пор, как вороны устроили перекличку на высоких деревьях вблизи Харкорта, но даже без этого предзнаменования войны вся Нормандия уже знала о том, что после осады Аркеса французский король решил начать войну против герцога Вильгельма. Странствующие торговцы и бродяги приносили из Франции известия о приготовлениях к войне. И хотя никто не знал точно, насколько сильную армию удастся собрать королю, все слышали о том, что к Генриху присоединились правители нескольких провинций. Отнюдь не встревоженные этим, бароны гордились тем, что могущество Нормандии заставило вассалов, не слишком-то жаловавших Генриха, присоединиться к королю Франции. Они требовали встречи с врагом на поле битвы. Поэтому когда Рауль объявил о планах герцога, глаза их потухли и во взглядах засквозило открытое недовольство.

Рауль сидел во главе стола, по правую руку от него был Роджер де Бомон. Рауль передал ему письмо герцога, но Роджер, с юности предпочитавший заниматься набегами, а не получением образования, предложил Раулю, к всеобщему облегчению, прочесть письмо вслух. Рауль вскрыл пакет и, показав всем печать герцога, увидев которую лорды одобрительно кивнули, медленно зачитал письмо.

Затем он аккуратно сложил исписанные листки и, положив их на стол, посмотрел на Гилберта де Офея.

Гилберт и сакс Эдгар стояли в стороне, потому что сопровождали Рауля как друзья и не входили в свиту, доставившую послание герцога. Гилберт прошептал:

   — Нашим тупицам не очень бы понравилось это. Если ты посмотришь на Рауля, то он засмеётся. Поэтому не поднимай глаз.

   — Может, я тоже тупица, — проговорил Эдгар. — Но если бы я был правителем Нормандии, то французы не сделали бы и шагу по этой стране без боя.

   — Конечно, ты тупица, — весело прошептал Гилберт. — Армия французов будет превосходить нашу в три раза, так считает Рауль.

   — Тебе так же не нравится план Вильгельма, как и всем остальным в Нормандии? — спросил Эдгар. — Я слышал, что ты говорил о нём.

Гилберт минуту помолчал.

   — Ты прав, — признал он. — Конечно, если бы я возглавлял эту кампанию, я бы встретил короля Генриха на границе, потому что никогда не слышал о том, чтобы армия выигрывала войну, позволив противнику пройти в глубь страны. Но я верю Вильгельму. Ты никогда не видел его на войне. Его голова полна хитроумных планов, и они всегда срабатывают, хотя вначале и кажутся всем безрассудными. Поэтому, даже если тебе покажется, что он не прав, слепо выполняй его приказы, и победа будет за нами.

   — Я могу это объяснить лишь трусостью, — презрительно проговорил Эдгар. — Где это видано, чтобы армия отступала, ни разу не встретившись с врагом на поле битвы.

В душе Гилберт был согласен с мнением Эдгара, поэтому он ничего не ответил. Эдгар замолчал, и они снова стали прислушиваться к тому, что происходит за столом.

Лорды молчали, лишь Хьюберт смог что-то сказать.

   — Но что всё это значит?! — воскликнул он. — Не хочет же герцог сказать, что мы должны пустить французов на землю Нормандии?

   — Мы рыцари, а не ничтожества! — вскричал Ричард де Бьенфейт. — Неужели французский король будет шагать по Нормандии и никто не даст ему отпор?

Одес, сидевший рядом с отцом, перегнулся через Хьюберта и, прикрыв рукой рот, прошептал Раулю:

   — Клянусь, ты неправильно прочитал приказ, хоть и считаешься здесь самым умным. Пусть кто-нибудь ещё прочитает письмо.

   — Замолчи, что ты понимаешь! — возмутился Хьюберт.

Как ни негодовал он по поводу приказа, он не мог позволить Одесу критиковать ни герцога, ни Рауля.

Подняв глаза, Роджер де Бомон медленно проговорил:

   — Не отрицаю, мне всё это кажется очень странным. Но что говорят советники герцога?

   — Во-первых, — осторожно начал Рауль, — им не понравился приказ Вильгельма, но они вскоре поняли, что эта война не будет похожа на сражение при Валес-Дюне. В ней потребуется больше сил и больше ума.

   — Ты считаешь, что отступать очень умно? — саркастически спросил Болдуин де Курсель.

   — Вы сможете судить об этом, когда война будет окончена, — вежливо ответил Рауль.

   — И мы должны позволить королю вступить в Нормандию? — не удержался де Бомон.

   — Наверное, это новый способ ведения войны, которому должны обучиться старые воины.

   — Такая тактика позволит королю пройти в глубь Нормандии и отрежет от собственных подкреплений, — уточнил Рауль. — Армия Генриха состоит из двух частей. Одна из них, под командованием принца Эда, перейдёт границу Нормандии по правому берегу Сены с намерением перейти вброд реки Ко и Ромуа, другая, возглавляемая самим королём, перейдёт границу по левому берегу реки и пройдёт мимо Эвресина, чтобы встретиться с принцем Эдом в Руане. С Эдом идут рыцари Реймса, Суассона, Амьена, Брэ и многие из Вермандуа. Я думаю, под его знаменем будут также идти граф Гюи де Понтье и, может быть, Ральф де Мондидье и Рене де Клермон, фаворит короля.

   — Как, Понтье снова поднял голову? — вскричал Генрих де Ферьер. — Неужели граф Гюи не помнит, что произошло при Сент-Обене?

   — Господин Рауль, вы перечислили многих рыцарей, вступивших в армию Генриха, но сказали, что это лишь половина его сил.

   — Это часть армии, находящаяся под командованием принца Эда, Я сейчас не могу сказать, кто ещё встанет под его знамя, но точно знаю, что против нас выступили графы Анжуйский и Шампанский. К ним собирается присоединиться и герцог Аквитанский с одним или несколькими отрядами. Под знаменем короля пойдут люди из Бурже, Берри, Санса, земель Луары, Перша и Монфлери.

В ужасе от услышанного все замолчали. Через несколько минут Роджер де Бомон наконец проговорил:

   — Если на нас действительно движется такая сила, то нам потребуются ум и хитрость герцога. Но откуда у вас такая уверенность? Так говорят путешественники или герцог посылал во Францию своих шпионов?

Рауль разгладил листки бумаги.

   — Ну... — Он помолчал, но затем с улыбкой продолжал: — Честно говоря, господа, я сам только что прибыл из Франции.

   — Ты?! — не веря своим ушам, воскликнул Хьюберт. — Что ты делал во Франции, мальчик мой?

   — Я пытался узнать всё, что мог, — объяснил Рауль. — Это было не очень сложно.

Ричард де Бьенфейт с любопытством посмотрел на юношу:

   — Неужели? Я бы не решился на такое! Но как ты попал туда?

   — Я переоделся торговцем, — объяснил Рауль. — Но это не имеет значения. Вы лишь должны мне поверить, что армия короля действительно столь сильна и велика, как я только что описал вам, как и в то, что он намерен раздавить Нормандию, как орех. Теперь, господа, вы видите, что мы не можем встретить Генриха на границе: за спиной у него будет слишком сильное подкрепление. Вы слышали приказ герцога: пусть крестьяне отгонят скот в леса, спрячут все запасы корма и зерна, чтобы затруднить Генриху его продвижение вперёд. То же самое должно быть сделано и по правому берегу Сены. Там командование на себя возьмёт де Гурней. Когда обе армии короля попадут к нам в ловушку, герцог нанесёт удар. Если мы встретим Генриха на границе, то будем вынуждены вступить с ним в бой в удобном для него месте и в удобное время. Герцог же хочет выбрать сам время и место сражения на своей земле.

   — Но французы опустошат всё к югу от Эвресина! — воскликнул де Курсель, думая лишь о своих богатейших полях и фермах.

   — Конечно, они сделают это, — нетерпеливо продолжил Рауль. — Но если мы согласимся с вашим планом встретить короля на границе, он опустошит всё герцогство и Нормандия прекратит своё существование!

   — Допустим, вы правы, — начал кто-то с другого конца стола, — но во времена Ричарда Сен-Пьера...

   — Прошу прощения, сеньор, — перебил Рауль, — но сейчас не времена Ричарда Сен-Пьера.

Получив отпор, сеньор, ударившийся в воспоминания, замолчал. Роджер де Бомон заверил:

   — Мы выполним все приказы герцога! Мы знаем, что он очень мудрый военачальник. И если де Гурней поддержит его... что ж, этого достаточно.

Рауль осторожно поднял глаза на Гилберта и снова опустил их. Гилберт прошептал Эдгару:

   — Если бы старик де Бомон знал, как отреагировал де Гурней на приказ герцога!

   — Герцога также поддерживают граф О и лорд Лонгвилль, — уже не так уверенно сказал Рауль.

Эти люди имели вес среди лордов Нормандии. Гилберт снова не удержался и прошептал:

   — Конечно, Вальтер Гиффорд всегда говорит то, что хочет услышать герцог. Но, слава Богу, они не знают об этом.

   — По крайней мере, граф О действительно верит в этот план, — заметил Эдгар. — Но, по-моему, он одинок в своей уверенности. Боже, как Рауль умеет лгать!

Теперь Рауль рассказывал о решениях совета, и по его словам выходило, что даже Фиц-Осберн, знаменитый своим упрямством и независимостью, полностью поддерживал герцога в кампании против французов. Увидев улыбку, промелькнувшую на губах Роджера де Бомона, Гилберт заключил, что его господин очень хорошо понимал настоящее положение дел. Но все остальные, казалось, приободрились, слушая объяснения Рауля. После небольшого обсуждения план герцога был полностью принят, хотя не все были с ним до конца согласны. Рауль рассказал о том, что одну армию возглавят де Гурней с отрядами из Брэ и Вексина, Гиффорд де Лонгвилль и Вильгельм Креспин с рыцарями из Ко и Бека, а также граф О с воинами своего графства и земель Талло. Герцог возьмёт на себя командование другой армией, которая двинется навстречу королю Генриху. Под его флагом будут не только люди из Оже и Гесмеса, но также отряды из Бессина и Котантена.

После того как Рауль перечислил эти имена, ему не составило труда убедить лордов в близкой победе.

В ознаменование этого Роджер де Бомон дал обед. В зал спустились миледи с дочерьми и жена Гилберта де Харкорта Гизела, сумевшая уговорить мужа взять её с собой. За столом она сидела рядом с Раулем. Из всех присутствующих в зале она была единственным человеком, не желавшим говорить о войне. Пока Гилберт де Харкорт яростно спорил с Эдгаром по поводу того, как нужно вести эту войну, а старый Джеффри де Гурней рассказывал своим соседям, как герцог Ричард Сен-Пьер командовал армией, она расспрашивала Рауля о Роберте, юном наследнике герцога. У самой Гизелы было два сына, и через несколько месяцев она ждала третьего. Поэтому, когда Рауль сказал ей, что милорд Роберт недавно мучился кашлем, она тут же дала ему рецепт, которого герцогиня Матильда, будучи иностранкой, могла и не знать.

   — Нужно сорвать веточку омелы, растущую под кустом терновника, — посоветовала она, — и, настояв на ней молоко кобылы, дать Роберту. Выпив его, он перестанет кашлять.

Рауль что-то вежливо ответил. Гизела принялась за еду. Много она не ела, потому что, бросив проницательный взгляд на стол, поняла, что в меню хватает изысканных блюд, и решила попробовать все до одного. Оглядев гостей, она громко спросила леди Аделину, не научит ли она готовить её своё фирменное блюдо и что нужно для рецепта. На стол только что поставили блюдо из кроншнепа, поэтому Гизела замолчала и поспешно принялась за содержимое своей тарелки. Кроншнепа подали под соусом, и некоторое время Гизелу мучил вопрос, был соус приправлен корицей или гвоздикой. Рауль не мог ей в этом помочь, и Гизела сама решила, что в соусе было и то и другое и, возможно, даже немного кардамона. Внезапно Гизела поняла, что Рауль давно молчит, и, слегка повернувшись, увидела, как он разглядывает осадок в своём бокале. Казалось, он полностью поглощён какими-то мыслями. Отрешённый вид Рауля всегда нравился Гизеле. Она бросила на него игривый взгляд, и, словно почувствовав его на себе, Рауль поднял глаза и улыбнулся Гизеле. Гизела была замужем за мужчиной, отличавшимся от Рауля высоким ростом и статью, но улыбка этого юноши не оставляла её сердце в покое. Ей стало стыдно за свои мысли. К тому же Рауль был очень далёк от неё, витая где-то в своём, только ему известном мире. Сердце Гизелы учащённо забилось, но она попыталась успокоить его, думая о том, что она счастлива в браке. Да и Гилберта она понимала гораздо лучше, чем Рауля. Гизела сдержала готовый вырваться вздох и переключила своё внимание на Одеса. Слушая её, тот облизывал свои жирные пальцы и в ответ что-то невнятно мычал.

Хьюберт перегнулся через стол и спросил Рауля, не собирается ли тот переночевать в Харкорте. Рауль кивнул.

   — Вместе с другом?

Рауль снова кивнул.

   — Мне понравился этот сакс, — заметил Хьюберт. — Хотелось бы быть таким же широким в плечах, как он.

   — А мне бы хотелось сохранить на плечах свою голову, — усмехнулся Рауль. Он бросил взгляд в конец стола, где всё ещё спорили Эдгар и Гилберт де Харкорт, выстраивая на столе из кусочков хлеба и кубков с вином целые армии, наглядно показывающие правоту их представлений о войне. — Они совершенно уверены в том, что могут вести войну лучше, чем герцог.

   — И мне кажется, они правы, — ответил Хьюберт. — Объясни мне, Рауль, если ты так умён: что означает приказ герцога? Чего он хочет? Что задумал?

   — Выдворить французов из Нормандии, — ответил Рауль.

   — Странный способ он изобрёл.

   — Вильгельм не так глуп, как всем вам сейчас кажется.

Услышав эти слова, Эдгар поставил на стол кубок и громко проговорил:

   — Он неглуп. Но если человек беспокоится о судьбе своей страны, то он никогда не позволит врагам опустошить её.

   — Ты пьян, Эдгар, — постарался утихомирить его Рауль. — Если бы мы поступили так, как предлагаешь ты, то в результате единственной роковой ошибки мы бы попали в руки к королю и Генрих опустошил бы не маленький кусочек герцогства, а всю Нормандию.

   — Мне так не кажется, — сказал Эдгар с упрямством пьяного человека, — возможно, план Вильгельма действительно хитрый, но какое отношение имеет хитрость к войне?

Слова Эдгара были встречены отдельными криками одобрения. Роджер де Бомон тихо спросил Рауля:

   — Ты помнишь, как в Мулене я сказал тебе: «Я боюсь нашего герцога»?

   — Да, я хорошо это помню. Король Генрих тоже боялся его — мы это видели. И он будет бояться до самой своей смерти. И для этого у него будут все основания.

   — Однако я вижу, что король гораздо сильнее Вильгельма, — сухо возразил Роджер.

Рауль потянулся к блюду с индейкой и стал ковыряться в ней вилкой.

   — Вильгельм победит.

   — Ты говоришь, как ребёнок.

   — Я давно вышел из этого возраста.

   — Мне не понравилось то, что задумал герцог. Армия короля слишком сильна.

   — Да, но у нас есть Вильгельм! — возразил Рауль. — Все мы — да и король Генрих тоже — считаем, что единственный путь к победе лежит через сражение, но Вильгельм думает иначе. Война состоит не только из сражений. В этой войне будут противостоять не только наши силы и армия французов, но и военное искусство Вильгельма и Генриха.

Рауль отпил из кубка и снова поставил его на стол.

   — Насколько я могу судить, Генрих не слишком искусный полководец.

   — Что ты за чушь несёшь! — воскликнул Хьюберт, который всё это время слушал с нахмуренным видом. — На войне побеждает сила.

Рауль упрямо покачал головой:

   — Нет, только не сейчас, и ты поймёшь это. На этой войне победит хитрость Вильгельма, а не хитрость Франции и не наше рыцарство.

— Что ж, будем надеяться, что ты прав, Рауль, — ответил Роджер. — Но мне бы хотелось слышать, что об этом говорит Хью де Гурней.

— Он поддержал герцога, — осторожно сказал Рауль.

   — Конечно, он должен был сделать это, как сделал бы и я, как поступили бы все честные люди. И всё же мне бы хотелось, чтобы нашу армию вёл более опытный человек.

Час спустя Рауль оставил Бомон ле Роже, направляясь с отцом и братьями в Харкорт. Эдгар скакал рядом с Хьюбертом, Гилберт де Офей — с мадам Гизелой, а Рауль — между двумя братьями. Некоторое время все молчали. Одес вспоминал обед, а Гилберт исподтишка поглядывал на Рауля. Гилберту не верилось, что когда-то он любил подсмеиваться над братом. Конечно, Раулю не хватало стати, которой должен обладать воин, и очень часто он был совершенно отрешён от происходящего вокруг него. Но каким-то образом он научился быть хладнокровным и выдержанным. И это поражало Гилберта больше всего. Порой Рауль поразительно проявлял себя. Ведь смог же он пробраться во Францию под видом торговца и поставить на место богатых господ, как будто он им ровня. Теперь ещё больше, чем раньше, Рауль был чужим для Гилберта, да и для всех оставалось загадкой, о чём он думает. Рауль обладал странной обезоруживающей улыбкой. Но, сколько ни размышляй об этом, всё равно не узнаешь, что скрывается за спокойствием Рауля, впрочем, Гилберт никогда не считал нужным это выяснить.

Одес, скакавший по другую сторону от Рауля, заговорил. К нему не приходило никаких мыслей по поводу брата. Одес никогда не задумывался ни о чём.

   — У тебя отличный скакун, но я не люблю лошадей серой масти, — заметил он.

Рауль потрепал коня по загривку.

   — Почему? — спросил он.

   — Не знаю, — пожал плечами Одес. — Я бы выбрал коня, похожего на твоего Версерея. Он был бы тебе полезен в сражении... разумеется, если оно состоится, — добавил он с мрачным видом.

   — Конечно же состоится, — презрительно проговорил Гилберт. — Что натолкнуло тебя на столь нелепую мысль?

   — Все эти споры о хитрости и отступлении... — проговорил Одес. — Я слышал их разговор за столом, пока ел пудинг. Наш Рауль всё твердил, что в войне побеждает хитрость. Услышав их рассуждения, и ты бы решил, что они надеются одолеть французов без боя. — Одес громко хмыкнул. — Я не так умён, как Рауль, и не забиваю голову всякими там книгами, поэтому ничего не понял из их беседы.

   — На твоём месте я бы не стал этим гордиться, — сказал Рауль. — Да, поначалу мы собираемся отступить, но лишь для того, чтобы затем нанести сокрушительный удар. Теперь понятно?

Одес был непреклонен:

   — А не разумнее ли тотчас же нанести удар? Тогда отступать и вовсе не придётся.

   — Пожалуй, в этом что-то есть, — заметил Гилберт.

   — Я так и думал, что ты это увидишь, — благодарно проговорил Одес.

Рауль ничего не сказал. Гилберт подумал: «Он не слушает нас. Такое впечатление, будто он не считает нужным утруждать себя ответом».

   — Ты что, спишь? Или же возомнил себя слишком великим, чтобы говорить с нами о подобных вещах?

   — Нет, по правде, мне и самому не совсем понятна тактика герцога, — признался Рауль.

   — В Бомоне казалось, что ты отлично разбираешься в этом.

   — Нет, просто я должен был всё объяснить. Конечно, мне понятен план Вильгельма, но не до конца. Я не совсем разобрался, как долго следует нам заманивать французов в глубь Нормандии и в какой момент пора будет нанести внезапный удар.

Гилберт хмыкнул. Некоторое время ехали молча. Вдруг Одес спросил:

   — Почему сакс не бреется? Это что — обет или наказание?

— Нет, просто саксы носят бороду, — ответил Рауль.

Одес был очень удивлён:

Как странно, — сказал он. — Мне кажется, ему надо побриться.

   — Не думаю, что тебе стоит это говорить ему. Он очень гордится ею, — заметил Рауль.

   — Не вижу причин гордиться бородой, — продолжал Одес. — Он похож на варвара.

   — Будь осторожен. Как бы он не услышал твоих слов, — предостерёг Рауль.

Гилберт вернулся к жене, а Рауль и Одес ехали в молчании до самого Харкорта, потому что Одесу больше нечего было сказать ни о вторжении французов, ни о бороде Эдгара.

На рассвете следующего дня Рауль и его свита отправились в Руан. Гизела собрала им в дорогу немного еды. Накануне она готовила пирожки, а также завернула в салфетку несколько кусочков сала. Когда Рауль на прощание поцеловал её, она вложила в его руку какой-то маленький предмет, шепча, что он должен носить его и это предохранит его от несчастий.

Рауль взглянул на подарок. Им оказался маленький мешочек на шёлковой нитке.

   — Спасибо, сестра, — поблагодарил он. — Что это?

   — Это твой талисман, — застенчиво проговорила Гизела.

Она бросила робкий взгляд на Рауля и снова отвела его.

   — Ты должен носить его на груди. В мешочке голова жука-оленя. Он убережёт тебя от опасности.

Рауль повертел амулет в руках, но Гизела продолжала настаивать на том, что он должен носить его на шее. Рауль не стал спорить, надел и убрал под платье. Вскочив в седло, он помахал всем рукой и направился со своим отрядом через мост.

В Руан они приехали вовремя. По узким улочкам города по направлению к дворцу двигались какие-то люди. За день до этого виконт Котантена прибыл в Руан со своими вассалами. Граф Мортен приехал утром того же дня.

Рауль спешился и стал счищать грязь с сапог. Гилберт и Эдгар пошли к себе, крикнув на прощание Раулю, что встретятся за обедом. Рауль спокойно взбежал по лестнице, ведущей к центральному входу. Смыв дорожную пыль и надев свежее платье, он поднялся в зал для аудиенций на верхнем этаже, где герцогу сообщили о его приходе. Слуга распахнул занавески, служившие дверью, и Рауль вошёл в залу, где его ожидали Вильгельм и герцогиня.

Он остановился на пороге, не зная, как поступить: уйти или остаться. Вильгельм посмотрел на него из-под нахмуренных бровей, но лицо его тотчас разгладилось, когда он узнал вошедшего. Он радостно поприветствовал друга:

   — Рад видеть тебя! Какие новости ты привёз?

   — Им не понравился ваш приказ, милорд, но они выполнят его. Роджер де Бомон поклялся в этом.

Переступив через порог, он опустился на колено перед Матильдой. Один быстрый взгляд на неё сказал, что её что-то беспокоит, но глаза Матильды стали ясными, когда она протянула руку Раулю.

   — Мадам, как милорд Роберт? — участливо поинтересовался Рауль.

   — Спасибо, хорошо, — ответила Матильда. На лице её заиграла улыбка. — Он вырос больше, чем мальчик Мортена, который старше его на месяц, а может, даже и больше, — с удовлетворением ответила она.

Рауль представил, как Матильда измеряет своего сына и сравнивает его с наследником графа Мортена, к досаде его жены, и улыбнулся.

   — К тому же мне кажется, — продолжала Матильда, — он гораздо симпатичнее. Хотя милорд и не замечает этого, я думаю, вы со мной согласитесь.

Вильгельм протянул через стол документы:

   — Они от Лонгвилля. Хотя он послушен моим приказаниям, они ему не по душе. Все они так настроены, даже Матильда. Она бы даже поссорилась со мной, если бы я дал этому повод. Не правда ли, дорогая?

Герцогиня подошла к столу, придерживая подол своего длинного платья. Лицо её вновь стало обеспокоенным.

   — Я бы очень хотела, чтобы вы поступили так, как предлагают они, — сказала она, стараясь сдерживать свои чувства. Она сжала кулаки. — Я хочу, чтобы в сражении с королём вы одержали победу, — сквозь зубы проговорила Матильда.

Вильгельм смотрел на Рауля, пока тот читал депешу Гиффорда.

   — Мадам, занимайтесь своим ребёнком, а мне предоставьте возможность заниматься герцогством, — беззаботно сказал он.

   — Вы — Воинственный Герцог, — настаивала она. — Мужчины должны сражаться со своими врагами.

   — А что же я делаю, мадам? — проговорил Вильгельм, наблюдая за реакцией Рауля.

   — Встретьтесь с королём лицом к лицу, — не унималась Матильда. — Не позволяйте ему вступить на территорию Нормандии. — Ах, если бы я была мужчиной!

Услышав это, Вильгельм обернулся и посмотрел на жену с изумлением. В глазах её горел холодный огонь, как это случалось в былые времена. Увидев это, Вильгельм рассмеялся и сжал её руку:

   — Как ты горяча, моя девочка. Будь уверена, я выдворю короля отсюда.

   — Ты не хочешь с ним сражаться, — тихо проговорила Матильда. — Ты не скроешь этого от меня.

Вильгельм стал раскачивать её руку из стороны в сторону. Он пытался заглянуть в будущее.

   — Я не хочу сражаться с Генрихом, — подтвердил он.

Матильда вглядывалась в лицо Вильгельма, пытаясь понять, что он имеет в виду.

   — Тогда он насильно вырвет наследство у твоего сына! — воскликнула Матильда. — Ты не должен ему отдавать ни клочка земли, ни одной приграничной крепости.

   — Я и не отдам ему ничего!

   — А что же ты сделаешь?

Матильда наклонилась к Вильгельму.

   — Разбив армию Эда, я сумею избежать встречи с самим Генрихом. Я знаю Генриха. Попомни мои слова, он со всех ног пустится наутёк.

Вильгельм, не осознавая, крепко сжал руку Матильды, но, казалось, она не заметила боли. Вдруг он улыбнулся:

   — Поверь, я заключу мир, достойный моего Роберта.

В разочаровании Матильда покачала головой:

   — Я хочу, чтобы ты разбил короля. Ты можешь это сделать, я знаю, ты можешь. Почему ты стараешься держаться от него подальше?

Вильгельм отпустил её руку и вернулся к документам.

   — Я его вассал, — нетерпеливо ответил он. — Этого ты не можешь понять.

   — У братца Вильгельма и у самого есть вассалы, — заговорил кто-то с порога. — Благослови тебя Бог, сестра, и пожалей дурака.

Галет проскользнул в комнату, раскидал тростник, устилавший пол, и стал играть с бараньими костями, выстраивая их в ряд, бормоча себе что-то под нос и строя гримасы.

   — Что ты делаешь? — спросила Матильда с тревогой и презрением в голосе одновременно.

   — Гадаю, милая, чтобы узнать, какое наследство достанется милорду Роберту.

Галет нагнулся над своими костями и вдруг смешал их.

— О! Наследство слишком большое, я не могу в нём разобраться. Милорд не сможет его удержать! — вскричал шут, подпрыгнул и стал извиваться в немыслимых телодвижениях, пока Вильгельм продолжал читать документы, а Матильда не отрывая глаз смотрела на кости и растерянности и тревоге.

Глава 2


Под звуки фанфар и барабанов, с развевающимися знамёнами, расшитыми серебряными, золотыми, красными и лазурными нитями, король Генрих вступил в Нормандию. В его армии был весь цвет французского рыцарства. Наступление французов сопровождалось грохотом барабанов, цокотом лошадиных копыт, скрипом лафетов и кибиток.

По призыву короля под его знамя встали вассалы из всех уголков Франции. Здесь был Тибор, великий граф Шампани, и юный герцог Аквитании. Ветер трепал знамёна графов Неверского, Оверна и Ангулема. Конные и пешие, лорды и рыцари, а также простые солдаты переходили через границу, опустошая всё на своём пути. Их целью был Руан, а наградой — разгром и унижение герцога.

Против Вильгельма выступили правители земель от Вермандуа до Пиренеев. В течение семи лет они наблюдали за тем, как Нормандия превращалась в единое государство, верное Вильгельму. Герцог с силой вырвал у Мартелла его города в Майене, настроив против себя своего сюзерена, и понемногу расширял свои границы. Люди, подобные Джеффри Гасконскому и Вильгельму из Оверна, посылавшие четыре года назад Вильгельму подарки и клявшиеся герцогу в верности, сегодня направляли в Нормандию вооружённых людей. Восхищение Нормандией сменилось страхом перед растущей властью Вильгельма и завистью её успехам. И если Анжуйский Молот не решился участвовать в сражении против Вильгельма, то на его место нашлись другие претенденты. Правители практически всех французских провинций готовы были перерезать нормандцу горло.

   — Господа! Где же прячется этот выродок? — кричал Рено из Невера. — Затравим этого волка!

Лицо Генриха было какого-то болезненного цвета.

   — Вильгельма всё ещё не видно? — бормотал он себе под нос и поглаживал бороду. — Странно, очень странно! Почему же он не встретил меня на границе? И это он, такой гордец!

   — Он сбежал в Руан, сэр, — со знанием дела сказал граф Сент-Поль, — не решившись встретиться с нашей армадой. Если принц Эд поторопится и попытается побыстрее добраться до Руана, то мы сможем раздавить войска Вильгельма, сжав его нашими двумя армиями.

Но и в Руане не оказалось армии герцога, чего опасался король. На правом берегу Сены расположился старый Хью де Гурней со своим войском, наблюдая за пожарами, которые говорили о медленном приближении принца Эда. Граф О ежедневно получал сведения о французской армии от своих шпионов. Он не торопился действовать, хотя его люди проклинали его за выжидательную политику и держали наготове свои мечи. Принц Эд вброд переходил попадавшиеся на его пути реки. Его армия была перегружена награбленным и оставляла за собой кровавый и огненный след.

На западном берегу Сены, понемногу продвигаясь вперёд, герцог Вильгельм ждал приближения короля. Французы уже были опьянены своими удачами. Они насиловали женщин, заставляли вступать в свою армию тех, кто не успел укрыться в лесах, или просто убивали их. Неудивительно, что бароны Вильгельма пытались вырваться из-под контроля герцога. В мирное время мало кто заботился о жизни простых крестьян, но, как только на них стали покушаться французы, нормандцы выхватывали из ножен мечи и были готовы защищать свою собственность до последнего вздоха. Они могли использовать своих крепостных крестьян как им заблагорассудится, но ни один француз не мог дотронуться пальцем до раба или свободного человека в Нормандии, а французский король сделал это. Везде погибали мирные люди, и даже виконт Котантена поклялся, что пойдёт за герцогом хоть в ад, считая безумием его план сдерживать войска.

— Сеньор! — в отчаянии воскликнул он, — Люди назовут вас трусливым.

   — Неужели?! — мрачно проговорил герцог. — Зато они не назовут меня нетерпеливым ослом.

   — Мы разобьём его, они перегружены награбленным. Их люди уже неуправляемы, командиры беспечны, они уверены в своей победе.

   — Как ты считаешь, скольких мы потеряем в сражении с Генрихом? — спросил Вильгельм.

Нил непонимающе посмотрел на него:

   — Какое это имеет значение! Сражение не обходится без жертв. Что значат жертвы по сравнению с возможностью выдворить короля из Нормандии?!

   — Прекрасный совет, — грубо отрезал Вильгельм. — Подумай о будущем, виконт. Поглядел бы я, что ты запоёшь, когда король получит свежее подкрепление, а половина моих людей уже останется лежать на этих равнинах.

Сент-Совер замолчал, чувствуя себя оскорблённым, а герцог продолжал:

   — Поверь мне, Нил. Я выбью короля из страны, но в той решающей битве потери понесёт он, а не я.

Их глаза встретились. Нил, подняв руку в салюте, воскликнул:

   — Милорд! Правы вы или нет, но я навеки остаюсь верен вам.

Несколько позже Рауль Тессон из Тюренна, соединившись с герцогом после того, как отрезал французов от подкрепления, везущего продовольствие, повторил эти слова, но он считал, что время атаки наступило.

   — Милорд! Мои люди почувствовали вкус крови, — объяснил он. — Мне уже не остановить их.

Герцог знал Тессона.

   — Ты не можешь справиться с ними? — мягко спросил он.

   — Конечно же могу, — ответил лорд Тессон.

   — А я могу справиться с тобой и приказываю тебе держаться подальше от короля Генриха.

Тессон рассмеялся:

   — Я получил ответ. — Он пошёл к выходу, но, увидев на пороге Рауля, кивнул ему: — Как видите, я вернулся. Этой ночью король недосчитается человек шестидесяти.

   — Я слышал, — улыбнулся Рауль. — Смотри ненароком не уничтожь всю армию Генриха.

   — Вы едете на восток, мой друг? Вам не нужно сопровождение?

Рауль покачал головой.

   — Что ж, храни вас Господь, — пожелал Тессон. — Надеюсь, вы привезёте нам хорошие новости от Роберта О.

Тессон вышел и задёрнул за собой вход в палатку.

Рауль покинул лагерь в сумерках. Путь его лежал на северо-восток, к Сене. Уже не в первый раз он ехал по поручению Вильгельма к командирам в восточную армию, но его отец втайне желал, чтобы на его месте был кто-то другой. Неизвестно, что могло случиться со всадником, скачущим по опустошённой, захваченной врагом земле. Хьюберт не мог отделаться от мысли, что именно Рауль может попасть в лапы врага. Он провожал сына взглядом, пока тот не скрылся из виду, и, нехотя отвернувшись, увидел, что рядом стоит Гилберт де Офей. Хьюберт не хотел, чтобы кто-то узнал о его беспокойстве за сына. Поэтому он расправил плечи и пошутил, что надеется, Рауль не заснёт на полпути к лагерю графа О.

Гилберт поддержал шутку де Харкорта и с улыбкой проговорил:

— Странное он создание, этот Рауль. Всем говорит, что ненавидит сражения, но, когда кто-то должен выполнить подобное поручение герцога, он откликается первым. Почему-то только он мог поехать во Францию и добыть какие-то сведения о приготовлениях короля. Признаться, я не думал, что он вернётся. Что же касается Эдгара, то он никогда не верил в то, что невысокий человек на что-либо способен, и с самого начала поездки стал оплакивать Рауля как погибшего.

Хьюберт был горд за сына:

   — Иногда Рауль рассуждает, как юнец. Но нельзя отрицать того, что голова на плечах у него есть. Он знает, как за себя постоять.

   — Как никто другой, — согласился Гилберт. — Хотя с первого взгляда этого не скажешь. После разговора с ним кажется, что он никогда не держал в руках меч и не совершил ничего особенного в своей жизни. — Гилберт помолчал. — Возможно, поэтому его все так любят. Он не хвастлив, как все мы, и хотя говорит, что ненавидит крыс, в случае необходимости он будет сражаться так же яростно, как и все остальные. Я однажды видел, как он отсёк кому-то голову, и я бы сказал, что сделал он это достаточно хладнокровно, — рассмеялся Гилберт.

   — Правда? — польщённо спросил Хьюберт. — Где это было, сеньор?

   — В прошлом году при Сент-Обене, когда мы преследовали французов. Мы с ним пробрались к самому лагерю короля и в темноте наткнулись на часового. Рауль воткнул в него нож прежде, чем я смог что-нибудь сообразить.

Хьюберт был так ободрён услышанным, что вернулся к себе в палатку в отличном расположении духа и мог представить, как Рауль ловко перерезает горло всем, кто осмелится напасть на него в этой поездке.

