Book: Дневники Фаулз



Дневники Фаулз
Дневники Фаулз

Джон Фаулз

Дневники 1949-1965

Введение

Дневники, составившие этот том, Джон Фаулз начал вести достаточно внезапно — на последнем курсе Оксфордского университета. Джон и прежде вел дневники, однако счел, что те не заслуживают внимания и обнаруживают лишь его полную незрелость. «Какое огромное расстояние отделяет меня от 1946 года! — пишет он по поводу одного из старых дневников. — Записи столь незрелые и наивные, что это пугает меня». Собственные комментарии приводят его в изумление: он «объясняется невразумительно, словно манекен». Джон задавал себе вопрос: сможет ли «когда-нибудь преодолеть прошлое?» В записях выпускника Оксфорда, сделанных всего три года спустя, мы еще не видим по-настоящему зрелую личность, однако там зафиксирован момент, когда Джон впервые задумался о своем месте в жизни. Тогда же в нем созрело твердое желание стать писателем. Теперь это его главная цель.

Вышеозначенные причины помогают понять, почему первый том публикуемых дневников начинается именно с этих записей, но, чтобы должным образом их оценить, следует заглянуть в то прошлое, которое, по мнению писателя, нужно было преодолеть.

Джон Роберт Фаулз родился 31 марта 1926 года в маленьком городке Ли-он-Си (графство Эссекс), расположенном примерно в тридцати пяти милях от Лондона. Его отец, Роберт, по словам Джона, принадлежал к «поколению, чью жизнь раз и навсегда определила война 1914–1918 годов». Роберт учился на юриста, но гибель брата под Ипром, а потом и отца, у которого была новая семья от второго брака, заставила его принять на себя ответственность за судьбу семейства и встать во главе семейного бизнеса — табачной фирмы. Ежедневно он ездил из пригорода в Лондон и, отягощенный множеством обязательств, «старался не оскорбить нравы обоих миров, в которых существовал, — предместья и делового Лондона».

В дневнике Джон использует характерный символ — личинку майской мухи, которая из любого доступного материала строит себе надежное укрытие. В Бедфорде таким укрытием для Джона стали спортивные достижения, академические успехи и уважительное отношение к школьной системе. Он завоевал право изучать в Оксфорде современные языки. Стал капитаном сборной по крикету и главой школьного комитета — на него возложили ответственность за дисциплину пятисот мальчишек. И хотя со своими обязанностями он справлялся хорошо, однако в глубине души испытывал сомнения по поводу выставляемой напоказ правильности, какой требовала его роль пособника дирекции. Ему приходили на ум бомбардировщики, совершавшие налеты на бедфордский вокзал. «Я все чаще сравнивал то, что творят наци, с тем, что приходилось делать мне с оравой младших учащихся школы».

Этот глава школьного комитета с нечистой совестью (в глазах учеников — представитель власти, в душе же диссидент) видел во внешних атрибутах своей должности своеобразную маску. Балансирование между ценностями среднего класса, в уважении к которым его воспитали, и внутренним чувством справедливости стало катализатором, сделавшим Джона именно таким писателем, каким он стал.

После окончания Бедфорд-скул Джон поступает в училище, готовящее офицеров для английского военно-морского флота. После прохождения основной подготовки в военном лагере его срочно направляют в Плимут, а затем в Оксхэмптонский лагерь в Дартмуре инструктором по подготовке десантно-диверсионных отрядов. Это назначение не вызвало у него никаких негативных эмоций: ведь оно возвращало его в любимый край, и, обучая будущих диверсантов, как выжить в экстремальных условиях, он рассказывал о том, что особенно любил. Под конец отбывания воинской повинности Джон настолько сжился с военной службой, что стал задумываться, не связать ли ему жизнь с военно-морскими войсками, отказавшись от Оксфорда. Знакомство с сэром Айзеком Футом, мэром Плимута и социалистом, помогло ему разрешить эту дилемму. Только дурак на его месте выбрал бы военную карьеру, сказал мэр, когда Джон поделился с ним своими сомнениями.

В 1947 году Джон поступил в Нью-Колледж Оксфордского университета, чтобы изучать там французский и немецкий языки, но вскоре отказался от немецкого, решив сосредоточиться на французском языке и литературе. Сейчас он жалеет, что не читает па немецком; по его словам, основной причиной отказа было отвращение к вечерам Lieder[1] на немецком отделении.

Дисциплина и порядок военной жизни резко отличались от пьянящей свободы Оксфорда, где, если не считать еженедельных встреч с научным руководителем, можно было заниматься тем, что тебе по душе. В этом месте, свободный от ответственности, ты мог отправиться на поиски себя, поиски, которые поколению, знавшему не понаслышке, что такое военная служба, не хотелось затягивать.

Растущее самосознание Джона привело к бунту не только против устоев, которые он прежде защищал, но и против родных. Рождение сестры Хейзел, намного младше его, привело к непониманию между ним и родителями: имея на руках крошечную дочь, те не могли оказывать существенную помощь почти взрослому сыну. Решение отца в конце войны уехать из Девоншира и снова поселиться в Ли-он-Си еще больше убедило Джона, что родители не принимают во внимание его желания. Обретенный в Оксфорде опыт превратил их раз и навсегда в символ всего того, что мешало ему, тянуло назад.

От бывшего ученика и морского офицера вскоре не осталось и следа. Теперь будущее для него виделось в новых друзьях, новых идеях и новых местах. В апреле 1948 года он впервые посетил юг Франции в составе студенческой группы из Оксфорда, приглашенной туда на месяц — в рамках культурного обмена — городскими властями города Экс-ан-Прованс и университетом Экс-Марсель. В составе группы был и его школьный друг Ронни Пейн. Вскоре после войны, когда мало кто ездил за границу, первое беззаботное путешествие на юг было чем-то вроде сказки. «Нам приходилось изредка посещать лекции, — вспоминал Пейн, — но в основном поездка была сплошным праздником. Vins’d honner[2] не прекращались, город кишел хорошенькими девушками, впервые оказавшимися в университете».

Однажды вечером, когда приятели сидели в кафе «Два холостяка» на Кур-Мирабо, к ним подошел студент из их группы в поношенных армейских брюках и спросил, не хотят ли они присоединиться к нему и выпить по аперитиву. Фред Портер по прозвищу Подж[3] служил с начала войны в армии, в дальневосточных войсках. Сейчас он изучал французский в колледже Св. Екатерины. Он был старше их на десять лет, женат и имел маленькую дочь. На приятелей произвела большое впечатление его иронично-язвительная манера держаться. Это был «прирожденный смутьян, — вспоминал Пейн. — Однако нас привлекал его цинизм, высмеивание всех и вся». Убежденный марксист, он с годами стал близким другом Джона и вместе с женой Эйлин способствовал формированию его радикальных взглядов; этот новый тип семьи в Оксфорде не имел ничего общего с идеологически равнодушным семейным союзом в Ли-он-Си.

Лето 1948 года было похоже на сказку. После того как группа студентов из Экс-Марселя нанесла в июле ответный визит в Оксфорд, Джон и Ронни Пейн вновь отправились на юг Франции. Остановившись в средиземноморском портовом городе Коллиур, неподалеку от испанской границы, они некоторое время работали на уборке винограда. Джон остался там и после того, как Пейн в конце августа вернулся в Англию.

Спустя несколько дней после отъезда друга, когда Джон голосовал на дороге неподалеку от Банюлс-сюр-Мер — к югу от Коллиура, его подвез пожилой миллионер из Лиона, М. Жули, ехавший в сопровождении молодой подруги Мишлин Жильбер. М. Жули предложил молодому человеку поработать на его яхте «Синдбад», стоявшей на якоре в Коллиуре.

Мишлин во время войны участвовала в Сопротивлении, в Париже у нее был муж, она придерживалась левых взглядов, исповедуя их яростно и открыто; в течение последующих недель она просветила молодого оксфордца относительно истинного положения вещей в мире и подсказала, как лучше всего с этим уживаться. Джон в нее по уши влюбился, но, как он впоследствии вспоминал: «Я удостоился только единственной награды — стал ее доверенным другом и мишенью для насмешек: она рассказала, что на самом деле представляло Сопротивление, как ей удается одновременно любить парижского мужа и великодушного миллионера (но не меня — мое очевидное щенячье чувство к ней было таким смешным и сентиментальным), делилась своими взглядами на жизнь, удивлялась поразительной наивности англичан и говорила о чудовищном эгоизме обуржуазившихся соотечественников».

Потом яхту отвели на место ее зимнего пребывания — в Ле-Гро-дю-Руа в Камари — и лето закончилось. Молодая датчанка по имена Кайя Юл, служившая на яхте кухаркой, с радостью стала любовницей Джона и оставалась ею на протяжении всего путешествия, познакомив его еще с одной гранью человеческого существования.

Так закончилось это удивительное, полное открытий лето. Долгие каникулы на следующий год не уступали предыдущим. Вместе с Гаем Харди, другом по армии и Оксфорду, Джон отправился в орнитологическую экспедицию в фюльке Финнмарк (область Норвегии). Организатор экспедиции, Севернский фонд по изучению диких птиц, поставил перед ее участниками следующие задачи: отловить и доставить в заповедник фонда в Слимбридже несколько экземпляров малых белогрудых уток и выяснить, встречается ли там редкий вид гаги Стеллера. Ни одна из этих задач выполнена не была, однако недели, проведенные в арктической тундре и еловых лесах, дали будущему писателю не меньше материала, чем приключения прошлого лета на Средиземноморском побережье.

Одиноко стоящая ферма на севере фюльке Финнмарк произвела на него неизгладимое впечатление. «Ноатун» располагалась у реки Пасвик, вблизи границы с Россией, хозяйство на ней вел некий Шаанинг — он жил здесь постоянно, с женой, племянником и племянницей, на расстоянии нескольких десятков миль от другого человеческого жилья. «Великолепное место для подлинной трагедии, — записал тогда в дневнике Джон, — здесь есть нечто вечное и роковое, как у древних греков». Много лет спустя он обратился к этому своему опыту и создал образ Густава Ню-гора в «Волхве», образованного фермера, опекающего слепого и безумного брата-отшельника Хенрика, ждущего в дебрях леса встречи с Богом.

Эти следующие одно за другим два студенческих лета подарили Джону два прямо противоположных опыта: теплоту, культуру и цивилизацию Юга и ледяное безлюдье Крайнего Севера. Оба оставили след в характере Джона, ценившего как славные гуманистические достижения одного, так и целомудренную уединенность другого. «Ноатун» обладала для него опасной и неотразимой притягательностью острова Цирцеи. «Покой, покой и тишина, — писал он об этом месте. — Такой покой был, когда человек еще не существовал, никто не был здесь со дня сотворения мира. Это мир без человека. Иногда тишина здесь пугает — так было однажды, когда я возвращался в сумерках с рыбной ловли и вдруг почувствовал всю жуть этой тишины, олицетворявшей пустоту и бесчеловечность». Эти слова, написанные всего за несколько недель до начала ведения публикуемого здесь дневника, говорят о высокой чувствительности Джона; способный оценить крайности человеческого существования, он, однако, неоднократно делал попытки приспособиться к уютному «срединному» положению между ними. Ли-он-Си, где вырос Джон, на самом деле был очаровательным местечком неподалеку от Лондона, но чем больше молодой человек узнавал внешний мир, тем более удушающей казалась ему заурядная атмосфера этого городка.

Эти два лета помогли Джону открыть свое призвание. Главная тема первого тома дневников — его стремление стать писателем; не просто публикуемым писателем и даже не писателем, чьи книги становятся бестселлерами, не высоко чтимым критиками автором, а писателем, достигшим высшей планки по установленным им самим правилам. Дневники дают возможность проникнуть в глубину эмоциональных затрат, неизбежных при такой цели, да и вообще сопутствующих периоду ученичества.

Литературный успех пришел к нему не скоро, но огромная решимость и уверенность в своих силах дали Джону возможность благополучно миновать все сомнения, разочарования и трудности, неминуемые при такой задаче. В этой всепоглощающей страсти и напряжении, с каким он делал свою работу, было нечто героическое. В то время как другие писатели удовлетворялись тем, что взбирались на Парнас только в своем воображении, для Джона не было ничего необычного в том, чтобы преодолеть Аргивскую равнину и совершить восхождение на настоящие горы.

Дневники также показывают тесную связь между литературным вдохновением и событиями личной жизни. Ален-Фурнье, автор «Большого Мольна», одного из любимых романов Джона, однажды заметил, что как писатель он годится только на то, чтобы сочинять истории, которые впоследствии случаются с ним самим. Из дневников Джона видно, что он часто думал точно так же. В них описывается жизнь, которая проходит не в замке из слоновой кости, — драматических коллизий в ней более чем достаточно.

Решив не лукавить с собой, Джон вкладывает сердце во все, что его занимает: литературный труд, путешествие по незнакомой стране, любовное приключение. Одна из наиболее привлекательных сторон дневника, иногда сглаженная иронией и ощущением абсурдности происходящего, — полное, без всяких ограничений, погружение в жизнь. Писатель ни над чем не опускает завесу молчания, избегает всяческих компромиссов, — напротив, он вглядывается в жизнь острым, проницательным взглядом — безжалостно откровенный, когда дело касается своих или чужих промахов.

Это не означает, что он не подвержен заблуждениям. На самом деле его склонность к самообману и эмоциональная уязвимость добавляют горький привкус в процесс самоопределения, о чем и говорит дневник. Несмотря на многократно расширившееся за время пребывания в Оксфорде представление о жизни, автор дневника, пустившийся в плавание по времени, выглядит робким и застенчивым человеком, одиночество заставляет его остро переживать как презрение, так и любовь. Поразительна его чуткость к окружению. Молодой человек, год после Оксфорда преподававший во французском университете города Пуатье, все еще остается нерешительным и одиноким и, оказавшись на прекрасном греческом острове Спеце, переживает духовное возрождение, чем-то похожее на ту радость, что испытал будучи школьником, когда ему открылась красота Девоншира.

Этот покрытый пихтовыми лесами остров с его отмелями и видом на далекие Пелопоннесские горы стал для молодого человека еще одним обожаемым местом. Когда много лет спустя Джон впервые прочел «Большого Мольна», он, должно быть, испытал удивительное чувство сопричастности прочитанному: ведь история мальчика, который находит, а потом теряет волшебный мир, не раз была и его историей.