Тем временем французы неторопливо продвигались к северу. С продовольствием было плохо, зерна нигде не было, а отряды, пытавшиеся найти спрятанный в лесах скот, пристыжённо возвращались ни с чем. Дома, монастыри были полны богатств по представлению французов, поэтому даже страх быть отрезанными от подкрепления нормандцами не мог остановить людей короля.

Нормандская армия всё ещё находилась на достаточном удалении от врага, но небольшие отряды постоянно наблюдали за французами, выводя их из терпения, как стая мошкары.

Советники Генриха считали, что нет оснований бояться герцога, и набеги его немногочисленных отрядов не слишком их волновали. Они были уверены, что своим приближением всё больше оттесняют нормандцев в глубь страны и что удастся втянуть их в сражение, только когда они зажмут герцога между армиями короля и принца Эда.

Но Генрих, не забывший блеск в глазах Вильгельма, был очень осторожен. На ночь он выставлял сильные дозоры, каждый день ожидая внезапной атаки, которыми был так известен герцог.

От своего брата, возглавившего вторую часть армии, он получал лишь отрывочные сведения. Генрих не раз посылал своих гонцов в лагерь Эда, но ни один из них не вернулся обратно. Все депеши французов перехватывались людьми Вильгельма.

В лагере нормандцев трое людей были чем-то обеспокоены. Но король Генрих ничего не знал об этом. И даже если бы ему сказали, что один нормандский рыцарь не подавал известий в течение пяти дней, он не придал бы этому большого значения. Но герцог Вильгельм, открывая глаза, каждое утро первым делом спрашивал, не вернулся ли Рауль. Когда ему отвечали: «Ещё нет, милорд», — герцог никак не проявлял своего волнения, а лишь ещё сильнее сжимал тонкие губы и погружался в свои заботы полководца. Казалось, что он больше не думает о своём любимце.

Но отец и друг Рауля не могли так легко скрывать своей тревоги. Хьюберт ходил с мрачным лицом, и в груди его закипала ненависть. Гилберт молчал, а ночи проводил на отдалённых постах лагеря. Однажды, когда Хьюберт по какому-то делу пришёл к герцогу, Вильгельм проговорил:

   — Я послал гонцов в Дримкорт.

   — Как это может помочь моему сыну? — спросил Хьюберт.

Вильгельм сделал вид, что не заметил мрачного тона Хьюберта.

   — Я хочу знать, что произошло?

Хьюберт что-то проворчал. Угрюмый, он посмотрел на Вильгельма, и ему показалось, что за маской самообладания герцог скрывает такое же волнение, как и он сам. Хьюберт понял, что Вильгельм тоже был другом Рауля. Он отвернулся, прокашлялся и пробормотал:

   — Я надеюсь, он в безопасности.

   — Дай Бог! Он дорог мне. У меня не так много Друзей.

   — Я уверен, что он в безопасности, — твёрдо проговорил Хьюберт. — И не собираюсь не спать ночами из-за Рауля. Наверняка в то время, когда мы думаем, что он убит, он нежится в тёплой постели у графа Роберта.

Но, несмотря на своё заявление, Хьюберт всё же не спал ночами. В ту ночь он не пошёл к своим друзьям, решившим скоротать время за игрой в кости. Вернувшись к себе в палатку, он лёг на тюфяк, накрылся плащом и пролежал так довольно долго, прислушиваясь к звукам, доносившимся снаружи. Это были обычные ночные звуки: где-то в лесу завывал волк, на улице кто-то храпел, покашливая и ворча во сне, кто-то приглушённо разговаривал, борясь со сном, потрескивали дрова в кострах, время от времени лошади били копытами. Как напряжённо ни вслушивался Хьюберт, ничего необычного не было, пока вдруг ему не показалось, что кто-то скачет к лагерю. Топот копыт становился всё громче и громче. Хьюберт приподнялся на локте, вслушиваясь. Теперь он безошибочно угадывал этот звук. Хьюберт вскочил с тюфяка, и в этот момент послышался оклик часового на одном из постов.

Впопыхах Хьюберт надел плащ наизнанку и побежал в сторону, откуда слышались шаги. По дороге он встретил Гилберта де Офея и юного Ральфа де Тени, которые играли в шахматы при свете факела.

   — Вы слышали оклик часового? — спросил Гилберт. — Это французы или Рауль?

Они побежали к палатке Вильгельма и вдруг почувствовали всю глупость своего поступка. Хьюберт остановился и проговорил:

   — Боюсь, не имеет смысла спрашивать у часового, кто это был. — Он удручённо посмотрел на Гилберта.

   — Но мы могли бы подождать здесь и увидеть сами этого человека.

Палатка Вильгельма распахнулась, и в проёме показался герцог.

   — Кто это был? — резко спросил он.

   — Не знаю, милорд, — начал Гилберт, — но мы подумали, что вы знаете.

   — Немедленно узнайте, кто это.

Он увидел при свете луны, что рядом с Гилбертом стоит Хьюберт, и поманил его пальцем. Заметив, что старик надел плащ наизнанку, он проговорил:

   — Если это Рауль, то я жду его здесь. А впрочем, давайте подождём вместе и узнаем, кто это.

Хьюберт прошёл с Вильгельмом в его палатку, где был граф де Мортен, и начал оправдываться, что вовсе не вскакивал с постели, чтобы узнать, приехал ли Рауль, а просто оказался рядом с палаткой Вильгельма, когда услышал оклик часового. Он не успел договорить, как на улице послышались чьи-то шаги, и, пошатываясь, вошёл Рауль, держась одной рукой за стену и щурясь от света факелов. Лицо его было серым от усталости, под глазами синели мешки и кровоподтёки, а левая рука висела на перевязи, наспех сделанной из шарфа.

   — Господи Боже мой! — выдохнул герцог.

Он подошёл к Раулю и посадил его в кресло.

   — Друг мой, я думал, что ты мёртв вот уже три дня.

Он легонько сжал плечо Рауля и, взглянув на сводного брата, нетерпеливо воскликнул:

   — Вина, Роберт.

Мортен уже наливал вино в рог герцога. Хьюберт поднёс рог к губам Рауля, как будто у того не было сил держать его.

Рауль взял рог с усмешкой и выпил его до дна. Затем он глубоко вздохнул и изумлённо посмотрел на всех троих, в ожидании склонившихся над ним. Гилберт, проводивший Рауля до палатки, увидел, что сквозь повязку сочится кровь, и, вскричав: «Я позову врача!» — выбежал.

   — Мне не нужен врач, — хриплым от усталости голосом проговорил Рауль. Он посмотрел на герцога. — Я не смог приехать раньше.

   — Какие новости ты привёз мне? Где сейчас принц Эд?

Рауль откинул волосы со лба.

   — Бежали, все бежали, — он содрогнулся. — В Мортемере десять тысяч погибших. Я остался там ненадолго, чтобы узнать всё поподробнее.

Рауль достал из кармана запечатанный пакет:

   — Это от графа Роберта.

   — Боже мой! — воскликнул Мортен. — Десять тысяч погибших!

Герцог взял пакет и вскрыл его. Пока он читал послание, Мортен и Хьюберт засыпали Рауля вопросами, а Гилберт привёл врача. Увидев руку Рауля, тот скорчил гримасу и начал обрабатывать рану.

Осмотрев руку сына, Хьюберт проговорил:

   — Ничего страшного. Где тебя угораздило? Не при Мортемере?

   — Эта царапина? О нет. Я не был в Мортемере. В тот момент я находился примерно в пяти милях от него, — Рауль посмотрел на руку, которую обрабатывал врач. — Забинтуйте её поскорее! Я не хочу заляпать кровью палатку герцога.

Герцог вернулся к столу, держа в руках донесение.

   — Не глупи, Рауль, — проговорил он. — Не думаешь же ты, что я боюсь вида крови? — Сев на стул, он сказал: — Роберт пишет, что разбил армию Эда и взял в плен Гюи де Понтье. Расскажи мне, как всё это произошло.

   — У меня в голове всё перемешалось, — пожаловался Рауль. Он снова содрогнулся. — Не могу отделаться от запаха крови, — с отвращением проговорил он.

   — Не обращай внимания, — сказал Хьюберт. — Герцог ждёт твоего рассказа.

Рауль улыбнулся Вильгельму:

   — О да. Когда я приехал к графу Роберту, лагерь его стоял близ Анделе, и от Ральфа де Мортемера он получил известие о том, что принц Эд вступил в Мортемер и расположился там. Но нельзя ли об этом попозже? Если мне не дадут что-нибудь поесть, то я ничего вам не скажу. Со вчерашнего дня я мчался, не останавливаясь ни на секунду.

   — О, да ты, наверно, умираешь от голода! — воскликнул Мортен, сам не любивший оставаться голодным. Вскочив со стула, он принёс Раулю остатки ужина герцога, которые всё ещё стояли на столе.

   — Даже если бы я и надумал перекусить, я бы ничего не нашёл, потому что крестьяне разбежались кто куда в ужасе от французов.

Рауль взял кусок хлеба и мяса и принялся за еду.

   — Я передал графу ваши письма, милорд. Вскоре вернулись его разведчики и рассказали, что Эд уже в Мортемере. Роберт, узнав, что французы не мешкая принялись грабить город, решил, что в эту ночь они будут либо пьяны, либо разбредутся по борделям. Поэтому он немедленно отдал приказ захватить ночью город и послал гонца в Дримкорт сообщить о своём наступлении де Гурнею и лорду Лонгвиллю.

Рауль отхлебнул из рога и кивнул Вильгельму:

   — Вы бы тоже так сделали, милорд?

   — Это было три дня назад? — спросил герцог, сверяясь с посланием.

   — Да. По дороге мы встретились с де Гурнеем и были у Мортемера ещё до рассвета. Поэтому у нас хватало времени окружить город. Ральф де Мортемер был с нами. Он сказал, что замок всё ещё укреплён, но это ничего не значит. Эд и другие командиры: Понтье и Мондидье, лорд Херберт из Вермандуа и граф Суассон и конечно же Клермон, наверное, сладко спали. Всё так и оказалось. Они либо спали, напившись до беспамятства, либо гуляли с женщинами, и не было выставлено ни одного дозора. Мы вошли в город незамеченными.

   — Роберт последовал моему совету? — прервал Рауля герцог. — Пьяные они или нет, но их армия насчитывала пятнадцать тысяч человек.

Рауль поморщился, когда врач накладывал на руку повязку.

— Не беспокойтесь, сеньор. Роберт не потерял ни одного человека. Всё было сделано, как мы и задумали. Роберт поджёг дома на окраинах города и с помощью баллист стал перебрасывать через стены замка горящие головни.

Рауль замолчал. Казалось, перед его глазами всё ещё стоял тот кошмар.

— Хорошо придумано! — вскричал Мортен. — Клянусь, город отлично горел!

Рауль вздрогнул и отрешённым взглядом посмотрел на Мортена.

   — Да! — сказал он, глубоко вздохнув. — Он сгорел очень быстро.

   — А что потом? — нетерпеливо спросил Хьюберт. — Они что, все так и сгорели заживо или всё-таки вступили в бой?

   — Одни, чересчур пьяные, чтобы пошевелиться, сгорели, другие же, а их было большинство, спаслись от пламени. Люди Роберта стояли на улицах, но французы дрались как одержимые. И всё же командирам не удалось собрать своих людей. Мы перекрыли им все выходы. Понтье, наверное, убит. Я видел его падающим. Граф Ральф де Мондидье был взят в плен, Эд бежал. Я думаю, Рене де Клермон тоже, хотя я не уверен. К полудню от Мортемера осталось лишь пепелище, обугленные тела и обломки зданий. Хватит! Я не желаю больше говорить об этом! — гневно вскричал он.

   — Можно подумать, что ты не хотел расправиться с французами! — недоумённо воскликнул Хьюберт.

   — Конечно же хотел. Я бы с радостью поджёг город своими руками, но они сражались как герои, поэтому у меня не вызывало радости слышать крики людей, горевших в огне.

   — Иди спать, — проговорил герцог. — Мы знаем, что ты можешь отчаянно драться с врагом.

   — Я не устал! — резко вскричал Рауль. — Мы разбили французов, и мне плевать на всё остальное.

Выходя из палатки, он остановился и бросил через плечо:

   — Я убил двоих. Это было так противно. Тех, которые явились причиной вот этого. — Он дотронулся до раненой руки и мрачно усмехнулся.

   — Ты перерезал им горло? — с надеждой спросил Хьюберт.

Рауль с удивлением посмотрел на отца:

   — Нет. Из одного я вышиб мозги, а другого переехал лошадью. Гилберт, я очень устал и еле держусь на ногах. Можно, я обопрусь на твою руку, чтобы не опозориться перед всем лагерем?

Рауль вышел, опираясь на плечо Гилберта, и, пока они шли, не произнёс ни слова. Лишь лёжа в постели, он сонно заметил:

   — Жаль, что Эдгара не было там. Он бы справился со своей горячностью гораздо лучше, чем я.

   — Полагаю, пока ты был там, тебе некогда было задумываться над этим, — заметил Гилберт.

Рауль, который засыпал, открыл глаза и с сомнением посмотрел на Гилберта:

   — Да, ты прав. Но иногда это было просто ужасно. Некоторые из французов не успели даже одеться, выбегая из горящих домов. Они теряли по дороге своё оружие и поэтому не могли сражаться, иногда даже бросались в огонь на верную смерть. Тебе бы это тоже не понравилось. Тебе бы не понравилось слышать крики женщин, а из одного дома выбежал малыш. Боже мой! Война есть война, но мне всё равно жаль этого ребёнка.

   — Если бы французы победили, то они убили бы не одного нормандского малыша, — заметил Гилберт.

   — Конечно, поэтому я рад, что мы постояли за себя. Французы грабили и сжигали всё на своём пути в Мортемер. Я ненавижу их, но всё же когда видишь, как они умирают, не имея возможности даже сражаться, то их немного жаль.

Рауль снова открыл глаза и поморгал на свет.

   — Я думаю, мои братья были правы. После всего этого мне надо идти в монастырь.

Рауль повернулся на бок и тут же заснул.

Он был единственным человеком, который спал в эту ночь.


Рассвет только занимался, а французский лагерь был разбужен горном. Прислушиваясь к нему, часовые ещё крепче сжали оружие. Звук раздался ещё. Судя по всему, горнист был рядом, но из-за тумана его не было видно. В лагере послышались голоса. Люди спрашивали, что случилось. И не нормандцы ли это. Граф Неверский, встревоженный неожиданной суетой, вышел из палатки, накинув плащ поверх туники.

   — Горн, милорд, — объяснил один из часовых. — Кто-то приблизился к нашим постам.

К Неверу своей раскачивающейся походкой подошёл граф Ангулемский.

   — Что случилось?— попытался выяснить де Ангулем, но Невер сделал ему знак помолчать.

Снова раздался клич горна, закончившийся победной нотой.

   — Господи, кто бы это мог быть?— пробормотал Невер, вглядываясь в туман.

Вдруг послышался чей-то звонкий голос:

   — Моё имя Ральф де Тени. Я привёз вам известия.

Французов охватило волнение. Невер вышел вперёд, пытаясь что-то разглядеть. Но тут ветер развеял туман, и люди увидели всадника. Он продолжал кричать:

   — Берите свои лафеты и скорей спешите в Мортемер собирать мёртвых. Французы заранее объявили о победе над нашими рыцарями. Теперь они поплатились за это. Эд, брат короля, бежал, Гюи де Понтье взят в плен, остальные убиты, взяты в плен или бежали. Королю Франции об этом сообщает герцог Нормандский. — Эти слова завершил идиотский смех. Что-то стало развеваться на конце копья всадника. Должно быть, знамя. Он развернул коня и исчез в тумане. Очень скоро стук копыт затих.

Несколько солдат бросились вслед, тщетно надеясь поймать его. Их фигуры исчезли, и вдруг один из них в ужасе закричал.

Невер бросился вперёд.

   — Что там?— вскричал он в страхе перед неизвестностью.

Человек, который кричал, вернулся. Он был в ужасе.

   — Из-под моих ног выскочил заяц и пересёк тропинку. Плохое предзнаменование! Плохое предзнаменование!

Солдат перекрестился в страхе, а люди стеснились в кучу.


* * *


Солнце уже было высоко, когда Рауль вышел из палатки. Он увидел, что лагерь к чему-то готовится. Зевнув, он пошёл к герцогу, чтобы узнать какие-нибудь новости. Вильгельм сидел за столом в окружении военачальников, и по заляпанной одежде одного из них, Хью де Монфора, было ясно, что он только что приехал, видимо с известиями.

   — И что теперь?— спросил Рауль у Грантмеснила, стоявшего у входа.

   — Король уже отступает, — сказал Грантмеснил Раулю. — Ральф де Тени объявил ему о поражении Эда. И Монфор говорит, что французы оставили лагерь и идут на юг.

   — Какая отчаянная смелость, — рассмеялся Рауль.

Он подошёл поближе к столу как раз вовремя, чтобы услышать слова Тессона Тюреннского:

   — Позвольте нам атаковать его тылы, милорд. Очень скоро мы расправимся с ним.

   — Оставьте его в покое. У него и так много проблем, — ответил герцог.

Увидев разочарование в глазах друзей, он сказал:

   — Я не хочу настраивать против себя весь христианский мир, нападая на собственного сюзерена. Мы проводим его до границы, Тессон. Отрежем его от подкреплений. Но без моего приказа никто не посмеет вступить в бой с Генрихом. — Увидев Рауля, Вильгельм взял со стола пакет. — Как ты себя чувствуешь? Сможешь ещё раз исполнить моё поручение?

   — Конечно, милорд.

Глаза герцога смеялись. Он многозначительно посмотрел на Рауля и сказал:

   — Тогда отвези это в Руан и передай герцогине Матильде, что наследство Роберта не стало меньше ни на один клочок земли, ни на одну приграничную крепость!


Глава 3


В страшном смятении и унынии войска короля Генриха отступали на юг. Когда измученный долгой дорогой всадник подтвердил известие, принесённое нормандским глашатаем, Генрих упал без сознания и на губах его выступила пена. Однако усилиями своего врача он скоро пришёл в себя и страшным голосом прошептал проклятия в адрес проигравшего сражение Эда и Вильгельма, который одержал над ним победу. Король ещё долго лежал, ни говоря ни слова, а придворные перешёптывались. Губы Генриха растянулись в страдальческой улыбке. Вдруг он поднялся с кушетки, на которую его уложили слуги. И хотя он весь дрожал в лихорадке, но нашёл в себе силы, чтобы продолжить командование армией. Ещё оставались люди, жаждавшие встречи с войсками герцога. Но король не хотел их даже слушать. Он думал начать отступление и приказал собираться в путь. Генрих позорно бежал из Нормандии. Он был похож на загнанного зверя, который всё время прислушивается, не видно ли псов Вильгельма. Французский король не останавливаясь промчался мимо Конша, Итона и пересёк границу собственных земель в районе Вернье и Тильерса.

Преследуя короля, герцог Нормандии нахмурился, увидев эти два замка, и, закусив губу, вдруг проговорил:

   — Я построю здесь свои укрепления, чтобы держать под контролем замок Тильерс до тех пор, пока эти земли снова не будут мои.

Так было задумано появление замка Бретиль, и уже на следующий год камень за камнем были воздвигнуты его стены на берегу Итона.

   — Он будет под твоей ответственностью, — весело проговорил Вильгельм Фиц-Осберну. — Сохрани его — и ты станешь графом Бретильским.

   — Видит Бог, я сделаю это! — поклялся Фиц-Осберн.

Между королём Генрихом и его вассалом был подписан мир. Король был вынужден признать за Вильгельмом все его притязания и дал обещание никогда не поддерживать врагов Нормандии. В назначенном месте два правителя обменялись «поцелуем мира»: ссохшийся старик с опущенными плечами и мешками под глазами и полный энергии статный воин. Они поцеловались — один с ненавистью в сердце, другой с безразличием. Король уехал домой, вынашивая план мести. Рауль де Харкорт, проглядев четыре пункта договора, спросил:

   — Вы думаете, он сдержит своё обещание, милорд?

Вильгельм пожал плечами и сказал:

   — Может быть. Если он нарушит свои условия, то все признают его предателем, и тогда я не буду сидеть сложа руки.

Война ещё не закончилась. Хотя в этой кампании Анжуйский Молот открыто не перешёл на сторону Генриха, но и оружие не сложил. Он присоединился к Джеффри из Майена, чтобы взять штурмом замок Амбре, который был построен Вильгельмом после падения Домфрона. Вильгельм послал графу Анжуйскому письмо с вызовом, «бросив перчатку» так надменно, что Мартелл побагровел от ярости. В письме герцог объявил, что появится перед замком Амбре на сороковой день. Мартелл поклялся, что не будет лордом, если уступит замок. Но вскоре уже раскаялся в этих словах, сказанных сгоряча. И когда отряд нормандцев появился перед Амбре, здесь не было ни души, так что некому было оспаривать право на владение замком.

Гарнизон соседнего Анжевена, чувствовавший себя преданным своим господином, сдался при первом же штурме. Вильгельм отстроил разрушенную стену и, прождав несколько недель Мартелла, опасаясь, что тот может ещё появиться, вернулся в Нормандию. Там он распустил свою армию, на всякий случай приказав своим людям быть готовыми вновь встать под его знамёна в трёхдневный срок, если в этом появится необходимость.

Необходимость появилась, и очень скоро. Когда разведка донесла Мартеллу о том, что нормандцы сложили оружие, он собрался с духом и заключил союз с приёмным сыном герцога Аквитанского Питером и Одо, дядей юного графа Бретани. Аквитания уже оправилась от войны. Её герцог видел, как по частям была разбита армия короля. Сам Питер вошёл в Нормандию, самонадеянно желая одержать победу над её правителем, но вынужден был в тревоге отступить. Несмотря на это, он новыми глазами увидел герцога. В нём зародилось глубокое чувство уважения к этому человеку. Очень смутно, но Питер начал понимать, что правитель Нормандии, которого все презрительно называют выродком, — единственный человек, искусно владеющий военной стратегией. И всё же, узнав о том, что Вильгельм распустил свою армию, Питер не смог удержаться от искушения и, собрав своих людей под довольно потрёпанным знаменем, повёл их на встречу с человеком, который очень давно завоевал себе имя Молота.

Но удары Молота, графа Анжуйского, направлялись только против таких врагов, которые не могли ему противостоять. Он атаковал войска, стоявшие на его пути с опущенными мечами. При первом же проявлении силы Вильгельма граф Анжуйский сразу же отступил перед этим непобедимым человеком. Но в нём заговорило тщеславие, и он вновь решил попробовать свои силы в единоборстве с нормандцами.

Три правителя — Мартелл, Питер и Одо — дерзнули отправиться в Майен. Они не сомневались в том, что без Вильгельма гарнизон сдастся при первом же ударе. Однако же при штурме их войска понесли тяжёлые потери. «Львы» Нормандии продолжали развеваться над главной башней замка, а из амбразур защитники поддразнивали Мартелла, вспоминая его бегство от Вильгельма.

Три заговорщика решили взять гарнизон измором. Герцог Питер не находил себе места. Он постоянно к чему-то прислушивался и встревоженно смотрел в сторону границы Нормандии. Мартелл решительно проговорил:

   — Я не буду Молотом, если не снесу эти стены!

Через десять дней суровой блокады из ворот замка вынесли свежее мясо и вино для осаждающих. Те, кто был в этот момент рядом с Мартеллом, испугались, что тот умрёт от удара. Он не мог понять причину такого оскорбления, но она была очень проста. Когда Анжевен без боя сдался герцогу Вильгельму, то его защищал гарнизон, не веривший в то, что их господин придёт им на помощь. Теперь же в Анжевене были люди, не сомневавшиеся в том, что герцог не оставит их одних.

И они не ошиблись. Очень скоро Мартеллу сообщили очень страшное известие: герцог Вильгельм был в пути.

Заговорщики собрали совет. Споря до хрипоты, они так и не пришли к единому мнению, как быть. Каждый день поступали всё новые сообщения. Герцог Вильгельм приближался, и довольно быстро.

Герцог Аквитанский понял, что Мартелл способен лишь на пустые обещания. Теперь ему стало ясно, что медлить нельзя, и он решил вернуться домой. Услышав это, Мартелл вскричал, что его предали. Он немного пошумел, погрозился, но отвёл свои войска, когда Вильгельм был на полпути к Анжевену. Волей-неволей Одо пошёл с ним, и когда Вильгельм прибыл к замку, то увидел лишь тлеющие костры, говорившие о том, что совсем недавно здесь был разбит лагерь врага.

Но на этот раз он не распустил войска, а сделал две вещи, которые очень оскорбили графа Анжуйского. Он осадил замок Джеффри из Майена и взял его в плен. Потом расширил свои границы за пределы Анжевена. Джеффри отправили в руанскую тюрьму, где уже сидел граф де Понтье, и обещали выпустить, если они признают Вильгельма своим сюзереном. Не в силах что-нибудь изменить, граф Анжуйский с яростью наблюдал за тем, как Нормандия расширяет свои границы.

Вильгельм велел построить новый замок на возвышенности. Когда перед ним разложили план замка, он вопросительно посмотрел на Рауля, но тот лишь отрицательно покачал головой. Оба незаметно улыбнулись. Обернувшись к Роджеру Монтгомери, Вильгельм неожиданно спросил:

   — Ты сможешь удержать его, Роджер?

   — Конечно же, милорд. Не беспокойтесь, — с готовностью проговорил тот.

Позже Гилберт де Харкорт набросился на Рауля, не в силах сдержать возмущение:

   — Это правда, что герцог предложил этот замок тебе? Мне сказал это Фиц-Осберн.

   — Да, правда.

   — Идиот! И ты не согласился?

   — Конечно же нет, да и Вильгельм не очень этого хотел, — спокойно ответил Рауль. — Что мне делать в приграничной крепости? Это не для меня.

   — Нормальный человек не пожелал бы большего, — возразил Гилберт.

Рауль рассмеялся и с озорной ноткой в голосе проговорил:

   — Если тебя это успокоит, то герцог нашёл мне лучшее применение, чем содержать приграничную заставу.

   — Да ты, оказывается, неплохого о себе мнения, господин зазнайка.

Сцепив руки за головой и раскачиваясь на стуле, Рауль лениво проговорил:

   — Да. Люди называют меня стражем.

Эти слова были чистейшей правдой, но Гилберта возмущало то, что их сказал сам Рауль. И он стал что-то бормотать себе под нос, что брат его стал ужасной выскочкой.

Монтгомери получил в подарок от герцога новый замок в Майене, назвав его Ла-Рош-Мабилль в честь своей жены, и тотчас же стал отдавать распоряжения по его укреплению. Теперь порой, поглядывая на юг в сторону графства Анжуйского, герцог смеялся:

   — Если этот пустозвон снова посмеет ударить мне в спину, Роджер, пошли мне его голову в подарок на Новый год.

Казалось, граф Анжуйский отвоевал своё. Слишком долго о нём ничего не было слышно.

Что касается герцога, то он вернулся в Нормандию и приехал в Руан в тот день, когда колокола всех церквей звонили в честь рождения его дочери Оделизы.

По поводу этого события устраивались праздники. Двор снова увидел выступления бродячих артистов. Вильгельм посвятил Улнофа, сына Годвина, в рыцари за его хорошее поведение и сбросил его с седла во время турнира. Он хотел также посвятить в рыцари Эдгара, но Рауль покачал головой в знак несогласия. Эдгар участвовал в турнире вместе с нормандцами, и глаза его горели в азарте, однако Рауль почему-то был уверен, что юноша не примет рыцарство из рук герцога Нормандии.

Эдгар вышел из поединка победителем, разгорячённый и раскрасневшийся, и удовлетворённо воскликнул:

   — Как жаль, что таких состязаний нет у нас в Англии! Я чувствовал под собой прекрасного коня и копьё в руке... Я с удовольствием поучился бы этому виду единоборства и хотел бы, как вы, сражаться на коне.

   — А как же вы сражаетесь?— спросил Рауль.

Допив вино, Эдгар вытер платком разгорячённое лицо.

   — Только не на лошадях! — проговорил он. — К тому же вместо копья у нас боевой топорик.

Эдгар помолчал, и взгляд его опечалился.

   — Боевой топорик — самое хорошее оружие!

   — Я в это не верю! — возразил Рауль, провоцируя друга на ответ.

   — Я говорю правду! — воскликнул Эдгар. — Я могу отсечь голову твоему коню единственным ударом моего топорика.

   — Жестокое, варварское оружие, — пробормотал Рауль.

   — Лучше бы ты помолился о том, чтобы никогда не встретиться с ним, — мрачно заявил Эдгар.

После этих слов обоим показалось, что они как бы отдалились друг от друга. Рауль отвернулся и ничего не сказал в ответ. Тогда Эдгар взял друга под руку, и они пошли по направлению к дворцу.

   — Я не знаю, почему ты заставил меня сказать эти слова. Надеюсь, что этого никогда не произойдёт. Мой отец пишет, что король велел Ателингу явиться в Англию. Поэтому может статься, что трон перейдёт в его руки и не моему господину, и не твоему нечего будет спорить.

   — Ателинг?

   — Ателинг.

   — Да, если Эдуард назначит его своим наследником, — с облегчением проговорил Рауль. Он сжал руку сакса.

   — А если этого не случится?

   — Если это не произойдёт... моё копьё против твоего топорика, — и Рауль замолчал.

   — Я знаю, — сказал Эдгар. — Ведь я говорил тебе об этом четыре года назад, когда приехал в Нормандию. Но, может, этого никогда не случится.

   — Конечно, нет. Если только Эдуард выберет Ателинга. Неужели прошло четыре года, Эдгар?

   — Четыре года, — проговорил Эдгар и грустно улыбнулся. — Я начинаю чувствовать себя здесь как дома, совсем как Улноф и Хакон.

Рауль остановился, будто ему в голову пришла какая-то неожиданная мысль.

   — Эдгар, это правда?

Юноша пожал плечами.

   — Мне иногда кажется, что я норманн, — проговорил он. — Я сражаюсь вместе с вами на рыцарских турнирах, говорю на вашем языке, живу с вами, завожу среди вас друзей, переживаю за вас, когда вы уезжаете на поля сражений, а я не могу воевать вместе с вами, радуюсь вашим победам.

   — Я не думал, что ты всё это чувствуешь, — прервал его Рауль. — Я думал... Эдгар, герцог хотел посвятить тебя в рыцари, но я сказал, что ты не захочешь этого. Хочешь, я ещё поговорю с ним?

   — Спасибо герцогу. Но я никогда не приму рыцарства из его рук. Я человек Гарольда.

Чтобы загладить свой грубый ответ, Эдгар проговорил:

   — Я не сделаю этого не потому, что я не люблю герцога. Ты же знаешь, я совсем не это имел в виду.

   — Я знаю! — ответил Рауль. — Думаешь, я не сказал то же самое? Но ты не испытываешь ненависти к Вильгельму, не правда ли?

Сначала Раулю показалось, что Эдгар не хочет отвечать, но через несколько минут он проговорил:

   — Нет, это совсем другое чувство. Я не испытываю к нему любви. Я не могу сдержать своё возмущение перед ним. Да, наверное, никто не может. Но что значит для него любовь? Он может требовать преданности, может заставлять подчиняться себе, но любовь — нет. Он ищет не этого.

   — Может, ты не очень хорошо знаешь его?— ответил Рауль.

   — А ты думаешь, кто-нибудь знает его, Рауль?

Не получив ответа, Эдгар продолжал:

   — Он очень добр к своим друзьям. Но я никогда не видел, чтобы он пытался завоевать дружбу, как... — Эдгар замолчал.

   — Как Гарольд?— предположил Рауль.

   — Да, — признался Эдгар. — Я имел в виду Гарольда. Все любят его, но не все любят Вильгельма. Его боятся, его уважают, но сколько из этих людей захотят умереть ради него? Возможно, Фиц-Осберн, Сен-Совер, Тессон, его кузен из О, ты — словом, его друзья. Но за Гарольда не раздумывая отдаст жизнь последний бедняк.

Они медленно шли по аллее, ведущей к замку. Никто не решался первым заговорить, пока они не обогнули часовню и не подошли к главной башне. Эдгар взглянул на узкое окно и медленно проговорил:

   — По крайней мере, здесь есть человек, который ненавидит Вильгельма.

Рауль поднял глаза:

   — Граф де Понтье? Да, но ему придётся подчиниться приказаниям Вильгельма, хочет он этого или нет. Джеффри из Майена уже сделал это.

   — А как архиепископ?— спросил Эдгар. — Он тоже должен подчиниться?

   — Може! — воскликнул Рауль. — Я думаю, его песенка спета.

Друзья стали подниматься по лестнице, ведущей к главному залу дворца.

   — Вильгельм Фиц-Осберн сказал мне вчера, — вспомнил Эдгар, — как он в последний раз видел Може. Ты не слышал этой истории?

   — Нет. О чём же речь?

   — Даже наш угрюмый де Альбини смеялся до слёз. Ты знаешь, как Фиц-Осберн умеет рассказывать? Когда он пришёл, ему сказали, что архиепископ читает молитву, но Фиц-Осберн решил подождать, пока Може не освободится. Недоумок-дворецкий не понял, что ему шепчет на ухо управляющий, и провёл Фиц-Осберна прямо в спальню к архиепископу. Вильгельм вошёл как раз в то время, когда он снимал с колен девицу и делал вид, что перебирает чётки.

   — Его привели прямо в спальню?— спросил Рауль, ошарашенный и в то же время готовый расхохотаться.

   — В спальню, — кивнул головой Эдгар. — Это была та рыжая девица, которая каждую пятницу пригоняет на рынок свинью. Ты не помнишь её? Ну так вот, теперь она живёт во дворце Може, ходит в шелках и золоте и ведёт себя как герцогиня.

   — Какая пошлость! — с отвращением проговорил Рауль. — Так вот что имел в виду Галет вчера вечером. Дай Бог, чтобы это не дошло до герцога.

   — Ну что ты. Рано или поздно Вильгельм всё узнает, — рассмеялся Эдгар. — Об этом знает весь двор.

   — Тогда наконец у нас будет новый архиепископ, — сказал Рауль.

Он был прав, но причиной для лишения дяди сана герцог выбрал не его амурные дела. Хотя Може и смирился с браком между Вильгельмом и Матильдой и уже строились монастыри — выполнялась епитимья, наложенная на герцога и герцогиню, а в результате союза родились два малыша, архиепископ Може не перестал выражать своё неодобрение. Разочарованный поражением своего брата графа Аркеса, Може теперь преследовал одну цель — увидеть падение своего слишком могущественного племянника. Ходили слухи о том, что он ведёт переписку с французским королём. В любом случае, когда известие о поражении короля достигло Руана, архиепископ изменился в лице, и стоявшие рядом с ним готовы были поклясться, что его глаза горели ненавистью. Было время, когда Може отличался своим умом. Но сейчас он был уже довольно стар, и разочарование притупило его мозги. Он объявил о расторжении двухлетнего брака герцога, так как в Риме не было получено на это разрешения, и об отлучении Вильгельма от церкви.

Герцог только этого и ждал. Наконец его тяжёлая рука настигла архиепископа: Може был лишён епархии и должен был покинуть Нормандию в двадцать восемь дней. На его место был назначен некий Маурильо, монах из Фекампа. Он обладал многими достоинствами и был также известен своей добропорядочностью, как Може — невоздержанностью.