В дневнике Джон пишет о нескольких таких местах. На остров Спеце он прибывает, чтобы преподавать в престижной школе Анаргироса и Коргиаленеоса, однако больше всего ему нравится бродить, подобно Робинзону, по острову и радоваться, что он обрел «такую драгоценность, Остров сокровищ, истинный рай».

Завершив учебный год, Джон отправляется в путешествие по Испании в компании французских студентов, знакомых ему еще по Пуатье, и страстно влюбляется в Моник, девушку из их группы. Он считал, что в ней «есть все, чтобы стать совершенной женщиной», — пусть она и слишком идеальная, чтобы преуспеть в жизни. В девушке Джон видел «отблеск иного мира» и так и не открыл ей своих чувств. В то время как автобус вез их по выжженным солнцем равнинам, переваливал через высокие горы, Джон страдал, сознавая, насколько недостижима его мечта; околдованный этой princesse lointaine[4], он не мог по достоинству оценить величественные соборы и мавританские дворцы Испании.

Из поездки он вернулся, чувствуя себя «еще более одиноким, чем когда-либо». Однако на втором году преподавательской деятельности его начинает неудержимо тянуть к Элизабет, жене нового учителя английского языка. Он внушает себе, что ему нельзя к ней привязываться: «Остров — наихудшее место для возникновения любовного треугольника». Но от судьбы не уйдешь.

Уже в Англии, после многих треволнений, треугольник наконец перестает существовать, но до конца дневника остается ощущение, что Джон продолжает скитаться, в его жизни возникают новые дорогие места; и только будучи уже известным писателем, он поселяется в Лайм-Риджисе, городке на южном побережье, где живет вот уже сорок лет.

Учитывая прямой и бесхитростный характер этого дневника, важно подчеркнуть, что между оценкой Джоном ситуации или человека и объективной реальностью часто зияет пропасть. В дневник заносишь вещи, которые не осмеливаешься произнести вслух, где позволяешь излиться своему гневу, чувству неудовлетворенности и предубеждениям, какими бы неразумными они ни были.



При редактуре дневника самым главным для меня было сохранить уважение к этой свободе мысли. Я сознательно не подвергал записи никакой цензуре, однако не мог не испытывать сомнений по поводу многих мест, которые могли огорошить людей, и подумал, что надо предоставить право самому Джону решать, не стоит ли снять некоторые его комментарии.

В результате наших бесед стало ясно, что он сожалеет о многих своих суждениях, однако считает, что раз уж он их высказал, то какими бы глупыми, неправильными и обидными они сейчас ни казались, если их выбросить, дневник утратит живое начало: ведь он отражает его прошлые чувства.

Решение оставить все как есть, несмотря на то что некоторые записи могли больно ранить его ближайших друзей — ведь именно они были самой удобной и доступной мишенью, — проистекает из его топкого писательского чутья. Стоит процитировать кое-что из самого дневника, чтобы показать, как важен для Джона принцип полного соблюдения правды. Влюбившись в свою первую жену, Элизабет, он вскоре делает следующую запись: «Она попросила ничего не писать о ней в дневнике. Но я люблю ее так сильно, что не могу не писать». И делает такой вывод: «Если я что-то и предавал, то этот дневник — никогда». Так же он думает и по прошествии пятидесяти лет.

В одной из недавних статей писатель Уильям Бойд высказался так: «Ни один правдивый дневник, заслуживающий, чтобы его так называли, не может быть напечатан при жизни автора. Только после его смерти дневник воспринимается как достоверный документ». Мне кажется, случай Джона опровергает это высказывание. Непоколебимое решение сохранять верность всему написанному — лучшая гарантия его правдивости.

Гораздо более серьезная угроза для цельности дневника исходила из необходимости ужать его в целях публикации (изначальный объем — два миллиона слов — равнозначен двадцати крупным романам). Доводя его до нужного объема, я не ставил перед собой цель собрать воедино «лучшие отрывки», мне хотелось доискаться до сути характера Джона, его интересов, стремлений на протяжении этих лет. Было очень трудно отдать должное исключительно широкому кругу его интересов, к большинству из которых он относится так же серьезно и страстно, как и к сочинительству. Джон однажды назвал эти столь разные свои ипостаси «клубом Джона Фаулза». Среди его членов (назовем далеко не всех) — поэт, орнитолог, натуралист, путешественник, великолепный садовник, неутомимый краевед, музыкант, киноман, книжник, собирающий раритеты, и критик, обстоятельно и проницательно анализирующий почти все, что читает или видит. Если эти персонажи появляются на страницах дневника чаще, чем мне бы того хотелось, то надо помнить, что все они и по сей день остаются почтенными членами клуба, хотя центральное положение в нем все же занимает писатель Джон Фаулз.

Этот дневник — своего рода барометр, показывающий, как меняется и взрослеет личность (иногда идет откат назад) под влиянием жизненного опыта. Каждый, кто читает дневник, сразу же отмечает яркость и мощь повествования. Чтобы сохранить эти качества, приходилось идти на сокращения. Те места, где Джон выступает только как наблюдатель, изучающий людей и окружение, сокращались, чтобы ярче проступала его собственная жизнь. При отборе учитывалось, насколько та или иная личность, эпизод или вещь помогает лучшему пониманию его характера, способствует движению действия вперед.

Этот процесс дистилляции упорядочивает и придает направление свободно написанному дневнику, который сам Джон назвал «бессвязностями». Редактор, которому доступен ретроспективный взгляд, может систематизировать материал, то есть сделать то, что было невозможно для писателя, заносившего в дневник события текущей жизни. Однако такая логическая последовательность, при всей ее внешней привлекательности, все же является упрощением.

Сжатый вариант дневника, где особый акцент делается на значительных событиях и достижениях в жизни Джона, таит в себе опасность представить писателя человеком, целиком поглощенным собой, живущим чрезвычайно напряженной жизнью, что не совсем так. Создается впечатление, что в его жизни одна драма следует за другой, хотя читатель дневников, не подвергшихся редактуре, увидел бы, что у Джона много времени уходило на то, чтобы просто «предаваться созерцанию». Например, сюда не вошли интереснейшие рассказы о его многочисленных путешествиях, потому что они были скорее отступлением от главного повествования, чем его продолжением, а ведь сами по себе они принадлежат к наиболее счастливым и дорогим воспоминаниям писателя. Поэтому надо помнить, что хотя мы, подготавливая дневник к печати, старались сделать его представительным, однако никогда не претендовали на полноту материала. Только изначальная версия может считаться исчерпывающей.

В небольшом произведении «Дерево» Джон сравнивает работу над романом с путешествием по незнакомому лесу. Он считает, что «леса, большие и не очень, на самом деле изощреннее любого художественного произведения — ведь в нем, в отличие от леса, всего один путь». Эта мысль показалась мне удачной аналогией: ведь и я, как редактор, выбираю один путь в лесу со многими тропами. Те же, кто захочет увидеть весь лес, могут прочитать полный текст дневников, которые хранятся в Гуманитарном центре Гарри Рэнсома в Остине (штат Техас)[5]. Как говорил сам Джон: «Именно там будет находиться мое эго, моя личность, чего бы она ни стоила».

Дневники, из которых собран первый том, почти целиком написаны от руки мелким, подчас неразборчивым почерком, но мы не делали проблемы из трудности их прочтения и наших сомнений. Пойди мы по этому пути, дневники — увлекательнейшее чтение — могли бы кое-что утратить. Я просто опускал недоступные прочтению места или сам подбирал слова, подходящие по смыслу. Я избрал этот скорее практический, чем академический подход, потому что понимал: серьезные ученые, задайся они целью полностью расшифровать текст, смогут этого добиться, имея в своем распоряжении оригинал.

По этой же причине я старался делать как можно меньше сносок. Голос Джона такой уникальный, что любое постороннее вмешательство только раздражает. Я прибегал к ним лишь в том случае, когда их отсутствие вызвало бы еще большее раздражение. И все же некоторые вопросы, которые читатель может счесть важными, остаются без ответа. Чаще всего они относятся к многочисленным рассказам, пьесам и стихам, написанным Джоном задолго до того, как его стали печатать. Большая часть этих ранних произведений уничтожена, и, хотя их названия сохранились в дневнике, теперь, по прошествии многих лет, Джон не может вспомнить, о чем они. Это досадные упущения, но нас должна утешать мысль, что личный дневник — не каталог, от него глупо требовать педантичной основательности.

Последний роман, «Червь», Джон Фаулз опубликовал в 1985 году, почти двадцать лет назад. Такой затянувшийся перерыв в работе может навести на мысль о конце литературной деятельности, если не вспомнить, что «Волхва» он писал пятнадцать лет. Джон не торопит себя, не подгоняет под график, роман у него вырастает из сложнейшей мыслительной работы, которая движется в удобном для нее, непредсказуемом темпе. За последние два десятилетия в жизни Джона произошло много событий, которые могли бы подавить творческий импульс, — это и потери близких, и собственная болезнь, однако ощущение себя писателем в нем сильно, как всегда.

В какой-то степени дневник вытеснил очередной роман, став главным делом писателя после смерти его первой жены, Элизабет, в 1990 году. В этот переломный момент дневник дал возможность Джону оглянуться назад, окинуть взглядом жизнь, попытаться понять себя — то, к чему он стремился во всех своих романах.

Когда работа над первым томом близилась к концу, я спросил Джона, чего он ждет от издания своих дневников. Мы сидели в его кабинете, края письменного стола почернели от следов множества искуренных сигарет, и я подумал, что первые из них относятся еще ко времени написания «Коллекционера».

— Дневник может показать людям, кто ты и кем был на самом деле, — ответил он. — Альтернатива этому — не писать совсем или создавать что-то наподобие безжизненного, то есть лишенного листьев, сада.

Эти слова показывают, какая сокровенная связь существует между Фаулзом-романистом и Фаулзом — автором дневников.

Много лет назад Джон говорил, что роман не передает никаких философских утверждений или научных истин, вместо этого он «дает ощущение жизненной правды». Его дневник обладает тем же свойством, ему присущ обычный парадокс художественной литературы: воздавая должное одной стороне действительности, одной правде, писатель часто наносит вред другой.

В действительности связь между творчеством Джона и его жизнью очень тесная, и сам он считает, что к его дневнику правильнее было бы относиться как к еще одному роману. Если допустить, что в процессе написания художественного произведения создается серия масок, за которыми таится автор, то два тома дневников предлагают еще одну маску, порожденную не каким-то одним событием или определенным отрезком времени, а всей жизнью — от юности до старости. «Вот почему я думаю, что мои дневники, или «разрозненные записи», как я их называю, — действительно последний роман, который я должен написать».

Этот том — первая часть романа. В его конце молодой писатель добивается огромного успеха, но решает жить вдали от литературного мира. Во втором томе мы узнаем, как он использовал эту добровольную ссылку.

Чарлз Дрэйзин Июль 2003 г.

Часть первая

ОКСФОРД

63, Филбрук-авеню, Ли-он-Си, 11 сентября 1949

Какое скучное существование, в него вплетены также ненависть, раздражение и печаль. Никаких попыток изменить жизнь или ускорить ее темп. Хозяйственные заботы занимают целый день — уборка, выбивание пыли, работа с пылесосом, перестилание постелей, шитье, мытье посуды и тому подобное. До ужина никто даже не присядет. Это плохо, но теперь видно, как малы комнаты и сам дом. Детская забита вещами, в ней всегда беспорядок; в столовой темно и мрачно, — только гостиная поприличнее, но там никто не живет. Изолированность существования — не с кем поговорить, не с кем посмеяться. Здесь я чувствую себя отшельником — противоестественное ощущение. Непреодолимое желание увидеть новые лица, новые места, завести новые знакомства. Как много мог бы я им рассказать, но мешает непонятное сопротивление! Эта вечная атмосфера упрямой враждебности.

24 сентября

Два прекрасных явления. Огромное, бескрайнее, залитое закатом небо — изысканное, без чванливости, но вся красота, как ни странно, сосредоточена на востоке, на западе же — низкие, темные облака. Часть торичника под микроскопом — как маленький зеленый сатурн[6]. Крошечный сверкающий шарик окружен прозрачным кольцом. И еще затянутые туманом паруса барж на Темзе. Забавная вещь. Перед тем, как бросить скомканную бумажку в желтый кувшин, заменяющий мне корзину для бумаг, я сказал себе: «Шансов попасть туда — столько же, сколько у меня быть гением». Комок скользнул в кувшин бесшумно, хотя шансы были по крайней мере двадцать к одному.

Еще один день, полный молчания; слушаю банальности, произносимые другими. Ужасный час, когда вечером повторяют и обсуждают пустейшую информацию, полученную от пришедших в гости родственников. Хотелось бы знать невозможную вещь — два математических подсчета. Первый — график количества слов, произносимых мною в течение года изо дня в день, с момента, как я открываю глаза, и до того, когда смыкаю. В этом доме он опускается почти до нуля, в других местах будет в норме. И второй — количество слов, произносимых мною и матерью: Давид и Голиаф!

Визит незнакомых родственников пугающе воздействует на самую глубину моего существа. Я чувствую себя неловко не из-за сознания моего превосходства, а потому что понимаю: они считают именно так. Возможно, виной сверхчувствительность, но им действительно не по себе в моем обществе.

Попытка найти себя — постоянная смена кожи, причем новая всегда уступает предыдущей в красоте и ценности. Но под каждым новым слоем — семя истины, все большее приближение к себе. Такому саморазоблачению нет конца, но восприятие притупляется.

Быть поэтом, постигать красоту — то же, что и постигать природу, — дар. Не важно, являешься ли ты сам творцом. Достаточно обладать поэтическим видением. Зреть сокрытую красоту. Подобное было со мной сегодня вечером, когда, стоя у открытого окна, я услышал, как кто-то вдалеке посвистывает. Я проникся разными состояниями вечерних улиц, среди которых были прогулки с любимыми женщинами, переливы темно-синего и белого, непривычная ночная пустота. Все это я ощутил мгновенно, обвал впечатлений, их невозможно удержать. Алжернон Блэквуд: «Чувствовать, как поэт, не значит быть поэтом»[7]. Это правда, но поэзия не сводится только к напечатанным словам. Главное — философский взгляд на вещи, эпикуреизм, гедонизм.

25 сентября

Три часа ночи. Звучит потрясающий нью-орлеанский джаз — кларнет в нижнем регистре, очень живые туба и корнет. Поет Бесси Смит. Тут есть настоящая музыка, которая будет продолжать жить.

Опус 55. Необыкновенная мощь, присутствует таинственная лиричность поздних квартетов[8].