В день, когда Може отплыл к острову Джерси, Галет вытащил стул из-под Вальтера Фалейского, и тот грузно сел на тростник.

   — Дурак, я размозжу тебе голову! — вскричал Вальтер, замахиваясь на Галета.

Галет ускользнул от него, закричав:

   — Ещё один деверь брата Вильгельма упал!

Герцог улыбнулся: двор веселился в открытую. Вальтер поднялся с добродушной улыбкой и покачал головой.

Глава 4


   — Какой сильный зверь! — прокричал один из охотников, наклонившись над животным, которое всё ещё продолжало дышать. Он достал свой охотничий нож, Фиц-Осберн с отвращением проговорил:

   — Бьюсь об заклад, это тот, которого я не смог уложить вчера. Вам везёт, ваша светлость.

Но Вильгельм смотрел на свою стрелу так, как будто видел её впервые.

   — Эх, хотел бы я стрелять, как он, — сказал Эдгар Раулю. — Редко мне приходилось видеть, чтобы он промахивался.

Рауль что-то рассеянно ответил. Он наблюдал за герцогом, пытаясь угадать, какая же мысль могла так неожиданно поразить его.

Герцог задумчиво разглядывал стрелу, поворачивая её то так, то эдак. Фиц-Осберн не мог не заметить столь странного поведения и спросил, что случилось. Герцог, казалось, не слышал его. Ещё минуту или две он продолжал вертеть стрелу в руках, потом неожиданно встрепенулся, поднял голову и коротко сказал:

   — Я закончил. Рауль, поедешь со мной назад?

   — Как быстро всему приходит конец! — воскликнул Фиц-Осберн. — Разве вы, сеньоры, до конца ощутили прелесть охоты? Альбини, вы тоже возвращаетесь? Эдгар, вам, кажется, ещё не улыбнулась удача: вы останетесь?

   — Я хочу, чтобы поехал только Рауль, — оборвал своего сенешаля Вильгельм.

Они поехали рядом по лесной тропинке. Герцог зажал в зубах хлыст. Его нахмуренные брови ясно говорили о том, что он сосредоточенно думает. Прошло немного времени, и Рауль решился заговорить:

   — Итак, государь, что теперь?

Вильгельм обернулся:

   — Рауль, ты никогда не думал о том, чтобы использовать стрелы в военном деле?

   — Стрелы? — Рауль был удивлён. — Вы считаете, это возможно?

   — А почему нет? — Герцог пришпорил коня. — Можно обучить рыцарей стрелять из лука, и во время боя они смогут использовать его так же, как и другое оружие. — Он задумчиво посмотрел вперёд. — Нет, сражаясь мечом или копьём, всаднику придётся защищать себя щитом. Должен быть какой-то другой способ.

   — Конечно, если зверя стрела может сразить наповал, то и человека можно убить ею, — медленно проговорил Рауль. — Но сможет ли лучник хорошо прицелиться, находясь на поле битвы? Ведь он будет не защищён, и его тут же убьют.

   — Да, если он будет на поле битвы, — согласился герцог, — но мои лучники могут стрелять с расстояния в сто шагов и не подвергать себя опасности. — Его глаза сияли, он с восторгом проговорил: — Думаю, мне наконец-то удалось решить задачу, которая так долго не давала мне покоя! Я уверен, лучники смогут привести врага в смятение.

   — Копьеносцы тоже могут сделать это, — возразил Рауль, которому не очень-то нравилась идея герцога.

   — Но, пока мы сражаемся один на один, побеждает сильнейший, — настаивал Вильгельм. — Как ты думаешь, смогу ли я остановить короля, если его войско ещё раз попытается перейти границу? Да, если мне удастся опять заманить его в ловушку. А вдруг нам придётся напрямую помериться силами с его рыцарями, как во время битвы с мятежниками при Вал-ес-Дюне? Что тогда? — Он на секунду замолчал, а потом продолжил: — А вот если у меня будут лучники, которые смогут стрелять с безопасного расстояния? Клянусь прахом Господним, я сумею одержать победу!

   — Да, но если лучники будут находиться вне поля боя, то волей-неволей в случае промаха их стрелы будут попадать в спины ваших рыцарей, — прервал его Рауль.

Герцог задумался:

   — Действительно. Даже если я размещу их так, чтобы они целились только в противника, то всё равно стрелы сразят тех моих рыцарей, которые будут сражаться врукопашную. — Он повернулся к Раулю, его лицо светилось от радости, уголки рта начали подниматься. — Рауль, говорю тебе, я изменю сам принцип ведения войны.

Поражённый Рауль не знал, что и сказать.

   — Но, государь, вы ведь не пошлёте своих рыцарей в бой без мечей и копий, а с одними лишь стрелами?

   — Нет, но разве ты не видишь, что одних мечей и копий недостаточно, чтобы одержать победу? Что, если мои лучники нанесут первый удар, выстрелив с расстояния ста шагов?

   — Тогда, я думаю, они многих убьют или ранят, — признал Рауль. — Значит, вы пошлёте их в авангард? Л где же будут рыцари?

   — Их я размещу сзади, они будут поддерживать лучников, — быстро ответил герцог.

Рауль кивнул:

   — Враг идёт в атаку, ваши лучники принимают на себя всю силу удара, и можно с ними попрощаться!

   — Вовсе нет. Нанеся первый удар, они уйдут назад под защиту щитов моих рыцарей. Нужно лишь отдать такой приказ. Что ты об этом думаешь? Не хмурься, я ещё не сошёл с ума.

   — Мне кажется, — сказал Рауль, — что бароны могут неправильно вас понять. Вы дадите стрелы в руки рабов? Совет скажет, что такого ещё не было.

   — Они говорили то же самое, когда я отступал перед французами, — возразил герцог и, послав свою лошадь в галоп, направился к мосту через реку.

Вскоре о лучниках заговорили повсюду, ведь эта идея стала любимым коньком герцога. Некоторые бароны выступали против этого нововведения, другие лишь снисходительно улыбались; многие хотя и недовольно морщились, но всё же проявляли интерес. Герцог же ни на кого не обращал внимания. Ему было совершенно безразлично, одобряют его действия или нет. Он начал подготовку лучников и лично следил за тем, как у них идут дела. С пером в руках он дни напролёт проводил в своей комнате, планируя будущие наступления, вычерчивая странные схемы. Командиры его отрядов сначала лишь в недоумении покачивали головами, но в конце концов не могли не заинтересоваться. Они с подозрением наблюдали за тем, как герцог при помощи шахматных фигурок планировал свои сражения. По мнению баронов, война была не чем иным, как столкновением двух кавалерий, выступающих под звуки фанфар и барабанов. Стратегия строго определена: можно выбрать поле боя, можно засесть в засаду, можно неожиданно напасть на противника, но как только дело доходит до сражения, то здесь остаётся одна тактика — битва один на один, меч к мечу, копьё к копью. Но герцог, склонившись над своими миниатюрными полями битвы, передвигал фигурки туда и обратно, мало-помалу разрабатывая более сложный и непонятный для баронов способ ведения войны.

Все понимали, что он готовится отразить атаку сюзерена. Ведь никто и не надеялся, что, подписав договор пятьдесят четвёртого года, король Генрих будет следовать заключённым в нём принципам. Все взгляды были обращены в сторону Франции, война могла разразиться в любую минуту. Много раз за те три мирных года, что прошли после взятия Амбре, норманны готовы были взять в руки мечи.

Через два года после Мортемера в Лондоне умер Эдуард Ателинг, оставив после себя двух дочерей и маленького сына Эдгара, которых взял под свою опеку король. В Руане Гюи, граф Понтье, в конце концов согласился принять условия, на которых Вильгельм готов был отпустить его из плена. К Гюи относились с почтением, он жил в роскошных апартаментах, которые соответствовали его положению. Однако очень скоро он понял, что Вильгельм может быть весьма любезным и учтивым, но не отпустит его до тех пор, пока Гюи не заплатит сполна.

Был предложен выкуп, но Вильгельм отказался:

   — Мне не нужно от вас золота, граф. Я хочу, чтобы вы присягнули мне.

   — Клянусь Богом, я никогда не встану на колени перед Нормандией! — воскликнул граф.

   — Тогда я, в свою очередь, клянусь Богом, что вы, граф, никогда не увидите Понтье, — спокойно ответил Вильгельм.

   — Ведь я предложил вам королевский выкуп!

   — Мне нужна от вас лишь клятва верности.

   — Герцог Вильгельм, вы меня не за того принимаете! — возмущённо закричал граф.

Вильгельм улыбнулся:

   — Знаете, граф, мне кажется, что это вы меня не за того принимаете, — сказал он и вышел.

Граф с ненавистью смотрел ему вслед, но потом в отчаянии закрыл лицо руками. Многие годы спустя, вспоминая эти события, он говорил: «Если бы я был так уверен в себе, как этот человек, я, наверное, сумел бы завоевать весь мир».

Граф готов был вынести любые пытки, провести годы в подземелье закованным в тяжёлые кандалы, но Вильгельм не собирался применять такие методы к человеку, которого он хотел сделать своим вассалом. Графа почитали и давали ему всё, чего он только хотел, кроме свободы. Прогуливаясь вдоль крепостной стены, он всегда смотрел на восток. Там, за равнинами, за изрезавшей их серебряной нитью рекой, простирались земли Понтье. Они ждали возвращения своего хозяина. Его взгляд затуманивался, ему казалось, что он видит серые башни столицы и слышит, как волны, пенясь, разбиваются о его родные берега. Над его головой трепетали знамёна; он посмотрел вверх — золотые львы Нормандии украшали флаги, развевающиеся над ним.

Целый год он твёрдо стоял на своём в надежде, что ему удастся вывести Вильгельма из терпения. Он видел, как граф из Майена, захваченный вместе с ним, принёс омаж Вильгельму и отправился домой. Гюи всё ещё держался, но понял, что Вильгельм никогда не уступит. Прошёл второй год. Граф заболел от отчаяния, он уже не смотрел в сторону Понтье.

Вильгельм пришёл навестить его.

   — Я слышал, вы серьёзно больны, граф, но думаю, что ни один из моих врачей не сумеет вылечить вас.

   — Это верно, — с горечью отвечал Гюи.

   — Подойдите сюда, граф.

Гюи некоторое время молча смотрел на него, но потом всё-таки подошёл и встал рядом.

   — Видите, вон там дорога на Понтье. Через Аркес и О. Всего несколько дней пути, граф.

Граф хотел отвернуться, но герцог положил руку ему на плечо и задержал его.

   — У ваших земель сейчас нет хозяина, — сказал он. — Но скоро ваше место займёт другой. Вам надо побыстрее вернуться домой, не то будет поздно.

Гюи сбросил руку герцога и начал расхаживать взад-вперёд по комнате. Герцог продолжал стоять у окна, спокойно наблюдая за ним.

   — Можете держать меня в плену хоть всю жизнь, всё равно не добьётесь, чтобы я принял вассальную присягу! — вскричал Гюи.

   — Этого и не нужно. Я хочу лишь простой присяги.

Граф продолжал молча ходить по комнате, в сотый раз обдумывая сделанное ему предложение. Вассальная присяга, которая ему так ненавистна, означала бы, что он должен стать таким же вассалом, как и любой нормандский барон, получающий право на владение своими землями. При этом он должен был бы отдать свой меч, снять шпоры и головной убор, протянуть руки Вильгельму и поклясться служить ему верой и правдой всю жизнь, не щадя себя, почитать его и прославлять по всему миру. Простая присяга, такая, какую Нормандия принесла Франции, не предусматривала подобных феодальных обязательств. Не будет этой унизительной процедуры вступления во владение землёй, граф не должен будет в случае войны высылать своё войско в поддержку герцога. От него требовалась лишь клятва верности. Он неожиданно повернулся и произнёс, будто подчиняясь чьей-то более сильной воле:

   — Простая присяга взамен на мою свободу. Я согласен.

Вильгельм кивнул и сказал таким тоном, как будто ничего не произошло:

   — Завтра мы подпишем необходимые бумаги, и дело будет сделано. Тогда вас здесь уже ничто не будет задерживать.

Через несколько дней после освобождения графа герцогиня родила третьего ребёнка. Подойдя к кровати малышки, Матильда едва взглянула на свою вторую дочь, которая обещала стать очень похожей на мать. Она хотела, чтобы родился ещё один сын, такой же, как милорд Роберт: тёмноволосый, крепкий и такой же своевольный, что мог побить воспитателей своими маленькими кулачками, если они осмеливались перечить ему. Герцогиня обиженно посмотрела на светловолосую малютку и сказала:

   — Я отдам её в монастырь.

   — Хорошая мысль, — ответил Вильгельм. Ему показали ребёнка, завёрнутого в пелёнки, он довольно безразлично взглянул на малышку, но тут же его глаза просветлели, и он улыбнулся: — Боже мой, она твоя точная копия, Мэтти!

   — Роберт родился более крупным, — ответила она.

Но спустя год у герцога и герцогини родился мальчик. По этому поводу были устроены всенародные гулянья, а Матильда нянчилась с младенцем, мечтая о том, какое прекрасное его ждёт будущее. Это был неспокойный ребёнок: он мог кричать несколько часов подряд, и даже чётки из омелы, которые всегда были при нём, не спасали его от судорог. У кроватки лорда Ричарда всегда дежурили врачи, а Матильда постоянно прислушивалась, чтобы не пропустить ни малейшего вздоха своего любимого сына. Милорд Ричард на долгие месяцы полностью завладел её вниманием. Ей не было никакого дела ни до лучников герцога, ни до известий о том, что король Генрих что-то затевал. Что же касается мужа, то его интересовали лишь эти две вещи.

Стало известно, что Генрих и граф Анжуйский решили ещё раз объединить свои усилия в борьбе против Нормандии. Вновь было собрано огромное войско и разработаны планы разграбления герцогства, и вновь Вильгельм созвал своих рыцарей и приказал им приготовиться защищать свои владения.

Ожидалось, что вражеское войско перейдёт границу весной 1058 года, самое подходящее время года для военных действий, но король Генрих, зная о приготовлениях своего вассала, решил перехитрить его и задержать наступление на несколько месяцев.

   — Он не будет переходить границу, пока я не распущу своё войско, — решил Вильгельм после трёх месяцев напряжённого ожидания. — Ну что ж, пусть всё будет, как он хочет!

К огромному возмущению членов военного совета он тут же распустил своих рыцарей, оставив при себе лишь незначительное число воинов.

Те, кто раньше ворчал по поводу расходов на содержание такой большой армии, находящейся в бездействии, теперь в недоумении качали головами, обсуждая столь неразумную тактику.

   — Король войдёт в Нормандию, и мы ничего не сможем противопоставить ему, — заявил де Гурней.

Герцог разложил на столе свои планы, и все увидели, что это были подробные карты его герцогства. Де Гурней проворчал:

   — А от этого-то какая нам будет польза?

   — Дружище Хью, — начал объяснять Вильгельм, — мы знаем, что король собирается со всем своим войском пройти через Гесмес и нанести удар по Байо — здесь. — Он указал место на карте.

   — Да, мы знаем это, — де Гурней усмехнулся. — Он больше не решится разделить своё войско в борьбе против нас. Если этот француз, которого мы захватили, сказал нам правду, то Генрих собирается повернуть на восток после Байо и разорить Оже. Что тогда?

Герцог попросил его взглянуть на карту.

   — Я смогу поймать его в ловушку здесь, здесь или здесь.

   — Как, неужели мы повторим тот же маневр? — спросил граф Роберт О. — Неужели мы позволим ему продвигаться вперёд без помех? Хлеба ещё на полях, Вильгельм: он нанесёт большой урон.

Мортен зевнул:

   — Мы раньше уничтожим его! Где вы поставите засаду, Вильгельм?

Они склонились над картой и увидели, как он указал на Фалейс, его родной город. Де Гурней потёр нос.

   — Да... но ведь он обойдёт вас с запада, если будет направляться на Байо.

   —  Но я расположу своё войско между ним и Оже.

   —  Если он захочет добраться до Оже, то ему придётся преодолеть Орне и Дайв, — сказал де Гурней. — Конечно, не может идти и речи о том, чтобы сделать засаду у Орне или Каена. Что касается Дайва, то... — он неожиданно оборвал фразу и внимательно посмотрел на Вильгельма, — Вы что же, хотите поймать его в ловушку у Варавилля, сеньор?

   — Где же ещё он сможет перейти Дайв? — утвердительно качнув головой, спросил Вильгельм.

   — Ни в Бове и уж никак не в Кобурге. Около Варавилля течение куда сильнее, чем он может ожидать, и здесь-то мы поймаем короля Генриха и этого анжуйского пса Мартелла в ловушку.

   — Норманны уже сражались с французами у Варанилля, — сказал Вальтер Гиффорд. — Но почему, сеньор, мы должны позволить ему зайти так далеко? Есть и другие места, где можно устроить засаду.

   — Да множество, — согласился герцог, — но ни одного столь же надёжного. Если король направится на Варавилль, как я предполагаю, то он будет весь в моей власти. — Он встал из-за стола и похлопал лорда Лонгвилля по плечу. — Доверься мне, Вальтер, — улыбаясь, сказал он. — Я ведь ещё ни разу не привёл своё войско к поражению.

   — Видит Бог, я ни минуты в вас не сомневался, сеньор! — поспешно проговорил Вальтер. Он кашлянул и, переглянувшись с де Гурнеем, спросил: — А какую роль во всём этом будут играть ваши лучники?

Вильгельм засмеялся:

   — Поверь мне, они-то и победят в этом сражении, — сказал он и увидел, как, расходясь, члены совета лишь покачивали головами, удивляясь его безрассудству.

В августе, когда пшеница уже была сжата, король Генрих перешёл границы Нормандии, нарушив продолжавшееся четыре года перемирие, и устремился в глубь Гесмеса, направляясь к Байо. Рядом с ним, раздуваясь от гордости, которую не могло уменьшить никакое поражение, ехал граф Анжуйский, раздражительный и желчный человек. Его сопровождали два его сына: Джеффри, его тёзка, прозванный «борода», и Фульк ле Речин, грубый и ворчливый. Они оба постоянно нарывались на драку как с друзьями, так и с врагами. Королю Генриху немалого труда стоило поддерживать мир между этой воинственно настроенной троицей и своими баронами. Франция могла вступить в союз с Анжу для ведения совместных военных действий, но французы не любили анжуйцев. С самого начала в лагере союзников начались раздоры, и не раз в спорах в качестве последнего довода использовалась сталь, что, конечно, не способствовало укреплению дружеских отношений между королём и графом.

Анжуйцы хотели биться за каждый город, мимо которого они проходили, но король Генрих, видя только что вычищенные рвы и отремонтированные стены, предпочитал не терять время на бесполезную осаду. Если он сумеет захватить Байо и Каен и опустошить плодородные земли Оже, то сможет диктовать свои условия герцогу Вильгельму. Об этом он и сказал Мартеллу, но граф, который стал с годами выживать из ума, легко забывал о цели, когда перед его глазами возникала крепость, обороняемая врагом. Он хотел свернуть в сторону с намеченного пути и вырвать из рук Монтгомери замок Ла-Рош-Мабилль, чтобы успокоить свою уязвлённую гордость. Королю Генриху удалось успокоить его, но, едва забыв об одной своей безумной идее, Мартелл увлёкся новой. Он давно точил зуб на Вальтера де Ласи, и, так как поместье де Ласи было по пути, во всяком случае недалеко от него, Мартелл считал просто невозможным оставить его нетронутым. Он разработал собственный план, по которому силы союзников должны были разделиться на две части. Одну он хотел возглавить сам и повести её на осаду поместий тех людей, с которыми у него были личные счёты. Вторая во главе с королём направилась бы к Байо.

Было, конечно, маловероятно, что король, в памяти которого всё ещё сохранились ужасные события, происшедшие в Мортемере, согласится на такой план. С трудом Мартелла вновь оттащили от его жертвы и поманили на север, обещая богатую добычу.

Во время похода на Байо французы следовали своей излюбленной тактике ведения войны, надеясь, что впоследствии вымолят прощение за свою жестокость. Они сжигали и уничтожали на своём пути все: неукреплённые города, деревушки, селения. Любого, кого находили спрятавшимся в укромном месте, убивали так, чтобы это доставило как можно больше удовольствия солдатам. Женщин захватывали в плен и делили между рыцарями. Религиозная мораль не останавливала короля. Он разорял все аббатства и монастыри, попадавшиеся ему на пути. Однако в большинстве случаев монахи, предупреждённые предусмотрительным герцогом, заблаговременно спрятали все ценные вещи. Мартелл, приведённый в ярость отсутствием добычи, в порыве гнева схватил монаха и стал угрожать ему пытками в случае, если тот не расскажет, где спрятаны сокровища. Возмущённые французы вмешались, потому что это было уже слишком даже для них. Потребовалось всё красноречие короля Генриха, чтобы убедить графа в том, что такое поведение закончится для него отлучением от церкви.

Так, утопая в пороке, вражеское войско продолжало двигаться на север в глубь страны, через Гесмес к Байо. Люди короля Генриха могли заниматься мародёрством, поджигать дома мирных жителей, Мартелл мог вести себя безрассудно, однако король следил за тем, чтобы, где бы ни останавливалось его войско, часовые всю ночь оставались на посту. Ему совсем не хотелось, чтобы его, как и тех несчастных, погибших в Мортемере, поджарили прямо в кровати.

Узнав от своих лазутчиков о такой бдительной охране, герцог Вильгельм лишь насмешливо заметил:

   — Неужели король думает, что я стану использовать один трюк дважды? Ну, ну, надо тебя проучить, мой робкий король!

Французы подошли к Байо отягощённые богатой добычей, но король Генрих скоро убедился в том, что город хорошо укреплён и не сдастся без боя. Обороной руководил воинственный сводный брат герцога Вильгельма, Одо, которому его божественное призвание не мешало лично отдавать приказы. Заткнув за пояс полы своей рясы, чтобы она не мешала при езде на лошади, он носился по городу с булавой вместо креста. Возглавляемые своим молодым епископом, жители Байо встретили нападающих потоками горячей смолы, градом камней, копий, дротиков, и, когда французы в панике отступили, несколько смелых рыцарей неожиданно выскочили за стены города и, прежде чем их удалось отогнать обратно в город, поубивали многих воинов Генриха. Королю пришлось отказаться от плана захвата Байо, и его войско направилось в сторону Каена, опустошая все деревни вокруг себя. Епископ Одо отложил в сторону булаву и взялся за перо, чтобы написать своему брату о триумфе защитников города.

Читая письмо Одо, написанное на латыни, Вильгельм скривил губы в насмешливой гримасе:

   — Боже мой, неужели король Генрих не мог придумать ничего лучше? Клянусь, я знаю множество способов захватить Байо!

Днём и ночью в Фалейс прибывали лазутчики герцога Вильгельма с сообщениями о продвижении войска короля Генриха; днём и ночью бароны, такие, как импульсивный Тессон де Тюренн и де Монфор, надоедали врагу, вступая в стычки на флангах французской армии. Вильгельм, как ястреб, преследующий жертву, следил за каждым шагом короля.

Генрих прекрасно понимал, каким серьёзным противником был его мятежный вассал, но он также знал, что Вильгельм распустил значительную часть своего войска и, будучи опытным в делах войны, никогда не бросит свои немногочисленные силы на противника. Он боялся неожиданного нападения под покровом ночи, засады на дороге, но не открытого сражения. Когда войско остановилось в Каене, количество часовых было увеличено вдвое, а за пьянство грозила смертная казнь. Однако Вильгельм ничего не предпринимал, и король Генрих поверил тем, кто говорил, что Вильгельм не решится атаковать его. Он продолжал движение на восток, и все замечали, что впервые за многие месяцы его настроение улучшилось.

Но тем временем как король всё ближе и ближе подходил к Варавиллю, человек, который, как он считал, так его боялся, собрал все свои отряды и раздал оружие вольным крестьянам.

Разведчики короля подобрались к Фалейсу настолько близко, насколько это было возможно, но ничего не смогли узнать. Они сообщили, что герцог со своим войском всё ещё остаётся в городе и, видимо, не собирается покидать его. Воодушевлённый такими новостями, король продолжал продвигаться вперёд. Как только он перейдёт через Дайв, все опасности останутся позади: лишь на узкой тропинке через болота могла поджидать его неудача. Король продолжал внимательно следить за действиями герцога, ожидая услышать вести о том, что его войско покинуло Фалейс. Оставался лишь день пути до Варавилля, и Генрих получил точную информацию о том, что Вильгельм всё ещё не двинулся с места. Король рассмеялся и произнёс необычайно радостным голосом:

   — В конце концов хитрость Вильгельма подвела его самого! Я ожидал, что он отправится в Варавилль, чтобы устроить там для меня засаду, и поверьте мне, если бы я услышал о том, что он покинул Фалейс, то тут же повернул бы на юг в сторону Аркеса и не рискнул бы встретиться с ним на этой предательской реке. Вильгельм, проснись! — радостно сказал он, потирая руки.

Мартелл приказал подать вина.

А в то самое время, когда Мартелл и король Генрих праздновали свою удачу и шутили по поводу трусливых норманнов, в Фалейсе уже не осталось ни одного рыцаря, ни одного воина. Герцог наконец вывел своё войско из города как раз тогда, когда у короля Генриха уже полностью развеялись все страхи по этому поводу, и двигался на север с такой скоростью, которая была не под силу нагруженным добычей французским рыцарям.

Армия, которую вёл Вильгельм, имела весьма странный вид. Колонну возглавляли кавалеристы в начищенных до блеска и сверкающих под лучами жаркого полуденного солнца кольчугах. В руках они держали копья, на которых развевались флаги. За ними следовала пёстрая толпа копьеносцев. Ещё далее следовали отряды вольных крестьян. Некоторые из них, как и полагается, несли щиты и были одеты в кирасы, другие же, облачённые в кожаные туники, держали в руках лук и стрелы. Были и те, вооружение которых составляли лишь косы и вилы. Они, взгромоздившись на никчёмных лошадёнок, ехали позади всех.

   — Боже мой, — не выдержал Хью де Гурней, — что за сброд мы ведём в бой!

Французы подошли к Варавиллю как раз во время отлива. Тропа вела через болота к реке, за которой на восточном берегу простиралась совсем другая земля, обещая захватчикам лёгкую и приятную дорогу. Там не было болотистых равнин, пологие холмы возвышались прямо за рекой.

Медленно авангард, возглавляемый лично королём и Мартеллом, перешёл через реку и начал взбираться на холм. За ним по тропинке к броду следовала и остальная часть войска: всадники, пешие, навьюченные лошади, фургоны с добычей. Когда последние воины из авангарда перешли через реку, вода уже начала подниматься. Король Генрих, наблюдая за движением своего войска с холма, начал опасаться, что вода скоро поднимется так высоко, что его люди не сумеют переправиться, поэтому он отдал приказ поторопиться. Вдруг Мартелл бесцеремонно схватил его за руку, трясущимся пальцем указывая через реку. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из его рта вырывались лишь какие-то нечленораздельные звуки. Король быстро посмотрел туда, куда показывал Мартелл, и увидел приближающихся к реке с запада вооружённых всадников. Он выкрикнул приказ, но не успели слова слететь с языка, как его фаворит Рене де Клермон закричал:

   — Смотрите, смотрите, на болотах полно людей!

Король стал вглядываться. Среди камыша и болотного кустарника по потайным тропинкам, известным только им, бежали люди, перепрыгивая с кочки на кочку, то скрываясь, то появляясь из-за кустарника, чтобы соединиться около дороги, по которой двигалась армия противника.

Король послал гонца с приказом к воинам, всё ещё не перешедшим через реку.

   — Подумаешь, несколько копьеносцев и толпа крестьян, — сказал он, не отрывая глаз от болота. — Вы что же так легко поддаётесь панике, Рене? Я обещаю вам, что скоро мы разобьём этот сброд. — Он взглянул на всадников, остановившихся на некотором расстоянии, и сказал: — Ха, нормандский волк всё ещё медлит! Ему не нравится вид моего войска.

Вдруг его голос изменился. Он неожиданно воскликнул:

   — О Боже! Что это? — Он сжал плечо де Клермона, его взгляд застыл на воинах, рассредоточившихся по болоту. — Лучники! — прошептал он. — Стрелы!..

Мартеллу это показалось настолько смешным, что его настроение тут же улучшилось:

   — Ха-ха! Он что, думает, что он на охоте? — спросил он. — Хорошая шутка.

   — Шутка! — закричал король. — К сожалению, нам нечем на неё ответить!

Он развернул лошадь и отдал Сен-Полю новые приказы.

В это время на противоположном берегу лучники Вильгельма сделали первый выстрел. Некоторые стрелы не долетели до цели, некоторые просвистели над головами изумлённых французов, но многие нашли свои жертвы. Люди на тропе, испуганные дождём стрел, летевших в них, бросились врассыпную. Те воины, которые было приготовились отразить атаку кавалерии, теперь, охваченные паникой, толпились на узкой дороге, неспособные сражаться, настолько сильно их испугала эта небывалая атака. Некоторые копьеносцы попытались прямо через болота подобраться поближе к лучникам, но они не знали тропинок, и трясина тут же затянула их.

Король побледнел, уздечка дрожала в его руке. Первой его мыслью было перевести авангард назад через реку, но, пока он отдавал соответствующие распоряжения, его капитаны сумели объяснить ему, что это невозможно.

Вода быстро прибывала, и, кроме того, в то время как Генрих начал разворачивать своё войско, лучники и копьеносцы Вильгельма пробирались к берегу и занимали вдоль него оборонительные позиции, чтобы не позволить врагу уйти.

   — Ваше величество, наши воины уже не смогут перейти вброд через реку! — прокричал Сен-Поль.

   — Но моя кавалерия может это сделать! — с вызовом ответил король.

Мондидье прервал его:

   — Это безумие, ваше величество! Мы не сумеем прорваться. И если мы только попытаемся, то все погибнем от этих проклятых стрел. Увы, мы ничего не сможем сделать. — Он поднял руку и загородил глаза от солнца. — Надо же, ими снова руководит де Гурней!

   — Этот выродок двигается вперёд, — сказал Сен-Поль, наблюдая за всадниками, приближающимися к ним по тропе. — И сам герцог там. Я могу даже разглядеть золотых львов на флаге его копья. Господи, помоги нам справиться с ним! О Боже, неужели никто не может добраться до этих лучников?

Шквал стрел с новой силой обрушился на людей, переходящих реку. Те, кто находился на восточном берегу, могли видеть, насколько сильным был ужас, охвативший французов, застигнутых врасплох этой страшной смертью. Воины, двигавшиеся в конце колонны, как ослеплённые метались по дороге в поисках спасения. Нормандские копьеносцы, преодолев болота, вплотную подошли к врагу и напали с фланга; всадники, мчавшиеся навстречу прямо по дороге, привели в смятение передние ряды. Французы были в панике, потому что не знали, куда им повернуть. Над их головами свистели стрелы; пешие нормандские воины проникли в их ряды и завязали рукопашный бой; сила кавалерии вынуждала их пятиться назад к реке, а там их поджидали лучники и рыцари.

Приходя в ярость от своего бессилия, король Генрих наблюдал за тем, как его армию уничтожают, разрывая на части. Он попробовал вместе со своей кавалерией перейти вброд через эту предательскую реку, но вода очень быстро поднималась, а стрелы норманнов грозили неминуемой гибелью, и ему пришлось повернуть назад. Король неподвижно сидел на своём боевом коне и смотрел на противоположный берег, не в состоянии оторвать глаз от этого страшного зрелища. Его воины отчаянно сражались, но не для того, чтобы оттеснить врага, а для того, чтобы избежать смерти, которая, казалось, была всюду.

Лишь Мондидье нашёл в себе силы, чтобы заговорить, другие же были настолько ошеломлены, что не могли произнести ни звука:

   — Что это за способ ведения боя? Эй, вы, трусы, а ну-ка покажите им! Их ведь совсем немного! Черт меня побери, неужели там нет ни одного героя, способного повести всех в атаку? — Он отвернулся, не в силах смотреть на это неуправляемое войско.

Король наконец позволил увести себя, но продолжал сидеть на лошади, понуро склонив голову. Ни один человек из арьергарда не сумел избежать этого ужасного сражения. Напряжённая борьба шла и меж повозок с провиантом и добычей; те, кто вышел целым и невредимым из рукопашной схватки и не пал от стрел врага, попытались убежать по болотам. Многих из них затянула трясина, и они душераздирающе кричали, медленно уходя под мутную зелёную воду. Других преследовали и убивали или уводили в плен местные крестьяне. Некоторые бросились в реку, отчаянно пытаясь добраться до восточного берега, но доспехи тянули их на дно, и они не могли справиться с течением. Казалось, что вода в реке ещё поднялась от мёртвых тел людей и туш убитых животных; на дороге валялись перевёрнутые повозки и фургоны, награбленная добыча была разбросана вокруг. Здесь путь преграждал труп лошади, там один на другом лежали убитые воины, их тела шевелились от того, что какой-то раненый, оказавшийся под ними, всё ещё пытался выбраться, но его попытки с каждым разом становились всё слабее и слабее.

Хью де Гурней вытащил стрелу, которая застряла в толстой коже его туники.

   — Благодарю вас, сеньор, — сказал он, мрачно улыбнувшись.

Вильгельм остановил своего коня посреди разбросанных по земле драгоценностей. В грязи сверкал помятый кубок, поблескивал золотым шитьём плащ, помятый и порванный копытами животных. Испорченные серебряные сосуды, украшенные драгоценностями рыцарские цепи лежали на дороге, залитые кровью убитой неподалёку лошади.


Герцог наблюдал за тем, как спасается бегством авангард французской армии, но, услышав слова де Гурнея, он повернулся и увидел стрелу.

   — Вас задело? — спросил он. — Мне очень жаль, Хью, поверьте, я этого не хотел.

   — Нет, всего лишь царапина. Я был слишком далеко от лучников, поэтому стрела не причинила мне особого вреда. Но, сеньор, разве ваши лучники должны стрелять по своим?

Герцог рассмеялся:

   — Нет. Будьте уверены, такого больше не случится. И всё-таки разве вы не согласны с тем, что мои лучники принесли нам победу на своих стрелах?

   — Если бы они целились куда надо, — сказал Гурней, осторожно ощупывая своё плечо, — то, пожалуй, можно было бы сказать, что они хорошо поработали.

   — Хью, вы что же, в конце концов признали лучников? — спросил граф Роберт О, который, осторожно перешагивая через тела раненых, подошёл к Вильгельму и Хью. Он снял шлем и бросил его своему оруженосцу. — Если бы эти дурни сообразили, что надо перестать стрелять, когда мы вступили в рукопашный бой с французами, мы потеряли бы не больше дюжины людей, так мне кажется. А ты как думаешь, Вальтер?

Лорд Лонгвилль проворчал в ответ:

   — Да, я видел, что в некоторых наших людей попали стрелы, но это случилось только потому, что эти бестолковые крестьяне промахивались. Если бы у нас был отряд лучников, обученных как следует... — Он поджал губы, про себя размышляя, как лучше организовать такой отряд.

Роберт выразительно посмотрел на герцога. Тот удовлетворённо улыбался.