Лихорадочно тянет писать. Университетские задания побоку. Множество идей для «Коньяка» и уныние из-за отсутствия времени для их воплощения. «Коньяк» должен быть понятным и доступным — искусство отдыхает. Идея сформировалась за два предрассветных часа.

30 сентября

Опять полчаса жутких разговоров. Я еле удержался от смеха. Предметы беседы самые банальные — цены на матрасы, замужество дочери миссис Рэмсей, связавшей судьбу с врачом из Монреаля. Коснулись и поэзии. Невозможно пытаться им что-то объяснить — это выше их разумения. Об искусстве нельзя заговорить, чтобы тебя тут же не причислили к «высоколобым». Господи, как я ненавижу это слово! Стоит заговорить о философии, как тут же всплывают имена Томаса Харди и Дарвина. Исходит это от la mure[9]. Она всегда начеку. От меня требуют, чтобы я говорил и высказывал свое мнение, но стоит мне это сделать, как она тут же вмешивается и твердит свое — не важно, разбирается ли она в предмете, имеет свою точку зрения или нет. Мне с большим трудом удается не вылезать из своей раковины и хранить молчание. Нельзя никого обижать. От le pure[10] я, можно сказать, защищаюсь — все современное игнорируется, старость подозрительно относится ко всему новому.

К этому проклятому городу я чувствую пылкую ненависть. Не столько из-за его географического положения (когда-то я очень любил Девоншир), сколько из-за сложившегося в нем стиля жизни и людей, позволивших лишить себя красоты бытия. Мои симпатии на стороне юноши, сбежавшего отсюда, чтобы стать тореадором. Уверен, он ощущал ужас этого места. Для чувствительного человека такой город не менее кошмарен, чем для человека без воображения город под бомбежкой. Узость мирка, невежество, бесцветность — вот что убивает. Нет интересных людей, с которыми можно поговорить, нет людей искренних, нет никаких необычных занятий.

И наконец высшая оценка — «приличный». Это слово я тоже ненавижу! «Приличная девушка», «приличная дорога». Приличный — это бесцветный, практичный, держащий нос по ветру, с узкими интересами, сплошная заурядность. Брр!

Оксфорд, 6 октября

Перечитал кое-что из ранних стихов. Плохи все. Словно увидеть себя в кино — голым среди толпы.

А потом почувствовать, как распускаешься, словно цветок.

7 октября

Ленч с Гаем Харди, Бэзилом Бистоном и серьезным поляком[11]. В Кемпе. Никогда не могу сосредоточиться на тех, с кем пришел. Всегда за соседним столиком оказываются более интересные люди. Красивые женщины. Кажется, что Гай и Б. Б. прочно обосновались в этом мире — сидят на террасе у моря, а меня проносит мимо, и я, несчастный, с завистью гляжу на них. Но я обладаю сокровищем. И могу достичь террас и земель еще прекраснее.

Бессмертие — условность, никчемная вещь. Совсем бесполезная. Нет смысла на него рассчитывать. В нем ни красоты, ни радости. Жизнь нужно спланировать так, чтобы уместиться в отведенный срок. Внутри замкнутого круга. За стенами театра аплодисменты не слышны. Ничтожество, сумевшее прославиться при жизни, живет и тем самым обладает огромным преимуществом перед поэтом, обретшим славу после смерти и пребывающим во мраке. Бессмертие — могильный камень духа. Какой прок от могильного камня?

5 ноября

Ночь Гая Фокса. Огромная толпа испытывает подсознательное удовлетворение от того, что нарушает установленный порядок. Большинство — студенты последнего курса, они наблюдают за происходящим, и только несколько наиболее активных кричат, вопят, поют, произносят речи. Во всем этом есть какая-то неестественная натужность. Ввысь взлетают ракеты и шутихи, и когда они гаснут, люди шарахаются от места их падения. Полицейские и университетские надзиратели бездействуют. Автобусы еле ползут, студенты раскачивают и опрокидывают автомобили. Многие карабкаются на подмостки памятника Мученикам[12], потом толпу несет к ресторану «Тадж-Махал», там один человек лезет наверх, все орут, народ прибывает. Из окон льют воду.



Нельзя не презирать весь этот canaille[13], шумный и крепко поддатый, ничего хорошего он не делает. Большинство позирует и выглядит при этом смешно. Очень много девушек, они, видимо, испытывают настоящее волнение.

В какой-то степени в этом можно видеть проявление доброй воли граждан; все, или почти все, слились в едином порыве, наслаждаются жизнью, вместе с полицейскими и надзирателями символизируют самые разные переживания и в конечном счете жизненный детерминизм. Г. X. и Б. Б. получают от всего этого огромное удовольствие и только ищут возможность продемонстрировать презрение к законам. У меня же нет других желаний, кроме как быть наблюдателем, мне хочется побывать всюду и все увидеть, в том числе лица людей. У Роджера Хендри[14] та же позиция, но он не так последователен, ему приходится притворяться, хотя такая вольница ему не по нутру.

Слишком много пустых, праздных лиц.

Было мучительно видеть девушку в зеленом — героиню «больничного» рассказа — в обществе крепкого, хорошо сложенного молодого человека. А надо всем этим в ясном ночном небе почти полная луна. После серенького, дождливого дня не очень холодно. Хотелось бы видеть, как кто-нибудь из тех, кто взобрался на памятник, свалился оттуда и разбился до смерти. Задержка дыхания и неожиданный взрыв смеха — то, что надо.

12 ноября

Исповедальный вечер у Поджей[15] с Фейт[16].

Фейт, любопытный тип экстраверта, доминирует в разговоре, голос ее поднимается до визгливых нот (когда хочет кого-то переспорить), дерзкая, с мальчишескими ухватками, говорит о своем монашествующем отце — по ее словам, она о нем часто тревожится.

Подж и Эйлин — великолепный дуэт, и в ладу, и в разногласии.

В течение всего вечера я молчал (с утра чувствовал себя нездоровым и мучился от этого), понимая, что не способен отстаивать свою точку зрения. Не из-за застенчивости и обостренной чувствительности — мне не хватало чего-то большего, чем утраченной живости. Во мне присутствуют два начала: я сам, рождающий мысли и заражающийся словесной энергией от других, тогда во мне бурлят нужные слова, острые мысли и тому подобное; и мое второе «я», неспособное поддержать никакую беседу.

Ничем не примечательное возвращение домой [17] с Фейт; я зевал, она посвистывала и пела. Во мне бродило смутное желание объяснить свое состояние и узнать, о чем думает она. Сырой, теплый, ветреный вечер.

В такие моменты я осязаемо чувствую философию жизни. Быть убедительным, наблюдать, анализировать — это внешнее; внутреннее — фиксировать и творить. Абсолютно необходимо соблюдать равновесие, то есть — никогда не уходить в себя полностью, всегда сохранять намерение созидать красоту для других, каким бы малым ни был твой вклад. Теоретически я хотел бы быть сущностью, испытывающей постоянные воздействия, которые ее формируют, не меняя, однако, главного устремления — творить красоту. Не стану притворяться и утверждать, что это естественная позиция; она ведет к подавлению чувств, опасному дозированию потребности выражать себя, к повышенной рефлексии. Есть и преимущества: 1) формирующее окружение (хотя какой-то доли объективности и самокритики следует достичь); 2) окончательный результат — внешнее признание, слава благодаря воплощенной красоте. Творение — выход, отдушина, а не только конечная цель. Самое главное — постоянная забота о совершенствовании мастерства, вера в себя и ревностное служение до конца.

Думаю, для меня это кратчайший путь к самореализации, принимая во внимание — а таково мое мнение сейчас, — что все относительно и красота не вечна. В бессмертной славе я не вижу особого прока и все же верю, что человек против всех законов логики творит добро, создавая прекрасное произведение, — пусть оно и не вечно. (Не забывая о пространственно-временном законе: ничто из существующего не может исчезнуть.) Надо стремиться добиться славы при жизни; лезть вперед — противоестественно, но это необходимо.

Мы поговорили также о взаимоотношениях детей и родителей.

Трудности возникают, когда наступает прозрение. Родите-ли — другие, они самостоятельные люди, не лишены недостатков и часто оказываются не на высоте. Нужно сохранять прочную связь, основанную на уважении (Э)[18], однако о каком уважении может идти речь, когда «истина» (пусть на самом деле и фальшивая) кажется такой очевидной. Если родители кажутся недостойным х, как увидеть в них уважаемый у? Это будет лицемерием и уступкой условностям. Все равно как, будучи атеистом, стать главой англиканской церкви. Любопытная теория Эйлин: разрыв с семьей способствует становлению личности; в счастливых семьях дети не могут ни воплотиться в родителей, ни отторгнуть их, и потому вязнут в семейственности, не реализуя свою индивидуальность.

Затянувшийся период недовольства собой, теряю веру. Нет сомнений: некоторые замыслы, особенно пьес, хороши, но мешает невозможность надолго сосредоточиться и еще сомнения — хорошо ли я владею техникой, способен ли довести дело до конца. Более того, понятно, что по меньшей мере в течение года никаких перемен не будет. А временами сознательное уединение достигается с таким напряжением, что отнимает всякую уверенность в своих силах.

21 ноября

Постоянный уровень самооценки и периодические поползновения писать, но этим позывам суждено погибнуть, потому что нет времени направлять вдохновение в определенное русло. Чувство потери.

Д.У.[19] Опрятен, безупречный вкус, из состоятельной семьи. Ничем особенным не выделяется, разве что проблесками остроумия, общительный. С ним легко иметь дело. Щеголем его не назовешь. В манерах есть нечто французское, он не типичный англичанин (несколько лет провел во Франции).

Г.X. Служил в английских военно-воздушных силах, числится пилотом запаса. Хладнокровный, бестактный, бывает непреднамеренно груб — из-за самоуверенности. Умен, но лишен воображения. Его эгоизм, хоть и не очень бросается в глаза, все же заметен — частично из-за того, что он его просто не осознает. Не столько неприятен, сколько раздражает. Самоуверенность не чрезмерна, но она есть. Чувствительные люди не бывают самоуверенными. Окружающие его любят.

Р.Ф. Религиозный, глуповатый, недотепистый. Хочет быть школьным учителем. Много занимается, не позволяет себе расслабиться. Носит в лацкане пиджака значок бойскаута. Плохое французское произношение, много глупых фраз. Его наивность иногда доводит до бешенства. Всегда готов помочь, на него можно положиться. Увлекается фотографией. Чувство прекрасного отсутствует. Маловпечатлительный.

П.У. Наиболее интересный характер. Бывший военнопленный, отличное положение в Оксфорде. Президент Французского общества и Драматического общества Оксфордского университета, редактор «Isis». Тихий, молчаливый, невысокого роста, круглолицый, всегда носит темные очки. Его прошлое и молчаливость наводят на мысль, что в нем есть потаенные глубины, но их может и не быть. Его не назовешь суровым или нетерпимым, он исключительно тактичен, никогда не бывает невежливым, резким или грубым. Хорошее чувство юмора, взвешенные суждения, удачные реплики. К нему прислушиваются. Сегодня он впервые за время нашего знакомства чуть приоткрылся в разговоре, признавшись, что робеет в дискуссиях.

М. Л. Г. Характер легкий. Провинциалка из Прованса, но без ярко выраженных черт южанки, разве что темперамент поживее. Замечательное чувство юмора, хорошее воспитание, очень вежливая. Не ханжа, но вид неприступный. В обращении нет той теплоты, какую можно встретить у молодой англичанки (без всякого намека на скрытую влюбленность).

А.Ф. (Анри Флюшер)[20]. Темпераментный провансалец, небольшого роста. Хорошее чувство юмора, великолепный собеседник, его диссертации по литературе демонстрируют широкий научный кругозор и в то же время полны софизмов. Наружность нерасполагающая — хитроватый, лукавый взгляд, но это обманчиво. Прекрасно говорит по-английски, однако произношение ужасное.

3 декабря

Для двадцатого века характерно изобилие писателей, трудно выделиться из этой клокочущей массы. Нужен порядок; гения оттесняют, душат. Приятно вообразить некое совершенное государство, где писать могут только признанные писатели. Рост образования способствует появлению все большего числа неопытных новичков в искусстве, каждый хочет попробовать свои силы. Потребность в яркой индивидуальности.

Ехал на велосипеде по мокрой дороге, облака стремительно неслись по небу, полная луна светила сквозь них, создавая поразительные эффекты — розоватые пятна среди непрозрачной массы. Дул резкий западный ветер. Меня охватил радостный порыв, чувство единения с природой, я испытывал счастье от сознания, что я человек — ведущий актер на фоне гармоничного окружения. Такое ощущение более свойственно человеку из восемнадцатого столетия, но, если ты действительно его переживаешь, оно наполняет тебя безграничной радостью. Все в мире связано любовью, пантеистическим восторгом. Наука и цивилизация постепенно вторгаются в эти отношения между человеком и природой, но некая не поддающаяся изменению бессмертная стихия препятствует их полной победе. Небеса остаются. Когда испытываешь подобное состояние, кажется, что видишь Землю Обетованную.

Три дня спустя. Красная божья коровка, несмотря на холодную погоду, села на мой письменный стол. Испытал при этом легкое суеверное чувство.

Вопрос стилистического своеобразия — объективист всегда пишет для потенциального читателя, а не для себя, он никогда не остается наедине с собой и chez soi[21], никогда не доходит до сути вещей, ведь стиль влияет на содержание. Субъективист пишет исключительно для себя, эгоистично выражает свои мысли в той форме, в какой они точнее всего представляют его точку зрения, ни на кого не обращая внимания. Любая творческая деятельность тяготеет к одному из этих двух полюсов — грубо говоря, классическому и романтическому. Можно поставить любопытный эксперимент на мемуаристах и тех, кто ведет регулярные дневниковые записи. А что, если великие совмещают оба начала?

Время — важнейшая вещь. Это основная жизненная проблема, вокруг которой должны вращаться все метафизические теории. Время как условное понятие, как система мер не имеет никакой ценности — это искусственное изобретение. Главное — становление, динамизм.

Для некоторых искусств время значит больше, чем для других. Живопись, скульптура — в большей или меньшей степени статичные виды искусства. Поэзия, музыка, кино существуют в движении, конечный результат в них тесно связан со временем.

Чудо фотографии, которая фиксирует момент и тем бросает времени вызов.

Смерть — всего лишь не существование, утрата движения во времени. Потеря фактора присутствия. Смерть убивает время и возводит на престол пространство, усиливает его роль.

Жизнь дарует нам осознание времени. Этот дар, если уж его дали, отнять нельзя. Приходит постижение себя. Постоянное ощущение своего присутствия.

Может ли смерть наказать нас, похитив радость и самоощущение — преимущества времени, и вознаградить, изменив саму сущность времени?

Самоощущение может принести нам величайшее счастье. Мы не способны вообразить отсутствие времени и потерю ощущения себя как большее счастье, ибо эти категории никак не связаны с нашим сегодняшним положением.

Так как нас одарили ощущением себя во времени, бессмысленно, подобно мистикам, стремиться к обратному. Этот дар должен быть радостно изжит на земле: ведь в данной ситуации он — лучшее, что у нас есть. Такая позиция необходима, хотя и не до конца верна. Она верна только относительно.

Абсолютное счастье — это вечность и потеря самоощущения, но несовершенные организмы не могут понять значение абсолютных категорий.

Ли-он-Си, 16 декабря

Приступ ненависти. Пытался слушать квартет 465 Моцарта[22], когда М(ать) сознательно все испортила. Во мне всколыхнулось внутреннее беспокойство, ярость и сознание мученического жребия. Ярость частично проистекает оттого, что им все (как в целом, так и конкретно в данном случайном окружении) неинтересно; упреки порождают у меня чувство вины. Наконец (в середине третьей части) принимается решение развесить праздничное убранство: «Все уже это сделали. Фермеры украсили свои дома». Мы не как все, какой кошмар! Пассивность отца, до сих пор простого наблюдателя, вызывает ее гнев, и тогда он вместо того, чтобы сказать «с этим можно и подождать», бормочет «лучше поторопиться» и затевает возню с полосками из цветной бумаги. Я понимаю, что в какой-то степени все это делается, чтобы уязвить такого «интеллектуального задаваку», как я. Выключаю приемник и начинаю помогать, не скрывая раздражения. Какое-то время чувствую, что с радостью убил бы их. Они возражают, не желая поджигать сухие ветки остролиста[23], я же сознательно подношу к ним огонь и получаю большое удовольствие от демонстрации пренебрежительного отношения к ритуалу — пусть видят, что для меня развешивание рождественских украшений не удовольствие, а всего лишь долг. Хейзел[24] заходится кашлем и плачет, она болеет. Мне ее жалко; рождественский дух, пусть и слабо, но присутствующий в убранстве, смягчает мою ярость. Я помогаю принести уголь для камина, делаю еще что-то. О. прожигает дыру в новых фланелевых брюках об электроплиту. Когда он рассказывает мне про свое несчастье, я не могу удержаться от смеха. Юмористическое отношение к мелким неприятностям и болячкам у меня от него. Этот абсурдный штрих разряжает ситуацию, и вечер завершается бетховенской сонатой и ощущением, что череда уродливых сцен рассосалась сама по себе.

В доме часто возникает напряженная атмосфера — это связано с теснотой, пребыванием в одной и той же небольшой комнате, когда общаться приходится на усредненном уровне, то есть на том, который задает М., — банальном и приземленном. Сейчас все мои симпатии принадлежат О. Трудно добиться нужного состояния духа, совместив вынужденно почтительное отношение, которого от меня здесь ждут, с подлинной позицией, сложившейся в Оксфорде. Между той и этой средой — пропасть. В интеллектуальном и эстетическом плане я превосхожу домашних, однако это нужно тщательно скрывать, чтобы не портить себе жизнь. Меня не покидает унизительное сознание того, что в финансовом отношении я — пассажир тонущего корабля.

Хейзел — любопытный объект для тестирования эготизма. Для моего материального благополучия было бы лучше, чтобы она вообще не существовала. Я не ощущаю особой ревности от того, что родительская любовь неизбежно перемещается на нее, однако испытываю раздражение и жалость при мысли, что ей достанется любовь таких старых родителей. Мне жаль сестру: ведь ее станут воспитывать по старинке, прививать устаревшие взгляды, забивать головку избитыми клише. Остаться сиротой — вот единственная надежда на то, что из нее вырастет современный человек. Или если я займусь ею. Она моя сестра, родной человек, но большая разница в возрасте препятствует развитию душевной и родственной близости. Сестренка для меня — что-то вроде забавного домашнего зверька. Положение изменится, когда ей исполнится пятнадцать или — это уж наверняка — двадцать лет. Тогда я — уже человек в возрасте, — возможно, буду жаждать омоложения, et la voila![25] Но в настоящий момент она — помеха мирной старости двух людей, желать видеть счастливыми которых — мой долг. Она — Фаулз и следовательно, нервная, смышленая, sans[26] интеллекта, sans культуры, все это в зародыше я уже вижу в ней. Кроме того, у нее слабое здоровье, тут тоже будут трудности. Мне, однако, ясно, что теперь они не могут быть счастливы иным способом. Но в этом-то и дисгармония. Мне кажется, родители были бы счастливее, если бы могли думать только о себе. Впрочем, надо признать, поздний ребенок их как бы омолаживает, но это не доставляет мне особой радости. А малышка X. сыплет соль на рану, когда говорит:

— Мой папа — Джон, ты мой дедушка, а М. — мама.

Какое дьявольски постыдное заявление!

Писать стихи — все равно что встать на берегу со словами: «Сейчас отправлюсь вон к тому волшебному острову». Когда же начинаешь грести, радость от самого действия заставляет позабыть о направлении и в конце концов возвращаешься на прежнее место, обретя опыт, но не добившись настоящего успеха, — он так и остался недосягаемым. Со временем я стал оглядываться на пройденный путь, и тогда гребля, всегда бывшая радостью, показалась пустой забавой.

Как красивы болота Ли! Простор, глушь, заповедные места. Уродливые очертания острова Канви, отдаленная узкая полоска берега с кубиками домов и купами низкорослых деревьев. Канви-Бек, заброшенное местечко. Холмы Хэдли, такие изысканные, в них типично английское сочетание легкости и прочности, романтические руины замка. Чопорный безликий город с рядами домов, похожих друг на друга, как близнецы. Олд-Ли, усеянный остриями мачт и очертаниями лодок, имеет свое лицо. Южный пирс, отвратительно напоминающий железнодорожный путь, разрезает море, как рельсы — землю. Темза, спокойная и величественная.

Берег моря, то заливаемый во время прилива, то обнажаемый при отливе. Волнорезы, солончаки порождают острое чувство одиночества. Только зима может вызвать такое. Скромные, непритязательные птицы — щеврицы, кроншнепы, травники, прекрасные солисты. Уединение и покой. Когда свистит свиязь, о городе забываешь. Дух птицы превосходит ее щуплое тельце.

Стайки чаек и кроншнепов, словно созвездия темных звезд, носятся в отдалении над морем на фоне неба, отливающего желтизной в своей западной части. Зрелище заката. Красно-коричневое солнце погружается в золотистые неровные края низко плывущих свинцовых облаков, погружается где-то далеко, много миль отсюда, над Лондоном. Возбужденный крик болотных цапель, расхаживающих у края воды при отливе; этот мир так же далек от нас, как Марс. Слышать этот крик — все равно что побывать на некой мифической планете. Какое удовольствие ощущать холод и сырость, чувствовать в себе мощное животное начало! Отправиться одному на поиски опасных приключений, и все это в уютной близости от мерцающих огоньков на берегу.

Запах моря и островков водорослей в зеркальной глади.

Как приятно чувствовать слияние с каким-нибудь уголком природы. Шум прибоя, ущелья, ручейки, потрескавшиеся дамбы, раковины, места уединения.

29 декабря

Суетливое Рождество, полное мелких тревог и недомоганий. Ссоры детей. Глупость взрослых. Только светская болтовня — никаких других разговоров. Я всех обескураживал и повергал в смущение. Мне хотелось быть самим собой, но даже робкие попытки вести беседу в таком русле вызывали непонимание.

Чувствительность — самая легкая проверка на человечность. Ни один по-настоящему чувствительный человек не обидит другого.

Плыву по течению в ожидании свежей струи или земли, которая не окажется миражом. Так много абстрактных «измов», так много больших и мелких затруднений. Пора бы сражаться с драконами, а вокруг скребутся одни мыши. Я в камере, ищу шаткий кирпич, но если найду, как это отразится на моем будущем? Оставшись здесь, я превращу свою жизнь в тюрьму и навсегда уничтожу свою подлинную сущность. Это особое самоубийство — уход от реальности. Ведь если эта жизнь настоящая, то тот человек, которым я обязательно был бы при других обстоятельствах, — призрак. Ненавижу этот город и его дешевую, жалкую пародию на жизнь.

2 января 1950

Девушка Саутенд-Хай-стрит. Доступная, плохо одетая. Но хорошенькая и, что любопытно, потом я понял: в ней есть нечто лоуренсовское. Саутенд-Хай-стрит я еще как-то выношу, в этой улице есть определенность, своя индивидуальность, это занятно.

Хейзел за чаем:

— Наверное, до меня, когда я еще была на небесах, вы так же сидели здесь, пили чай и смотрели на огонь.

Новая стадия моей непонятной болезни. Ощущение — будто спишь в доме с привидениями, но призраков не видишь. Этим утром я ускользнул от miaiseries[27] и пошел по дороге между Чокуэлом и Олд-Ли. Тусклый, промозглый, ветреный день, всепроникающая серость. Прилив в своей высшей точке, море неопределенного серо-зеленого цвета, предвещающего шторм. Людей немного, у берега стоят на якорях яхты и катера. Птиц не вредно, одни только чайки покачиваются на волнах или неуклюже взлетают ввысь. Из Ли в сторону затянутого мраком восточного побережья движется рыболовная флотилия, одномачтовые суда покрашены в серый или зеленый цвет, вся команда на палубах. Я завидую вольной жизни рыбаков. Олд-Ли — расположенная особняком узкая улочка, на ней стоят пахнущие морем грязносерые дома, все так же хранящие рыбацкий колорит и naïveté[28]. Железная дорога в данном случае не дает распасться этой своеобразной общине. За Олд-Ли темной полосой тянутся сараи. Эллинг. Дальше — дамба, неподалеку — городская свалка. Тоскливо. Хотя в каком-то смысле все упорядочено, все на своем месте. К этому району можно испытывать даже любовь — с примесью печали.

5 января

Капризное желание отправиться на дальнюю прогулку. К острову Канви, за дамбу туда, где находится «Шелл Хейвен»[29]. Тусклый прохладный день, как бы поделенный по погодным условиям пополам. Приглушенная синева неба пробивалась утром сквозь непрерывно бегущие облака и окрашивала все вокруг в интенсивный серо-голубой цвет, отчего трава казалась ярко-зеленой, а вода серой и покрытой рябью, воздух был прямо акварельный. Позже стало холоднее, ветреннее, свет потускнел. Эта часть острова пустынная, здесь множество кроликов. Мне повстречался дружелюбный мужчина с красным лицом, он нес старую холщовую сумку, из которой торчала бутылка. Один из немногих оставшихся здесь крестьян. Вскоре я дошел до пустыря, мне открылись горы булыжника, снующие туда-сюда грузовики, краны, причалы, вдали автоцистерны. Один или два покинутых, пустых дома, мало птиц. Странное место. Рядом с автоцистернами, навевающими представление о живой атмосфере погрузки нефти на танкеры, оно кажется особенно заброшенным. Здесь не было ни души. Бухта в этом месте широкая, открытая и безликая — совсем не то что у Олд-Ли.

Иду мимо стоянки автоцистерн — людей там на первый взгляд нет; мимо белого дома в окружении нескольких низкорослых, похожих на кустарник деревьев, — в нем на верхнем этаже светится окно; и, обойдя пустующий армейский лагерь, с казармами, вышками и прочим, уже непригодным, оборудованием, направляюсь в густо заселенный центр Канви. Все дома — одноэтажные, непрочные постройки, однако повсюду телевизионные антенны. Живущие здесь люди, похоже, не обращают внимания на разруху и запустение в остальной части острова — к востоку, где пропадают сотни акров лугов и болот. Здесь же — словно сердцевина салата.

Разочарование от Оксфорда — будто прокололи булавкой воздушный шар. Недружелюбие как стиль поведения. Мучительное желание обрести цель, жизненную задачу. Сомнения по поводу будущего и литературных способностей. Наводящие уныние результаты — успехи чередуются с провалами.

Весь день на ногах, встречался с преподавателями, просто с людьми. День сырой и теплый. Вечером тротуары напомнили мне о том, что забыл, — о лете, об ощущении счастья. Необычный запах, западный ветер, чувство, что оживаю. Ностальгия по прошлому и заглушающая ею печальная мысль: какой прок в такой чувствительности, эмоциональности, погружении в прошлое, когда настоящее такое, как есть? Здесь конкуренция, соперничество. Chacun pour soi[30] в социальном и академическом смысле. Каждый обладает недоступными мне качествами.

«Три сестры» Чехова. Слушал пьесу в серое, унылое воскресенье, в этот день мне всегда особенно одиноко. Получил огромное удовольствие. Столько всего прочувствовал. Оптимизм, исторгнутый из повального пессимизма, абсурдное fardeau[31] жизни. «Счастья нет, есть лишь жажда его». «Душа моя, как дорогой рояль, который заперт, а ключ потерян». Неудовлетворенность, тоска, сдача позиций. Чехов знал, как из страдания сестер, такого узнаваемого, универсального и вечного, высечь красоту, радость и трагедию, катарсис, даровать удивительную помощь. По существу, в пьесе слабо ощущается понимание человеком своего положения в равнодушном мире, нет света подлинного самосознания. Мазохизм, сочувствие к общему через индивидуальность; общее можно постичь только через личности — иначе оно не существует. Трагедия должна вызывать сострадание, должна расширять, углублять, освобождать близкое по духу воображение, переводить его в область, где следующим этапом будет осознанное желание творить, действовать; у рожденных ею призраков должно быть желание перебраться в реальный мир.

19 января

Стало известно, что специалист диагностировал мою болезнь[32]; облегчение, ощущение поддержки, легкое сожаление о прошлом состоянии, мазохистское. Это не пустые слова — много глубин еще не раскрыто. Страдание необходимо для самопознания. Самоанализа. Возвращение к норме — вовсе не благо.

Восхитительный предвечерний свет разлит над Лондоном — буквально все стало прекрасным. Никогда не обладал я такой обостренной чувствительностью — во всех областях, во всех видах мне вдруг открывается неуловимая прелесть. Нежно-голубое сияние Темзы, грязно-белый бетон мостов приобрел золотисто-розовый цвет. Небо яркое, с бирюзовым оттенком.