   — Так что, Вальтер, моих лучников стоит оставить? — невинным голосом спросил он.

Лорд Лонгвилль, на время прервав свои размышления, ответил:

   — Оставить? О, конечно! Ведь теперь, после сегодняшнего урока, в армиях всего христианского мира появятся лучники! Неужели, сеньор, вы решите, что нам они больше не нужны только потому, что им недостаёт навыка? Нет, нет, ни в коем случае. Нам надо найти способ лучшим способом организовать их. — Он снисходительно покачал головой, глядя на своего молодого господина: — Вы должны набраться терпения, сеньор, и очень скоро перед вашими глазами предстанет совершенно другой отряд лучников, способных эффективно сражаться.

Герцог поклонился.

   — Спасибо, Вальтер, — угрюмо сказал он и проехал чуть вперёд, тщательно выбирая дорогу. Наклонившись, он прошептал Роберту на ухо: — Дней через семь-восемь Вальтер и старина Хью де Гурней будут уверены, что это именно они решили использовать лучников в бою!

Вильгельм поехал дальше, чтобы посмотреть, кого захватили в плен, а граф О задержался чуть дольше и услышал, как два хороших друга, Гиффорд и Гурней, начали рассуждать о том, как лучше располагать лучников на поле битвы. Тут граф предпочёл незаметно удалиться.


* * *


Остатки королевской армии спасались бегством. Генрих потерял все: добычу, провиант, и казалось, что это небывалое поражение подействовало на его рассудок. Когда в конце концов он заговорил, то сказал всего несколько слов, приказывая ускорить отступление. Между ним и графом Анжуйским произошла перебранка. Мартелл язвительно произнёс:

   — По крайней мере, это не я приказал армии так постыдно отступить. Нет, клянусь прахом Господним! Если бы я был во главе, я бы смело вступил в бой с этим выродком.

Услышав это, король рассмеялся как сумасшедший и напомнил Мартеллу о том, как тот отступал из Домфрона и из Амбре. Вот в таком мрачном расположении духа бывшие союзники продолжали свой путь. Разбитое войско добралось до границ Франции и наконец оказалось в безопасности. Так закончилась последняя попытка короля Генриха помериться силами с Нормандией.

Скоро стало понятно, что крушение его надежд сильно повлияло на его здоровье. Казалось, что он постарел за один день на десять лет и стал настолько апатичным, что вся французская знать была шокирована такой переменой. Он был вынужден просить герцога Вильгельма о мире, и, пока его советники пытались хоть как-то смягчить жёсткие и унизительные требования герцога, король сидел в стороне, укутавшись в свою мантию и уставившись в пространство отсутствующим взором. Ему зачитали условия мирного договора: он кивал так, будто решался какой-то незначительный вопрос. Только когда дошли до параграфа, в котором говорилось о возвращении Нормандии Тильерса, король высказал некоторое сожаление. Затем его губы сжались, а в поблекших глазах на мгновение вновь засверкала искорка. Но это быстро прошло. Он согласился со всеми пунктами и приказал своим советникам проследить за тем, чтобы договор был как можно скорее скреплён печатями.


* * *


В Руане герцогиня вновь лежала в объятиях Вильгельма. Он был одет в кольчугу, и железные кольца больно впивались в её кожу, но она, казалось, не замечала этого.

   — Ты отвоевал Тильерс? — сгорая от нетерпения, спросила она.

   — Да, я сдержал своё слово, — ответил он.

Матильда сияла от радости: глаза сверкали, щёки покрыл румянец, сердце переполнилось восторгом. Её губы жаждали ласки.

   — Вильгельм, ты достоин быть отцом моих детей! — нараспев проговорила она.

Немилосердно сжав её руками, он отодвинул её от себя.

   — Ты что же, женщина, думаешь, что твоя кровь смешивается с кровью простого горожанина? — спросил он.

В его голосе послышалась жёсткая нотка, но по сравнению с тем унижением, которое ей пришлось пережить семь лет назад, это было лишь незначительное замечание. Она едва ли расслышала, что он сказал, все её мысли были заняты его великолепной победой.

   — О мой Сражающийся Герцог, я бы хотела снова стать простой служанкой! — сказала она. — Ты бы мог тогда взять меня как награду победителю.

Она всё ещё могла заставить его трепетать от страстного желания, с ней он забывал обо всём и становился лишь безумно влюблённым человеком. Вильгельм прижал её к себе и нежно сказал:

   — Значит, теперь, когда ты уже больше не служанка, я не могу взять тебя, сердце моё?

   —  Я твоя, — ответила она, положив руку ему на грудь.

Спустя всего лишь год Нормандия навсегда избавилась от двух своих злейших врагов. Король Генрих серьёзно заболел после подписания договора. Он сумел пережить зиму и осень, но всё-таки умер, вконец истощённый горем. Через несколько месяцев скончался и Мартелл. Казалось, что герцог Вильгельм лишил их жизненных сил.

После смерти Мартелла его графство разделили между собой двое сыновей.

   — Здесь нам больше нечего бояться, — сказал Вильгельм.

Филипп, сын короля Генриха, унаследовал корону Франции, но был ещё совсем ребёнком, и в соответствии с завещанием отца регентом при нём стал Болдуин, граф Фландрский. Своей последней волей король Генрих попытался исправить глупости, которые он совершил в течение жизни. Нельзя было найти более способного, честного, дальновидного человека, чтобы передать ему в руки бразды правления. Однако вассалы Оверна и Вермандуа, Аквитании и Гаскони, Бургундии и Ангулема безрадостно приняли эту новость.

Если Болдуин будет управлять Францией, значит, Нормандия избавится от своего последнего могущественного врага. Тринадцать лет герцог вынужден был оборонять страну от посягательств врагов. Миру в ней угрожали не только его бароны, готовые в любую минуту взбунтоваться, но также Франция и Анжу, окружившие Нормандию своими копьями. Теперь, когда Вильгельму исполнилось тридцать два года, он чувствовал себя в безопасности. На восток простиралось графство Понтье, хозяин которого присягнул Вильгельму на верность; на запад — Анжу, расколотое надвое в соответствии с завещанием Мартелла; на юг — Франция, управляемая мудрейшим человеком, графом Болдуином, свёкром Вильгельма.

Преодолевая трудности, вассалы прибывали во Францию, чтобы принести клятву верности королю Филиппу во время его коронации. Последним прибыл Вильгельм, и те, кто ещё не видел Сражающегося Герцога кроме как в доспехах, теперь имели возможность созерцать его во всём величии. Он появился в окружении многочисленной свиты и своим видом затмил вассалов самого благородного происхождения.

   — Ну что, жёнушка, — не церемонясь, сказал граф Болдуин, — сдаётся мне, что наша дочь не ошиблась, когда вышла замуж за Вильгельма.

   — Мне кажется, он становится чересчур надменным, — ответила графиня. — Чем всё это закончится?

Граф Болдуин погладил свою бороду.

   — Я думаю, что ничего ещё не началось.

   — Как это? — спросила графиня.

Задумчиво глядя на неё, граф ответил:

   — Мы ведь видели, как он расправлялся со всеми, кто пытался отобрать у него то, что досталось ему в наследство. И каково теперь его положение?

   — Он в безопасности! — ответила она.

   — Да, да, — согласился граф. — Но будет ли он довольствоваться этим? Я боюсь, что нет.

Часть четвёртая (1063—1065)

КЛЯТВА

Гарольд, ты не можешь отрицать,

что поклялся на святых мощах

служить Вильгельму верой и правдой.

Речь Гирта, сына Годвина.

Глава 1


Вильгельм Завоеватель

   — Ну а теперь расскажи мне всё с самого начала, — сказал Эдгар. — Святой Тори! Да ты просто чёрный от загара! Тебе не было больно?

   — Боли было не больше, чем от простой царапины, — Рауль взял Эдгара под руку. — А как у тебя дела? Что произошло с тех пор, как я последний раз видел тебя?

   — Да ничего, — ответил Эдгар. — В Руане всё спокойно, как в склепе, с тех пор как вы отправились в Майен.

Они медленно шли к дворцовому саду. Земля затвердела от мороза, а на траве лежал иней.

   — У меня есть новости из Англии: в прошлом месяце отец прислал мне письмо, — сказал Эдгар. — Он пишет о победах Гарольда. В то время как вы завоёвывали Майен, он захватил Уэльс.

От гордости на щеках Эдгара вспыхнул румянец.

   — Гарольд привёз в Лондон голову Гриффида и знамя с его корабля, — сказал он. — Как думаешь, это было хорошо сделано?

   — Да, очень хорошо, — согласился Рауль. — Видимо, он сильный воин. Какие ещё новости?

   — Почти никаких. У Улнофа появилась любовница. Расскажи теперь о том, что произошло с вами. Правда, что герцог вошёл в Ле-Ман без боя?

Рауль утвердительно кивнул:

   — Вильгельм приберёг это напоследок. Ты знаешь, как он это любит делать. Мы не хотели ненужного кровопролития. Но у кого в руках Ле-Ман, у того и Майен.

   — Во главе войска был Вальтер Мантский?

   — Нет, обороной руководили его лучшие друзья. Один из них — Джеффри Майенский. Я знал, что эта собака предаст нас.

   — Расскажи мне, как было дело? — сгорая от нетерпения, спросил Эдгар. — На протяжении всех этих длинных месяцев я мечтал о том, чтобы быть рядом с вами.

Прошло уже три года с тех пор, как сразу после смерти Мартелла Герберт, молодой граф Майенский, присягнул на верность Вильгельму. Хотя он и освободился из-под власти анжуйского тирана, но всё ещё не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы противостоять двум преемникам Мартелла. Герберт обратился к Вильгельму, к которому он питал глубокое уважение, и они договорились, что Майен в соответствии с грамотой, дарованной герцогу Ролло много лет назад, будет признан феодальным поместьем Нормандии. Было заключено соглашение, по которому сестра графа Герберта Маргарет должна была стать женой лорда Роберта, наследника Нормандии, а сам Герберт обещал жениться на старшей дочери Вильгельма, как только она достигнет совершеннолетия. Оказалось, что герцог Вильгельм куда более искусный повелитель, чем Мартелл, и Герберт, будучи человеком со слабым здоровьем, посчитал наивысшим благом для Майена завещать его герцогу, если, конечно, у него не будет законных наследников. Через два года так и случилось. Уже лёжа на смертном одре, граф Герберт предостерёг своих благородных рыцарей от таких тиранов, как Вальтер Мантский, женатый на тете графа Биоты, и Джеффри, ненасытный лорд Майенский. На последнем издыхании граф приказал своим вассалам подчиниться герцогу Вильгельму.

Трудно было ожидать, чтобы рыцари Майена были едины в своём желании подчиниться иностранцу. Сильное войско собралось под знамёнами Вальтера Мантского, объявившего себя наследником престола по линии жены. Они вступили в Лe-Ман, укрепили его и объявили Вальтера и его супругу своими новыми правителями.

Итак, в 1063 году герцогу Вильгельму вновь пришлось надеть на себя доспехи и выступить в поход во главе своего войска, только на этот раз он собирался не защищаться, а наступать и завоёвывать. Как и всегда, Эдгар стремился отправиться в путь вместе с армией, он даже обратился к Вильгельму, дабы тот разрешил ему ехать, но герцог ответил:

   — А если вы погибнете в бою? Я дал слово, что с вами ничего не случится. Что я, по-вашему, должен буду сказать королю Эдуарду, передавшему вас под мою опеку?

Эдгар, расстроенный, ушёл и позже издалека наблюдал, как армия покидала Руан. И вот поход закончился, снова дворец был полон лордов и рыцарей Вильгельма. При первой же возможности Эдгар отвёл в сторону Рауля и увёл его с собой в замерзший заснеженный сад, чтобы узнать обо всём, что произошло.

   — Расскажи мне всё с самого начала! — попросил он.

   — Ну, сначала ничего особенного и не происходило! — ответил Рауль. — Мы разоряли страну, чтобы испугать людей, дабы избежать кровопролития. Наш план осуществился. Все боялись Вильгельма и разбегались, не оказывая сопротивления, едва завидев копья его рыцарей. Мы сожгли несколько поселений, захватили добычу для наших людей и направились дальше, овладевая всеми городами, через которые проходил наш путь. Так мы дошли до Лe-Мана. Честно говоря, мы не знали, с какой стороны подступиться к этой цитадели, ведь она построена высоко на холме и очень хорошо укреплена.

   — Но никакой осады не было? — прервал его рассказ Эдгар.

   — Нет, ни осады, ни штурма, — смеясь, ответил Рауль. — Кажется, это можно было назвать триумфальным шествием. Уверяю тебя, что к тому моменту, как мы подошли к городу, горожане уже разобрались, что за люди эти командиры Вальтера. Они послали к нам навстречу своих представителей и, когда убедились, что мы уже близко и поддержим их, выгнали лорда Майена и ему подобных из города. Вильгельм же въехал на своём боевом коне через центральные ворота, и народ, приветствуя его, бросал на дорогу цветы.

   — Они приветствовали вас? — не веря своим ушам, спросил Эдгар. — Иностранцев? Захватчиков?

   — Будь уверен, они горячо желали, чтобы мы пришли. Ты не видел Вальтера Мантского и его людей. Жители Майена стонали от них, когда мы пришли отстаивать свои права. И все знают, что Вильгельм — настоящий правитель.

Эдгар покачал головой:

   — Да, но всё же... Ну а что было после вашего триумфального шествия?

   — Мы отправились из Ле-Мана в Майен и поняли, что этот город выдержит любой штурм, любую осаду. Тогда мы решили поджечь его.

   — Так же, как и в Мортемере?

   — Да, но на этот раз задача была куда труднее. Все говорили, что Майен невозможно захватить, так хорошо он защищён. Мы взяли его за полдня.

Громкий крик «ура» заставил их прервать разговор. В ближайших кустах послышался шум драки, и через минуту молодой Роджер Фиц-Осберн, старший сын Вильгельма Фиц-Осберна, выскочил на тропинку; за ним вдогонку бросился крепкий и шустрый мальчуган, наследник Нормандии.

Роджер остановился, увидев двух мужчин, прогуливающихся по саду, Роберт же, не замедляя шага, с криком бросился им навстречу:

   — Привет, Рауль! А ты знаешь, что отец привёз сюда мою нареченную невесту? Её зовут Маргарет. Но конечно же ты знаешь. Она станет моей женой. — Он встал перед Раулем и, задрав голову кверху, дружески улыбнулся.

   — Желаю вам счастья в браке, милорд, — сказал Рауль. — Вы уже видели леди Маргарет?

   — О да! — ответил Роберт. Он стоял, широко расставив ноги, как взрослый мужчина. — Маргарет старше меня, но она такая хрупкая и бледная, что это почти не заметно. Мама говорит, что её будут воспитывать вместе с моими сёстрами, но Аделине это не нравится, поскольку Маргарет станет куда более значительной фигурой, чем она; к тому же сестра завидует: ведь граф Герберт умер и у неё теперь нет жениха. Что же касается Маргарет, то я, конечно, сказал Аделине, что следует относиться к ней с почтением, потому что она станет моей женой, а я после смерти отца буду герцогом Нормандии. — Он начал пританцовывать от радости. — А когда я стану герцогом, то каждый день превращу в праздник и Роджер будет моим сенешалем. Мы станем целыми днями охотиться и сражаться на рыцарских турнирах.

   — Ну а пока, — прервал его Эдгар, — мне кажется, вы сбежали от своего воспитателя, мой маленький лорд, и очень скоро вам за это достанется.

Роджер, который продолжал застенчиво жаться позади, трусливо улыбнулся, но Роберт лишь тряхнул головой и сказал:

   — Да, вполне возможно. Теперь, когда мой отец вернулся домой, я знаю, что мне не избежать наказания. Как бы мне хотелось, чтобы он снова уехал на какую-нибудь войну.

Рауль лишь усмехнулся:

   — Вы говорите глупости. Как поживают ваши братья? Они, вероятно, как и вы, сильно подросли с тех пор, как я в последний раз их видел.

   — У них всё в порядке, — ответил Роберт. — Вильям всё ещё слишком мал и глуп, а Ричард должен бы быть с нами, но он так медленно бегает, что не может угнаться за мной и Роджером.

   — Это не очень хорошо с вашей стороны — убегать от него, — заметил Эдгар.

   — Мне кажется, я слышу его шаги, сеньор, — решился сказать Роджер. — Мы и не думали убегать от него, но, понимаете, мы играли в догонялки.

   — Что до меня, — откровенно заявил Роберт, — я бы с удовольствием потерял Ричарда. Плевать мне на него! Он ещё глупее, чем рыжий Вильям.

Из-за кустов послышался плач Ричарда. Вскоре показался и он сам, худенький ребёнок с такими же светлыми локонами и бледным лицом, как и у его матери. Увидев своего брата, он тут же набросился на него:

   — Я ненавижу тебя, Роберт! Ты спрятался от меня! Я всё расскажу отцу, и тебя накажут.

   — Тебя тоже, если ты признаешься герцогу, что мы сбежали с занятий, — ответил Роберт. Он снова начал пританцовывать, схватившись за накидку Рауля. — Как бы я хотел, чтобы латыни не было вовсе! Я бы только и делал, что учился рыцарскому мастерству и катался верхом на лошади.

   — Ты никогда не сможешь ездить верхом так же хорошо, как я, ведь у тебя короткие ноги! — закричал Ричард. — Сеньор Рауль, отец говорит, что Роберта будут звать коротышкой, потому что у него такие короткие...

Больше он ничего не успел сказать. С яростным криком: «Болван!» — Роберт накинулся на него, и они покатились по траве, сцепившись, как две дикие кошки.

Эдгар одной рукой оттащил Роберта и крепко сжал его, хотя тот и продолжал брыкаться и размахивать руками.

   — Клянусь, Рауль, это истинные сыны Сражающегося Герцога... — проговорил Эдгар, не обращая внимания на сопротивление маленького наследника. — Ну, хватит, милорд! Всем этим криком вы лишь привлечёте внимание ваших воспитателей.

Так и случилось. Наблюдая за тем, как мальчиков под эскортом уводили во дворец, Эдгар сказал:

   — Герцог воспитал такого наследника, который, как мне кажется, нанесёт ему жестокий удар. Роберт уже сейчас не ладит с ним.

Эти слова были сказаны полушутливым тоном, но в них заключалось куда больше правды, чем думал Эдгар. Из всех детей первенец Роберт, на которого, предполагалось, герцог должен был возлагать все свои надежды, был больше других удалён от отца как по духу, так и по уму. Роберт, будучи очень импульсивным ребёнком, не терпел никаких ограничений; для него стало настоящей трагедией, что его отец был властным и жёстким человеком.

Роберт многое унаследовал от матери, и это сделало его практически неуправляемым, и, кроме того, из-за природного упрямства он не желал придерживаться установленной дисциплины. Мать обожала его и всегда, когда могла, старалась укрыть его от гнева герцога Вильгельма. Очень рано Роберт начал считать герцога тираном и боялся его. Но маленький лорд был сыном Матильды и всегда мог укрыться за её благосклонностью как за неприступной стеной, чем десятки раз в неделю вызывал недовольство Вильгельма.

Что же касается других детей, то трудно даже предположить, что, появившись на свет от столь бурного союза, они могли долгое время жить спокойно. В детских не стихали ссоры: Роберт дрался с Ричардом; Аделина, совершенно не боясь жестокого наказания, отказывалась подчиняться воспитателям; маленькая монахиня Сесилия была настолько высокомерна, что это никак не сочеталось с её божественным призванием, а вот трёхлетний Вильгельм, напротив, демонстрировал полное соответствие между своими огненно-рыжими локонами и вспыльчивым характером.

Наблюдая как-то издалека за своим сыном, герцог обеспокоенно сказал:

   — Ах, Рауль, неужели у меня не будет более достойного преемника, чем этот коротышка? Клянусь, в его возрасте я понимал куда больше, чем он, и даже больше, чем он будет понимать, когда станет таким, как я сейчас!

   — Будьте терпеливым, милорд. Вы прошли через более суровую школу.

Герцог смотрел, как Роберт уходит, обняв сына Монтгомери, и презрительно проговорил:

   — Он слишком прост, всегда старается завоевать любовь окружающих. Я никогда даже не задумывался о таких вещах. В отличие от меня, Роберт всё решает сердцем, а не головой.

Рауль некоторое время молчал, но потом всё-таки сказал:

   — Сеньор, вы настоящий правитель, но разве так уж плохо иметь более доброе сердце, чем ваше?

   — Друг мой, сейчас я первый именно потому, что в своих поступках всегда руководствовался разумом, а не сердцем, — ответил герцог. — Если Роберт со временем не сумеет усвоить этот урок, то, когда я отправлюсь к праотцам, он потеряет всё, что у меня есть.

Шло время, а герцог всё не видел в Роберте ничего, что заставило бы его изменить мнение, высказанное однажды. На протяжении зимы спокойную жизнь в замке то и дело нарушали выходки милорда Роберта и вспышки гнева его отца. Лорд Роберт не обращал ни малейшего внимания на то, что ему часто доставалось от воспитателя, но иногда то в шутку, то всерьёз жаловался, что у герцога Вильгельма тяжёлая рука.

Пришла весна, и Роберт приступил к своим любимым занятиям по рыцарскому мастерству. На время между ним и отцом установился мир. В герцогстве тоже не было никаких проблем, поэтому ничто не нарушало размеренного течения жизни. Нормандия наслаждалась долгожданным спокойствием. Позёвывая, Гилберт де Офей сказал:

   — Черт возьми! Хоть бы какой-нибудь граф Аркес поднял восстание, и мы бы тогда занялись делом.

   — Посмотрим, что приготовила для нас Бретань, — ответил ему Эдгар. — Я слышал кое-что подозрительное.

   — Эдгар, ты почему-то всегда слышишь подобные вещи! — воскликнул Гилберт. — Кто тебе сказал? Рауль? Что Конан Бретонский отказывается следовать своей клятве верности?

   — Вот уж о чём не знал, — осторожничал Эдгар. — Рауль ничего мне не говорил. Как-то в разговоре я случайно услышал от Фиц-Осберна что-то, что заставило меня задуматься, вот и всё.

   — Ну что же, пусть Господь пошлёт что-нибудь, что позволит хоть как-то расшевелить нас, — заметил Гилберт и снова зевнул.

Господь отозвался на его молитву раньше, чем он мог ожидать, да так, что никто не мог этого предвидеть. Всё началось в конце весны; как-то во время обеда мирная атмосфера была нарушена. За массивными дверьми, ведущими в залу, в которой обедали рыцари, раздались возбуждённые голоса громко спорящих людей. Герцог восседал за высоким столом на возвышении в конце зала. Трапеза уже закончилась, но вино и кубки ещё оставались на столе, и все предавались веселью.

Когда во дворе поднялся шум, герцог, нахмурившись, посмотрел в сторону двери, а Фиц-Осберн поспешил к выходу, чтобы выяснить причину этого непристойного шума. Он не успел ещё дойти до середины залы, когда у дверей завязалась драка, и сквозь шум раздался отчаянный крик человека, который пытался привлечь к себе внимание исковерканными фразами на нормандском языке:

   — Аудиенции! Я прошу, чтобы меня выслушал герцог Нормандии!

Секунду спустя он оттолкнул от себя стража, попытавшегося встать на его пути, да так сильно, что тот упал на пол и долго не мог подняться. Перед рыцарями предстал измождённый человек в истрёпанной и грязной одежде, на его плечах, пытаясь остановить его, повисли два стража, но он не обращал на них внимания. На нём была короткая, разорванная в нескольких местах и сильно испачканная туника. Свой шлем он, видимо, где-то потерял, и его длинные белокурые волосы растрепались и стали мокрыми от пота. Всё внимание было приковано к нему. Он дошёл до середины залы и оглядел присутствующих. Его взгляд остановился на герцоге, неподвижно наблюдавшем за ним из-за своего стола. Незнакомец протянул к нему руки и опустился на колени.

   — Помоги, герцог, помоги! — взмолился он. — Выслушай меня и прими справедливое решение!

Эдгар, прервав на полуслове разговор с Вильямом Малетом, обернулся и, не веря своим глазам, уставился на вошедшего.

Герцог поднял руку, и стражи, всё ещё продолжавшие держать незнакомца, отошли в сторону.

   — Ещё ни один человек, взывавший к моей справедливости, не получил отказа! — сказал он. — Говори! Зачем ты пришёл?

Эдгар вскочил, опрокинув свой стул.

   — Элфрик! Боже мой, неужели это не сон?

Он спрыгнул с возвышения и, подбежав к незнакомцу, обнял его. Они перекинулись несколькими саксонскими фразами и сжали друг другу руки. Повинуясь сигналу герцога, один из пажей наполнил чашу мёдом и поднёс её незнакомцу.

   — Как ты здесь оказался? — спросил Эдгар. — Я с трудом узнал тебя, так долго мы не виделись! О, друг мой, друг мой!

Не находя нужных слов, он снова пожал руку Элфрика и обнял его.

   — Вот, тебе принесли мёда. Выпей, ты еле держишься на ногах!

Элфрик дрожащими руками взял чашу и быстро осушил её.

   — Гарольд! — произнёс он. — Он в отчаянном положении! Переведи герцогу то, что я скажу, Эдгар! Он выслушает меня?

Эдгар схватил друга за руку:

   — Где ярл Гарольд? Он жив, скажи мне, он жив!

   — Жив, но в большой опасности. Нормандия поможет! Я плохо говорю на этом языке, переведи мои слова!

Все в ожидании молчали, наблюдая за двумя саксонцами. Герцог повернулся к Вильяму Малету, в жилах которого тоже текла саксонская кровь, и подозвал его к себе. Вильям подошёл и тихо сказал:

   — Он говорит, что ярл Гарольд в отчаянном положении. — Посмотрев в сторону молодого Хакона, он спросил:— Ты знаешь его, Хакон?

Хакон отрицательно покачал головой:

   — Нет, но Эдгар знает. Он просит у Нормандии помощи. Он спрашивает, сделает ли герцог так, чтобы справедливость восторжествовала?

   — Уж будьте в этом уверены. — Вильгельм наклонился вперёд и произнёс: — Пусть этот человек подойдёт ко мне. Я хочу знать, почему саксонец просит меня о помощи.

   — Сеньор, это ради ярла Гарольда! — ответил Эдгар.

Рауль ещё никогда не видел своего друга таким взволнованным. Он снова повернулся к Элфрику и о чём-то его спросил. Элфрик начал свой путаный рассказ, и Эдгару постоянно приходилось задавать вопросы, чтобы он не сбивался и не путался. Герцог, откинувшись на спинку кресла, терпеливо ждал.

Наконец Элфрик умолк. Эдгар повернулся лицом к герцогу:

   — Милорд, ярл Гарольд захвачен в плен и находится в тюрьме в Понтье. Его жизни угрожает опасность... Где это место, Элфрик?.. В Верейне, милорд, его захватил граф Гюи. Я чего-то не понимаю, но Элфрик говорит, что там существует какой-то закон, касающийся тех, кто терпит кораблекрушение. Элфрик говорит, что они просто отправились на прогулку по морю, но из-за встречного ветра сбились с пути и налетели на камни у берегов Понтье. Их корабль затонул, а им самим с трудом удалось выбраться на берег. Но там их захватили в плен какие-то рыбаки. Элфрик говорит, что человек, выброшенный на берег, является законной добычей в Понтье. Я этого не понимаю. Он говорит, что такого человека могут посадить за решётку и жестоко пытать, чтобы добиться от него обещания об огромном выкупе. — Он остановился и вопросительно посмотрел на герцога.

   — Да, это обычное дело в Понтье, — ответил Вильгельм. — Продолжай. Как получилось, что граф Гюи захватил Гарольда, сына Годвина?

Эдгар снова повернулся к Элфрику и перевёл ему вопрос герцога.

   — Милорд, он говорит, что кто-то из рыбаков, узнав, кого они захватили, рассказал об этом графу Гюи и получил за своё предательство хороший куш.

Эдгар продолжал говорить, крепко сжав кулаки от злости:

   — Граф явился собственной персоной, чтобы схватить Гарольда и всех, кто был с ним, и бросить их за решётку. Их заковали в цепи... Кто был с Гарольдом, Элфрик?

Услышав ответ, Эдгар побледнел. Он провёл языком по пересохшим губам и поднял руку, чтобы ослабить шнурок на тунике, как будто ему стало трудно дышать. Ему потребовалось время, чтобы прийти в себя, а когда он наконец заговорил, его голос дрожал:

   — Милорд, с ярлом Гарольдом были вельможи и дамы, некоторых из них я знаю: это его сестра Гундред и... и Элфрида, моя сестра. Сеньор, она служила у Гундред! Элфрику удалось улизнуть, и он тут же примчался сюда, чтобы просить вас о помощи.

Неожиданно для всех он упал перед герцогом на колени и взмолился:

   — Я тоже прошу вас о помощи, герцог! Вы — сюзерен Понтье, помогите Гарольду и его спутникам избежать смерти!

Герцог поднял голову; его взгляд трудно было понять, но Рауль увидел, как его глаза вспыхнули.

   — Успокойся, — сказал он. — Мы поможем, и им не придётся долго ждать. — Герцог подозвал старшего пажа: — Проследи за тем, чтобы Элфрику предоставили покои, соответствующие его положению. Фиц-Осберн, проводите меня. Мы сегодня же отправим посланников в Понтье.

Он спустился с возвышения и, подойдя к двум саксонцам, остановился. Последовав примеру Эдгара, Элфрик тоже встал на колени. Герцог сказал:

   — Встаньте, друзья! Мы отправимся к ярлу Гарольду завтра.

Элфрик сумел понять значение сказанного и в благодарность поцеловал руку герцога. Эдгар поднялся с колен и стоял, скрестив руки на груди и опустив голову, — ему было стыдно за то, что он позволил себе проявить слабость. Герцог улыбнулся в ответ на коверканные слова благодарности, которые пытался произнести Элфрик, и в сопровождении Фиц-Осберна покинул залу.

   — Он правда поможет ярлу Гарольду? — взволнованно спросил Элфрик.

О да! — ответил Эдгар. — Ведь он дал слово. — А как там... — он прервал фразу и сел рядом с Элфриком. — Расскажи, как поживают мои сестра и отец? Если бы ты только знал, с каким нетерпением я жду новостей из Англии!

Видя, как измучен Элфрик и как необходимы ему еда и отдых, Рауль спустился с возвышения и, подойдя к саксонцам, положил руку на плечо Эдгару:

   — Дай своему другу поесть, Эдгар. Эй, сюда! Принесите мяса и вина для гостя герцога!

Эдгар соединил руки Рауля и Элфрика и сказал:

   — Рауль, это мой сосед, Элфрик Эдриксон. Элфрик, это мой друг, Рауль де Харкорт. — Он взглянул на Рауля и сильно сжал его руку. — Обещай мне, успокой меня, ведь Гарольда не предадут во второй раз?

Рауль серьёзно посмотрел ему в глаза:

   — Что за мысль?

   — Нет, ничего. — Эдгар тыльной стороной ладони вытер пот со лба. — У меня на душе кошки скребут. Мне показалось, что в глазах герцога я увидел ликование. Нет, всё это ерунда. Я веду себя как идиот.

Вспыхнул ярко-красным и жёлтым цветами наряд шута; на колпаке весело зазвенели бубенцы. Опираясь на свой жезл, перед ними стоял Галет.

   — Ну, это хорошо было сказано, — криво усмехаясь, сказал он.

Прошмыгнув мимо Эдгара, который хмуро и несколько подозрительно смотрел на него, Галет подбежал к Раулю и легонько подёргал его за тунику. Его губы задвигались, но слова были слышны одному только Раулю:

   — Когда лев утащил добычу прямо из норы лисы, как вы думаете, было ли это спасением?

Рауль с бранью повернулся к шуту и уже поднял руку, чтобы ударить его, но тот улизнул и вприпрыжку выбежал из залы, не переставая смеяться. Его смех эхом отдавался в зале и звучал как-то неестественно, как смех сказочного домового, пересмеивающего самого себя.


Глава 2


Уже прошло несколько часов с того момента, как прозвучал сигнал отбоя, а два саксонца всё ещё продолжали беседовать в комнате Эдгара, которая размещалась в башне. Паж Эдгара принёс вино и еду, накрыл на стол. Элфрик же тем временем с интересом разглядывал гобелены, дорогие меха, серебряные подсвечники, украшавшие комнату. Когда паж удалился, он взял в руки одну из винных чаш и провёл пальцем по выгравированному на ней рисунку.

-Я вижу, к тебе относятся с почтением: ты живёшь в такой роскоши!

   — Да, это верно, — безразлично ответил Эдгар, ом уже настолько привык к золоту, серебру, красивым гобеленам, что не обращал на них внимания. — Расскажи мне об Англии! Ты был вместе с Гарольдом во время похода в Уэльс?

Элфрик тут же начал увлечённо рассказывать об уэльской кампании. Эдгар сначала внимательно слушал, положив подбородок на руки, но скоро на его лице появилось недоумение. Он прервал Элфрика на полуслове и спросил:

   — Подожди, кто этот Эдрик, о котором ты без конца говоришь? — И добавил: — И Моркер? Это что, один из сыновей Этельвульфа, который живёт в Певенси?

   — Этельвульф! — воскликнул Элфрик. — Конечно, нет! Моркер — сын ярла Альфгара! Неужели ты об этом не знаешь?

Эдгар покраснел и робко пробормотал:

   — Ты забываешь, что я вот уже тринадцать лет нахожусь в изгнании. Значит, у Альфгара уже взрослый сын? Я не мог себе представить... Но продолжай. Альфгар не воюет с нашим ярлом? Я помню, он был таким осторожным, что никогда не позволил бы, чтобы...

   — Прошло уже два года с тех пор, как Альфгар умер, — перебил Элфрик. — После него остались два взрослых сына, Эдвин и Моркер. Но ни один из них не унаследовал отцовской мудрости. Моркер уже успел повздорить с ярлом Тостигом, знаешь, ведь он теперь владеет Нортумбрией.

   — Да, об этом я знаю, — ответил Эдгар. — Его жена — сестра герцогини Матильды, поэтому новости о нём доходят до меня куда чаще, чем мне бы того хотелось. Он ладит с Гарольдом или всё осталось, как прежде?

   — Как прежде. Он так плохо управляет своим графством, что Гарольд с радостью лишил бы его всех прав, и изо всех сил старается сделать это. Тостиг — наш враг. Он ненавидит ярла Гарольда и, когда король умрёт...

   — О, король, король! Я бы хотел, чтобы он пережил нас всех! — быстро сказал Эдгар.

   — Я никогда не думал, что ты так любишь короля, — изумлённо глядя на Эдгара, произнёс Элфрик. — В Англии все мы, люди Гарольда, ждём не дождёмся, когда умрёт Эдуард, чтобы провозгласить королём Гарольда.

Он наклонился вперёд через стол, разделявший их.

   — Эдгар, ты, наверное, знаешь, что произошло между герцогом Вильгельмом и королём, когда тебя отдали в заложники?

Эдгар нехотя ответил:

   — Нет, не знаю. Точнее, я не уверен. Говорили, будто король хотел сделать герцога Вильгельма своим наследником. Здесь в это всё ещё верят. Но когда Эдуард послал за Ателингом, я решил, что всем этим планам пришёл конец, ведь Ателинг был законным сыном Эдмунда Айронсайда и единственным наследником Англии.