Любопытное вкрапление сна в действительность — соблюдение точной последовательности. Мне снилось, что я нахожусь именно там, где и был, — в своей постели, дома, в ожидании медицинской сестры, которая придет и сделает укол. Но во сне кто-то тоже этого ждал, горел свет (на самом деле было четыре часа ночи), и по радио объявили, что кого-то зовут Рей(монд?). Аристократ собрался играть на рояле. Когда медицинская сестра действительно пришла, это случилось и во сне. На этот раз я не проснулся мгновенно.

30 января

За мной ухаживают три сиделки — яркие типажи в этой однообразной среде. Одна — полногрудая мощная девица, от нее разит потом; она входит, широко улыбаясь, с дежурной шуткой наготове — в ее поведении есть здоровая сексуальность, как у барменш или скандинавок (она блондинка). Ее естественная стихия — постель, естественная позиция — раздвинутые конечности. Вторая — скромная мышка, тихая, маленькая, впалые щечки, женственная, несексуальная; в ней есть своеобразная мягкая красота. Держится робко, застенчиво, на губах играет легкая дружелюбная улыбка. Жизнь ее проходит печально, незаметно, бесцветно, хотя и в этом существовании есть своеобразный шарм. Третья — получше, годом старше предыдущей, подтянутая, красивые ноги, великолепная грудь, хорошенькая, в чертах лица есть что-то еврейское. Практичная, сдержанная, холодная. Сексуальность, видимо, есть, но тщательно скрыта. Самая нарядная униформа. Необщительная, равнодушная ко всему, что находится вне ее обязанностей, их она выполняет быстро и толково. Тип энергичной секретарши, из тех, что предпочитают джин с апельсиновым соком. Интересно было бы отправиться с каждой из них в путешествие или переспать со всеми — не то чтобы мне этого хотелось, просто тогда можно было бы точнее определить и описать каждую из них.

Ткань жизни. Боль и смущение от лечения; его явная безуспешность; скука; любовный и авантюрный крах; три молоденькие сиделки; фантасмагория извне — безумные дряхлые старухи, которых я не вижу, но слышу их голоса; унылая комнатенка, пустая кровать, зеленое кресло, фарфоровая восточноевропейская овчарка, взбирающаяся по зеленым ступеням, дрянной приемник, карманные часы с гравировкой; неаппетитная еда; строгий режим — кровати застилаются; безобразный клочок сада — вид из окна; редкий проблеск солнца (Клод) на небе. Посещения родителей — быстро прячусь в раковину: банальности, притворство, равнодушие, чувство вины. Уход от жизни, от реальности, от ответственности — так жаба прячется под цветок при шуме быстрых шагов. Так пчела затаивается в сотовой ячейке. Бледный, молчаливый, равнодушный, отчаявшийся, одинокий, я ощупью возвращаюсь в пещеру, чтобы у входа не осталось никого, кто мог бы общаться с проходящими мимо. Но за моим плечом слышится раздраженный голос из темноты — я тоже кому-то помешал.

Удивительные изменения в ходе болезни. Так как мне не становится легче, включается своего рода компенсаторный мазохистский механизм — не столько хныканье и жалость к себе, сколько бьющая на эффект поза молчаливого стоика. Трагедия, связанная с таинственной болезнью и ее непонятным воздействием на организм, становится реальной, а сознание своей обособленности, продолжающийся отход от нормального существования универсальным. Большинство моих грез — яростные прорывы в жестокую, активную, полную приключений романтическую жизнь; этому способствует ситуация застоя, в которой я оказался. Порой в грезах я идеально использую возможности из прошлого и будущего; чаще, конечно, из будущего. Иногда я даже выхожу за пределы своих возможностей. Заключение «эго» в эту трагическую (или трагическую в грезах, потенциально трагическую) оболочку, хоть это и разрушительно, нельзя отменить. Похоже на течь в лодке — долгое время с ней можно плыть, но в конце концов она возьмет верх. Вычерпывание осуществляется при двух условиях — надо прилагать для этого все усилия и одновременно следить за внешними обстоятельствами, соблюдая периодичность. Природный эгоизм всегда победит (хотя он тоже цикличен), даже если нет воли продолжать борьбу. Как всегда, он распахнет двери в сады и склады самоосуществления.

Когда написал это и прочитал, все показалось ложью.

3 февраля

Достоевский «Записки из Мертвого дома»[33]. Бесстрастная объективность, хладнокровное описание. Жертвенность. Монотонность, серость жизни раскрашена его исключительным журналистским даром. «Страстное желание снова подняться, быть нужным, начать новую жизнь дало мне силы ждать и надеяться… хотя у меня были сотни товарищей, я был ужасно ранимым и в конце концов полюбил эту леность… иногда я благодарил судьбу, пославшую мне это одинокое существование, без него я не смог бы так судить себя».

Его тюрьма сродни моей болезни — это барьер, отделяющий от свободы, которую ждешь, воображая более подлинной, чем она есть на самом деле. В таком положении есть только два выхода: надежда, а если она невозможна, то мученичество, какое принимает описываемый писателем Верующий, — славу и страдание через крайнее унижение.

12 февраля

Долгий, невыразительный период грез, чувство разочарования и безысходности, унылой подавленности. Работа идет по настроению, хотя я знаю о безответственности такой привычки и последующей расплате. Амбиции огромные, а стремиться не к чему. Психологическая клаустрофобия. Нет вдохновения, и потому нет уверенности в себе. Полдня провожу в мечтах. Обычно мне грезится провансальская ферма, где шедевры вызревают, как виноград на лозах. Полная противоположность этому тихий, заселенный спокойными жильцами домик в ничем не примечательном буржуазном пригороде. Не то чтобы я испытывал ненависть к буржуазии, нет, при условии, что к ней не принадлежу. Нахожу отдушину в Геродоте. Другое время, другие нравы, но, к счастью, воображение от этого не становится менее мощным. Мое будущее, похоже, обретает пугающие очертания. Ничего определенного. Появляются новые люди, они женятся, общаются, любят, ссорятся, живут. Я же бездумно плыву по течению, без всякого желания изменить ситуацию. Нет никаких признаков, что болезнь отступит, на что все надеялись. Что касается меня, то мне уже все равно. Абсолютное безразличие порождает печаль.

За три недели пребывания в санатории ни одного посетителя. Tant pis![34] Я это переживу, но все-таки странно. Огромная пропасть между родителями и детьми нелепа и в то же время трагична, ненужна, хотя и неизбежна. Врожденная чувствительность лишь заставляет скрывать свои подлинные переживания. Никаких точек соприкосновения. Я слишком горд и занят своими мыслями, чтобы говорить на ничтожные темы или обсуждать то, что для меня важно и дорого (ведь чтобы меня поняли, пришлось бы искать подходящую форму, то есть снижать уровень, спускаться с высот, где я чувствую себя как дома), они же слишком поглощены, слишком enfoncé[35] сиюминутными событиями и аспектами vie quotidienne[36]. Даже если обе стороны предпримут искренние усилия, чтобы достичь rapprochement[37], различие не исчезнет. Когда я слушаю музыку, любой посторонний шум приводит меня в ярость, а мои домашние могут в это время есть, разговаривать, шуршать газетой, играть с Хейзел. Такая разница в нормах поведения обусловлена многим: частной школой, офицерской баландой, университетом — все они расширили мой горизонт больше, чем это случилось бы, проведи я двадцать пять, довольно интровертных, лет в одном и том же семействе, чей уровень жизни постепенно снижался[38].

Затяжной период détente[39], хотелось бы его поскорее завершить. Я ощущаю себя человеком, бегущим против ветра к берегу, где нагромождение скал и только один проход ведет к спасению, но он узкий, как расстояние между Сциллой и Харибдой. Может, лучше сгинуть, потеряться, влача существование посредственности. Однако к году во Франции я должен относиться как к продолжению détente[40]. Нужно сосредоточиться на двух пьесах. Рассказы пишутся от случая к случаю. Мучительно идет один о юности, premiure jeunesse[41], весна проходит мимо, а ничего не изведано, ничего не исследовано. Я хотел бы не упустить шанс, испытать нечто необычное и, предпочтительно, это исследовать. Однако жизнь здесь — единственная истина. Никаких высших духовных наслаждений. В основе только земные вещи. Хуже всего — нет попыток уйти от этого. Можно сидеть и писать о необходимости собрать всю волю для élan vital[42], а реальное существование будет рассыпаться в прах.

2 марта

Есть особое удовольствие слушать в предутренние часы по приемнику результаты выборов. Музыка постоянно чередуется с оглашаемыми цифрами. Пробуждается интерес — как у ребенка, наблюдающего за состязанием корабликов в канаве. Либералы умело стараются сорвать планы противников. Консерваторы тайком крадутся следом. Унылая, сырая ночь[43].

Разнообразный день. Дома выборы a l’arriure-fond[44], сам я испытываю беспокойство и тошноту при мысли, что надо снова участвовать в жизни. Временно утрачиваю контроль над собой. На Пэддингтоне встретил T. С., дальше едем вместе. Во Французском доме мне трудно играть новую роль, продолжаю играть старую, она все еще подходит — сдержанные холодные манеры и все та же раковина. За столом мне трудно непринужденно общаться, хотя по-французски я говорю лучше остальных. Затем, безучастный ко всему, я совершаю довольно безрассудный (учитывая, сколько у меня дел) поступок: иду с Гаем на спектакли Экспериментальной театральной труппы. Ставили «Медведя» Чехова и «Мальчика с пальчик» Филдинга. Спектакли играют в небольшом неуютном помещении, на крошечной сцене, что создает удивительно интимную атмосферу, и это великолепно. Хотя актеры переигрывали и в обоих спектаклях были недочеты, я получил большое удовольствие. Однако мне не повезло: в зале оказался Мерлин Томас[45], и он меня видел. Чувствую себя провинившимся маленьким мальчиком. В театре ощущается неуловимый шарм Оксфорда, блеск молодого и разумного человеческого сообщества. Домой возвращаюсь теплым сырым вечером по сверкающим от дождя улицам в обществе Г. X. Мрачная, полная призраков Вудсток-роуд. У Самервилла прощаются девушки. Мы увлечены разговором, и время проходит незаметно. Удивительный, полный дружелюбия Оксфорд. Здесь всех принимают, здесь торжествует умеренность, а крайности и подлинное знание встречаются редко. Большое скопление традиционно мыслящих людей удерживают в равновесии лодку современности.

Снова боль в животе. Чувствую отвращение к своему телу, даже к разуму. Я могу выйти из тела, объективно отделиться от него, хотелось бы проделать то же самое и с мозгом. Можно ли с ним расстаться? Можно ли отделиться от него, чтобы он маячил рядом или отошел?

7 марта

Внезапная боль в простате. Всегда получаю удар, когда привычный пессимизм отступает. Сегодня я ощущал себя счастливее обычного — и вот результат. Этому не видно конца. После санатория я не почувствовал улучшения. Если б я выздоровел, то сразу бы почувствовал. В мозгу у меня никогда не формировалось желание стать здоровым: мозг знал, что тело еще болеет. Итак?

9 марта

Еще один день болезни. Есть невозможно. Протолкнуть в себя пищу — мука смертная. Никакой радости от жизни. Время от времени меня печалит, что я не могу объяснить свое поведение близким людям. За обедом было весело, все смеялись, горели свечи. Еда была великолепная. Говорили о самых разных вещах, и так как я молчал, то, должно быть, все думали, что я отяжелел и осовел от еды и питья. Меня же отчаянно тошнило и хватало только на то, чтобы продолжать сидеть за столом, — о том же, чтобы улыбаться и вести остроумную беседу, не могло быть и речи. Но мне неприятна мысль, что я могу оттолкнуть людей, которым должен был бы нравиться. Желание блистать в обществе — эгоистическое, в сущности, но давить его в себе противоестественно. Люди не понимают самоотречения. Оно может иногда приводить в восхищение, но его никогда не поймут и не оценят в полной мере. Все мои социальные и психологические трудности проистекают из физической неполноценности: целых два года еда не приносит мне радости. Я нисколько не преувеличиваю. Или поташнивает, или нет аппетита — есть могу, но без всякого удовольствия. Это в сочетании с общей слабостью и дурнотой лишает радости жизни. Не помогает даже сознательное игнорирование или преуменьшение болезни — ведь это, в сущности, разновидность ипохондрии. В таких случаях притворство не срабатывает.

Невозможно понять, что происходит на самом деле. Мне уже трудно вспомнить то время, когда я чувствовал себя совершенно здоровым. Когда в весенний день я выходил на улицу и кровь бродила в моих жилах, как сок в древесной коре. Когда я мог упиться в стельку без всяких последствий для здоровья и ел раз в двадцать больше, чем сейчас. Я пишу эти слова в надежде, что когда-нибудь перечту их с улыбкой. Пока же мне не верится, что такой день придет.

26 марта

Последнее время у меня рождается много мыслей, много идей, но нет никакого желания переносить их на бумагу. Творческий импульс размяк, сник. Правда, однажды, когда я ехал вечером на велосипеде мимо Кебл, радостное возбуждение охватило меня; подобное случалось здесь и прежде, так что, возможно, здесь неподалеку обитает фея. В другой раз ночной ветер, холодный и порывистый, пронесся по необычно пустынной Бэнбери-роуд, неожиданно вызвав у меня отчетливое ощущение полного одиночества, — казалось, этот ветер вот так облетит весь земной шар, не встретив на своем пути ни одной живой души. Ветер гуляет по миру, в котором нет людей, нет жизни. Женщина среднего возраста гонится за маленькой черной собачкой по Вудсток-роуд и кричит со все возрастающим отчаянием в голосе: «Роланд! Роланд!» — не получая, естественно, никакого ответа.

Пребываю в депрессии, ибо не знаю, кто я и кем стану. Постоянное желание писать, чувство ответственности перед работой, конфликты, сомнения, хаос. Презрительное отношение к профессиональному преуспеванию. Ведь есть кое-что и получше. Все эти многоумные преподаватели и студенты-выпускники не делают ничего для обретения личного бессмертия. Оно их, похоже, совсем не волнует. Они знают пределы своих способностей, и это ужасно. Хочется, чтобы каждый использовал по полной программе свой выдающийся ум и стремился обессмертить свое имя.

Но вместо этого они осваивают узкие ниши. Секрет же заключается в том, чтобы никогда не соглашаться на то, что само идет в руки, — постоянно, день за днем. Всегда быть в поиске, никогда не останавливаться на достигнутом.

Бывают периоды полной опустошенности, когда надежда покидает тебя, уходит уверенность и, главное, воля. Остаются раздражительность, тоска и чувство собственной бесполезности.

Две причины для недовольства. Во-первых, родился я не в то время, в месте, где цивилизация завершилась, оставив загнивать монархию. Франция достигла расцвета в XVII веке, мы — в XVI, Германия — в XVIII–XIX веках, Россия — в XIX, Италия — в XII, XIV и XV веках (не считая Рима). Когда являешься под занавес, у тебя нет шансов. Невозможно преодолеть барьеры, присущие твоему веку. Во-вторых, обречен служить самому ограниченному и преходящему виду искусства — литературе. Изобразительное искусство и музыка живут дольше и волнуют большее число людей. Поэзия — самый закрытый жанр литературы. Писать означает совершать акт самоотречения. Единственная надежда — новая великая американская культура.

Сегодня в какое-то мгновение я подумал, что мои мысли развивались в согласии с музыкой, — внезапный двойной скачок мысли точно совпал с двойным взлетом музыкальной темы в Восьмой симфонии Шуберта. Возможно ли, чтобы музыка так взаимодействовала со слуховыми нервами, что пульсирует в мозгу, привнося в него силу интуиции? Почему музыка пробуждает во мне осознанное стремление к творчеству? Возможно, существует электромагнитная связь между звуковыми волнами; некоторые ноты пробуждают определенные эмоции, стимулируя нужные участки мозга (в моем случае связанные с литературным творчеством).

Гений Бетховена заключается в особой чуткости к универсальным проблемам бытия (его основные темы — радость и страдание, жизнь и смерть) — так сложился интуитивно избранный им стиль, который может передать с предельной полнотой такое вчувствование в жизнь. Здесь нет религиозного чувства. Это исходит из глубины его существа, что глубже религии. Чувство человечности.

Прекрасная книга Джона Салливана[46] о Бетховене. Объективно романтическая.

Я не устаю читать о его жизни, меня притягивает эта позитивная ясность, этот властный гений. Даже просто читая о последних квартетах, я умиляюсь при мысли, какие чувства они пробуждают в людях. Вчера исполнилось ровно сто двадцать три года со дня его смерти.

Д.Г. Лоуренс «Дева и цыган»[47]. Странный, наивный, неровный стиль. Вспышки почти детской ненависти. Психологические неувязки, атмосфера то ли сна, то ли безумия. Потрясающее чувство сельской жизни. Иветта — почти прерафаэлитская девушка. Цыган — угрюмый, необузданный, охваченный неудержимым желанием. Все характеры искажены, почти сюрреалистичны.

Д.Г. Лоуренс «Св. Мор»[48]. Отличается от предыдущей повести большей полнотой, изобразительным мастерством. Символизм пантеистической природы, творческий стимул (= Св. Мор). И здесь все характеры неестественны, искажены. Великолепно написаны пейзажи, изображение ранчо превосходно. Много патологически страстных эмоций — тоска по Югу, ненависть к цивилизациям «середнячков» (то есть буржуазии), которые не способны тонко воспринимать природу, а могут только разрушать. Художник, поэт (в широком смысле слова) против мира, каков он есть. Л. не способен вписаться в реальность. Он воспринимает действительность очень остро, у него множество оттенков настроения, чувства и лежащего в подтексте философского содержания, и потому он неизбежно втискивает себя (или его втискивают) в положение, отличное от того, что занимают те, кто видит жизнь в нормальном свете, без обостренной чувствительности. Л., видимо, не понимает, что именно здесь он мог бы найти «лекарство» от противостояния обществу. Жалости к цивилизации «середнячков» у него мало. Тут он явно сближается с Олдосом Хаксли. Если оценивать Л. как стилиста, то, думается, его грубоватость, романтизм, декадентские фразы быстро устареют. Слишком много longueurs[49], слишком много цветистых фраз.

Ленч с Конни Моргенштерн[50]. Необычная личность. Рассеянный взгляд светло-голубых или голубовато-серых глаз почти ничего не выражает. По глазам о ней не узнать ничего. В беседе взгляд почти не меняется, в нем по-прежнему рассеянное, незаинтересованное выражение — не за что зацепиться. Она редко проявляет интерес или удовлетворение, обычно с ней трудно говорить. Кажется, ей всегда хочется быть в другом месте, в другой жизни или в другом теле.

Скотт Фицджеральд «Великий Гэтсби». Сильное впечатление. Несомненно, лучший роман из всех прочитанных мною в последнее время. Лучше Хаксли и Во. Как сатирик Фицджеральд не уступает им, но идет дальше, затрагивая вопросы окружения, наследственности и самой цивилизации. Пустота и обреченность, воплощенная в таких персонажах, как Дейзи и Джордан, предопределена. Гэтсби — единственный, кто поднялся над временем, он пытается победить, но, естественно, терпит поражение[51]. Роман тонкий, безжалостный, краткий и выразительный, во многом объективный и глубинно трагический, как пьесы Расина.

Гэтсби пытается вписаться в эпоху, используя ее же приемы. Особая тонкость в субъективной основе истории: известно, что в образе главного героя Скотт Фицджеральд частично изобразил себя, остальное же гениально домыслил. Поэтому все слегка смещено, или, лучше сказать, сведено к одному уровню из-за некоторой ослепленности Фицджеральда временем: писатель в какой-то степени принимает свой век — ведь он живет в нем, и потому испытывает симпатию, пусть и поверхностную, к своим героям с их проблемами. В целом он, конечно, против подобных нравов и осуждает их. Однако именно сострадания недостает в «Шутовском хороводе» и (несколько в другом ключе) в «Возвращении в Брайдсхед». Стиль Фицджеральда — гибкий, легкий и подчас резкий; местами великолепно передано настроение (первая сцена в доме Бьюкененов). Отлично написаны все эмоционально напряженные сцены. Этот роман долговечнее произведений Лоуренса. Еще один аспект — классическая история верной, но неразделенной любви с трагическим концом. История разворачивается словно в беспредельной тишине, ощущение неотвратимости катастрофы дается как бы исподволь. Композиция романа безупречна.

Брейфилд. 1 апреля, уик-энд. Долгое путешествие через всю страну; вид грязновато-зеленых пейзажей не очень привлекателен. Старинные города в уродливом окружении фабричных строений. Интересные попутчики, мелькание чужих жизней. Три странных литовца или славянина сначала сидели рядом, потом устроились в разных концах автобуса, перестали общаться и не разговаривали друг с другом. Крупные смуглые лица, на всех новые габардиновые плащи и шляпы с загнутыми полями, придававшие незнакомцам несколько глуповатый вид. В грубых, тяжелых чертах затаилось нечто зловещее и жестокое. Из автобуса они вышли по отдельности, но на тротуаре собрались кучкой. Чем-то похожи на чикагских гангстеров, бесчеловечных, безжалостных и беспринципных, и потому выглядели совсем неуместно на мирном рейсовом автобусе. Один из них посмотрел вслед проходившей хорошенькой девушке, посмотрел оценивающе, без всякого восхищения, в его взгляде не было даже сексуального желания — только животный интерес, как у задумавшегося быка. Кондуктор только мне говорил «сэр».

Брейфилд — внушительный особняк в большом поместье, что-то вроде Брайдсхеда; во время войны он был разрушен, и сейчас стоит заброшенный и непригодный для жилья — дом из другой эпохи. Уродливые хижины из кирпича и рифленого железа разбросаны по парку, из-за этого он тоже выглядит не лучшим образом. Фасад стоящего на холме особняка обращен к реке Уз и маленькой, уютно обособленной деревушке Ньютон-Блоссомвиль, за которой тянется цепь холмов.

Майкл Ф. — занятный тип[52]. Черты джентри в нем явно присутствуют, но, как ни странно, он не очень-то соблюдает строгие правила провинциального общества (вроде майора Лоренса)[53]. Высокий, худое лицо, голубые глаза, белокурый, притворная naïveté[54]. Молодой сквайр с развитым чувством ответственности. Два своих прихода он посещает дважды по воскресеньям как почтительный церковный староста. Это раздражает Констанс. Он очень любезен, проявляет живой (часто поддельный) интерес ко всему, что ему говорят. Исключительно воспитан — так, что этого не замечаешь. После того как высморкается, тщательно прочищает нос — это целая процедура: каждая ноздря получает основательную долю внимания. Слушает Третью юмористическую программу: «Жутко смешно! Но если вы, ребята, не смеетесь, значит, буду считать, что это очень серьезно». Типичная притворная naïveté. Трудно сказать, сколько ему лет. Широкий диапазон — иногда он выглядит как двадцатилетний юноша, а иногда кажется, что перед тобой серьезный, обремененный заботами мужчина лет тридцати — тридцати пяти.

Роджер Пирс — вежливый, приветливый, как кокер-спаниель, хорошо воспитан. Как и у М., наигранная naïveté — своего рода протест против «высоколобых». Но в целом интеллектуальнее М. Кина на рыбалке. Носит ветхую куртку и потрепанные брюки. Очень общительный, прямодушный и терпимый, глубокий, но без запутанности.

У Констанс строгий взгляд, но теперь она выглядит счастливее. Вроде бы энергична, однако на все затрачивает неоправданно много времени. Находясь у них, гостем себя не чувствуешь. Нужно тоже работать — не меньше хозяев. Лучшее (еда и т. п.) тебе не достается — разве только случайно. Никакого желания угодить гостю. По воскресеньям надолго уезжают кататься верхом. Они не ощущают ответственности перед гостем в старом (возможно, буржуазном) понимании — когда хозяин и гость каждую минуту ощущали связь, словно скрепленную какой-то фальшивой договоренностью.

Характеры. Б., сестра М., — высокая, стройная, носит вельветовые брюки и твидовый пиджак; белокурые волосы постоянно в беспорядке; резкие, немного грубоватые черты лица говорят о твердом характере. Увлекается верховой ездой. Вечно занята — кормит лошадей или чистит конюшни. Ее муж, полковник Родзянко, выходец из России, — плотный, массивный, высокий мужчина, говорит на ломаном английском, носит густые полковничьи усы и до сих пор не изжил комплекс плебея. Известен как инструктор по выездке лошадей. Раздражает семейство тем, что не помогает вычищать конюшни и т. п. Похоже, его считают несколько жуликоватым[55].

Миссис Фаррер[56] — пожилая леди с острым умом и не менее острым языком, все еще деятельная и живо интересующаяся происходящим. По-прежнему grand dame[57]. Религиозная, практичная, великолепно воспитанная — этого не отнять. Странные голубые глаза, похожи на глаза ящерицы, она постоянно играет ими в разговоре. Наверное, в молодости была вызывающе красива. Слишком умна и проницательна, чтобы иметь сына такого наивного, каким представляется Майкл. Похожа на свою младшую дочь и на Р., которого К. не любит за его эгоцентризм.

Лэсси. Колли. Необычные иссиня-черные глаза со странно-отчужденным выражением. Овец побаивается. В доме фермера на положении домашней любимицы.

Дик. Хороший фермер, бычья шея, не лишен самодовольства, хотя и стыдится этого (ведь мы все его моложе). Практичный делец — своей выгоды не упустит. Не местный, говорит с акцентом, грубоватый язык. Его жена тоже практичная, в отношении К. проявляет себя несколько по-собственнически — словно хочет мне показать, насколько близка к семейству Ф. Подозреваю, что она судит о людях предвзято и грубо, по-снобистски.

Особняк заперт; за прошедшее время он сильно пострадал от непогоды, даже фасад выглядит уныло. Кое-что осталось от бывшего сада, цветет кустарник.

В воскресенье утром я надолго отправился гулять в леса поместья. Путь мой пролегал мимо очаровательной старой церквушки в Ньютоне по идущей вверх дороге — там дует холодный сильный ветер, и когда начинается ливень, он несет его дальше. Прекрасный апрельский день, терпко ощущается приход весны, все вокруг зеленеет, появляются цветы — фиалки, примулы, чистотел — они растут повсюду. Дальше простирается долина, затянутые дымкой леса, красные домики и зеленые поля. Все пестрит солнечными пятнами, они чередуются с тенью. Огромное небо, белые облака и яркая синева — в те моменты, когда небо не мрачнеет и не начинает идти дождь. Я жую бледно-фиолетовые цветы, высасывая из них нектар. За мной увязалась Лэсси, мне приятно, что она пошла со мной, чужим для нее человеком. Ветер холодный, дорога пустынная, все яркое, свежее, все полно надежды. Я чувствую себя счастливым, укрывшись от дождя в стогу, и особенно потом, когда могу продолжить путь к лесу, быстро обсыхая под лучами выглянувшего после дождя солнца. В лесу — ни души, я бреду не спеша по тропам, слушаю пение птиц, испытывая радость от того, что снова, после долгого перерыва, нахожусь на природе и наслаждаюсь одиночеством. Ко мне возвращается прежняя пантеистическая гармония, чувство, что мне понятно все происходящее в лесу; я испытываю восторг от разных мелочей, сценок, от всего, что происходит в ежесекундно меняющейся обстановке. Сверкающий и переливающийся под солнцем хохолок крупной синицы. Визгливый крик сойки, дрозд деряба, малиновка — все поют на разные голоса. Аромат цветущих растений, кучно растущих примул, нежный запах фиалок.

Феодализм все еще жив, сохраняется стародавняя атмосфера уважения к главной семье округи. Все крестьяне знают о существовании особняка и «мистера Майкла». «Мистером Фаррером» по-прежнему называют покойного père[58]. Невозможно даже представить, чтобы коммунистическая идеология смогла овладеть умами этих селян.

Бэзил Б. С нетерпением передает интимные подробности удавшегося в этот уик-энд любовного свидания. Петушиное самодовольство, рев удовлетворения. Ведь в этом доказательство его мужской силы, он вызывает зависть и восхищение, хотя его рассказ — смесь эгоцентрической гордости и психологического садизма. Вопрос в том (я начинаю ощущать раздражение от его «исповеди»), почему такие откровения не нравятся? Что это, обычные ревность и зависть? Или ханжество, мораль, оскорбленная на подсознательном уровне (я говорю на «подсознательном», потому что любой на его месте, в том числе и я, мог поступить так же, не испытывая при этом угрызений совести)? А может, это естественное неприятие интимных признаний, исходящих от друзей: ведь они тем самым открывают новые, неизвестные возможности в себе, а мы-то думали, что все о них знаем? Устоявшееся мнение теперь поколеблено, его надо как-то увязывать с новыми обстоятельствами. И когда я начинаю увязывать, то не могу отделаться от ощущения, что Б. все преувеличил, а то и выдумал — рассказ обольстителя, подобный пресловутым рыбацким байкам.