   — Да, но он умер. Он был неподходящим человеком для саксонцев. Ведь он так же чужд нам, как и сам король! Но конечно же люди приветствовали его, ведь он был наследником по закону крови. Слава Богу, он умер, а что касается его сына, то он ещё так мал, что его можно не брать в расчёт. Как мне кажется, Гарольду сейчас ничего не угрожает. Эдгар, он всемогущ, ты, наверное, ещё не знаешь об этом. Я думаю, что он подозревает об опасности, исходящей от герцога Нормандии, но за ним ведь вся Англия. Он годами боролся, чтобы обезопасить себя. Если ему удастся избавиться от Тостига, то дело сделано. Гирт и Леуф преданы ему, а они держат в руках всю южную часть страны. — Неожиданно Элфрик оборвал разговор и спросил: — Что с тобой? Или ты больше не считаешь себя человеком Гарольда?

Эдгар резко поднялся.

   — Разве нужно меня об этом спрашивать?

Элфрик налил себе ещё вина.

   — Прости меня, но ты так изменился, что у меня поневоле возникли сомнения.

Эдгар удивлённо посмотрел на него:

   — Изменился? Как?

   — Ну... — Элфрик выпил вино и стал крутить в руках чашку. — По правде говоря, ты всё больше походишь на норманна, — резко сказал он.

Эдгар окаменел от неожиданности:

   — На норманна? Я?

   — Ты прожил здесь столько лет... я думаю, это и не могло быть иначе, — как бы оправдываясь, сказал Элфрик.

Эдгар протянул к нему руки:

   — Лик Господень! Взгляни на мою бороду, на этот короткий плащ, над которым все здесь смеются! Неужели тебе кажется, что я норманн?

Элфрик, нахмурившись, посмотрел на него.

   — Дело не в твоей внешности и не в саксонской одежде, — медленно проговорил он, — а в том, что ты клянёшься, как норманн, приветствуешь друзей, как принято лишь в этой стране, хлопаешь в ладоши, чтобы подозвать пажа, разодетого, как принц, и считаешь, что на золотые чаши и солёное мясо не стоит даже обращать внимания. Вот здесь-то и проявляется в тебе норманн.

Эдгар подошёл к столу и, положив свою руку на руку Элфрика, крепко сжал её.

   — Ты не прав. Душой и телом я саксонец. «Tout diz, tout diz![18]»

Элфрик улыбнулся:

   — Да? А на каком это языке ты сказал — на саксонском?

Эдгар выглядел смущённым, и Элфрик продолжал:

   — Ты даже не замечаешь, когда используешь нормандские слова, вот насколько ты привык.

Эдгар покраснел и сдавленным голосом ответил:

   — Если у меня с языка сорвалась пара нормандских слов, это ещё ничего не значит. То, что я сказал, означало «всегда».

Элфрик рассмеялся:

   — Ну, тогда, может, ты отпустишь меня или мои кости обязательно нужно сломать только потому, что ты всё ещё остаёшься саксонцем?

Эдгар отпустил руку Элфрика, но слова друга продолжали мучить его.

   — Вот когда ты увидишь Улнофа, сына Годвина, твоё мнение изменится. Он куда больше стал походить на норманна, чем я, — сказал он.

   — Я видел Хакона там, внизу. А где Улноф?

   — Его здесь нет. Герцог поселил его в Руа. Он живёт там со своей нормандской любовницей и слугами. Я думаю, теперь это его lieslode. — Эдгар поймал себя на том, что снова употребил нормандское слово, и тут же исправил свою ошибку: — Так на нормандском языке называется поместье с правом пожизненного владения.

   — Пожизненного! Ну что же, очень хорошо. Гарольд не хочет больше видеть своего братца в Англии. Пусть Нормандия забирает его себе — он малозначительная фигура.

Элфрик встал и потянулся.

   — Не нравятся мне эти норманны. Они слишком любят показуху. Кто был тот крикун, который вышел с герцогом, а потом вернулся таким важным, будто он самый первый человек в этой стране? Тот, что всё щекотал тебя и без конца шутил, правда я не понял по какому поводу.

   — А, сенешаль Фиц-Осберн, — сообразил Эдгар, — разве я тебя с ним не познакомил?

   — Нет, и у меня, кстати, не было ни малейшего желания жать ему руку, — зевая, ответил Элфрик. — Он один из тех норманнов, кто так нравится нашему королю. Облачился в красное и напялил на себя драгоценности, чтобы ослепить окружающих, вообще вёл себя как настоящий расфуфыренный петух.

Эдгар открыл было рот, чтобы возразить, но тут же одёрнул себя и покрепче сжал губы. Не обращая внимания на молчание своего друга, Элфрик продолжал:

   — Я ненавижу, когда мужчина, как куртизанка, одевается в шелка.

   — Ты осудил его слишком поспешно, — возразил Эдгар. — У Фиц-Осберна благородная душа. И он мой друг.

Он заметил, что Элфрик скептически улыбается:

   — Ну, тогда прошу прощения. Похоже, у тебя много друзей в Руане.

   — Да, и, видимо, ни одному из них не посчастливилось понравиться тебе, — ответил Эдгар.

Элфрик пристально посмотрел на него, и от его взгляда повеяло холодом.

   — Я не хотел обидеть тебя. Возможно, ты привык к этим чужим для нас людям и не замечаешь тех недостатков, которые вижу в них я.

   — Мне известны их недостатки, — ответил Эдгар. — Когда я впервые очутился здесь, то чувствовал себя так же, как и ты. Но ко мне отнеслись по-доброму, и об этом я вряд ли сумею когда-нибудь забыть. — Он взглянул на свечи. — Свечи почти догорели, видимо, уже поздно. Если мы собираемся завтра отправиться в О, то пора идти спать.

Эдгар взял со стола подсвечник и, подхватив Элфрика под руку, направился к выходу.

   — Я провожу тебя, — сказал он, стараясь говорить естественно, без напряжения в голосе. — Завтра, когда мы отправимся в путь, всё будет так же, как в детстве. Помнишь, как однажды мы, взяв лук и стрелы, поехали охотиться на оленей на земле Эдрика Дигера и как нас потом за это отлупили?

   — Как же об этом забудешь! — ответил Элфрик и улыбнулся, вспомнив тот случай. — Нам не повезло, что в тот день мы наткнулись на Эдрика. Сколько лет прошло с тех пор! Эдрика убили во время уэльского похода, Господь, упокой его душу. Сегодня его место занял сын брата.

Эдгар уже собирался выйти из комнаты и взялся рукой за дверной косяк, но при этих словах в изумлении повернулся и спросил:

   — Как это так? Когда я покидал Марвел, у Эдрика уже был сын, и я слышал, что его жена Элгифа снова ждала ребёнка.

   — У них было много детей, но все они родились прокажёнными, — ответил Элфрик. Он вышел из комнаты и ступил на первую ступеньку лестницы. — Я совсем не ориентируюсь в этом огромном дворце, — пожаловался он. — Я буду спать недалеко от тебя?

   — Нет, ты будешь спать в другом помещении, — ответил Эдгар. Он держал свечу так, чтобы слабый свет освещал дорогу. — Эту башню пристроили к основному зданию недавно, всего три года назад. Мне разрешили поселиться здесь, чтобы я мог быть поближе к моему другу Раулю. Это тот человек с весёлыми глазами, которого ты видел в зале. Мы дружим с ним вот уже тринадцать лет. Он должен тебе понравиться, хотя бы ради меня.

   — Надеюсь, что так и будет. Но, думаю, я не задержусь надолго в Нормандии. Вряд ли ярл захочет медлить. Никто не знает, как долго протянет король, и если Гарольда не будет на месте в тот момент, когда он умрёт, то всё может обернуться против ярла... Какая огромная и холодная эта башня! Как ты можешь комфортно чувствовать себя здесь? Она такая же большая, как дворец короля Эдуарда в Торнее, и такая же высокая, как аббатство, которое он там строит.

Эдгар вёл Элфрика вперёд по галерее, потом вверх по ступеням.

   — Отец писал мне о королевском аббатстве. Его уже давно строят.

Он открыл дверь и отошёл, чтобы пропустить своего друга. Комната была освещена только одной свечой, но сонный паж тут же вскочил с соломенной подстилки и зажёг свечи на столе.

   — Если тебе что-нибудь понадобится, скажи мне, а я переведу твою просьбу пажу, — сказал Эдгар.

   — Вряд ли. Единственное, что мне нужно, — это сон. — Он огляделся по сторонам. — Герцог принимает меня с большой помпезностью. Ведь эта комната годится для принца.

Эдгар слегка нахмурился:

   — Ну, если я не ошибаюсь, однажды здесь ночевал принц, это был Роберт Фризский, первый сын графа Болдуина, он приезжал сюда со всеми своими придворными, чтобы присутствовать на свадьбе герцога, — Неожиданно Эдгар усмехнулся: — Скажу тебе, в то время он был буйным малым. Мне иногда кажется, что сын герцога, милорд Роберт, симпатизирует ему. Гилберту де Офею и мне пришлось потрудиться, чтобы уложить его в постель и удержать его там после одного из пиров. Он был так пьян, что его невозможно было усмирить, а он всё нарывался на драку с Мулине ла Маршем и поклялся перерезать ему глотку. Если бы он это сделал, то, пожалуй, все вздохнули бы с облегчением, ну а вот если нет... Мы с Гилбертом все пытались утихомирить его.

Эдгар заметил, что Элфрик улыбается как-то натянуто, и понял, что воспоминания о тех событиях, в которых он сам не принимал участия, вряд ли могли развеселить его. Эдгар взял свечу и сказал:

   — Я оставляю тебя, думаю, ты мечтаешь об отдыхе. — Он на минуту замешкался. — Ты и представить себе не можешь, что для меня значит снова увидеть тебя после стольких лет разлуки, — смущаясь, проговорил он.

   — Для меня это тоже много значит, — сразу ответил Элфрик. — Прошло так много времени, что мы встретились почти как незнакомцы! Ярл Гарольд должен убедить герцога, чтобы тебе было разрешено вернуться с нами в Англию, и мы отучим тебя от всех твоих нормандских привычек.

Чувствуя, что между ним и его другом пролегла настоящая пропасть, Элфрик попытался перекинуть через неё мост:

   — Я часто по тебе скучал; ты действительно должен вернуться вместе с нами.

   — Возможно, так оно и будет, — голос Эдгара звучал тоскливо. И, уже поворачиваясь к двери, с грустью добавил:— Я слишком много лет провёл в изгнании.

Он пошёл назад по галерее, поднялся по лестнице, которая вела мимо комнаты Рауля в его, находившуюся чуть выше. Около дверей Рауля он остановился и после недолгого раздумья отодвинул засов и вошёл. Эдгар поднёс свечу близко к лицу Рауля, тот проснулся, моргнул и поднялся на локте, инстинктивно шаря рукой в поисках меча.

   — Ты не на поле битвы, — смеясь, сказал Эдгар. — И, к счастью для меня, твой меч в дальнем углу комнаты. Проснись, это всего лишь я, Эдгар.

Рауль протёр глаза и сел.

   — О, но что ты здесь делаешь? — удивлённо спросил он.

   — Ничего. Я только что отвёл Элфрика в его комнату.

   — О бородатый варвар, неужели ты разбудил меня только для того, чтобы сообщить мне об этом?! — с негодованием воскликнул Рауль.

Эдгар присел на край его кровати.

   — Я не знаю, почему я решил зайти, — признался он. — Ты поедешь завтра с нами в О?

Рауль снова лёг и стал смотреть на Эдгара сквозь полуоткрытые глаза.

   — Все саксы много пьют, — пробормотал он, — и я думаю, что, когда друзья встречаются после долгой разлуки...

   — Если ты думаешь, что я пьян, бритый, то ошибаешься, — прервал его Эдгар. — Так ты едешь завтра в О вместе с нами? Я бы хотел, чтобы ты поехал.

Казалось, Рауль задремал, но при этих словах он открыл глаза и окончательно проснулся.

   — Да, еду. Но я и не надеялся, что ты захочешь поехать вместе со мной. Ведь тебе, наверное, есть о чём поговорить с Элфриком.

   — Конечно, — безразличным тоном ответил Эдгар. — Но я хотел бы, чтобы ты познакомился с моей сестрой и... и увидел ярла Гарольда.

Эти слова ему самому показались неуместными и неискренними. Он почувствовал боль в груди, сердце щемило. Хотелось рассказать Раулю о невыносимом грузе разочарования, вдруг свалившемся на него, но он не мог сделать этого. Он думал, что Рауль сумеет понять, как тяжело обнаружить, что тебя и твоего друга, встрече с которым ты был так рад, разделяет настоящая пропасть. Он чувствовал себя чужим для Элфрика. Элфрик рассказывал об Англии, которая казалась Эдгару ещё более далёкой, чем та, что он представлял в своих мечтах. Имена людей, которые он хранил в памяти, там были уже давно позабыты, место стариков заняли молодые. Эдгар даже подумал, что его тоже забыли. Тринадцать лет он грезил своей страной, друзьями своей молодости и верил, что вновь обретёт счастье и покой, когда его нога ступит на родную землю, а рука пожмёт руку товарища. Он никогда не думал, сколь трудно окажется общаться с таким человеком, как Элфрик. Он помнил, что тринадцать лет назад тот был его лучшим другом, и всё-таки воссоединение не принесло ничего, кроме ещё более глубокого чувства изгнания. Элфрик принадлежал уже ушедшему прошлому. А перед ним, вопрошающе глядя на него, лежал единственный его друг. Их объединяли общие воспоминания, они понимали и чувствовали друг друга. Эдгар повернулся и, загадочно улыбаясь, посмотрел на Рауля.

   — Помнишь, — сказал он, — когда весь фламандский двор приезжал сюда, Роберт Фризский пытался зарезать Вильяма Мулине?

Рауль засмеялся:

   — А, это когда ты вылил на нашего почётного гостя кувшин воды, чтобы он протрезвел? Конечно, помню. А почему ты спрашиваешь?

   — Так просто, — немного помолчав, ответил Эдгар. — А что касается кувшина воды, то это всё придумал Гилберт. Его случайно опрокинули, и если Роберт весь промок, то это случилось только по его вине, а не по моей. И кстати, на следующий день он сам в этом признался.

   — Пусть будет, как ты хочешь, — сонным голосом пробормотал Рауль. — Я бы хотел, чтобы ты поскорее отправлялся спать. Сначала ты заявляешь мне, что проводил Элфрика в его комнату, потом спрашиваешь, поеду ли я завтра в О, а теперь тебе вдруг срочно потребовалось узнать, помню ли я шутку десятилетней давности. Неужели ты меня для этого разбудил?

   — Нет, но я не хотел спать, — сказал Эдгар. — И...

   — И ты решил, что я тоже не должен спать. Спасибо тебе, саксонец.

Эдгар встал.

   — Элфрик надеется, что герцога Вильгельма удастся уговорить отпустить меня, — как бы не придавая особого значения этой фразе, сказал он. — Как ты думаешь?

   — Нет, — ответил Рауль, — потому что я буду умолять его не отпускать тебя. — Рауль снова приподнялся на локте. — Эдгар, ты не можешь вот так бросить нас! Неужели Элфрик смог вычеркнуть из твоего сердца всех нас: Фиц-Осберна, Гилберта, Нила, меня?

Эдгар какое-то время молчал, потом посмотрел Раулю прямо в глаза и тихо сказал:

   — Я думаю, что сейчас у меня остался только одни друг: это ты. Поэтому тебе не следовало задавать подобных вопросов.

За этими словами лежало всё, что он хотел сказать. Друг поймёт его — и Эдгар не стал продолжать.

Воцарилось молчание, а потом Рауль проворчал:

   — Но если ты, Эдгар, и дальше не будешь давать мне спать, то потеряешь ещё одного друга. Это точно!

Казалось, мрачная тень испарилась: друг всё понял правильно. Эдгар усмехнулся и вышел. Даже брань друга успокаивала его.

А вот Рауль ещё долго не мог заснуть после того, как Эдгар ушёл. Он лежал и наблюдал за лунным бликом, пересекающим его кровать.

   — О Вильгельм, мой господин, — прошептал он Лучше бы ты не забирал Эдгара из Англии, потому что, мне кажется, ты сломал ему жизнь.

Утром все ночные переживания показались Эдгару абсурдными. И хотя он проснулся с чувством вины перед Элфриком, но через день-два, надеялся он, их прежние отношения восстановятся, а сейчас его сердце переполняла такая радость, какой он не испытывал с детства. Его сестра и ярл Гарольд находились так близко, что на дорогу ушёл бы один день. Он разволновался, как только узнал, что герцог не собирается отправляться к путь до обеда, и ему было очень трудно объяснить, что не было никаких причин торопиться в О.

   — Даже если всё останется, как есть, мы всё равно приедем в О раньше ярла, — убеждал Эдгара Фиц-Осберн. — Сам подумай! Если наши посланники уже сегодня утром приехали к графу Гюи, то граф должен отправить гонцов в Верейн, чтобы Гарольда освободили. Я буду сильно удивлён, если он прибудет в О раньше завтрашнего вечера.

Эдгар остановил его:

   — Подожди, Вильям! А что, если граф Гюи не захочет освободить Гарольда?

Фиц-Осберн рассмеялся:

   — Ну, тогда придётся напасть на Понтье! Успокойся, он не такой уж дурак.

   — А какое послание отправил герцог? — с волнением в голосе спросил Эдгар.

   — Послание совсем короткое, — ответил Фиц-Осберн. — Он потребовал у Гюи освободить твоего графа sur peine de cors et d’avoir[19].

Эдгар нахмурился:

   — Да уж, короткое, ничего не скажешь... Напасть на Понтье... Но почему он так озабочен судьбой Гарольда? Здесь есть что-то, чего я не могу понять. Какая-то опасность. Вильям, скажи мне честно, как другу, герцог ничего не замышляет против ярда Гарольда?

   — Ничего, — быстро ответил Фиц-Осберн. — Насколько я знаю, Гарольду ничто не угрожает, а я всё-таки сенешаль, и не такой уж глупый, как мне кажется.

Как раз перед обедом приехал Улноф, сын Годвина, в сопровождении нескольких своих слуг. Элфрик наблюдал за его приездом из окна галереи и, вдруг расхохотавшись, подозвал Эдгара:

   — Вот так явление! Видал ли ты когда-нибудь подобную милашку? Кто это? Как только тебе могут нравиться эти норманны!

Эдгар выглянул в окно. В это время Улноф спрыгнул с коня на землю и стряхивал несуществующую грязь со своего длинного красного плаща.

   — Это вовсе не норманн, — с мрачноватым удовлетворением ответил Эдгар. — Это не кто иной, как Улноф, сын Годвина, друг мой. Давай спустимся и поприветствуем его.

   — Улноф? Вот этот попугай? — в изумлении воскликнул Элфрик. Он пошёл вниз за Эдгаром, не в силах подобрать слов, чтобы выразить своё глубочайшее отвращение.

В тот момент, когда они миновали последние ступени винтовой лестницы, Улноф вошёл через парадный вход. Элфрик заметил, что его пурпурно-красный плащ оторочен зелёным кантом и на одном плече схвачен золотой брошью с изумрудами. Из-под плаща была видна длинная туника жёлтого цвета, украшенная орнаментом из зелёных пятилистников на белом фоне. От Улнофа сильно пахло мускусом, и, кроме всего прочего, его руки украшало множество колец и браслетов. В знак приветствия он поднял свою белую ухоженную руку и на нормандском языке сказал:

   — Я примчался, как только узнал. Итак, Гарольда захватили в плен.

   — Улноф, осталось ли в твоей памяти хоть малейшее воспоминание об Элфрике Эдриксоне? — безразличным тоном спросил Эдгар и подтолкнул Элфрика немного вперёд.

Улноф протянул ему руку и произнёс несколько приветственных фраз. На саксонском он говорил как иностранец, и было совершенно очевидно, что ему неинтересно с земляками. Скоро он нашёл повод, чтобы покинуть их, и пошёл вверх по лестнице на галерею, поигрывая лёгким кнутом и напевая вполголоса какую-то песенку.

После полудня и Улноф и Хакон отправились в О. Хакон ехал вместе с Эдгаром и Элфриком, а Улноф не пожелал присоединиться к ним и гарцевал на лошади впереди, рядом со своими нормандскими друзьями. К огромному неудовольствию Эдгара, было решено переночевать в Аркесе, однако на следующий день им удалось довольно быстро добраться до О.

Роберта О предупредили о том, что герцог и его свита приближаются, и он вышел встретить их и сообщить о том, что пленники из Понтье скоро будут в городе.

   — Мы отправимся им навстречу, — заявил герцог. — Он везёт всех своих пленников, как я и требовал?

   — Да, насколько я знаю, — ответил граф Роберт. — Час назад прибыл оруженосец с посланием, в котором говорилось, что он повинуется твоему приказу. Он лично сопровождает ярла Гарольда. Мне сказали, что они хорошо поладили и едут бок о бок, как старые друзья на охоте.

Это оказалось правдой. Не прошло и часа с того момента, как герцог со своей свитой выехал из города, а уже показалась конная группа, возглавляемая двумя всадниками, которые ехали рядом и явно испытывали друг к другу самые тёплые чувства. Расстояние между кавалькадами уменьшалось, Эдгар, привстав в стременах, вглядывался вдаль, пытаясь разглядеть Гарольда. Рауль услышал, как он сказал:

   — Он всё такой же. Ни капельки не изменился!

Вся свита герцога, за исключением его самого, спешилась и расположилась на дороге. Граф Гюи и его друг пришпорили коней и, поднимая клубы пыли, помчались навстречу приближающейся группе всадников. Сквозь пыль Рауль увидел ярла Гарольда, огромного человека, гордо и уверенно восседавшего на своём коне. За его спиной развевался плащ такого же небесно-голубого цвета, что и его бесстрашные глаза. Светло-золотистые волосы немного растрепались, чего нельзя было сказать о кудрявой, аккуратно подстриженной бороде. Но главное, что заставляло людей заворожённо смотреть на него, было то, что во всём его облике чувствовалась мужская сила, а с губ никогда не сходила улыбка.

Он подъехал на лошади к герцогу и, поклонившись, сказал:

   — Приветствую тебя, герцог Нормандии!

У него был приятный чистый голос, и говорил он на нормандском почти без акцента.

Герцог спокойно сидел, поставив руку на бедро. Он внимательно смотрел на ярла Гарольда и, казалось, своим взглядом хотел поглотить его. Наконец герцог двинул коня вперёд так, что он почти соприкасался с конём сакса.

   — Приветствую тебя, Гарольд, сын Годвина, — сказал он. Убрав руку с бедра, он протянул её Гарольду.

Гарольд ответил крепким рукопожатием. Несколько мгновений они сжимали друг другу руки. Те, кто смотрел со стороны, могли видеть, как напряглись мускулы на руках этих могущественных людей и как сияли на солнце их золотые браслеты. Голубые глаза не отрываясь смотрели в серые. Гилберт де Офей неожиданно прошептал на ухо Раулю:

   — Вот наконец и встретились эти два великих человека. Какой он светлый! И какой тёмный наш герцог!

   — Гарольд благодарит Нормандию за помощь, — сказал сакс и, повернувшись к графу Понтье, который стоял немного поодаль, улыбнулся и добавил: — Гюи полностью возместил мне все мои убытки. Я бы просил отнестись к нему с присущей вам добротой, лорд герцог.

   — Твой ярл очень щедр, Эдгар, — проговорил Гилберт. — Я бы скорее попросил отнестись к нему по справедливости.

   — Ярл Гарольд так не поступает, — с гордостью ответил Эдгар.

Вильгельм смотрел на графа Гюи. Граф подъехал поближе.

   — Сеньор, я повиновался вашему приказу, — сказал он с достоинством.

Вильгельм улыбнулся.

   — Проси у меня выкуп, какой пожелаешь. Я заплачу, — сказал он.

Гюи покраснел от неожиданности и пробормотал какие-то слова благодарности.

   — А вот так, мой сакс, — с ликованием в голосе прошептал Гилберт, — поступает герцог Вильгельм.

   — Поедем вместе с нами в О, граф, там мы договоримся об условиях, — сказал Вильгельм. — Ярл Гарольд, здесь со мной трое ваших людей, я думаю, вы будете рады встретиться с ними.

Он жестом подозвал саксов из своей свиты, а Гарольд соскочил с лошади и пошёл им навстречу.

   — Улноф! — воскликнул он и шагнул навстречу младшему брату, раскинув руки для объятия. Он обхватил элегантного Улнофа за плечи и, немного отстранив его от себя, посмотрел ему в лицо светящимися от радости глазами. — Ты стал настоящим мужчиной! — воскликнул он. — Как, это ты, Хакон? Мой маленький племянник, ты превратился в великана, того и гляди меня обгонишь!

Он обнял его и тут только увидел позади всех Эдгара, который опустился перед своим ярлом на колени. Гарольд оставил и Улнофа и Хакона и, подойдя к Эдгару, поднял его с колен. И тут его лицо изменилось, взгляд стал необычайно тёплым, а в голосе зазвучали неожиданно нежные нотки, и он превратился в такого человека, которого просто нельзя было не любить.

   — А вот тот, кто почти совсем не изменился, — Эдгар, друг мой, благодарю Бога за то, что ты всё такой же!

   — Вы тоже, мой господин, — ответил Эдгар дрожащим голосом.

Гарольд продолжал сжимать его руки.

   — Со мной твоя сестра. Я оказался для тебя плохим другом и подвергал её жизнь опасности. Но она не пострадала, и, должен сказать, она смелая девушка, достойная своего брата. — Он отпустил одну руку Эдгара и пожал руку Элфрика: — Спасибо тебе, Элфрик, ты много для меня сделал.

Приблизилась свита графа Понтье. Гарольд провёл герцога Вильгельма к носилкам и представил его госпоже Гундред.

   — Что ты о нём думаешь? — спросил Гилберт у Рауля.

   — О ярле? Я понимаю, почему Эдгар так любит его.

   — Я тоже, — согласился Гилберт. — Кто-то говорил мне, что он старше Вильгельма. Я бы так никогда не подумал. Где Эдгар? Он, наверное, пошёл к своей сестре!

Но уже через пару минут Эдгар снова оказался рядом с Раулем и, схватив его за руку, сказал:

   — Рауль, я хочу представить тебя моей сестре. Она уже взрослая женщина, а когда я уезжал, была совсем малышкой! Я и не подозревал... Ну да ладно, пойдём! Я рассказал ей о тебе, и она горит желанием познакомиться с тобой, друг мой.

Рауль попросил своего оруженосца придержать лошадь.

   — С радостью, — сказал он и пошёл вслед за Эдгаром ко вторым носилкам.

   — Элфрида, я привёл Рауля де Харкорта, — сказал Эдгар. Он отвёл занавес на носилках и с гордостью посмотрел на Рауля.

   — Леди... — Рауль начал совершенно спокойным голосом, но вдруг замолчал, в изумлении глядя на Элфриду. Слова приветствия замерли на его губах, все галантные манеры испарились. Рауль Харкорт смотрел на самую красивую женщину из тех, что ему приходилось видеть в своей жизни.

   — Элфрида говорит на вашем языке так же хорошо, как и я, — сказал Эдгар, полагая, что замешательство вызвано тем, что Раулю не хватает сакских слов, чтобы объясниться.

Девушка с огромными глазами, доверчиво улыбаясь, смотрела на Рауля. Он подумал, что никогда не видел таких голубых глаз. Из-под накидки появилась тонкая нежная рука, и скромный тихий голос произнёс:

   — Сеньор, друг моего брата — это и мой друг.

Рауль протянул свою руку, чтобы ответить на её приветствие, и Эдгар с удивлением заметил, что руки его друга дрожат. Рауль с благоговейным трепетом сжал руку Элфриды.

   — Леди, приветствую вас, — пробормотал Рауль как мальчишка, едва научившийся говорить.

Глава 3


Матильда гостеприимно встретила в Руане обеих саксонских леди, но, взглянув на Гундред, властную высокомерную даму, отнеслась к ней с неодобрением. Она быстро разобралась, что из себя представляет эта дама, и стала обращаться с ней снисходительно, милостиво, чтобы показать этой гордячке, как велика была разница между сестрой ярла Гарольда и герцогиней Нормандии.

Но Гундред так легко не сдалась, она тут же упомянула в разговоре имя своей сестры, королевы Эгиты. Матильда подняла свои тонкие брови и тихо проговорила:

   — Бедняжка, она так и не сумела подарить своему господину наследника.

Эта фраза, конечно, не могла оставить Гундред равнодушной.

   — Возможно, это вина короля, мадам, — резко ответила она.

Матильда, держа на руках своего недавно родившегося малыша, улыбнулась. Эта улыбка могла означать вежливый интерес или же несколько скептическое отношение к этому замечанию. Гундред посчитала, что лучше всего будет поменять тему разговора.

В отношении Элфриды герцогиня не была такой нарочито вежливой. Едва увидев уже четырёхлетнего рыжеволосого Вильгельма, Элфрида опустилась на колени и протянула к нему свои нежные тёплые руки. Это была самая верная дорога к сердцу Матильды. Она даже готова была простить Элфриде её длинные золотистые пряди, на фоне которых её собственные локоны померкли и казались бесцветными.

   — Вы любите детей, мадемуазель? — спросила она.

   — О да, мадам! — ответила Элфрида, застенчиво глядя на неё.

   — Я думаю, мы с вами хорошо поладим, — пообещала Матильда.

Будучи женщиной проницательной, Матильда быстро поняла, какие отношения складываются между Элфридой и Раулем де Харкортом. Герцогиня уже не раз пыталась найти невесту для Рауля, но он так настойчиво уклонялся, что в конце концов она перестала искать девушку, достойную его руки. Теперь, когда её зоркий глаз заметил, сколько внимания Рауль уделяет этой саксонской девушке, герцогиня не знала, радоваться ей или горевать. Она приложила все свои усилия, чтобы узнать у Гундред, каким будет приданое Элфриды. Приданое обещало быть солидным, но для расчётливой Матильды оно казалось недостаточным для того, чтобы девушка могла стать женой фаворита герцога. Она поговорила об этом с герцогом, для которого новость оказалась совершенным откровением. До этого он конечно же ничего не замечал. Когда же он убедился в том, что его верный страж и хранитель наконец-то начал смотреть в другую сторону, он рассмеялся и, похоже, подумал, что для него будет хорошим развлечением увидеть Рауля в сетях этой саксонской девицы. Вопрос о наследстве совершенно его не заинтересовал. Матильда сказала:

   — Наследство ей даёт ярл Гарольд. Согласится ли он на то, чтобы она стала женой норманна?

   — Я сам дам ей приданое, — ответил герцог. — Если Раулю она действительно нравится, то тебе, моя бережливая Мэт, придётся приготовить ей приданое.

На следующий день, когда герцог увидел Элфриду, то посмотрел на неё более внимательно, чем обычно. Она заметила, что на неё пристально смотрят, и ответила серьёзным взглядом, который понравился герцогу. Он сказал герцогине, что у девицы смелый взгляд, и, воспользовавшись первым случаем, заговорил с ней. Когда он этого хотел, то мог притвориться совсем безобидным, и Элфрида, которая раньше считала его страшным человеком, вдруг обнаружила, что он очень весёлый. Впоследствии она призналась своему брату, что не знает более добрых людей, чем герцог и герцогиня Нормандии.

Эдгар был удивлён и несколько обижен. Он втайне надеялся на то, что Элфрида и Рауль поженятся, он ведь любил их обоих и быстро понял, как Рауль относится к его сестре, но, когда она начала восхищаться герцогом Вильгельмом, Эдгар был просто шокирован. Он считал, что никто не мог чувствовать привязанность к Вильгельму, оставаясь верным ярлу Гарольду.

Что же касается ярла Гарольда, то он чувствовал себя совершенно свободно при нормандском дворе, и это было естественно для него. Он очень любил соколиную охоту и охоту с луком и стрелами, весёлый нрав и умение хорошо справляться с лошадьми и собаками позволили ему быстро завоевать расположение баронов. Его гордый вид ясно говорил о том, что он привык командовать, но в компании он никогда не ставил себя выше других, поэтому ему легко удавалось сходиться с людьми. Этим Гарольд славился всю свою жизнь, но, кроме того, все знали, что он любимец женщин. Говорили, что у него много любовниц; Элфрик назвал имя одной из них, которую за необыкновенную красоту называли Лебёдушкой. Несомненно, она с нетерпением ждала в Англии возвращения своего великолепного возлюбленного, а он тем временем отдыхал в Руане, одним только взглядом или мимолётной улыбкой заставляя вспыхивать сердца влюбчивых нормандских леди. Он притягивал к себе женщин, как яркое пламя притягивает мотыльков. В Руане Гарольд мог завоевать немало сердец, если бы захотел, но он предпочитал держаться на расстоянии и легко избегал всех этих тяжёлых сердечных драм. Лишь у одной женщины был повод думать, будто она сумела околдовать его, и это была не кто иная, как сама герцогиня.

Наблюдая за своей госпожой, Рауль серьёзно задумался и почувствовал что-то неладное. Она не щадила сил, чтобы привлечь внимание ярла. Конечно, она уже не так молода, но всё ещё сохранила то волшебное обаяние, с помощью которого ей удалось увлечь и удержать около себя герцога Вильгельма. Теперь взгляд её колдовских глаз был обращён на Гарольда, она хотела очаровать и его. Рауль видел это, и его брови хмурились. Он знал, что в сердце Матильды не осталось места ни для кого, кроме Вильгельма и его детей. Рауль присмотрелся повнимательнее: в её глазах не было любви, они излучали опасность, такого выражения он не видел у неё с тех пор, как она готовилась унизить герцога Вильгельма отказом в своей руке, намеренно оскорбив его.

Однажды вечером перед ужином Рауль стоял на галерее и смотрел вниз, наблюдая за тем, как в холле разговаривали придворные, разбиваясь на небольшие группы. Ярл Гарольд стоял подле кресла герцогини, и, казалось, они о чём-то беседуют. Рауль, нахмурившись, смотрел на них и думал, что бы это всё могло значить. Он услышал позади себя чьи-то шаги и, повернув голову, увидел герцога.

Вильгельм встал рядом и тоже посмотрел вниз, в холл. Он заговорил, не сводя глаз с группы около кресла Матильды:

   — Как ты думаешь, Рауль, что за человек Гарольд?

   — Мне кажется, он очень скрытный, — тут же ответил Рауль. — Смелый человек с большими амбициями.

   — А я думаю, что я его расколол, — сказал Вильгельм, — он более уязвим, чем ему хочется показать окружающим; конечно, он лидер, возможно, даже правитель. Но он всё ещё не встретил свою пару.

Он смотрел, как Матильда улыбается ярлу. Вильгельм не терпел соперников; то, что принадлежало ему, было неприкосновенно для других, но его, видимо, вовсе не беспокоило поведение его госпожи.

Рауль заметил удовлетворение в его взгляде и тут же всё понял.

   — Когда ярл отправится в Англию, сеньор? — спросил он. В его тоне прозвучала нотка злости.