Невыносимая борьба между желанием писать и размышлять и необходимостью выполнять всю эту осточертевшую лишнюю филологическую и другую работу, что в конечном счете сводится к борьбе между нечистой совестью и добровольным принятием этого вызова, — вот откуда моя нерешительность и сомнения.

Питер Нерс[59]. Всецело поглощен экзаменами. Постоянно задает мне вопросы и сам же на них отвечает. У него есть все основания окончить «первым». Говорит только на профессиональные темы. Знает ответы на все важные вопросы. Мне неприятны люди, которые замкнулись только на университетских предметах, — они мирятся с пустотой и бессодержательностью, вместо того чтобы их отвергнуть.

Констанс. Чай и прогулка по Оксфорду. Она потрясающе выглядит, еще более юная, чем обычно. Меня непостижимым образом влечет к ней, хотя я нисколько не влюблен. Находиться в ее обществе спокойно и приятно. Даже молчать с ней не в тягость. Ее необычные причуды; когда она ничем особенно не занята, красота ее становится печальной.

Ли-он-Си, 6 апреля

Весна в расцвете, счастье, свет, радость и уверенность в себе.

Можно сказать, раскаленный вечер, хоть я и не вышел из себя. Исполняли Девятую. Мать вслух считает петли и шуршит бумагой. Отец спит. Тяжело и грустно: то, что пронзает мне сердце, с них как с гуся вода. Полное непонимание. Меня все чаще посещает чувство разрыва с миром. Печально, что мир так бесчувствен и плох, однако я горжусь, что сам обладаю интеллектом и знаниями. Особенно печально то, что человечество не стремится к самоусовершенствованию, и все же нужно предпринять усилия в этом направлении. Атлант всегда нужен.

«Набережная туманов»[60]. Великолепный фильм. Обнаженная трагедия алчности. Кафкианская безысходность. Безукоризненный профиль Мишель Морган. Сотни тонких, поразительных нюансов и удивительная музыкальная тема — простая, ностальгическая, полная драматизма. В зале во время сеанса раздавались смешки и хихиканье — часть зрителей в буквальном смысле не понимала, о чем фильм. Когда шли сцены с поцелуями, сзади доносился шепот: «Вот это по-нашему», — а какая-то женщина сказала: «Не стоило брать его с собой». В конце, когда собака рвется с цепи, чтобы выбраться наружу, зал громко хохочет. Ужасно сознавать, что так много людей не могут вообразить или почувствовать трагедию. Англичане питают естественное отвращение к катарсису, к sensibilité[61], ко вкусу трагедии. Они боятся проявлений чувств. Ненавижу проклятое высокомерие Бэзила Г.[62], когда он снисходительно называет этот фильм «одной из тех штучек, где жизнь выглядит как она есть», всем своим видом выказывая при этом дружелюбие, терпимость, удовлетворение, как если бы «жизнь как она есть» была чем-то вроде анекдота, а не реальностью, обыденной, убогой нормой существования жителя пригорода, получеловека по сравнению с горожанином. Средний англичанин лишен воображения и чувств, а если они у него все же есть, то он слишком занят, чтобы их выказать.

9 апреля

Новое слово для определения моего ощущения от сегодняшнего утра — жизнестремительность. Кажется, что жизнь с бешеной скоростью проносится мимо — целые периоды жизни мысли уходят, подталкивая друг друга, чтобы пройти мимо меня, сквозь меня, выйти из меня. Шпоры сомнения, шпоры самоуверенности, близость нервного срыва, слабость, предчувствие болезни и смерти. Внезапное стремление к нормальной жизни, желание поиграть в гольф. На четырнадцатой лунке я почувствовал усталость и расслабленность — все-таки физические нагрузки мне необходимы.

Особенность этого утра. Мне вдруг показалось, что мое сердце бьется, как кузнечный молот; глухие пугающие удары — бум, бум, бум. Я не знал, что делать. Меня охватила слабость, состояние было ужасным. Вышел в сад и выкурил сигарету. Потом вернулся в свою комнату. Сохраняя спокойствие, сверил эти глухие удары с ходом часов, с движением маятника. Я здесь слишком зажат.

12 апреля

Пребываю в странном беспокойстве. По существу, за эти каникулы я ничего не сделал, так что непременно буду третьим, или четвертым, или вообще провалюсь. Я говорю себе: нужно провалиться, чтобы стать свободным, дать себе реальный шанс. Если закончу вторым, это будет означать забвение. Стану преподавать историю, а не делать ее. Деньги, деньги, деньги — все упирается в них. Если бы только были деньги на два года спокойной жизни. На время для размышлений, чтения, неторопливого, без гонки, сочинительства. Представляю себе, как проваливаюсь на экзаменах, остаюсь без гроша и устраиваюсь работать на ферму или на корабль — куда придется. К счастью, мне все равно куда. Оксфорд уже выжат как лимон.

Внезапное потрясение при виде исключительно красивой девушки после малоинтересной партии в гольф сереньким, тусклым днем. Появление ее неожиданно и неуместно. Рыжеволосая маленькая распутница в длинном темно-голубом вельветовом пальто и черных туфельках без каблуков, похожих на балетные пуанты. Итак, снизу вверх: черные туфли, несколько сантиметров чулок, голубое пальто, рыжая грива волос, коротко подстриженных по последней моде. Она шла подчеркнуто жеманно, слегка неуклюже, как будто не привыкла ходить пешком. Яркое пламя на скучной лондонской улице, заполненной магазинчиками, барами и щитами с уродливыми афишами и объявлениями. Во мне она вызвала странную, ноющую боль, сердце подсказывает: она — совершенное воплощение девушки, с которой можно быть сексуально предельно раскрепощенным. Она — весна несостоявшаяся, упущенная весна.

Оксфорд, 18 апреля

Пьем с Джоном Ли[63]. Крепкий, приземленный, раблезианский тип. Никакой утонченности, плаксивости и лицемерия. Консерватор. Клиентура здесь многоликая, находящаяся в основном на периферии общества, — социалисты, литераторы, разные сомнительные личности, бывают и semi-demi — женщины из светского общества, они сидят у стойки и поглядывают по сторонам. Одна хорошенькая живая девушка постоянно посматривает на дверь, хотя никого не ждет — возможно, надеется на некое символическое явление. Кафкианское чувство. Наверху блондинка в зеленом платье с глубоким вырезом, молоденькая, простодушная, много пьет, строит глазки, громко говорит и смеется с мужчинами за своим столом. Жалкий эрзац подлинной радости и веселья. Похоже, что для нее пить вино в модном заведении, болтать с вульгарными мужчинами, курить, ничего не делать, просто существовать — на самом деле скука смертная плюс смутное ощущение, что жизнь протекает бессмысленно. Возможно, простая, искренняя, естественная попытка сблизиться с ней могла бы снять налет показного равнодушия и типичного ресторанного поведения.

«Праздничный день». Замечательный французский фильм[64]. Почти документальные съемки жизни французского провинциального городка. Насыщенная, достоверная атмосфера. И сам Тати, долговязый, ни на кого не похожий, застенчивый клоун.

25 апреля

Идет снег. Очень холодно, а все деревья в цвету. Что-то странное витает в воздухе, рожденное холодом предчувствие нового времени, смены прежних погодных условий.

26 апреля

Болезнь возвращается. Я чувствую себя одержимым, проклятым. Мне понятны средневековые суеверия — если бы я только мог поверить в эти духовные выдумки вроде чудес в Лурде. Но я знаю, что всему виной какой-то микроб или некая физиологическая аномалия. Фантазией тела не вылечишь. Здесь нет ничего духовного.

Днем гуляем в парках. Ясный теплый день. Люди хорошо одеты, на водной глади прудов — лодки, лебеди, дикие утки. Видел выводок утят — шесть пушистых комочков. Шоэн, молодой рыжий сеттер, невоспитанный, гибкий, аристократический, носится скачками по дорожкам, по траве, обнюхивает людей, гоняется за другими собаками, все время пребывает в движении. Маленький мальчик в ярко-красных брючках и девчушка в ярко-красном пальто смотрят на тускло-зеленую, в солнечных бликах реку, у девочки в руках желтые цветы чистотела. В этих парковых сценках есть особое очарование, идущее от величественного фона — деревьев, троп, зелени. И еще движущиеся пятна, разноцветные платья, собаки, детские коляски, сами дети. Вспышки ярких, кричащих красок, ярко-красных и ярко-синих, — все просто, наивно, весело. Парк — это радость. Тропы ведут невесть куда, нет коротких маршрутов, и потому все гуляют в свое удовольствие. Торопливая ходьба — грех.

Бэзил хочет помочь мальчику запустить игрушечный планер. Чтобы немного утяжелить его, он кладет в зажим на носу шестипенсовик. Монета оттуда вываливается и теряется в траве. Бэзил терпеливо объясняет мальчугану, как запустить планер, почему он летает и почему сейчас ничего не выходит. Затем сам бросает его, игрушка разбивается. Питер Мэлпес и я не можем удержаться от смеха — мальчик же вот-вот расплачется. Грех смеяться, но очень уж смешно. Бэзил становится на колени, говорит, оправдывается, дает мальчугану шиллинг. Подходит отец мальчика. Бэзил опять пускается в объяснения. Все кончается хорошо.

Бэзил исключительно точен во всех нюансах своих действий и поведения — он, как искусный фехтовальщик, отбивает удары жизненных обстоятельств. Вежливый и обаятельный, он может, если надо, быть и резким. Люди бессознательно принимают его жизненную тактику, им импонирует его savoir vivre[65]. На практическом уровне он также обладает достаточными социальными навыками.

Еще мы встретили на своем пути огромного желтого шершня. Похожее на осу, упитанное мощное насекомое сидело у дренажной канавы. Я направил на него свой велосипед, но оно юркнуло в щелку и взлетело только после того, как я проехал мимо. Жуткая тварь.

Дни проходят бессмысленно. Ты просто существуешь, тебе то весело, то грустно. Больше ничего — никаких определенных достижений. Эти дни не останутся в вечности, их не коснутся лучи славы. В этом величайшая вина Оксфорда — тут понемногу, плавно, мягко, легко скользишь, сползаешь в уютное состояние никем и ничем не нарушаемой праздности, когда все дни — как старое золото, и все углы сглажены. Такое впечатление, что в городке установлен фильтр, отсеивающий как крупные неприятности, так и высшие радости бытия.

3 мая

Вечером зашел Подж Портер и объявил о крахе своего брака[66]. Его спокойствие и кажущийся цинизм выглядят удивительно неуместными. Подж относится к своему положению бесстрастно, никаких истерик или других проявлений экзальтации. Его отношение к жизни — любопытная смесь реализма и цинизма, сочетание естественного и надуманного разочарования в природе вещей. Подж — ярый антиромантик, разрушитель воздушных замков. Эйлин он сравнивает с опасно слабохарактерным Орестом. Ему недостает сердечности, но это искупается его подлинностью, сильным характером. Ум, разочарованность и чувство юмора — неплохое трио. О своих домашних и финансовых трудностях, о космологических отблесках на абсурде тривиальности он говорит в забавной, шутливой манере заправского шоумена. Блестящее использование им метода Сократа — позитивная, атакующая, разрушительная критика при недостаточной образованности — развивает ценные качества в его друзьях. Такие люди встречаются чрезвычайно редко, хотя он никогда не согласится с этим.

5 мая

Сегодня прилетели стрижи — значит, пришло лето. Они летали в тумане из-за низко нависших облаков.

8–9 мая

Люсьен Жак — плюгавый, невидный человечек с узким лицом, седыми волосами и прекрасными кроткими карими глазами. Снисходительный и мудрый джентльмен-крестьянин. Простой и искренний. Умен. Знает Матисса. Несколько лет пас скот в Провансе. Его облик дышит спокойствием и миром, в нем есть та животная смышленость и мягкость, какая встречается только в людях, тесно сжившихся с природой — цветами, запахами, пейзажами, сельскими видами. Восхитительный человек. Не помню, чтобы кто-то другой так быстро произвел бы на меня столь чарующее впечатление[67]. Какой контраст с раздражительностью и циничной приземленностью Флушера! Спокойный, доброжелательный человек. Расположен ко всему миру. Создается впечатление, что он всего лишь бесхитростный любитель жизни, но на глубинном — не поверхностном — уровне он достиг великой вещи: мира в душе. Поразительно, когда вдруг встречаешь человека, обретшего мир.

9 мая

Люсьен Жак. Сегодняшнее впечатление подкрепляет вчерашнее. Он превосходно вписывается в свой мир. Умный, скромный, редкие вспышки самолюбия. Любимый композитор — Моцарт. Знает Г. Дж. Уэллса, Жида и других. Удивительно легко приспосабливается к обстоятельствам. Говорит очень тихо и медленно, но люди останавливаются и слушают. Речь его проста, иногда несколько эксцентрична, pittoresque[68]. Удивительно, но он принес с собой солнце — вот уже два дня стоит солнечная погода. Ни одного облачка за сорок восемь часов. У него дар Мидаса. Руки полные, с короткими пальцами, чуткие. Непрерывно курит. Особая манера сидеть — полностью расслабившись и опустив плечи, причем видно, что ему вполне удобно, да и сутулым его не назовешь. Когда ест, крепко держит нож и вилку, держит по-мужицки, не заботясь об окружении; мы следим, чтобы нож составлял одну линию с указательным пальцем, он же держит его под углом, довольно неуклюже. Сегодня вечером, на закате, он сидел в саду, привалившись к дереву и надвинув берет на глаза, одну ногу согнул в колене, опершись на него локтем так, что кисть свободно свисала, другую вытянул. Поза дышала непринужденностью и — хотя ему, должно быть, уже есть пятьдесят — юношеской непосредственностью. Такую позу не сможет принять человек, не работавший семь лет пастухом и не сидевший на изнурительной жаре, присматривая за стадом неделями, месяцами. Казалось, он может провести в такой позе вечность. У его глаз пролегли морщинки — следы не сходящей с лица улыбки.

Ненавижу ясную майскую погоду. Она слишком хороша. Абсолютная красота, счастье всегда несовершенны. Недалеко от вершины, но не сама вершина.