Вильгельм улыбнулся:

   — Неужели ты думаешь, что я позволю Гарольду улизнуть от меня? — сказал он. — Я наконец-то сумел его заполучить и ни за что на свете не отпущу.

   — Но ведь он сам отдался вам на милость! — горячо заговорил Рауль. — Он надеялся на ваше благородство!

   — Друг мой, у кого такие амбиции, как у Гарольда, тот никому не должен верить, — ответил Вильгельм.

Рауль, поражённый, смотрел на своего господина, и его взгляд становился всё мрачнее:

   — Мой господин, когда вы отправили в Понтье посланников с приказам освободить ярла Гарольда, Эдгар просил дать ему слово, что ярла не предадут во второй раз. А теперь вы даёте мне повод думать, что Эдгар имел все основания для сомнений!

Он заметил улыбку, пробежавшую по губам Вильгельма, и резко схватил своей рукой запястье герцога:

   — Вильгельм, мой господин, я долгие годы верой и правдой служил вам, зная, что вы никогда не совершите позорного поступка. Но теперь я вижу, что вы меняетесь, ваши чересчур грандиозные мечты делают вас жестоким. Вы не думаете ни о чём, кроме короны. Мой лорд, если вы хотите причинить вред Гарольду, который положился на вашу рыцарскую честь, то возьмите мой меч и сломайте его о своё колено, потому что тогда вы больше не можете быть господином ни для меня, ни для любого другого человека, верного клятве рыцаря.

Герцог посмотрел на Рауля с лёгким удивлением и сказал:

   — Сторож, ты будешь служить мне до конца твоих или моих дней. Ни Гарольд, ни даже прекрасная Элфрида не смогут отнять тебя у меня.

Рауля всего передёрнуло при этих словах, но он постарался ответить спокойно:

   — Только вы можете сделать так, что я перестану служить вам.

   — Я этого не сделаю. — Вильгельм одним пальцем дотронулся до руки Рауля. — Отпусти меня, или ты хочешь, чтобы любой смог увидеть, как грубо ты со мной обращаешься? Я буду изо всех сил стараться, чтобы Гарольд чувствовал себя абсолютно спокойно, но Нормандию он не покинет.

Он по-дружески взял Рауля под руку и медленно повёл по галерее.

   — Поверь мне. Я не буду ни к чему его принуждать. Его будут принимать в моём дворце как самого уважаемого гостя, и его будет развлекать моя герцогиня, что она и делает, как видишь.

   — Если вы его не будете удерживать, — проговорил Рауль, — то он сможет уехать, как только захочет.

   — Он слишком умён для этого. Я поставил своих доверенных людей, чтобы они удовлетворяли все его потребности; он не может скрыться от их бдительных глаз. Он знает, что, несмотря на то что я прошу его погостить у нас, в моих силах заставить его сделать это. Неужели ты думаешь, что он совсем глуп? Я уверен, что это не так. Он не решится проверить свои подозрения: только сумасшедший станет злить волка в его логове. Я держу Гарольда на цепи, скованной из собственных подозрений.

Рауль не мог сдержать улыбку:

   — Вильгельм, по-вашему, меня должны утешить подобные слова? Вы что же, считаете, что я совсем не знаю вас? Если бы Гарольд решился сбежать, вы бы схватили его ещё до того, как он успел бы опомниться.

   — Я вполне мог бы сделать так, — спокойно ответил герцог, — но не в моих целях оказывать открытое воздействие на сакса. Да и такая необходимость вряд ли возникнет.

Они подошли к двери, которая вела в комнату герцога. Внутри было довольно душно, ведь здесь было всего одно узкое окно в массивной каменной стене. Комнату украшали гобелены с изображениями сцен из жизни святых, в середине стоял стол, рядом с ним два кресла. Герцог сел в одно из них и облокотился на стол.

   — Вильгельм, это неблагородно, — сказал Рауль. — Он пришёл к нам, не желая зла, а мы предаём его.

   — Он знал, на что шёл, понимал, что я его враг, и мог с уверенностью сказать лишь о том, что с моей помощью ему удастся избежать куда более серьёзной опасности.

   — Если он знает, что вы являетесь его врагом, как же он может отдаваться вам на милость? Вы ведь можете вопреки всем его предположениям подсыпать ему в вино яд или подстроить несчастный случай на охоте.

   — Спасибо тебе, Рауль. И всё-таки я думаю, что не заслужил славы человека, избавляющегося от своих врагов такими варварскими методами. Подумай сам, если Гарольд умрёт в Нормандии, тогда весь христианский мир будет считать, что я убил его. И поддержит ли меня святая церковь в моём стремлении заполучить английский престол? И вообще кто-нибудь поддержит меня? Нет, Гарольд может быть абсолютно спокоен, ему не грозит смерть ни от яда, ни от случайной стрелы. Но вот от меня он сбежать не сможет, и это он тоже отлично знает.

   — И что из этого выйдет? Вы собираетесь держать его при себе всю жизнь? Таким способом вы тоже вряд ли добьётесь одобрения благородных людей.

   — Нет, я не собираюсь навсегда оставить его здесь, — ответил герцог. — Он свяжет себя клятвой, в которой обязуется поддержать мои требования на английский престол. Как только он даст такую клятву, я отпущу его на все четыре стороны.

Рауль отошёл к окну и остановился там, прислонившись плечом к холодному камню. Повернувшись, он мрачно посмотрел в глаза Вильгельму:

   — Он этого не сделает.

   — Сделает.

   — Такого, как он, не сломят пытки.

   — Пытки не понадобятся. Страх перед смертью не заставит дать его эту клятву. Но королю Эдуарду осталось жить совсем недолго, кто знает, завтра, или, может быть, сегодня, или через год он умрёт. Если Гарольда не будет в Англии в тот момент, когда Эдуарда предадут земле, то неужели ты думаешь, что не найдётся никого другого, кто бы захотел воспользоваться случаем и заполучить корону? Есть этот бестолковый зануда Тостиг, есть те, кто захочет посадить на трон маленького Ателинга, есть Эдвин и Моркер, сыновья Альфгара, в жилах которых течёт кровь прежних саксонских королей. Как только Гарольд получит новости о том, что здоровье короля ухудшается, он не решится дольше оставаться здесь и даст клятву без каких-либо угроз с моей стороны.

   — А потом отречётся, заявив, что вы заставили его поклясться. И что тогда?

   — Очень хорошо, если он нарушит это соглашение. Весь мир будет считать его клятвопреступником. Тогда церковь будет на моей стороне, а я ни шага не сделаю без одобрения папы римского. Как только он заявит, что поддерживает меня, я смогу покинуть Нормандию, не опасаясь того, что её границы будут нарушены во время моего отсутствия.

Рауль ничего не ответил.

Повернувшись к окну, он смотрел на бегущие по небу облака. Пред ним предстало завтра, которое сильно пугало его. Вероятно, оно обещало великую славу, такое блестящее будущее для Нормандии, о котором он даже не мог и мечтать, но, чтобы это будущее стало реальностью, нужно было сначала преодолеть реки крови, переступить через всё святое, пожертвовать всеми принципами.

Мимо узкого окна, из которого смотрел Рауль, проплыли два облака и, слившись в одно, продолжили свой путь в сторону заходящего солнца. Он смотрел на них невидящими глазами, его рука сжалась в кулак. Наградой за предательскую политику, за горечь и ожесточённую борьбу была корона, и она ждала, когда рука сильнейшего возьмёт её. Герцог осмелится на это рискованное предприятие, и ни один норманн, думающий о будущем Нормандии, не мог отрицать его мудрости. Много лет назад он видел те опасности, которые всегда будут угрожать маленькой Нормандии, окружённой ревнивыми соседями. Он видел впереди цель — превратить унаследованное им от предков герцогство в королевство и твёрдо решил завоевать для своего потомства такое огромное наследство. Лицемерная политика могла помочь осуществлению его целей. Ни кровопролитие и смерть, ни лишения и бедствия для всего народа, ни годы ожесточённой, непрекращающейся борьбы не смогли бы остановить его.

Но Рауль был сделан из другого теста. Ради достижения главной цели надо было пожертвовать слишком многим, предательство, причём бесцеремонно спланированное, могло поставить Вильгельма выше всех других правителей, но из-за своих амбиций он потеряет рыцарскую честь.

Рауль резко обернулся.

   — Мне это не нравится! — сказал он. — Я знаю всё то, что вы можете сказать мне. Я тоже хочу процветания и славы для Нормандии, но у меня есть друг из Англии, которого я любил долгие годы. Что же теперь, я должен приставить к его груди свой меч? Я бывал на войне; я видел, как враги разоряли наше герцогство; я видел, как пытали людей, насиловали женщин, убивали детей; я видел, как сжигали целые города; я слышал стоны угнетённого народа. Сможете ли вы завоевать Англию без кровопролития? Если вам и удастся заполучить английский престол, то лишь ценой смерти Гарольда. Так однажды сказал Эдгар, и он абсолютно прав.

   — Но я заполучу этот престол, — сказал герцог. — Ты думаешь о своём друге, о нескольких незначительных жизнях и смертях, а я думаю о Нормандии и о том времени, когда я отправлюсь к праотцам.

Он посмотрел на Рауля. Воцарилось молчание.

   — Я умру, но моё имя будет жить в веках, и ценой моих усилий мой народ получит безопасность.

Рауль вздохнул и снова подошёл к столу.

   — Это высокая цель, величественная и ужасная, — сказал он. — И всё же я бы пожертвовал ею ради мира и счастья, которых вы не сумеете добиться.

Герцог рассмеялся:

   — Если для тебя счастье — обнимать красивую женщину, то ты его получишь. Но вот мира я не могу тебе обещать. Я приведу тебя либо к славе, либо к смерти, и, хотя мир — это то, к чему я стремлюсь, вряд ли нам с тобой суждено дождаться его.

Он поднялся и положил руку на плечо Раулю:

   — Послушай, друг мой, что бы с нами ни случилось, какую бы грязную работу нам ни пришлось выполнять, мы должны оставить нашим сыновьям богатое наследство.

Его руки опустились, голос изменился, и он тихо произнёс:

   — Что же касается твоего счастья, мой верный страж, если я получу корону, то ты можешь получить жену.

   — Сеньор, вы уже не в первый раз заговариваете со мной на эту тему, — сказал Рауль. — Я думаю, её светлость герцогиня проявляет большой интерес к моей личной жизни.

Он проницательно посмотрел на герцога и остался удовлетворён тем, что его предположение оказалось верным.

   — Я разговаривал с Элфридой, — сказал герцог. — Она мне показалась честной, порядочной девушкой, вполне достойной тебя. Я провожу тебя к твоему брачному ложу.

Рауль слегка улыбнулся и покачал головой:

   — Но как же это получится, если вы собираетесь захватить Англию? Если вы победите, то я предстану перед ней как завоеватель, запятнанный кровью её собратьев, как ненавистный враг.

   — Рауль, — прервал его герцог, — однажды я просил объяснить мне, что думают женщины, теперь пришло моё время показать тебе, что женщины совсем не такие, как мужчины, и я по опыту знаю, что они не ненавидят своих завоевателей. Им больше нужна сила, чем нежность. Ты можешь поступать с ними безжалостно и жестоко, так, что в любом мужчине это вызвало бы жгучую ненависть и желание отомстить. Женщины же будут относиться к тебе так же, как и раньше. Никогда не растрачивай свою доброту для того, чтобы завоевать женское сердце, она просто посчитает тебя слабаком и перестанет думать о тебе.

В уголках его глаз засветилась улыбка:

   — Я дал тебе мудрый совет, мой друг. Следуй ему, и он поможет добиться успеха.

Рауль рассмеялся:

   — Жестокий совет, Вильгельм, и от кого я его слышу — от человека, которого считают идеальным мужем.

   — Да, но с самого начала я был хозяином, и я им останусь до конца, — ответил герцог.

Рауль попытался представить себе, что он обращается с Элфридой так же, как когда-то герцог обращался с Матильдой (и, как ему казалось, всё ещё мог обращаться с ней в некоторых ситуациях), но просто не мог представить себе подобной сцены. Герцог неистово любил неистовую женщину, Рауль же не думал, что характер Элфриды столь неистов. Она умна и очень красива. И, когда он смотрел на неё, его сердце наполнялось желанием защитить её от всего мира. Он видел, как Вильгельм обнимал герцогиню с такой силой, что на её теле вполне могли остаться синяки, Рауль же думал, что если ему когда-нибудь будет позволено прикоснуться к Элфриде, то он ни за что не будет так вести себя с ней.

Герцог направился к двери. Рауль открыл её перед ним, и в этот момент ему в голову пришла неожиданная мысль:

   — Сеньор, а ярл Гарольд знает, чего вы от него хотите?

   — Вероятно, он догадывается, — ответил герцог. — Я не стану открывать ему свои карты до тех пор, пока не пойму, что ему надо срочно вернуться в Англию. Я знаю, что он за человек. Если я заговорю с ним на эту тему сейчас, то он, безусловно, ответит «нет», а как только это слово будет произнесено, никакие угрозы, никакие политические соображения не заставят его отречься от сказанного. Поменять своё «нет» на «да» и тем самым признать меня господином? — герцог рассмеялся. — Нет, он лучше сто раз умрёт, чем сделает это.

   — Милорд, вам он нравится? — поинтересовался Рауль.

   — Да, — без колебаний ответил герцог.

Рауль прищурился:

   — И всё-таки вы собираетесь поступить с ним таким образом? — Он покачал головой. — Я не понимаю подобного отношения.

   — Он первый из моих врагов, кого я уважаю, — ответил герцог. — Я более великий человек, чем он, потому что, как ты говоришь, у него, в отличие от меня, есть сердце, но он такой человек, какими не были ни француз, ни анжуец, ни, конечно, Гюи Бургундский. Но, несмотря на всю его силу и мастерство, вот увидишь, ему не удастся одолеть меня, потому что он всегда прислушивается к голосу своего сердца. Он будет руководствоваться в своих действиях не здравым смыслом, а чувствами. Я же этого никогда не сделаю. Можешь относиться ко мне хуже, но признайся: я никогда не оступаюсь.

   — Нет, вы не оступаетесь, — сказал Рауль. — Я не стану любить вас меньше, Вильгельм, господин мой. Но неужели ярл Гарольд ни разу не спросил, почему вы держите его в плену?

   — Нет, и никогда не спросит. Я не держу его в плену. Я просто хотел чуть подольше наслаждаться его компанией, и моя жена, герцогиня, старается сделать так, чтобы ему не было скучно.

   — Да, он, конечно, не догадывается, что вы чего-то хотите от него!

   — Несомненно догадывается, но ни я, ни он не заинтересованы задавать лишние вопросы. Слишком откровенные заявления могут разрушить как его, так и мои планы. Он ждёт в надежде, что ему представится какой-нибудь счастливый случай, я же поджидаю нужный момент.

Вильгельм хорошо понял ярла Гарольда. Когда тот решил попросить защиты у герцога, то прекрасно понимал, что добровольно заходит в ловушку, из которой ему вряд ли удастся легко выбраться. Гостеприимность герцога не ввела его в заблуждение, и, когда Вильгельм сказал: «Я не хочу даже и слышать о вашем отъезде, ярл Гарольд», он тут же понял, в каком положении оказался, и не стал унижать себя дальнейшими расспросами. Его ни в чём не ограничивали и принимали как многоуважаемого гостя герцога, но в то же время за ним постоянно следовали нормандские слуги, и у ярла не было ни малейшего сомнения в том, что у них были строжайшие поручения ни на секунду не выпускать его из виду. Он воспринимал их присутствие спокойно и в полной мере пользовался их услугами. Для того чтобы удовлетворить все капризы своего нового хозяина, слугам ярла Гарольда приходилось много работать, и у них даже возникло подозрение, что ярл посмеивается над ними.

Казалось, несмотря на всю тяжесть сложившегося положения, ярл Гарольд всегда мог найти себе развлечение. Тень беспокойства никогда не пробегала по его лицу, даже ноты протеста не было в его приятном голосе. Он то отправлялся на соколиную охоту за утками с герцогом, то в сопровождении Роберта из Мортена на великолепной лошади мчался за оленем, то наблюдал за собаками, плывущими за подбитыми птицами. Иногда он до заката проводил время с Фиц-Осберном и Хью де Грантмеснилом, охотясь в чащах лесов Кьювилля на кабанов. Он принимал участие в рыцарских поединках и демонстрировал своё искусство владения боевым топором; веселился на пирах и беззаботно смеялся над шутками Галета. Он подарил кошелёк золота Тейлифу, любимому менестрелю герцога, и был в наилучших отношениях с герцогом и герцогиней. Но однажды, покинув своих новых приятелей, он обнял за плечи Эдгара и пошёл в свою комнату. Когда дверь закрылась и он мог быть уверен, что за ними никто не наблюдает, улыбка пропала с его лица, и он произнёс:

   — Я пленник.

Он медленно подошёл к пологу, который загораживал его кровать, и резко отдёрнул его. Там никого не было. Быстро оглядев комнату, он вернулся к Эдгару и сел на покрытый шкурами куницы стул. Задумчиво поглаживая рукой мягкий мех, он произнёс:

   — Роскошные апартаменты, предусмотрительные слуги, но здесь я такой же пленник, как и в Борейне, где мои ноги были закованы в цепи.

Он засмеялся и медленно поднял глаза на Эдгара:

   — Что это у тебя так лицо вытянулось? Смейся, ведь это хорошая шутка.

   — Господин Фиц-Осберн, которому я полностью доверяю, поклялся мне, что вам не причинят вреда! — не обращая внимания на это замечание, сказал Эдгар.

   — Конечно, никакого вреда! — согласился Гарольд. — Кого ещё принимали столь же радушно? Слуги готовы исполнить любое моё поручение, кстати, отойди от двери, возможно, один из них нас подслушивает. Лошади, гончие, соколы — всё, что нужно человеку для того, чтобы жить в своё удовольствие; чтобы мне не было скучно, проводят турниры; в мою честь устраивают пиры; герцогиня использует всё своё обаяние, чтобы отвлечь мои мысли от Англии. Чего же большего я могу желать? Но как только я выезжаю из города, вслед за мной следует шпион.

Эдгар вздрогнул и, понизив голос, произнёс:

   — Если так, то, мой господин, не прикасайтесь к еде и питью до тех пор, пока кто-нибудь не попробует их!

В глазах Гарольда промелькнула улыбка:

   — Ты считаешь, что меня могут отравить? Я уверен, этого не произойдёт.

   — Но, мой господин, если Вильгельм держит вас здесь в плену, то вам не следует ни во что верить. В Нормандии всё возможно, — едва сдерживая гнев, сказал Эдгар. — До сих пор он не использовал яд, и никто не мог упрекнуть его в отсутствии благородства, но он решил любыми способами заполучить корону, и, поверьте мне, он никому не позволит встать на его пути к этой заветной цели! Я никогда не верил в это, но, по правде сказать, когда некоторые из его врагов неожиданно умирали, ходили слухи, будто бы...

   — Да, да! — нетерпеливо прервал его Гарольд. — Я не сомневаюсь, что говорили, будто бы герцог отравил своих врагов каким-нибудь загадочным ядом. То же говорили и про меня, и совершенно безосновательно. Яд не для таких великих людей, как мы. Ни я, ни Вильгельм никогда не опустимся до того, чтобы пользоваться столь примитивными методами. Под угрозой не моя жизнь, а свобода, цена которой куда больше.

Эдгар подошёл к нему и, опустившись на колени перед его стулом, схватил его руку.

   — О мой господин, если бы я только мог отдать свою жизнь за вашу или же навечно остаться пленником ради вашей свободы! — воскликнул он. Он приложил губы к руке Гарольда. — Ну почему только судьба распорядилась так, что вы оказались на этих злосчастных берегах!

   — Эдгар, что с тобой? — мягко сказал Гарольд. — Свою жизнь за мою? Мы скоро вместе уедем отсюда и когда-нибудь посмеёмся над нашими глупыми мыслями.

Эдгар поднялся с колен и начал ходить взад-вперёд по комнате.

   — Чего герцог Вильгельм требует от вас? — не оборачиваясь, через плечо спросил он.

Гарольд перебирал пальцами золотую цепочку, которую носил на шее.

   — Он мне не сказал, — ответил Гарольд, разглядывая золотое плетение. — А я его не спрашивал. — Тут он улыбнулся. — И не думаю, что я когда-либо спрошу его об этом.

Эдгар резко остановился и внимательно посмотрел на него:

   — Разве дело не в Англии?

   — Конечно же в Англии, — ответил Гарольд. — Но пока он не сказал об этом напрямую. Этого-то я и не могу понять. — Он на секунду замолчал, а потом задумчиво добавил: — А я не осмеливаюсь его спросить.

   — Не осмеливаетесь! — воскликнул Эдгар. — Что за слова я слышу из ваших уст?!

   — Это слова мудрости, поверь мне. Я должен выждать время. Может быть, какое-нибудь случайное слово или фраза дадут мне ключ к разгадке, и я пойму, что собирается предпринять Вильгельм. Хочет ли он держать меня в плену до тех пор, пока не умрёт Эдуард и пока его самого не сделают королём Англии? Я так не думаю. Саксы не смирятся с нормандским игом, покуда будут знать, что Гарольд жив. Нет, Вильгельм не допустит такой огромной ошибки.

В задумчивости он покусывал одно из колец своей цепи, его глаза сузились, будто он пытался вглядеться в будущее.

   — Ему надо придумать что-то, что связало бы меня. Ещё никогда в жизни мне не приходилось действовать с такой осторожностью. Наверное, всё-таки Понтье был менее опасным врагом. Но Вильгельм куда более щедр.

   — Если вы признаете его своим господином... — мрачно проговорил Эдгар.

   — Ты не совсем хорошо понимаешь его. Он знает, что я никогда не пойду на это. — Он перестал рассматривать свою цепь и повернулся, чтобы посмотреть на Эдгара. — Долгие годы я мечтал о встрече с Вильгельмом, герцогом Нормандии, и, могу поклясться своей честью, я уверен, что и он тоже мечтал о том, чтобы встретиться со мной. И наконец мы встретились и оценили друг друга и в результате понравились друг другу и будем сражаться до смерти. — Гарольд засмеялся, но уже через секунду снова помрачнел. — Клянусь тебе, пока в моей груди бьётся сердце, Вильгельм не сумеет вырвать Англию из рук саксов. Если ты услышишь о том, что он стал королём Англии, то это значит, что меня уже нет в живых. — Он заметил, что Эдгар нахмурился. — Ты что, уже совсем не веришь в Гарольда?

Эдгар воскликнул:

   — О мой господин!

   — Ведь ты нахмурился.

   — Да, но не от того, что мне недостаёт веры в вас. Но вы во власти Вильгельма, и я боюсь за вас, потому что слишком хорошо знаю его. Возможно, вы, как и Элфрик, считаете, что я стал похож на норманна и слишком уважаю герцога, но...

   — Элфрик — глупец, — прервал Эдгара Гарольд. — В тебе ничего нет от норманна, несмотря на то что у тебя так много друзей среди них и иногда ты, сам не замечая того, используешь в своей речи нормандские слова.

   — Элфрику всё это не нравится, — сказал Эдгар, желая поделиться своим горем с Гарольдом. — Он считает, что я сильно изменился и удалился от него, и он знать не желает о том, что мои нормандские друзья... Ну да ладно, не то время, чтобы обсуждать подобные вещи.

   — Элфрик не может спокойно смотреть на норманна, — ответил ярл. — И Бог с ним, скоро ему станет не до тебя. Скоро он сокрушённо начнёт качать головой по поводу того, что мне пришёлся по нраву народ, на земле которого я нахожусь, несмотря на то, что я бы не потерпел, чтобы норманны ступили на территорию Англии. Что же касается Вильгельма, то я не считаю, что его нельзя уважать слишком сильно. Но не теряй уважения ко мне и не беспокойся за меня из-за того, что я оказался во власти Вильгельма.

   — Есть ещё кое-что, — нерешительно проговорил Эдгар. — Моя сестра рассказала мне об этом, и мне это не понравилось. Она говорила о каком-то странном и ужасном пророчестве. О Боже, какая страшная судьба предначертана для Англии!

Гарольд изумлённо поднял брови:

   — Разве тебя могут смутить подобные вещи? Если бы ты, так же как и я, много лет провёл рядом с королём Эдуардом, ты бы перестал обращать внимание на глупые сны и бессмысленные предсказания. Король просто жить без них не может, они для него как хлеб насущный. Когда я в последний раз с ним встречался, он сказал, что у него было видение, будто бы семеро спящих проспали двести лет на правом боку, а потом повернулись на левый. — Видно было, что Гарольд от души веселится, вспоминая об этом. — Как он объяснил мне, это было знамение для всего человечества, означающее грядущие землетрясения, эпидемии, голод, изменения в границах королевств, победы христиан над язычниками, войны между государствами. И всё это, если я не ошибаюсь, должно произойти за семьдесят четыре года, после чего спящие снова повернутся на правый бок, и, я думаю, можно ожидать несколько лет мирной жизни.

   — Предсказание, о котором я слышал, куда более странное, чем это, мой господин, — серьёзно заявил Эдгар. — Моя сестра заявила, что оно известно со времён Вортигерна, который был королём бритов[20]. В нём говорится, что будто бы однажды Вортигерну было видение в пруду о том, что в Англию придут саксы, и о многом другом.

   — Как, люди снова вспомнили об этом старом предсказании? — спросил Гарольд. — Да, я знаю его. О нём сейчас говорят. Это предсказание сделал один священник по имени Мерлин, но в нём не было ничего, кроме бессмысленного набора слов. На поверхности пруда Вортигерн увидел двух сражающихся драконов, белого и красного. Красный победил и будто бы выбросил белого на поверхность воды. Говорили ещё о каких-то двух вазах и двух рулонах холста, но, что они делали в озере, я тебе не могу сказать. Считается, что красный дракон — это эмблема саксов, а белый — бритов, которые правили страной до нас. Я не помню, о чём ещё там говорилось. Кажется, это предсказание даже было записано, но я думаю, что оно имеет ещё меньшее значение, чем все сны Эдуарда.

   — Господин, сестра говорила, что на юге страны люди видели какого-то странника, многие считали его сумасшедшим, другие были уверены, что это вовсе не человек, а лесной демон. Он пришёл к людям и повторил старое предсказание, добавив, что скоро на кораблях придут в Англию чужестранцы в туниках из металла и отомстят за упрямство. — Он замолчал, пытаясь припомнить точные слова Элфриды, — «Придут два дракона... — медленно продолжил он, — два дракона...»

   — Как, снова драконы? — пробормотал Гарольд. — Это даже хуже, чем дьяволы, появление которых постоянно предсказывает Эдуард.

   — «И один из них, — не обращая внимания на его слова, продолжал Эдгар, — будет вооружён стрелами, а другой безвременно погибнет в тени имени. Потом появится лев справедливости, и, заслышав его рёв, глупые драконы задрожат...» Что всё это может значить, мой господин?

   — Это одному Богу известно. — Ярл поднялся, и Эдгар заметил, что он нахмурился. — Мне не нравится тот человек, который всё это рассказывает.

   — Господин, что в этом плохого? — взволнованным голосом спросил Эдгар.

   — Ничего, но когда люди начинают прислушиваться к подобным бредням, в их сердцах зарождаются сомнения и тревога. Но почему я не дома! — Впервые он показал свой внутренний страх. — Святая Дева Мария, что за роковая случайность выбросила мой корабль на берега Понтье? Ты рассказываешь мне сказки о лесном демоне, которого уже давным-давно схватили бы и заточили в темницу подальше от глаз людских, если бы я был в Англии. И кто знает, что будет делать король, пока я нахожусь в плену здесь, в Нормандии? Гирт и Леуф всё ещё слишком молоды для того, чтобы занять моё место подле него, а если это сделает Тостиг, то мне будет только хуже. И что, если король неожиданно умрёт?.. — Гарольд оборвал фразу на полуслове. — Это бесполезно. Эдгар, я хочу предупредить тебя. Ни с кем не говори о будущем страны. Весь христианский мир знает о том, что я претендую на корону, но я никогда в открытую не заявлял об этом, и мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь из моих людей попусту болтал о том, что Гарольд станет королём Англии после смерти Эдуарда. Это понятно?

   — Да, мой господин. И всё-таки я не понимаю...

   — Бог выбирает меня королём, потому что я народный герой. Никаких других притязаний у меня нет. Если станет известно, что я хочу заполучить корону Эдуарда, то все другие претенденты начнут выступать против меня, и в этом случае вероятно, что даже святая церковь станет моим противником. Храни молчание, я заклинаю тебя.

Эдгар с пониманием покачал головой.

   — Клянусь своей жизнью. Но что, если герцог не позволит вам уехать из Нормандии? Что тогда?

Теперь во взгляде Гарольда появилось упрямство человека с непреклонным нравом.

   — Я уеду, — сказал он. — Ещё не знаю, как и когда, но я обязательно вернусь в Англию до того, как король умрёт, потому что от этого зависит всё, и я не имею права упустить свой шанс. — Его голос звучал уверенно. — Неважно, какой ценой и какими средствами, но я сумею вырваться из сетей герцога.

Глава 4


Рауль был не единственным мужчиной в Руане, который полюбил Элфриду. Очень скоро её стали окружать вниманием страстные поклонники, которые, на горе нормандских дам, стали клясться в том, что золотистые волосы, голубые глаза — это лучшее, что создал Бог. Она не привыкла к придворной жизни и потому сначала с подозрением отнеслась к своим обожателям, их ухаживания смущали её. Скромность Элфриды показалась им неотразимой, и они удвоили свои усилия, чтобы завоевать её сердце. К её дверям приносили букеты роскошных роз; поэты оставляли свои стихи там, где она наверняка смогла бы найти их; стоя на коленях, уважаемые рыцари вручали ей милые безделушки. Однажды Тейлиф своим нежным, как свирель, голосом спел в честь Элфриды песню во время пира, за что был щедро вознаграждён теми, кто добивался её расположения. Но Элфрида лишь густо краснела и не поднимала глаз. Две дамы, которые сильно невзлюбили её, попытались было излить свою желчь, чтобы посильнее оскорбить это невинное создание, но тут же поняли, что, несмотря на свою скромность, она вполне могла постоять за себя, если кто-то осмеливался её обидеть.

Потребовалось совсем немного времени, чтобы Элфрида привыкла, что её называют Небесной Звёздочкой, Золотой Мечтой, Белой Оленицей. Она скоро научилась спокойно выслушивать длинные перечни своих прелестей, о которых молодые люди с поэтическим складом ума говорили, не обращая внимания на то, что тем самым вгоняют её в краску.

Взгляд её удивлённых глаз был полон негодования и смущения, когда Болдуин де Мель впервые прочитал свои стихи, в которых воспевал прелесть её груди, по белизне сравнимой лишь с грудью лебедя, и восхищался красотой её тела, сияющего, как свет полной луны. Но потом она поняла, что он вовсе не хотел её обидеть. Элфрида заставила себя перестать чураться своих поклонников, что ранее вызывало столько насмешек у нормандских дам. По прошествии двух месяцев мужчины могли утопать в бездонных глазах, терять рассудок, опьянённые запахом её волос, теряться под её прямым взглядом, а она лишь беззаботно смеялась. Это было её единственным недостатком, хотя многие считали, что таковых у неё нет. Она могла рассмеяться в самый неподходящий момент, когда мужчина со всей искренностью изливал ей свою душу. Эта неистребимая привычка приводила окружающих в полное замешательство. И что ещё ухудшало положение, её смех был настолько заразительным, что просто невозможно было удержаться и не рассмеяться вместе с ней. Многие в гневе отступали — она смеялась ещё сильнее. Её смех звучал, как переливы тысячи звонких колокольчиков, и, несмотря на своё раздражение, обиженный кавалер сам начинал улыбаться. Другие делали ей замечание, а в её глазах смеялись задорные огоньки. Всем приходилось мириться с её смехом, даже присоединяться к нему, но никто из её ухажёров так и не мог понять, в чём заключалась шутка. Смех же её был вызван мыслью о том, что она, всегда считавшая себя ничем не привлекательной девушкой, вдруг оказалась в центре внимания и десятки мужчин, которые, кажется, должны были знать толк в женской красоте, стали ухаживать за ней как за какой-нибудь писаной красавицей.

Эдгар, который сначала ни на шаг не отходил от своей сестры, через месяц уже совсем позабыл о ней и полностью посвятил себя служению ярлу Гарольду. Он был невысокого мнения о всех тех рыцарях, которые стайками вились вокруг его сестры. Почти все они были молоды, Эдгар помнил их чуть ли не с колыбели и считал их необразованными, полными глупых мечтаний и безынтересными. Элфрида, которая с благоговением относилась к своему старшему брату, с грустью констатировала, что её поклонники были не так значительны, как друзья Эдгара, однако вряд ли можно было надеяться на то, что его столь почитаемые и уважаемые друзья, такие, как Фиц-Осберн или Вильям Малет, обратят внимание на её незначительную особу. Эдгар, который быстро заметил, какой эффект производит красота Элфриды на мужчин независимо от их возраста, предпочёл промолчать в ответ, чтобы она не возомнила о себе слишком много.

Число её почитателей росло, и только один человек казался непреклонным. Часто Элфрида, прогуливаясь в окружении своих кавалеров, с грустью смотрела на Рауля де Харкорта, который продолжал держаться в стороне от неё. Она редко разговаривала с ним, он не дарил ей цветов, не воспевал её красоту, не отстаивал права находиться подле неё. Они иногда встречались, когда Элфрида приходила к брату; часто она даже специально искала повод пойти к Эдгару, если знала, что Рауль с ним. Однако хотя Рауль и улыбался, завидя её, и с почтением целовал руку, он почти всегда уходил, чтобы оставить её наедине с братом. Конечно же такое поведение заставило её ещё больше заинтересоваться им. Если Рауль намеренно старался привлечь её внимание, то не мог бы найти лучшего способа. Он понравился ей с первого взгляда. Время, проведённое в Понтье, нельзя было назвать приятным, а он был одним из первых, кого она увидела после освобождения и кто встретил её с добротой и любовью. Он был другом Эдгара и мог претендовать на особое отношение к себе. Однако этого он не делал. Элфрида не знала, как истолковать его странное поведение, и чем больше она наблюдала за ним, тем более интересным он для неё становился, тем больше она хотела узнать его поближе. Она думала, что, вероятно, он просто не любит женщин, и это казалось вполне правдоподобным объяснением, тем более что он был неженат и, судя по всему, уже немолод. Но очень часто она замечала, что он смотрит на неё издалека. Скоро она обратила внимание на то, что когда он заходил в комнату, в которой она находилась, то инстинктивно искал её глазами. Она начала побаиваться, что он занимает слишком высокое положение и это не позволяет ему находиться с ней. Его влиятельность трудно было преувеличить, он всегда сидел за столом вместе с герцогом. Не только её молодые ухажёры разговаривали с ним с почтением, его любили и герцог и герцогиня. Никто, кроме, пожалуй, самых близких родственников герцога, да и не каждый из них, не мог так же, как Рауль, входить и выходить из апартаментов герцога по собственному желанию. У Элфриды были весьма титулованные обожатели, которые всюду демонстрировали своё величие и могущество, однако она была достаточно проницательна, чтобы заметить, что скромный шевалье де Харкорт пользовался бóльшим уважением, чем все они, вместе взятые. Высокопоставленные сеньоры называли его другом, и такие гордецы, как бароны де Гурней и Тессон де Тюренн, не церемонившиеся с теми, кого считали ниже себя, никогда не позволяли себе надменно разговаривать с Раулем. Он почти всегда был с каким-нибудь могущественным бароном и разговаривал с ним, как со старым другом. Эдгар говорил, что у герцога не было никого ближе Рауля, за исключением, пожалуй, брата Мортена и сенешаля Фиц-Осберна. Элфрида решила, что не стоит даже мечтать о том, чтобы такой человек проявил к ней хоть какой-нибудь интерес. Будучи умной девушкой, она пришла к мысли, что не имеет права желать, чтобы Рауль просил её руки. Однако в глубине души не переставала думать об этом, ведь из всех мужчин при дворе герцога только Рауль ей так сильно нравился.

Спокойный нрав только делал его ещё более привлекательным и как бы оттенял его рыцарское достоинство. Другие мужчины могли щеголять в роскошных плащах, украшенных дорогим мехом, чванливо произносить громкие речи, дабы показать окружающим, насколько важными персонами они являются. Они надевали все свои ослепительные украшения, чтобы произвести впечатление на бедную девушку, но для неё всё это было не так привлекательно, как благородное спокойствие рыцаря, не желающего привлекать всеобщее внимание ненужными телодвижениями. Он почти всегда носил простой рыцарский плащ красного цвета и никогда не повышал голос.

Элфрида сделала из него героя, не переставая ругать себя за свою глупость, она представляла его человеком, который никогда не опустится до неё и будет всегда доброжелателен, но это будет лишь из вежливости, а не проявление дружбы. Если бы она знала, что всё это время мужчина, по которому она так страдала, был влюблён в неё и не мог глаз отвести от её лица, если она была с ним в одной комнате.

Он видел, что её окружают мужчины намного моложе его и она была явно счастлива находиться в их компании. Он же, как ему казалось, был для неё не более чем просто другом брата. Не щадя себя, он без конца повторял, что она, вероятно, считает его седовласым стариком. Он не был высокомерен, но всё же никак не мог заставить себя присоединиться к этим юнцам в их попытках добиться расположения Элфриды.

Такая ситуация могла бы сохраниться надолго, если бы не грубое поведение лорда Вильгельма Мулине ла Марша, двоюродного брата герцога по линии матери.

Этот человек и Рауль никогда не ладили. Лорд Мулине ла Марш был невоздержан в своих желаниях, что не очень-то нравилось Раулю, и, кроме того, лорд по натуре был очень жестоким человеком и даже не пытался обуздать свой дикий нрав. Очень часто можно было услышать, как его пажи, забившись в какой-нибудь укромный уголок, рыдают, не в силах вынести унижения. Нередко его лошадь приводили в конюшню с изодранными в кровь боками, так немилосердно он пришпоривал её. Он был женат, но жена редко видела его, потому что в одном из его многочисленных домов всегда можно было найти какую-нибудь женщину лёгкого поведения, которую он взял себе в любовницы. Ни одна из них не задерживалась надолго, потому что он быстро уставал от них и тут же начинал искать новую чаровницу.

Он приехал ко двору через два месяца после приезда ярла Гарольда и его свиты. Необычная красота Элфриды тут же привлекла его внимание. Вряд ли он мог надеяться на то, что она когда-нибудь станет его любовницей, но, находясь рядом с такой красавицей, лорд Мулине ла Марш не мог не приударить за ней. У него было красивое, но жестокое лицо и весьма приятные манеры, когда ему этого хотелось. Лорд начал ухаживать за Элфридой, и, как только понял, что она боится его, дикий хищник, который, как утверждали его враги, жил в нём, проснулся и, лениво потянувшись, выпустил когти.

Элфриду предупредили о том, как опасен этот человек. Дама из свиты Матильды рассказала ей ужасные истории о жестокости и мстительности лорда, и поэтому, несмотря на то что его домогательства были ей неприятны, она ни слова не решалась промолвить об этом Эдгару, чтобы тот не вмешался и тем самым не навлёк бы на свою голову гнев лорда Мулине ла Марша. Некоторое время Элфриде удавалось держать его на расстоянии, но однажды ей очень не повезло и она попала прямо в руки лорда.

Он сидел на скамье, когда она, спускаясь по лестнице, завернула за угол и оказалась в галерее. Кроме них, там никого не было. У неё появилось подозрение, что он специально поджидал её, и так как она побаивалась его, то попыталась вернуться по лестнице назад.

Но он заметил её и тут же вскочил.

   — О, прекрасная Элфрида! — сказал он и пошёл к ней навстречу.

   — Рада видеть вас, лорд, — довольно тихо ответила она.

Он загородил ей дорогу, и, пытаясь пройти, Элфрида промолвила:

   — Я не могу задерживаться, меня ждут.

   — Да, конечно, ангелочек, — улыбнувшись, ответил он, — я вас жду. Неужели вы разочаруете меня? — Он попытался взять её за руку. — О, да вы дрожите, как от холода! А ну-ка посмотрите, вам нравится вот эта безделушка? — Он протянул ей цепочку, усыпанную самоцветами.

Она с достоинством ответила:

   — Спасибо, но я не могу принять такой дорогой подарок.

   — О, возьмите, моя дорогая. Это, право, всего лишь безделушка.

В этот момент он цинично попытался вспомнить, которой из своих любовниц он купил эту цепочку.

   — Я готов подарить вам куда лучшие вещи, чем эта безделушка.

   — Вы очень добры, лорд, но я вам должна признаться, что не люблю таких игрушек, — твёрдо сказала она. — Пожалуйста, позвольте мне пройти. Меня ждут.

Ему удалось взять её за руку. Он притянул Элфриду к себе и правой рукой вкрадчиво взял её за талию.

   — Нет, вы не можете быть со мной так жестоки. Неужели мне так никогда и не удастся побыть с вами наедине? Вокруг вас всегда толпа глупых мальчишек, или же вы весело щебечете вместе с придворными дамами. А я тем временем сгораю в огне страсти.

Теперь он уже крепко обнимал её, его пальцы впились ей в бедро, другой рукой он ущипнул её щёку. Она зарделась под его пальцами. Он засмеялся, наслаждаясь тем, что Элфрида так смущается, и провёл рукой по её обнажённой шее.

Она попыталась высвободиться из его объятий.

   — Отпустите меня, лорд! — сказала она, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. — Такое поведение не принесёт чести ни вам, ни мне. Я умоляю вас, отпустите меня! Меня ждёт герцогиня.

   — Но, мадам, вы моя пленница, — сказал лорд, продолжая прижимать её к себе. — Какой выкуп вы готовы заплатить? Я немало потребую за такую бесценную заложницу.

   — Лорд, подобные шутки слишком грубы. Мне придётся звать на помощь!

Он сжал её горло. Его лицо было очень близко, Элфрида подумала, что никогда в жизни не видела столь жадного рта, и она испуганно вскрикнула.

   — Под моими поцелуями ты перестанешь кричать. Не отстраняй меня, я не причиню тебе вреда, но разбужу спящую в тебе страсть.

Он отпустил её горло и двумя руками прижал её к себе.

   — Неужели я первый, кто ощутит на своих губах сладость твоей кожи, моя маленькая девственница?

Именно в этот момент на другом конце галереи показался Рауль и пошёл к двери одной из комнат. Он медленно оглядел галерею, и то, что он увидел, заставило его застыть на месте с уже поднятой для того, чтобы повернуть засов, рукой. Он стоял, настороженно глядя на Элфриду, на его лице застыл вопрос.

Мулине ла Марш отпустил Элфриду, когда услышал шаги на лестнице, но он всё ещё загораживал ей проход. Она была сильно испугана, в её голубых глазах сверкали слёзы. Она с мольбой смотрела на Рауля.

Он отпустил засов и не торопясь, твёрдым шагом пошёл по галерее.

   — Ну, господин сторож? — недовольным голосом резко спросил Мулине. — Что вам здесь понадобилось? Если вам что-то от меня нужно, скажите и проваливайте!

   — Премного благодарен, — невозмутимо ответил Рауль. — Мне нужно, чтобы вы удалились, и как можно быстрее.

Лорд Мулине взбесился:

   — И это вы говорите мне в лицо! Вы слишком много себе позволяете! Уходите, а то я за себя не ручаюсь.

   — Таким тоном вы будете разговаривать со своими слугами, Мулине ла Марш, — спокойно ответил ему Рауль. — Леди, позвольте мне проводить вас в покои герцогини.

Она, благодарно глядя на него, сделала шаг навстречу, но Мулине оттолкнул её назад.

   — Оставайтесь на месте, девушка, я провожу вас.

Он повернул своё разъярённое лицо к Раулю, а его рука легла на рукоятку кинжала.

   — Ну что же, шевалье! Мой кузен герцог ещё услышит о нанесённом мне оскорблении.

Элфрида заметила насмешку в серых глазах Рауля.

   — Вы найдёте герцога в его комнате, — сказал он. — Идите и скажите, что я разгневал вас. Поскорей доставьте ему это сообщение.

Его голос звучал насмешливо, но глаза внимательно следили за рукой Мулине, свою он держал около пояса.

Мулине знал, что если он пожалуется на Рауля, то гнев герцога скорее обрушится на его собственную голову, а не на голову фаворита. И лорд совсем перестал сдерживать свою ярость и набросился с кинжалом на Рауля.

Элфрида закричала:

   — Осторожно!

Но, казалось, Рауль ждал этой коварной атаки. Его рука взлетела вверх, металл ударился о металл, кинжал Мулине со звоном упал на каменный пол. Элфрида заметила кровь на запястье лорда.

Рауль наступил на упавший кинжал. Лезвие сломалось.

   — Уходите! — твёрдо, как никогда, проговорил он — Если вы будете и дальше вести себя подобным образом, то к герцогу придётся обратиться мне.

Отрезвлённый видом крови, лорд Мулине ла Марш уже устыдился своего предательского нападения. Он зло проговорил:

   — Вы спровоцировали меня. Можете говорить герцогу всё, что вам угодно, мы с вами ещё встретимся.

Он сжал запястье, чтобы остановить кровь, бросил гневный взгляд на Элфриду и пошёл к лестнице.

Девушка, напуганная этим кровавым поединком, бросилась к Раулю и своими дрожащими руками сжала его руку.

   — О Боже, что теперь будет? — спросила она, испуганно глядя ему в лицо.

Он положил свою руку на её.

   — Ничего не случится, леди! — сказал он. — Вам не следует бояться его. Я прослежу за тем, чтобы он и близко к вам не подходил.

   — Но я боюсь не за себя, а за вас! — ответила она. Её губы задрожали. — Он страшный человек, и я втянула вас во всё это, а ведь я знаю, мне рассказывали, как ужасна его месть.

Рауль посмотрел на неё сначала с удивлением, а потом улыбнулся:

   — Месть Вильгельма Мулине! Вам, леди, совсем ни к чему бояться за меня. Я уже много лет знаком с этим сорвиголовой, и не впервые мы пустили в ход кинжалы.

Он видел, что она всё ещё бледна и напугана, и поэтому отвёл её назад к скамье.

   — Следовало бы ещё раз пустить ему кровь за то, что он так растревожил вас, — сказал он. — Может быть, вы немного отдохнёте здесь? Я побуду рядом и защищу вас от этого злодея.

Леди Элфрида, которую так ждала герцогиня, не прекословя села на скамью и слабо улыбнулась своему защитнику.

Рауль опустился перед ней на колени, продолжая сжимать её руки в своих.

   — Он уже ушёл, дитя моё, — сказал он, — вы в безопасности. Немного погодя, когда вы перестанете дрожать, я провожу вас к герцогине, и вы позабудете об этом неприятном инциденте.

Она смущённо посмотрела на него. В его глазах она увидела искорку, заставившую трепетать её сердце. Элфрида отвела взгляд.

   — Мой господин, вы так добры ко мне, — пробормотала она. — Благодарю вас за то, что вы меня защитили. Право, я даже не знаю, как выразить...

Голос её стих, она надеялась, что он не посчитает её слишком глупой, но боялась, что так и будет.

На секунду в галерее воцарилась тишина, Рауль прервал её и тихо произнёс:

   — Вам не за что благодарить меня. Для меня самое большое счастье служить вам.

Её рука слегка вздрогнула под его сильными пальцами, она подняла на него глаза.

   — Служить мне? — повторила она. — Мне? А я-то думала, что не нравлюсь вам, мой господин!

Когда она опомнилась, слова уже были сказаны и ничего уже нельзя было вернуть. Она вся зарделась и смущённо опустила голову.

   — Не нравитесь мне? — Рауль усмехнулся. Он преклонил голову и поцеловал её тонкие пальцы. — Я просто боготворю вас.

Дрожь прошла по всему её телу. По её лицу он не мог понять, о чём она думает, но она не отняла руки.

   — Если бы я отправился в Англию, чтобы просить вашей руки у вашего отца, — сказал он, не сводя с неё глаз, — смогли бы вы выйти замуж за норманна?

Это предложение было неожиданным и слишком скорым для Элфриды. Она ответила слабым голосом:

   — Право, мне надо идти к герцогине, мой господин, она ждёт меня.

Он тут же поднялся, опасаясь того, что мог встревожить её. Они медленно пошли по галерее. Рука Элфриды мирно покоилась на его руке. Она украдкой посмотрела на него, раздумывая о том, скажет ли он ещё что-нибудь. Ей было страшно, что он снова заговорит, и в то же время она боялась, что он будет молчать. Она искала такие слова, которые могли бы дать ему надежду, но не повредили бы её девичьей чести. Они уже почти подошли к дверям в покои герцогини, а она всё ещё ничего не придумала. В отчаянии она проговорила:

   — Мой отец просил меня не выходить замуж до тех пор, пока мой брат не вернётся в Англию. И я поклялась в этом Святой Деве Марии много лет назад.

Рауль остановился и посмотрел ей прямо в глаза:

   — Но когда он вернётся, Элфрида?

   — Я не знаю. Не думаю, что мой отец захочет, чтобы я выходила замуж за чужестранца, — смущённо сказала она.

Она была так хороша, что он едва удержался, чтобы не поцеловать её. Элфрида высвободила свою руку и пошла к двери в покои герцогини. Только когда её пальцы уже лежали на ручке двери, она решилась повернуться и взглянуть на Рауля. Девушка застыла в замешательстве, на губах её играла нежная улыбка, и едва слышно она проговорила:

   — Я не могу сказать, что мне не нравятся норманны, мой господин.

Он хотел было броситься к ней, но она исчезла ещё до того, как он успел сделать хоть шаг, дверь с грохотом захлопнулась за ней.

Тем вечером, как раз тогда, когда на улице звонили отбой, Рауль пришёл в комнату Эдгара. Тот сидел за столом и при свете свечей осматривал своё охотничье копьё. Он поднял глаза на Рауля и улыбнулся:

   — Привет, Рауль! — Ногой он пододвинул другу стул: — Садись, я весь день тебя не видел.

Он заметил, что Рауль многозначительно поглядывает на пажа, который держал в руках снаряжение для охоты. Эдгар протянул руку и похлопал юношу по плечу:

   — Ты свободен, Хелуин. Возьми ещё вот этот плащ и проследи, чтобы на моём копье не было ни пятнышка, когда мы отправимся на охоту в следующий раз.

   — Хорошо, хозяин, — ответил Хелуин слабым голосом и быстро удалился.

Эдгар вопрошающе посмотрел на Рауля:

   — Что-то важное, Рауль?

   — Да, — ответил тот.

Он не садился, а расхаживал взад-вперёд по комнате, будто не мог решиться произнести то, ради чего пришёл.

Эдгар смотрел на него, и в его глазах сверкал радостный огонёк.

   — О каком таком ужасном происшествии ты хочешь мне рассказать? Ты сегодня ездил на моей лошади Барбари, она что, начала хромать? Или, может быть, твой отец сообщил тебе, что не пришлёт из Харкорта гончих, которых он мне обещал?

Рауль улыбнулся в ответ:

   — Ни то, ни другое. Эдгар, согласился бы ты на то, чтобы твоя сестра вышла замуж за норманна?

При этих словах Эдгар подскочил от радости и обнял своего друга за плечи.

   — Неужели ты хочешь жениться на ней? Конечно, я согласен, если этим норманном будешь ты.

   — Спасибо. А как на это посмотрит твой отец?

Руки Эдгара тут же опустились.

   — Может быть, если я поговорю с ним о тебе. Я не знаю.

Теперь его голос звучал куда менее радостно, а брови нахмурились.

   — Я мало что могу предложить, — смущённо проговорил Рауль, — ведь я не заботился о том, чтобы получить земли или титул. У меня есть только моё родовое поместье, но, думаю, что, если я захочу, герцог, вероятно, поможет мне. Об этом был разговор, но тогда я предпочёл остаться возле него, больше мне ничего не нужно было. Но если я женюсь... — Он серьёзно посмотрел на Эдгара. — Ну, как ты считаешь?

Несколько секунд Эдгар ничего не говорил. Казалось, он не может найти нужных слов для того, чтобы выразить свои мысли. И даже когда он наконец заговорил, чувствовалось, что он всё ещё сомневается:

   — Дело совсем не в этом. Ни у одного человека в Нормандии нет таких возможностей, как у тебя, стать могущественным и богатым. Я прекрасно знаю, что стоит тебе моргнуть, и герцог поможет тебе. У меня нет никаких сомнений в том, что ты сумеешь сполна заплатить выкуп за невесту.

Он неожиданно улыбнулся, но улыбка скоро исчезла с его лица.

   — Дело не в этом, — снова повторил он. — Мы с тобой долгие годы были друзьями, я не знаю человека, который был бы больше, чем ты, достоин стать мужем моей сестры... нет, более того, я вопреки всему даже надеялся на это. — Он стал изучать рисунок на ткани тяжёлого полога над своей кроватью. — Но всё это лишь пустая мечта, Рауль, ничего, кроме глупой, бессмысленной мечты.

Рауль молчал и ждал, что он скажет дальше. Эдгар поднял на него глаза.

   — Между вами глубокая пропасть! — сказал он таким тоном, будто ждал, чтобы Рауль сам понял то, что ему не хотелось говорить вслух.

   — Однако ты сам мне рассказывал, что твой отец взял невесту из Нормандии, — сказал Рауль.

   — Да. Но тогда всё было по-другому. — Эдгар сжал губы, дальше он не мог объяснять.

   — Так, значит, ты запрещаешь мне просить руки твоей сестры? — напрямик спросил Рауль.

Эдгар отрицательно покачал головой.

   — Я слишком сильно хочу назвать тебя братом, — ответил он. — Я на твоей стороне. Но что готовит нам будущее? Да и такие дела, как помолвка, — улыбнувшись, добавил он, — так с ходу не решаются. Вы ведь не крестьяне, чтобы просто влюбиться и пожениться по собственному желанию.

Вдруг Рауль почувствовал, что не может больше ждать.

   — Клянусь тебе, если леди Элфрида доверит мне свою руку и сердце, я женюсь на ней вопреки всем предрассудкам и соображениям.

   — Да, это говорит истинный норманн, — тихо сказал Эдгар. — Мародёрствующий, хватающий всё, что под рукой, стремящийся не упустить добычу!

Гнев закипел в груди Рауля, но он сдержался и спокойно сказал:

   — Я этого не заслужил. Хотя мои слова и могут показаться дикими, ты прекрасно знаешь, что я никогда не поступлюсь честью.

   — Я не сомневаюсь в тебе, — ответил Эдгар, — но впереди у тебя тернистый путь.

В груди Рауля бушевала весна, и все сомнения и дурные предчувствия казались ему столь далёкими, что он снова ощутил приступ нетерпения.

   — Господи, Эдгар, неужели ты не можешь хоть на секунду забыть о плохом? Какое дело нам, маленьким людям, до того, какие планы имеют наши вожди? Я не собираюсь даже думать об этом!

Эдгар с усмешкой посмотрел на него:

   — Делай как знаешь. Тебе прекрасно известно, что это будет значить, Рауль. Мне больше нечего сказать.

Получив разрешение от Эдгара просить руки Элфриды, Рауль не стал больше терять времени. Он знал, что леди весьма стеснительна, но она не отталкивала его. Когда он шёл через комнату к ней, она всегда улыбалась ему, и, если во время охоты его лошадь оказывалась рядом с её, она всегда старалась некоторое время побыть вместе с ним.

Прошло совсем немного времени, а он снова заговорил с ней о любви. Элфрида знала, что ей не следует слушать человека, который не получил соизволения её отца, она понимала, что должна делать добропорядочная девушка, однако даже немного качнулась в его сторону. Кто же станет после этого обвинять его в том, что он не выдержал и обнял её?

Так они закрепили свою помолвку. Держа её руки в своих, Рауль сказал:

   — Я могу послать письма в Англию вашему отцу, однако мне эта идея совсем не нравится. Я думаю, что ответ будет холодным, а вы?

   — Боюсь, что да, — ответила она. — Моя мама, правда, была нормандкой, но в целом, с тех пор как король начал благоволить к тем норманнам, которые живут в Англии, отец стал плохо к ним относиться. Возможно, если Эдгар поговорит с ним и попросит за нас, может быть, он примет вас более радушно.

   — Эдгар будет на моей стороне. Я приеду в Англию сразу, как только смогу, после вашего возвращения.

Неожиданно его охватил страх.

   — Элфрида, вас не связывают никакие обязательства?

Она покраснела и отрицательно покачала головой, но тут же начала объяснять, почему так получилось, ведь тот факт, что девушка в двадцать с лишним лет не обручена и даже не помолвлена, был настолько необычен, что мог бросить на неё некоторые подозрения. Она посмотрела в смеющиеся глаза Рауля и с достоинством заявила:

   — В этом нет моей вины, мой господин.

Рауль широко улыбнулся; он стал один за другим целовать её пальцы и не остановился до тех пор, пока она не побранила его, сказав, что здесь в любой момент может кто-нибудь появиться и увидеть их. Он отпустил её руку и обнял её за талию. Она не возражала: вероятно, тогда, когда они сидели вместе на скамье, ей понравилось, что можно рассчитывать на поддержку этой сильной руки.

   — Сердце моё, расскажите-ка мне, как же это так случилось, — прошептал ей на ухо Рауль.

И вполне серьёзно, даже с трепетом в голосе, Элфрида рассказала ему, как ещё в детстве она была помолвлена с Освейном, сыном Гундберта Сильнейшего, крупного землевладельца из графства Уэссекс.

   — Он вам нравился? — прервал её рассказ Рауль.

Она его почти совсем не знала. Элфрида даже не говорила с ним один на один, потому что в Англии было не принято, чтобы девушка оставалась наедине с юношей до свадьбы. Он был порядочным молодым человеком, но умер ужасной смертью как раз тогда, когда она достигла совершеннолетия и могла выйти замуж. Он поссорился с неким Эриком Йарлсеном, странным и необузданным человеком, который приехал в Уэссекс из Дании. Элфрида не знала, в чём была причина ссоры, но она думала, что Освейн нанёс датчанину какое-то оскорбление. Потом Освейн слег с ужасной лихорадкой, некоторые считали, что это была желтуха, потому что его кожа пожелтела. Но, несмотря на то что он голодал девять дней и даже несмотря на то, что живительная жаба, пойманная в канун дня святого Джона, была посажена к нему на грудь, чтобы выгнать лихорадку, жизнь с каждым днём всё уходила и уходила из его тела. Никакие способы не помогали, лихорадка не отступала. И в конце концов юноша умер в самом расцвете сил.

   — Потом, — продолжала Элфрида, незаметно для самой себя положив свою руку под руку Рауля, — некоторые стали обвинять Эрика. Среди них был и Гундберт, отец Освейна. Говорили, будто Эрика изгнали из Дании за то, что он якобы налагал на людей проклятия и занимался колдовством.

Она быстро перекрестилась дрожащей рукой.

   — Эти люди заявили, что он использовал против Освейна магические заклинания. Будто бы он сделал фигурку своего врага и, взывая к злым духам, чтобы те убили его, воткнул в эту фигурку иглу.

   — Чёрная магия, — понимающе произнёс Рауль. — Ерунда всё это! Ну и что же сделали с Эриком?

   — На суде графства он предстал перед главным магистратом и, не признав своей вины, потребовал священного суда. Священник протянул ему две деревянные таблички, на одной из которых было изображение священного креста, а на другой — нет. Эрик, помолившись Богу о том, чтобы тот ему поведал правду, смело выбрал одну из табличек. — Элфрида придвинулась поближе к Раулю. — И на табличке, которую он взял из рук священника, ничего не было, так все люди поняли, что Господь считает его клятвопреступником и подтверждает, что он убил Освейна при помощи магических заклятий, а это есть не что иное, как колдовство.

   — И что было потом? — спросил Рауль.

   — Некоторые говорили, что он должен заплатить за убийство Освейна, который был приближенным короля, как и мой отец. Сумма этого выкупа составляла двести шиллингов, и вряд ли Эрик смог бы его выплатить. Но главный магистрат графства решил, что преступление, совершенное Эриком, настолько тяжкое, что не может быть смыто простой выплатой денег, поэтому он решил, что его надо забить камнями до смерти. Это было сделано в Хоктайде. Я сама не видела, но мне рассказывали. Вот почему я до сих пор не помолвлена.

Обе её руки покоились на груди Рауля, щека прижалась к его щеке.

   — Ты жалеешь об этом, птичка моя? — спросил он.

   — Нет, — призналась она. — Только не теперь.

Глава 5


Неделя за неделей проходили месяцы, а ярла Гарольда продолжали с почестями принимать в Руане. Ему предлагались всяческие развлечения, и никто не говорил о его отъезде. Сам он тоже не предпринимал никаких попыток бежать, хотя многие из его окружения считали, что у него было множество возможностей это сделать. Когда ярл выезжал в Руа, чтобы навестить Улнофа, Элфрик разработал план побега. Ярл должен был уйти незамеченным из дома Улнофа и направиться к границе. Однако Гарольд прекрасно знал, что за каждым его движением следят, и небезосновательно предполагал, что стражники в портах и на границе будут заблаговременно предупреждены, поэтому он даже не стал слушать Элфрика. Через Эдгара, который иногда получал письма из Англии, он узнал, что король Эдуард неплохо себя чувствует и в стране всё спокойно. Он мог ещё подождать, и если его двоякое положение пленника-гостя претило ему, то он был не тем человеком, который бы стал показывать это. Гарольд так умело скрывал свои чувства, что даже Элфрик решил, что он потерял бдительность, и со щемящим сердцем думал об этом. Но ярл Гарольд был начеку. Он сказал Эдгару, что этот визит в Нормандию очень многое дал ему. За то время, что он провёл при дворе герцога, он узнал его самого и его подданных так хорошо, как никогда и не надеялся даже узнать. Уже через полгода ярл Гарольд познакомился почти со всеми влиятельными людьми в графстве. Он видел таких воинствующих баронов, как виконты Котантен и Овранш. Про них он сказал: «Это хорошие воины, но не более». Он постарался установить дружеские отношения с приближенными герцога Фиц-Осберном, Гиффордом Лонгвиллем, лордом Бомонским и с им подобными. «Верные люди, но во всём подчиняются своему хозяину» — так охарактеризовал их Гарольд. Он наблюдал и за менее влиятельными баронами, такими, как знаменосец Ральф де Тени, лорды Монфике и Л’Эгле. «Слишком непокорные, их надо держать в ежовых рукавицах». На них он более не обращал внимания. Но когда в Руан с визитом прибыл приор[21] аббатства Хелуина в Беке Ланфранк, граф Гарольд заговорил совсем по-другому.

   — Этот человек опаснее, чем все остальные, — тихо сказал он.

Эдгар был весьма удивлён этим:

   — Я думал, что приор вам понравится.

На это граф ответил так, что его приближенные застыли, словно поражённые громом.

   — Я бы хотел, чтобы он был моим советником, — серьёзно проговорил Гарольд.

Эдгар нахмурился:

   — Да, он очень мудрый человек, мне это хорошо известно. Люди говорят, будто именно он устроил свадьбу герцога. Я думаю, он действительно иногда даёт герцогу советы.

Ярл посмотрел на него с улыбкой:

   — Среди всех знатных особ герцогства я отчаянно искал одного, кто мог бы стоять за герцогом и тихонько нашёптывать прямо ему в ухо мудрые ненавязчивые советы. Теперь я знаю, где искать этого человека. И поверь мне, его стоит опасаться.

   — Советник? Разве герцогу он нужен? — спросил Эдгар.

   — Вероятно, не в управлении государством и не в военном деле. Ему нужен такой советник, чтобы вести дальновидную и хитрую политику, — ответил Гарольд.

   — А как насчёт отца Ансельма? — поинтересовался Эдгар. — Он ведь тоже пользуется репутацией очень умного человека.

Гарольд отрицательно покачал головой:

   — Он почти святой и слишком чист для того, чтобы давать советы, подобные тем, что рождаются в изощрённом уме Ланфранка.

Больше он ничего не сказал, но эти слова надолго запомнились Эдгару. Однажды в разговоре с Гилбертом де Офеем он заметил, что, по его мнению, Ланфранк пользуется большим доверием у герцога. Гилберт рассмеялся, и по этому смеху Эдгар понял, насколько прав был ярл Гарольд. Его охватили дурные предчувствия. Он видел своего господина окружённым врагами и чувствовал себя абсолютно неспособным помочь ему. Из-за этого он стал слишком вспыльчивым и вновь начал относиться к норманнам столь же недружелюбно, как и тринадцать лет назад. И Эдгар и Рауль хорошо знали планы своих повелителей, но не могли говорить об этом, и незаметно для самих себя они стали отдаляться друг от друга. В любом их разговоре, пусть самом дружеском, всегда присутствовали недомолвки, вызванные тем, что оба посвящены в какую-то тайну. Эдгар старался сделать так, чтобы политические игры не влияли на их взаимоотношения, но в то же время не мог с горечью не думать о том, что Рауля теперь волновала только Элфрида. Рауль же, в свою очередь, понимая, какую горькую обиду затаил в своём сердце Эдгар, как будто пытался протянуть ему руку через образовавшуюся между ними пропасть и думал, что преданность Эдгара своему хозяину может обратить их дружбу во вражду.

Однажды, сжав плечо Эдгара, он сказал:

   — Что бы я ни делал, на какую бы тропу мне ни пришлось ступить, знай, я не выбирал этой тропы, Эдгар.

Эдгар отдёрнул плечо и мрачно заявил:

   — Ты норманн и друг Вильгельма. Конечно же ты хочешь того же, чего и он.

Рауль секунду молча смотрел на него, потом отвернулся. Когда он вышел из комнаты, Эдгар стоял, угрюмо глядя в окно из-под опущенных бровей. Рауль мог только догадываться, что этот суровый взгляд и эта злость скрывают жестокую борьбу в его сердце, борьбу между чувством дружеской привязанности и гордостью за принадлежность своему племени. Позже они встретились на лестнице, и Эдгар, подойдя к Раулю, сильно смущаясь, произнёс:

   — Извини меня, последнее время я стал слишком вспыльчивым.

Они пожали друг другу руки.

   — Я понимаю, — ответил Рауль. — Но что бы ни случилось, клянусь перед Богом и Святой Девой Марией, я всегда был и останусь твоим другом.


Закончилась осень, началась зима, снег тонким покрывалом украсил землю и крыши домов. Эдгар вместе с Раулем отправились в Харкорт, чтобы поздравить старого Хьюберта с семидесятилетием и преподнести ему подарки. При этом Элфрик с отвращением заявил Сигвульфу: «Эдгар не думает ни о ком, кроме своих нормандских друзей, и я думаю, он скорее присоединится к ним, чем к нам, его соотечественникам. Он упрекает Улнофа в том, что тот перенял манеры норманнов, но он сам, хотя и не сбрил бороду и продолжает носить короткий плащ, всегда готов бросить нас только потому, что обещал какому-нибудь Фиц-Осберну отправиться с ним на охоту или же должен встретиться с этим болтливым бароном, люди которого при встрече всегда готовы кричать «Тюри!».

С наступлением Нового года как у норманнов, так и у саксов появилась новая забота. В Бретани молодой граф Конан, лишь год назад вышедший из-под опеки своих воспитателей, уже проявил свой непокорный нрав.

Первым делом он заковал в цепи и бросил за решётку своего дядю Одо. Слухи об этом и о некоторых других его поступках дошли и до Нормандии. Он обещал быть таким же тираном, какими были до него его отец и дед. Говорили, будто он собирается как можно скорее разорвать клятву верности Нормандии.

Ранней весной 1065 года он отправил герцогу Вильгельму послание, в котором на языке, свойственном лишь хвастливым юнцам, заявлял, что больше не является вассалом Нормандии и хочет встретиться с герцогом в честном бою на границе в назначенный день. Считали, что нормандский пограничный пост у Сен-Жака будет его главной целью, но скоро посланники доставили информацию о том, что он направляется к Монт-оф-Долу, принадлежавшему герцогу.

Получив послание графа, герцог Вильгельм не был ни удивлён, ни разозлён.

   — Все эти принцы из Бретани одинаковы, — сказал. — Я этого ожидал.

К тому моменту, когда в зале был накрыт стол для ужина, слух о том, что Нормандия снова будет воевать, уже достиг ушей всех придворных. Герцог Вильгельм занял своё место за столом и после того, как разнесли первое блюдо, повернулся к Гарольду и спросил:

   — Ну что, ярл Гарольд, рискнёте вы воевать на моей стороне?

Это было настолько неожиданно, что все саксы туз же настороженно и удивлённо подняли головы. Ярл ответил не сразу, сначала он взял что-то с блюда, которое протягивал ему опустившийся на колено паж. Наблюдая за ним, Рауль думал, какие мысли, сменяя друг друга, проносились в этой голове, как быстро он просчитывал все возможности и варианты. Глаза Гарольда не выдавали его, на тонких губах застыла улыбка. Ярл вытер салфеткой руки.

   — С большим удовольствием, — спокойно ответил он. — У вас найдётся для меня место, герцог Вильгельм?

   — Я отдам под вашу команду один из моих отрядов, — пообещал герцог.

Эдгар, который был хорошо знаком с правилами рыцарского этикета, был не так сильно, как его соотечественники, удивлён предложением герцога. Как только ужин закончился, он отправился к ярлу, попросить его переговорить о нём с герцогом, чтобы тот позволил ему участвовать в сражениях. Ему едва удавалось сдерживать волнение до тех пор, пока он не узнал ответа Вильгельма, и, когда он снова увидел Гарольда, вопрос прямо-таки рвался из его возбуждённых глаз.

Гарольд кивнул.

   — Ты поедешь на войну, — сказал он. — Сначала всё выглядело так, будто герцог и не собирается соглашаться, но потом твой друг Рауль присоединился к моей просьбе и даже готов был поручиться за то, что тебя не убьют, его поддержали Фиц-Осберн и Хью де Монфор. Так полушутя-полусерьёзно вопрос был решён. Улноф и Хакон должны остаться здесь. Хакон хотел отправиться с нами, а вот Улноф...

Его голос задрожал, и он резко оборвал фразу.

   — Из нас шестерых, похоже, только у него в жилах нет ни капли крови Годвина, — с грустью сказал он. — Ну и Бог с ним, он мало что для меня значит.

Обернувшись, Гарольд проверил, не может ли их кто-нибудь подслушать.

   — Ты мог предположить, что герцог Вильгельм сделает мне подобное предложение?

   — Нет, — подумав, ответил Эдгар, — хотя так часто поступают. Как вы думаете, господин, что он задумал?

   — Если бы я знал, о чём думает Вильгельм, мне незачем было бы его бояться, — легкомысленно улыбаясь, ответил Гарольд.

Эдгар нахмурился, услышав такие слова.

   — Вы не боитесь его, мой господин, — сказал он.

   — Да неужели? — граф негромко засмеялся. — Ну, может быть, ты и прав. Я думаю, он хочет увидеть меня в бою, понять, какой из меня командир. А так как я тоже хочу узнать, что он за военачальник, я согласился участвовать в войне на его стороне. Так что мы получим обоюдную выгоду.

   — Вы не думаете, — Эдгар запнулся, пытаясь подобрать нужные слова, — вы не боитесь, что он может надеяться на то, что вас убьют на поле битвы?

   — Нет, — взвесив все за и против, уверенно ответил Гарольд. — Нет, я так не думаю. — Неожиданно на его губах заиграла улыбка. — Если он на это надеется, то, увы, мне придётся его разочаровать, мой милый Эдгар. Я вовсе не собираюсь погибать на этой войне.

Элфрида была очень встревожена известием о приближающемся походе. Эдгар подшучивал над её страхами, и она попыталась найти понимание у Рауля, который тоже не успокоил её. Она была уверена, что больше никогда в жизни не увидит их.

   — Но, сердце моё, я был на многих войнах и вышел из них целым и невредимым, — заметил Рауль. — Это ведь всего лишь короткая кампания. Ты снова увидишь нас ещё до того, как успеешь соскучиться.

С этим Элфрида никак не могла согласиться. Спрятав лицо у него на груди, она сообщила ему сдавленным голосом, что начинает скучать по нему, как только он уходит от неё. На это мог быть всего лишь один ответ, и он ответил ей. Но она всё ещё не избавилась от своих страхов. Глядя ему в лицо своими огромными голубыми глазами, она умоляла его быть особенно осторожным, ведь на этот раз ему придётся сражаться с ужасными людьми, которые в жизни своей не знали ничего, кроме войны.

Услышав это, Рауль рассмеялся. Ему было любопытно узнать, кто мог внушить ей подобные мысли. Элфрида тут же повторила все истории и легенды о бретонцах, которые она когда-либо слышала из уст старух и других таких же легковерных людей. Она сказала, что всем хорошо известно, что Бретань населена жестоким и воинственным народом. Эти люди ведут себя как варвары, у них по десять жён и по пятьдесят детей. Они живут лишь для того, чтобы сеять кругом насилие и смерть. Рауль от души рассмеялся, и Элфрида, обидевшись, ушла, гордо задрав свой носик. Однако она скоро простила его и даже признала, что, вероятно, не все истории, которые она слышала, были правдой.

Для того чтобы достичь границы с Бретанью, нормандская армия отправилась на юг, через богатые земли Овранша, сплошь покрытые лугами и садами. Затем она пересекла предательские пески под Монт-сен-Мишель и оказалась как раз в том месте, где разливалась река Коснон. Переправа таила в себе множество опасностей. Один воин оступился и под тяжестью своих доспехов и тяжёлого щита сразу наполовину был затянут ненасытными зыбучими песками. Его друзья попытались вытянуть его, но пески были сильнее их, и копьеносца затягивало всё глубже и глубже, до тех пор, пока на поверхности не остались только его плечи и дрожащие руки. Он был из отряда Гарольда, и ярл оказался неподалёку. Он увидел, что случилось, и, поняв, что все попытки вытащить несчастного закончились безуспешно, быстро соскочил с седла. Решительно оттолкнув воинов, толпившихся вокруг, ярл широко расставил ноги, уперевшись о твёрдую почву на самом краю зыбучих песков, и нагнулся вперёд, чтобы дотянуться до охваченного ужасом тонущего человека. Тот в отчаянии вцепился в своего господина. Наблюдавшие эту сцену видели, как сжались руки Гарольда и как, не выдержав напряжения, лопнул один из браслетов. На его могучем торсе отчётливо вырисовывались сильные мускулы. Пески издали чавкающий звук, будто не хотели отдавать свою добычу, граф всем телом подался назад и выдернул копьеносца, а потом вытащил его на тропу.

Бедный парень упал ниц перед ярлом Гарольдом и со слезами на глазах стал целовать ему ноги; в рядах воинов раздавались громкие радостные крики. Теперь Рауль, наблюдавший всё это с противоположного берега, знал, за что люди так любили Гарольда и почему они готовы были отдать за него жизнь.

Ярл, похоже, совсем не обращал внимания на восторженные крики. Он выкинул сломавшийся браслет и, схватив уздечку, вскочил на лошадь.

Поднявшись на противоположный берег, он обнаружил, что герцог Вильгельм дожидается его.

   — Честь вам и хвала, ярл Гарольд, вы поступили благородно! — сказал Вильгельм. — Я впервые вижу человека сильнее меня. — Он засмеялся и с одобрением посмотрел на сакса. — Однако я умоляю вас больше не рисковать жизнью ради простого копьеносца, мой друг.

   — Никакого риска, — спокойно ответил Гарольд. — Я просто не мог позволить, чтобы несчастный парень утонул. Воинам и так хватает злоключений.

В этот день воины почти ни о чём не говорили, кроме как о необычайной силе сакского ярла. Его поступок произвёл сильное впечатление на всех, кто видел это. Герцог Вильгельм сказал своему брату Мортену:

   — Если бы я был на его месте и спас бы этого копьеносца, то сделал бы это лишь из политических соображений, для того, чтобы моих воинов воодушевила сила и смелость их господина. Ярл Гарольд об этом даже не думал, но результат тот же. — Он указал большим пальцем в сторону отряда ярла: — Теперь они целиком и полностью с ним, чего нельзя было сказать раньше. Вот увидишь, как хорошо у них теперь всё получится.

Мортен усмехнулся:

   — Глупо так рисковать ради какого-то копьеносца.

Рауль, ехавший с другой стороны подле своего господина, вмешался в разговор и с удивлением спросил:

   — Так, значит, то, что вы делали в Мулене, все те поступки, за которые вас называли героем, у всего этого были политические цели?

Герцог рассмеялся:

   — А, тогда я только начинал и был ещё глуп и вспыльчив. Да, в основном мной руководили политические соображения.

Вильгельм был абсолютно прав, когда говорил о том, что вверенный Гарольду отряд теперь был готов следовать за своим командиром, куда бы только он ни приказал. Если до этого они были недовольны тем, что ими руководил иностранец, то теперь они позабыли свои печали и могли поклясться, что это тот самый человек, за которым можно идти на смерть. В отряде царил такой боевой дух, что, когда нормандское войско перешло границу Бретани и приблизилось к Долу, герцог не колеблясь решил поручить ярлу Гарольду освободить город.

Он наблюдал за ходом битвы из своего лагеря, расположенного на холме неподалёку, и делал для себя некоторые выводы. Он сказал: «Как я и думал, он настоящий вождь для людей и ему удаётся сохранить трезвость мысли во время боя». Изучая тактику Гарольда, он покачал головой и отметил: «Да, я тоже так действовал, пока не нашёл более верный способ».

Позже, когда он увидел, как Гарольд вывел вперёд свой правый фланг, улыбнулся: «Он не привык командовать конным отрядом, и, мне кажется, его немного раздражают мои лучники. Но сражаются они хорошо. Клянусь небом, их топора, которым они так мастерски владеют, надо остерегаться».

Саксы пошли в бой с топорами, привязанными к седлу. Тут Рауль убедился, что рассказы Эдгара о том, как мастерски владеет топором Гарольд, были не простым хвастовством. Поражённые нормандцы увидели, как ярл одним ударом топора снёс голову лошади.

Схватка продолжалась недолго, потому что граф Конан был неопытным воином да и численный перевес был на стороне норманнов. Почувствовав на себе силу Гарольда, Конан отступил в укрытие, а потом бежал в сторону города Рен, столицу Бретани.

Вечером в лагере Эдгар сидел в палатке Рауля и с любовью чистил свой топор. Было ясно, что битва доставила ему удовольствие и он не отказался бы принять участие ещё в одной.

   — Ну что же, у тебя будет такая возможность, — лениво потягиваясь, проговорил Рауль. — Можешь быть уверен, мы станем преследовать Конана. Лучше бы ты отдал свой топор оруженосцу, пусть он почистит его.

   — Нет, я хочу это сделать сам, — ответил Эдгар. Он вытянул вперёд руку с топором и стал разглядывать его, поворачивая так, чтобы свет, играя, отражался от его гладкой поверхности. — Ну, разве это не оружие настоящего мужчины? О мой старый друг, как приятно снова держать тебя в руках.

Рауль лежал на своей соломенной постели, закинув руки за голову. Он с усмешкой посмотрел на Эдгара:

   — Если бы мне нужно было убить быка, то я не смог бы найти для этого лучшего оружия, — вызывающе заявил он.

   — Быка! — с негодованием воскликнул Эдгар. — Ты слышишь ли это, о кровопийца?

На лице Рауля появилась гримаса отвращения.

   — Молчи, варвар! Если ты и дальше собираешься обращаться к этому отвратительному орудию, то лучше уходи! Я не люблю кровопролитие, так же, как и войну вообще.

   — Рауль, ты не должен так говорить, — ответил Эдгар. — Если бы тебя слушал незнакомый человек, он бы подумал...

   — Он бы наверняка подумал, что я действительно так считаю.

   — Да как же может быть иначе?

   — Так ведь я абсолютно искренен, — сонным голосом ответил Рауль и закрыл глаза.

Эдгара сильно взволновало такое заявление, и он постарался объяснить Раулю, как глупо быть таким щепетильным. Ему, однако, показалось, что его слова не возымели должного воздействия на Рауля, потому что через двадцать минут он приоткрыл свои серые заспанные глаза и, зевая, спросил Эдгара:

   — Привет, ты всё ещё здесь?

После этого оскорблённый Эдгар гордо поднялся и удалился к себе.

Однако его вера в Рауля была снова восстановлена. Герцог повёл своё войско на Динан и штурмом взял город. Эдгар, оказываясь в центре сражения, видел, что Рауль всегда сражается в первых рядах и его явно не смущает кровопролитие. Они бились бок о бок, прокладывая себе путь через бреши в стене, и вдруг Рауль поскользнулся на камне, упал, оказавшись на миг беззащитным, но над ним взметнулся топор сакса, и Эдгар прокричал по-нормандски: «Прочь! прочь!» — и какой-то бретонец упал на Рауля, забрызгав кровью его длинную кольчугу. Рауль сбросил с себя всё ещё содрогающееся в конвульсиях тело и встал.

   — Что-нибудь болит? — прокричал Эдгар, перекрывая шум сражения.

Рауль отрицательно покачал головой. Только когда осада была завершена и нормандское войско вошло в город, они снова вспомнили об этом случае. В пылу сражения они потеряли друг друга и встретились лишь через несколько часов на рыночной площади. Рауль руководил работой отряда воинов, перед которым стояла задача затушить пожар в городе. Было уже темно, когда Эдгар увидел его стоящим перед горящим домом. В свете огненных отблесков Эдгар сумел разглядеть пятна грязи и пота на его одежде, но он был цел и невредим.

Эдгар подождал, пока Рауль отдаст приказание одному из своих людей, а потом положил ему руку на плечо.

   — Я всюду тебя искал, — сказал он и с показным безразличием добавил: — Я уже начал было думать, что тебя убили.

   — Вряд ли кто-нибудь мог сказать тебе, где я, — ответил Рауль. — Эй, ты там, отойди от стены!

Маленький босой мальчишка в опалённой одежде бежал по мостовой, отчаянно зовя свою маму. Рауль поймал его и передал в руки Эдгару.

   — Подержи этого малыша! — приказал он. — А то так он может и погибнуть. Этот дом обречён.

Эдгар одной рукой подхватил испуганного мальчугана и спросил, что ему теперь с ним делать. Но Рауль уже ушёл на другую сторону базарной площади, чтобы руководить тушением дома, который ещё не был целиком охвачен огнём. Языки пламени только начали лизать его стены. Эдгар оставался на месте, тщетно пытаясь успокоить вертлявого мальчишку. К его большой радости, душераздирающие крики ребёнка скоро возымели своё действие. Прибежала испуганная мать, она выхватила мальчика из его рук и, прижимая сына к груди, обрушила на Эдгара целый поток слов. Она говорила на языке бретонцев, и поэтому он не мог понять значения слов, но смысл сказанного был очевиден, такая ненависть отражалась на её лице, столько злости было в её голосе. Он попытался объяснить ей, что не причинил мальчику вреда, но женщина так же плохо понимала его, как и он её, и поэтому она угрожающе пошла ему навстречу с таким видом, будто собиралась выцарапать ему глаза. Он поспешно спрятался за обгоревшей стеной, а она, прокричав что-то ему вслед, удалилась; как раз в этот момент вернулся Рауль и, поняв, в чём дело, весь затрясся от смеха:

   — О, бесстрашный герой! Смелый сакс! Выходи, враг скрылся.

Эдгар вышел из-за руин, стыдливо улыбаясь:

   — Ну что я мог сделать? Не женщина, а настоящий дьявол в юбке. Да чтоб ты сдох, это ведь ты подсунул мне этого мальчугана.

Рауль начал вытирать грязь и пот с лица и шеи. Перестав смеяться, он наблюдал за тем, как его люди таскают бадьи с водой.

   — Это адская работа. А ведь тебе это нравится! заметил Эдгар.

   — Ты, кажется, спас мне сегодня жизнь, там, у стены.

   — Когда? — спросил Эдгар, хмуря брови.

   — Когда я поскользнулся на камне.

   — А, тогда! — Эдгар немного подумал и согласился: — Да, я думаю, что спас.

Его глаза засияли от возбуждения.

   — Это был хороший удар, редко, когда удаётся попасть прямо по шее. Я не растерял своё мастерство за все эти годы, проведённые в плену.

   — Спасибо тебе, — сказал Рауль. — Слава святым, сегодняшний день — завершающий в этой войне. Конан лично принёс Вильгельму ключи от города.

   — Да, — с сожалением в голосе ответил Эдгар. — Я собираюсь ужинать. Пойдёшь со мной?

   — С удовольствием, но только после того, как будет потушен последний горящий дом. Где герцог?

   — Во дворце с графом и де Гурнеем. Конан пытается сделать хорошую мину при плохой игре и сегодня вечером будет ужинать за столом герцога, так сказал Фиц-Осберн. Если бы я был на месте Вильгельма, я бы заковал его в цепи. — Он было пошёл прочь, но, не сделав и трёх шагов, остановился и через плечо добавил: — Герцог посвящает ярла Гарольда в рыцари. — Не дожидаясь ответа Рауля, он быстрым размашистым шагом пошёл через рыночную площадь.

Рауль посмотрел ему вслед.

«А ты бы хотел, чтобы ярл Гарольд отказался», — подумал он и вернулся к своей работе.

На следующий день утром проводили церемонию посвящения в рыцари.

Ярл стоял перед Вильгельмом без оружия, а тот в шлеме и с мечом на драгоценной перевязи, положив свою руку на правую руку Гарольда, произносил привычные слова.

После того как Конан вторично принёс клятву верности Нормандии, герцог незамедлительно решил вернуться в Руан и покинул Бретань, перейдя границу в Овранше. Он и ярл Гарольд ехали бок о бок, как самые закадычные друзья, они спали в одной палатке, ели за одним столом и долгие часы проводили в беседах.

В Сен-Жаке, у самой границы, они остановились для отдыха на целый день и ночь, и, как всегда, когда герцог останавливался в каком-нибудь городе или деревне, толпы людей со всей округи приходили в его лагерь, чтобы поведать ему о своих бедах или просто посмотреть на своего кумира. Многие шли в надежде получить хорошее подаяние от богатых лордов из свиты герцога. Большинство из них было калеками или прокажёнными, и звук их колокольчиков можно было услышать по всей округе. Этих людей почти никогда не допускали к Вильгельму, но в Сен-Жаке, как раз в тот момент, когда герцог и ярл Гарольд обедали, к ним в палатку бесцеремонно ворвался Фиц-Осберн и воскликнул:

   — Мой господин, клянусь, вам стоит увидеть то зрелище, которое только что предстало моим глазам! Никогда в жизни не слыхал о подобном чуде!

   — Что ещё за чудо, Вильям? — невозмутимо спросил герцог, он уже привык к подобным заявлениям Фиц-Осберна и поэтому спокойно относился к ним.

   — Это женщина, у которой всех частей тела по две, начиная от пупка, — ответил Фиц-Осберн. — Вы улыбаетесь, но могу поклясться своей головой, у неё два туловища, две головы, две шеи и четыре руки. И всё это покоится на двух ногах. Рауль, ты ведь выходил за пределы лагеря час назад, разве ты её не видел?

   — Видел, — согласился Рауль, и на его лице появилась гримаса отвращения. — Это удивительное чудо, но совершенно ужасное.

Герцог повернулся, чтобы посмотреть на своего фаворита, стоявшего позади его кресла.

   — Это действительно чудо, мой верный страж, или же это очередная выдумка Фиц-Осберна?

Рауль улыбнулся:

   — Нет, это необычное зрелище, но, боюсь, вас вывернет наизнанку, когда вы его увидите.

   — Меня не так просто довести до такого состояния, — ответил герцог. — Как ты думаешь, ярл, должны мы увидеть такое зрелище?

   — Я думаю, что мы можем пойти взглянуть, — ответил Гарольд, одновременно засыпая вопросами Фиц-Осберна: — Неужели женщина с двумя головами? И что, оба рта говорят? А может одна голова молчать в тот момент, когда другая говорит?

Шут Галет, свернувшись комочком, лежал у ног своего хозяина, Вильгельм пнул его ногой:

   — Вставай, Галет! Иди и приведи сюда это чудо.

Фиц-Осберн отвечал на вопросы Гарольда:

   — Теперь нет, но было время, когда оба рта могли говорить. Отец этого создания, виллан из соседней деревни, рассказал мне, что одна голова ела в то время, как другая разговаривала, или одна спала, а другая бодрствовала. Но год назад одна часть умерла, а другая всё ещё жива, и это мне кажется самым удивительным.

   — Одна половина мёртвая, а другая живая! Неужели такое возможно? — недоверчиво переспросил Гарольд. — Я очень хочу увидеть эту странную ужасную женщину.

Рауль тихо сказал:

   — Я молюсь о том, чтобы вам не стало плохо от этого её вида и зловония, исходящего от неё, господин.

Гарольд вопрошающе посмотрел на него. Рауль добавил:

   — Вы сами увидите, это весьма неприятное зрелище.

Герцог положил на блюдо кусок мяса, который он жевал.

   — Не слушайте Рауля, ярл. Некоторые называют его хранителем, но другие кличут брюзгой. Правду я говорю, Рауль?

   — Да, я думаю. Правда, я не знал, что это дошло и до ваших ушей, мой господин.

Герцог улыбнулся.

   — И всё-таки ты меня хорошо знаешь, — загадочным голосом добавил он. Вильгельм увидел, что приближается его шут, и спросил:— Ну что, ведёшь ты сюда чудо сенешаля, друг мой?

   — Да, братец, она идёт. — Галет показал на странную фигуру под покрывалом. Женщина шла медленной, нетвёрдой походкой, её поддерживал под одну из рук мужчина.

Герцог отодвинул от себя блюдо с едой и встал, уперевшись руками о стол.

   — Иди, мой друг, веди сюда свою дочь, чтобы я смог увидеть, чем наградил её Бог, — приветливо сказал он.

Из-под покрывала женщина произнесла совершенно невыразительным голосом:

   — Господин, милосердный Бог не мог создать меня такой, это всё дьявол.

   — Не богохульствуй, женщина, — Вильгельм сделал ей знак, чтобы она подошла. — Подойди поближе и сними с себя это покрывало. Ведь ты показала себя моим воинам за плату, теперь покажись мне.

Она подошла поближе к столу, и все почувствовали тошнотворный тлетворный запах разлагающегося тела. Ярл Гарольд поднёс к носу платок и не стал убирать его.

   — Вот теперь вы увидите, что я говорил правду, сеньор! — сказал Фиц-Осберн.

Отец женщины долго раскланивался перед герцогом, а потом начал разматывать грубую ткань, скрывающую исковерканное тело. Сделав это, он отступил на шаг и с гордостью заявил:

   — Вот такой она родилась, милостивый господин.

   — И лишь её желудок всегда был доволен, он восклицал: «Хвала Богу, мой голод утоляют сразу два рта!» — сказал Галет. Он пихнул ярла Гарольда своим шутовским жезлом. — Что, кузен, неужели тебе плохо?

Гарольд тут же поднялся, нащупывая кошелёк у себя на поясе. Он изменился в лице, когда увидел женщину обнажённой, а вид мёртвой половины, свисающей сбоку и притягивающей её к земле, вызвал в нём приступ тошноты. Мёртвое тело было изуродовано трупными пятнами, высохшие руки свисали вниз и раскачивались при каждом движении, голова вздрагивала и дёргалась, плоть была изъедена червями, а уже сгнившие куски отваливались от костей.

Ярл откинул платок прочь, будто бы злясь на самого себя за то, что он вообще решил воспользоваться им, а потом подошёл к несчастной женщине и положил руку на живую голову, глаза которой были полны грусти.

   — Пусть Бог смилуется над тобой и пожалеет тебя, бедное дитя, как я жалею тебя, — мягко сказал он.

Он вложил кошелёк ей в руку и сжал её слабые пальцы, а потом не оглядываясь ушёл прочь.

Герцог смотрел ему вслед.

   — Вид этой женщины показался ему тошнотворным, однако он смог пересилить себя и дотронуться до неё, — пробормотал он. Его глаза на секунду встретились с глазами Рауля. — Да, он великий человек.

Повернувшись к Фиц-Осберну, он добавил:

   — Проследи за тем, чтобы женщине дали денег от моего имени, — Вильгельм критически оглядел женщину. — Дочь моя, я думаю, ты уже понесла наказание за грехи свои здесь, на земле. Ступай своей дорогой.

Он посмотрел, как отец и дочь ушли, и тут же сказал:

   — Ох! Ужасное зловонье! Вильям, дай мне эту розу. Какой негодник бросил её тебе?

Фиц-Осберн рассмеялся и, вытащив цветок из броши, скалывающей его плащ, протянул его герцогу.

Вильгельм поднёс его близко к носу и стал нюхать.

   — Рауль, ты был абсолютно прав, ужасное зрелище, — сказал он.

Галет, который некоторое время молча рисовал что-то пальцем на песке, поднял голову и внимательно посмотрел на Вильгельма. В его глазах светился неземной свет, над бровью дрожала капелька пота, и каким-то изменившимся голосом он вдруг сказал:

   — Братец, ты только что видел перед собой загадку, которую тебе не хватило ума разгадать.

   — Ну что же, тогда ты, шут, разгадай её для меня, — ответил герцог, всё ещё вдыхая свежий аромат розы.

   — Ты видел Англию и Нормандию, братец, две страны, всё ещё объединённые одним правителем. Обе они когда-то процветали, но ныне одна мертва, гниёт и издаёт зловоние, но продолжает цепляться за вторую, которая своей силой питает и поддерживает её.

   — Глупости! — насмешливо заявил Фиц-Осберн.

Герцог, не поднимая глаз от розы, которую он продолжал держать в руке, проговорил:

   — Продолжай, друг Галет. Которая, по-твоему, Нормандия?

Шут поднял свою костлявую руку, и все увидели, что его пальцы дрожат.

   — А ты разве сам не знаешь, братец Вильгельм? Прекрасно знаешь, ведь у тебя ястребиный взгляд! Нормандия — это труп, вытягивающий жизненные силы у Англии. Потому что Англия возьмёт у Нормандии всё, что она может ей дать, а потом, когда она совсем ослабеет, бросит её умирать, так, как ты видел сегодня. Да, и сыновья твоих сыновей через много лет увидят, какова будет цена за такое единство!

Фиц-Осберн даже рот открыл от удивления, Рауль внимательно смотрел на герцога, который, в свою очередь, бросил мимолётный взгляд из-под бровей на своего шута.

На мгновение воцарилась тишина. Герцог отвёл свой тяжёлый взгляд от лица Галета.

   — Пусть так, — неторопливо произнёс он и наклонил голову, чтобы снова понюхать розу.

Глава 6


Они ехали на север по направлению к Сен-Лo, вдоль Вира, через дикие леса Котантена. Здесь их встретили посланцы из Руана, которые везли письма для герцога. Он быстро прочитал их, и лишь одно надолго привлекло его внимание — это было письмо из Англии. Затем он передал его ярлу Гарольду, сказав: «Мне кажется, вас это тоже касается». Пока ярл читал, герцог занялся распечатыванием различных посланий и ни разу не поднял глаз, чтобы посмотреть, какова будет реакция Гарольда на известия, излагавшиеся в этом коротком письме.

Но выражение лица Гарольда не выдавало его. Он неторопливо читал, глаза его были задумчивы и сосредоточенны. Письмо гласило, что здоровье короля ухудшается, он стал меньше охотиться, больше времени проводить в молитвах и размышлениях. Он сильно разгневан каменщиками, возводящими на острове Торней неподалёку от Лондона аббатство в честь святого Петра. Оно должно стать усыпальницей короля, и он почему-то решил, что каменщики не успеют закончить свою работу до его смерти.

Далее в послании говорилось о том, что на севере страны, там, где правил Тостиг, возникли серьёзные проблемы. Ярл Гарольд аккуратно сложил письмо и вернул его Вильгельму. Герцог писал ответ в Руан. Его перо уверенно двигалось по бумаге, оставляя после себя характерный след: чёткие округлые буквы.

Не поднимая глаз, он сказал:

   — У меня бы не хватило терпения на такого непокорного человека, как ваш братец.

   — У меня тоже, — мрачно ответил ярл.

Вильгельм ещё некоторое время молча продолжал писать. Закончив лист, он посыпал на него песок, чтобы просушить чернила, а потом, стряхнув песок на землю, отложил лист в сторону и снова опустил перо в чернильницу.

   — Я думаю, — медленно, сводя с ума ярла Гарольда, проговорил он. — Я думаю, пришло время вам отправляться в Англию, дорогой ярл.

Гарольд почувствовал непреодолимое желание встать и походить по комнате. Он подавил его и заставил себя сидеть, глаза его неотрывно следили за Вильгельмом.

   — Да, время пришло, и даже более того, — сказал Вильгельм таким тоном, будто долго подбирал слова.

Гарольд видел, как герцог дописал одну, потом другую, третью строку. Тут он заметил, что его пальцы отбивают дробь по резным ручкам кресла, и, чтобы остановить дрожь, сильно вцепился в твёрдое дерево. Он хотел, чтобы герцог заговорил, но Вильгельм продолжал писать. Ярл одну за другой обдумывал и отбрасывал фразы, но в конце концов решился и резко сказал:

   — Давайте говорить начистоту, герцог Вильгельм. Чего вы от меня хотите?

Герцог поднял глаза и отложил в сторону перо. Отодвинув от себя бумаги, он положил обе руки на стол и сказал:

   — Ярл Гарольд, много лет назад, когда я был ещё неопытным юнцом и всё ещё находился под опекой моих воспитателей, король Эдуард гостил у меня при дворе и стал моим другом. В те дни он пообещал мне, что если он станет королём Англии и у него не будет детей, то я унаследую его корону, — он замолчал и подождал немного, но ярл не произнёс ни слова. Гарольд откинулся на спинку кресла. Его лицо не выражало никаких эмоций, кроме спокойного интереса. Герцог оглядел его с некоторым одобрением. — Четырнадцать лет назад, — продолжал он, — когда я ездил в Англию с визитом к королю Эдуарду, он подтвердил своё обещание и отдал мне в залог Улнофа, Хакона и Эдгара, сына Адвульфа. Это, я думаю, вам известно?

   — Я слышал об этом, — спокойно ответил Гарольд.

   — Король стар, — сказал Вильгельм, — а я не единственный претендент на его корону.

Веки ярла Гарольда вздрогнули, но он промолчал.

   — Есть Эдгар, сын Ателинга, — после мимолётной паузы продолжил Вильгельм. — Я уверен, что многие захотят сделать его королём.

   — Вполне возможно, — ответил Гарольд. Он повернул руку так, чтобы солнце осветило его рубиновое кольцо, и начал изучать его сквозь слегка приоткрытые ресницы.

   — Мне нужен человек, который смог бы защищать мои интересы в Англии до того момента, как король Эдуард отправится к праотцам, и после того.

   — И вы хотите, чтобы этим человеком был я, — стальные нотки зазвучали в голосе ярла.

   — Да, вы, — согласился Вильгельм, — связанный клятвой отстаивать мои права.

Ярл улыбнулся. Он отвёл взгляд от кольца и увидел, что Вильгельм пристально смотрит на него. Гарольд не отвёл взгляд. И в тишине, нарушаемой лишь сладкой песнью жаворонка, потерявшегося где-то в необъятной голубизне неба, их глаза вступили в напряжённый поединок, продолжавшийся несколько минут. За то время, что два соперника смотрели друг на друга, вполне можно было бы успеть досчитать до пятидесяти.

   — И для этого вы меня здесь держите, — в конце концов сказал ярл. В его голосе не было ни удивления, ни злости.

   — Да, для этого, — ответил Вильгельм. — Честно говоря, ярл Гарольд, если бы на вашем месте был кто-нибудь другой, я бы не стал тратить на него столько времени и сил. Поверьте мне, из всех людей, кого я встречал за свою жизнь, вы единственный, кого я уважаю.

   — Мне оказана великая честь, — с иронией в голосе проговорил Гарольд.

   — Вполне может быть, — слегка улыбаясь, ответил Вильгельм. Он следил за тем, как одна за другой просачивались вниз песчинки в песочных часах, и, когда последняя достигла своей цели, перевернул часы, и песчаный дождь времени возобновился.

   — Какую же взятку вы мне предлагаете, милорд герцог? — спросил Гарольд.

Губы герцога скривились в презрительной усмешке.

   — Ярл Гарольд, вы можете называть меня как угодно, но, прошу, не надо считать меня дураком. Я берегу взятки для мелких людей.

Гарольд слегка поклонился:

   — Благодарю вас. Я скажу по-другому: какая награда ожидает сына Годвина?

Секунду Вильгельм изучающе смотрел на него.

   — Гарольд, если вы решите стать моим представителем в Англии, я отдам вам в жёны мою дочь Аделину и обязуюсь сохранить за вами все ваши нынешние владения.

Если ярлу и показалось смешным предложение взять в жёны девочку, которая на несколько лет младше его детей от первого брака, то не подал виду.

   — Что же, это благородно! — пробормотал он и снова стал изучать своё кольцо. — А что, если я откажусь?

Герцог уже хорошо знал Гарольда и потому ответил:

   — Говоря прямо, сын Годвина, если вы откажетесь, я не позволю вам уехать из Нормандии.

   — Я понял, — сказал Гарольд. Он мог бы добавить, что ему всё было ясно уже в течение нескольких месяцев и что он уже давно взвесил все шансы за и против побега и продумал ответ на предложение герцога. Теперь в его глазах не было ни тени улыбки; его губы сжались. Он глубоко вздохнул, так, будто бы после тяжёлой внутренней борьбы он наконец пришёл к решению и оно стоило ему немалого, но его голос, такой же спокойный и приятный, как обычно, не выдавал ничего подобного.

   — Кажется, у меня нет другого выбора, герцог Вильгельм. Я согласен принести вам клятву, — сказал он.

Вечером он обо всём рассказал Эдгару. Эдгар освещал ему путь в комнату, и как раз в тот момент, когда он собирался оставить ярла у дверей его комнаты, Гарольд кратко сказал:

   — Подожди. Я должен тебе кое-что сказать.

Он отпустил сонного пажа после того, как тот зажёг свечи на столе, а сам сел в кресло, стоявшее в тени у стены.

   — Закрой дверь, Эдгар. Через неделю или, может быть, чуть позже я уезжаю в Англию, ты и Хакон отправитесь со мной. Улноф остаётся.

Эдгар застыл около двери.

   — Уезжаете в Англию? — как эхо глупо повторил он. — Вы хотите сказать, герцог смилостивился? — В его голосе звучало недоверие, но вдруг какая-то мысль пришла ему в голову, и он радостно спросил: — Это потому, что вы так хорошо сражались за него в Бретани, мой господин? Я знаю, он уважает смелость, но я не мог даже мечтать...

Он остановился, потому что Гарольд горестно засмеялся. Эдгар быстро шагнул вперёд, чтобы разглядеть лицо своего хозяина.

   — Какова цена свободы? — спросил он. Его руки сжали край стола.

   — Я пообещал принести ему клятву в том, что буду защищать его права в Англии, — ответил Гарольд, — после смерти короля вручу ему замок Дувр и женюсь на его дочери Аделине, как только она достигнет совершеннолетия.

   — Боже мой, вы что, шутите? — Эдгар схватил со стола тяжёлый подсвечник и поднял его высоко над головой, так, чтобы свет падал на лицо ярла. — Вы потеряли рассудок, мой господин, — резко сказал он. — Господи, вы сошли с ума?

Гарольд поднял руку, чтобы заслонить глаза от света.

   — Нет, я не сошёл с ума. Я пошёл по единственному пути, ведущему к свободе.

   — Добровольно отказавшись от короны, от цели всей вашей жизни! — Подсвечник задрожал в руках Эдгара. — А что же делать нам, тем, кто верил в вас, следовал за вами в печали и радости, умирал за вас? О великий Боже, неужели это говорит сын Годвина?

Гарольд беспокойно задвигался в кресле.

   — Идиот, разве ты не знаешь, что, если я откажусь принести клятву Вильгельму, он никогда не отпустит меня? Что вы будете делать тогда? Вы, те, кто верит в меня? Разве тогда я не предам вас? Отвечай!

Эдгар с грохотом поставил подсвечник на стол.

   — Мой господин, у меня нет слов, я ничего не понимаю. Умоляю вас, объясните мне, что происходит!

   — Я уже сказал тебе, это единственное, что мне осталось. Если я откажусь, то останусь пленником и потеряю всё, чего я с таким трудом добивался всю свою жизнь. — Он немного помедлил, а потом многозначительно добавил: — Разве ты забыл, как год назад я поклялся вырваться из сетей Вильгельма любой ценой?

   — Что она вам даст, эта полусвобода? — сказал Эдгар. Тут он неожиданно понял, что означают слова графа, и, опустившись на стул, склонил голову, вцепился пальцами себе в волосы и с горечью произнёс: — О Боже мой! Я и впрямь глупец. Как я мог подумать, что Гарольда, сына Годвина, разорвёт на части, если он нарушит своё слово. Простите меня! Я жил пустыми мечтами.

Ярл поднялся и, подойдя к столу, встал перед Эдгаром, оперевшись обеими руками на стол, разделяющий их.

   — Скажи мне, что я должен сделать: нарушить слово, данное Вильгельму, или предать Англию? — сурово сказал он. — Говори! Мне придётся сделать одно из двух. Должен ли Я уберечь свою честь и отдать Ан