18 мая

Первый день лета, ужасный день. Бледно-голубое небо, белый пух облаков, ни ветерка, только тяжелый, изматывающий жар. Космически прекрасная погода. Слишком много некрасивых Цветов хвастливо раскрыли свои бутоны, люди же выглядят подавленными. Летней хорошей погоде в Англии почти всегда сопутствует тяжелое чувство.

Разговор с Мерлином Томасом о моем будущем. Я чувствую себя виноватым, пристыженным и слегка недовольным тем, что решил плохо учиться. Когда я сказал ему, что не осмеливаюсь учиться хорошо, он не придал моим словам значения и заметил: «У меня ты между первым и вторым учеником». Это настолько не походило на правду, что я промолчал. Мне хотелось рассказать ему все об охватившем меня чувстве протеста, но такие вещи нельзя рассказать. Я не собираюсь исповедоваться ни перед ним, ни перед домашними, ни перед кем-то еще.

Вийон. Как он выделяется на фоне остального литературного леса! Мощный, темноволосый, яркий, наивный и мудрый, болезненный, ироничный, веселый, недовольный судьбой, мускулистый, нервный, искореженный. Тугой как лук. Никакого послабления, никакого перерыва, чтобы снять напряжение. В этом литературном лесу он очень тонкий и очень высокий. Никакого отложенного на будущее жирка — только твердое, неодолимое ядро[69]. Никаких ложных романтических свойств, никакой мягкости или сентиментальности (он находится на противоположном от Вордсворта конце; последний, напротив, добивался эффекта с помощью мягкости и сентиментальности. Вордсворт и вполовину не достоин неувядаемой славы Вийона, но работать в его романтической манере гораздо труднее).

Весь вечер меня, словно туманом, окутывает невозможность чем-то заняться. Этот туман никак не рассеивается. Перечитываю пьесу «Пандар» и вижу столько недочетов, longueurs, что это нагоняет на меня скуку. Главное — продолжать работать, тянуться к вершине воображения и творческого потенциала, что находится всегда впереди, где-то в новом мире за углом. Живительная сущность; только с ее помощью можно проникнуть в сопротивляющееся будущее и ярко осветить настоящее.

Банкет в честь победы на лодочных гонках. Состоится в 1.15 сегодня ночью. Мужская средневековая оргия. Пьянство и еще раз пьянство. Крики, марши, беззаконные действия. Помнится, я колотил по забору железными прутьями. Потом забился в дальний угол университетского общежития. Сейчас чувствую себя очень уставшим.

Консультация с Хардингом[70]. Вот типичное порождение Оксфорда. Невыносимо медлительный, дотошный и педантичный. Голос невыразительный, навевающий сонливость, однако без всякой протяжности, — в нем нет ничего, за что можно было бы зацепиться.

Скучный, как пустыня. Еще один маленький человек здесь — своей незначительностью он полностью подходит под категорию «маленького человека», — у него есть тетрадь с белой наклейкой, на которой аккуратно выведено «Литература восемнадцатого века». Видно, что на написание каждой буквы потребовалось время: палочки и изгибы букв толстые, такое достигается многократным параллельным вождением пера. Буквы украшают завитушки, но все в меру. Психология человека, тратящего время на подобную каллиграфию, — это психология умственно отсталого школьника. Было интересно представить себя на его месте, праздно раскрашивающим тетрадь. Какое пустейшее занятие! Вообразить это оказалось так же трудно, как представить себя в Патагонии. В любом случае таким людям надо запрещать работать.

28 мая

В золотистом очаровании — сам день неровный, солнечная погода перемежается с облачной — мушка с изумрудным брюшком села на мой залитый солнцем грязновато-серый подоконник ровно в 10.21 утра. Я мог бы написать по этому поводу стихотворение, но решил запротоколировать это событие. Маленькая мушка с зеленым брюшком появилась на Вудсток-роуд, 72, в 10.21 утра, 28 мая 1950 года, в момент краткого проблеска солнца. En fais ce que tu veux[71]. Мне хочется все записать — каждое мимолетное, мельчайшее пятнышко, которое входит в симфонию света.

Чтобы быть точным, я должен записать так: моя комната, Вудсток-роуд, 72, Оксфорд, Англия, наш мир, наша Солнечная система, наша Галактика, наш космос. Мы представляем себе один космос, я же представляю несколько, они увеличиваются в объеме и сближаются. Взаимопроникновение космосов! Как вращающиеся спицы колес — так же заменяют друг друга, разрушая.

В уик-энд опять не работаю. Вечер провожу с Бэзилом Бис-тоном и Джоном Ли. Наутро День Святой Троицы. У меня раскалывается голова, а во рту и в мозгах отвратительный привкус безделья и пустоты. Тупая, однообразная безнадежность похмелья. Бесполезность его. Бесполезность моей бесполезности. Ненавижу себя: ведь совершаю вещи, за которые испытываю презрение к себе. Я сел за стол, пытался работать, слушал радио, думал, мечтал, и все мне было противно. В такое утро можно сгоряча, в порыве раздражения, покончить с собой, понимая, что впоследствии пожалел бы об этом. Грустный, подавленный, переживая перепады настроения — постоянные спутники похмелья, я понимал (мне ненавистна мысль стать рабом чего-либо, в том числе и алкоголя), что все это вещи второго сорта, пустая трата времени. Можно найти занятие получше.

Я пытаюсь жить, быть экзистенциалистом, наслаждаться каждой секундой, но что-то все время мешает — мучает подозрение, что есть нечто, что я упустил. Кроме того, всегда есть завтра и вчера. А из того, что мы о них знаем, причем много знаем, невозможно замкнуться в сегодняшнем дне. Прошлое — судья и критерий настоящего. Подлинное наслаждение — в настоящем моменте, однако насколько это воспоминание будет приятным, зависит от того, как оно воспринимается на фоне прошлого. Будущее же — испытательный полигон, где проходят проверку наши мечты и планы. Шкаф для идеалов, умаляющих настоящую реальность.

Большую часть дня лежу в саду. День жаркий, располагающий к лени. Вокруг много людей. Пришла пить чай Констанс, стройная, молчаливая и скрытная, как обычно. Сидя на ковре, мы маленькими глотками пили китайский чай и изредка перебрасывались отдельными фразами. Я чувствовал себя удовлетворенным, bien[72]. Потом отправились к Поджам. Мы сидели в саду, и я играл с котенком, глаза которого в зависимости от угла зрения приобретали то цвет морской волны, то розовато-лиловый. Поджи были непривычно циничными, но не теряли свойственную им способность быстро переключаться на вопросы метафизики, философии, жизни и искусства. Они специалисты по части углубления темы. Говорили об успехе и искренности. Они отказываются верить, что я мог бы работать на ферме, не испытывая интеллектуального голода. Я же чувствовал, как во мне крепнет смутное намерение устроить из своей жизни эксперимент, попробовать быть полностью честным и искренним с собой. Ведь это мой единственный шанс — так используй его с умом, насладись этой возможностью. Нет никакого смысла готовиться к экзаменам — они ведут к благополучной карьере и постепенному загниванию. Такой путь — открытая дверь, но входить в нее не надо. Отнесись с презрением к предлагаемому благополучию — вот правильное решение. В ответ мне приводили неопровержимые факты, работающие против моего решения. Но я, слава Богу, еще достаточно молод, чтобы справиться со всем, что будет мне препятствовать без всяких на то причин. Этот вечер я провел не без пользы, и хотя сам говорил, по своему обыкновению, немного, зато сумел оформить в мысли свои чувства. Я истово верил в свободу воли и был готов признать правильность своих убеждений и действовать в соответствии с ними. Нет сомнений — я хочу жить по своему выбору, то есть, говоря другими словами, писать. Хочу быть как можно свободнее, чтобы живущему во мне художнику было просторно.

2 июня

Вчерашняя консультация с Хардингом была адом. Два потерянных часа. Настолько бездарно потраченных, что кажутся двумя годами, вот настоящий грех, чистое варварство. Эта его неуверенная манера, поиск нужного слова. Он постоянно теребит очки или шнурки, раздумывая, что бы сказать. С уважением относится к банальностям, подчеркивает очевидные вещи. Его речь перемежается долгими паузами, такими долгими, что испытываешь смущение, гнев, смех. Полное отсутствие живого интереса к работе. Академическая сухость. Чувство юмора отсутствует. Раздражает его манера делать ударения, повышая голос или делая его более вкрадчивым, на словах или предложениях, несущих значение, к которым традиционно существует уважительное или восхищенное отношение. Словно им движет не искреннее восхищение, а один лишь обычай. Голова моя раскалывалась, трещала от неудовлетворенности. Находясь в подчиненном положении, я был взбешен, напряжен и взволнован тем, что такой недоумок может быть преподавателем. Лица остальных студентов были неподвижными и непроницаемыми. Я видел, как за окном двое шедших по улице людей вдруг остановились и прильнули друг к другу, жадно целуясь. Она провела рукой по его голове. В то время как Хардинг витийствовал, навевая сон, я мечтал о губах той девушки, на Квин-лейн.

8 июня

Ежедневный ад и атрибуты экзаменов. Это значит, что надо рано вставать, надевать темный костюм и белый галстук, брать с собой плащ и академическую шапочку, входить в университетское здание, подниматься по каменным ступеням, оказываться в большом зале, где сидят согбенные фигурки, а после писать, писать, писать. А каждый вечер зубрить как безумный, готовясь к очередному экзамену. Череда настроений: эйфория, самонадеянность, склонность к шутливости, отчаяние, усталость, возбуждение, депрессия. Сейчас я поглощен экзаменами и переживаю все эти эмоции. Отношусь к сдаче серьезно и удивляюсь, как много знаний удается извлечь из прошлого. Невозможно сопротивляться желанию победить экзаменаторов. Но сейчас я сижу между двух стульев. Умен, но ленив.

14 июня

Экзамены. Сегодня я сдал самый трудный экзамен. Чувство облегчения и самодовольного ликования. Никто не работал меньше меня и никто не заслуживал меньшей оценки. Мне повезло, и еще сработал мой метод усиленной подготовки непосредственно перед экзаменом — я верю в него. Каждый вечер я зубрил как сумасшедший и легко справился с вопросами. Какой все же фарс эти экзамены, они не позволяют правильно оценить знания! До смешного неэффективны. В основном дело тут в памяти. Один вопрос по огромному материалу! К счастью, я отношусь к экзаменам как к фарсу, как к игре, которой не избежать, — будь что будет. Относиться к экзаменам серьезно — должно быть, большое страдание.

16 июня

Э.М. Форстер «Хауардз-Энд». Скучная, лишенная очарования книга. Странная, написанная в женской манере, со старомодным душком. Словно автор — образованный кролик. Неинтересны и неубедительны попытки писателя разрешить мелкие моральные, философские, психологические и метафизические противоречия. Относительно красочный стиль, но при этом ни одного по-настоящему яркого описания. Есть в книге и чувствительные, романтические моменты. История, возможно, и достоверна, но ей не хватает убедительности, вредят и элементы цинизма. Атмосфера приглушенная, болезненная.

19 июня

Последний день выпускных экзаменов. Экзамен был трудный, и сдал я его неважно. Когда все закончилось, я чувствовал себя ни хорошо, ни плохо. Своего рода антикульминация, но не совсем. Облегчение: ведь неприятный период в жизни остался позади. Новое ощущение свободы, независимости и — бесцельности.

20 июня

Расположившись в саду Нью-Колледжа в солнечный ветреный день, читаю «Грозовой перевал». Как приятно читать книгу, действие которой не тормозится символическими или психологическими отступлениями. В саду появилась хорошенькая девушка в пляжном костюме; подобрав повыше юбку и обнажив плечи, легла на траву у берега. Тут в сад входит тучный Исайя Берлин[73], по убеждениям космополит, и следовательно, человек неприятный по традиционным английским стандартам, а с ним юный Джеймс Джолл, стройный и белокурый. Оба в темных костюмах. Совершив невероятные прыжки, оказываются за углом, где лежит красавица — голова ее прикрыта капюшоном, — поглядывают искоса в ее сторону, что-то обсуждают, весело и самодовольно посмеиваясь. Я пытаюсь представить, на что похожа эта сценка, и решаю, что она взята из жизни монастыря. Как если бы монахи увидели купающуюся пастушку. Я вижу Исайю Б., погружающегося, подобно морской свинье, в глубокую, темно-зеленую тень каштанов, в то время как его совиная голова, выпученные глаза и толстые губы по-прежнему обращены в сторону девушки. В какой-то момент он выглядит совсем как сатир.

21 июня

Интересный вечер с Поджами и их другом, малоизвестным режиссером Стивеном. Этот высокий бунтарь выглядит для своих лет (35–37) молодо, его переполняет наивная вера в коммунизм.

Сам он это отрицает, но левое крыло, к которому он примыкает, простирается так далеко, что «социализм» тут — простой эвфемизм. С неприязнью относится к среднему классу (из которого вышел сам). Называет себя прирожденным революционером, судя по его словам, можно подумать, что это же везение, как врожденное умение плавать или кататься на коньках. Ненавидит Америку, капитализм, консерватизм. Опасная, ограниченная, пылкая личность. Не имеющая корней, разрушительная. Поджи, как обычно, циничны и веселы, их пессимизм выглядит нелогично. У Эйлин есть привычка шокировать, вести себя вызывающе, и это вносит свежую струю. Время, проведенное в их обществе, после недели безделья, сосредоточенности на себе и потворства своим капризам подействовало на меня как холодный душ. Говорили о войне, экономике, о шансах на существование, выживание. Теперь это был уже пессимизм взрослых, серьезных людей. Темная полоса, внезапно закрывшая тонкую радугу. Я молчал, никак себя не проявлял, слушал, чувствуя себя чужим, мудрым и более глубоким, чем остальные. Слушая коммуниста, я почувствовал правоту Вольтера («cultiver notre jardin»[74]), эти слова подходят для такого раздерганного существования, как наше. Они означают: занимайся своим делом, но не будь эгоистом — живи и оставайся самодостаточным, помогай, если нужно, будь терпимым, довольным, не высовывайся, занимайся философией, наслаждайся природой и простотой. И никогда, никогда не связывай себя обязательствами, касающимися неких идеалов. Мученичество никогда не приносит результатов. Когда дело касается ума, широта важнее долготы.

Когда я уходил, мне вручили подарок, пьесу «Юнона и павлин»[75], с дарственной надписью. Поступок тронул меня: несмотря на разницу наших взглядов, я чувствовал большую симпатию к этим людям. Они принадлежали к тем моим друзьям, которых я меньше всего хотел бы потерять. У Бэзила Бистона есть здравый смысл, он близок к природе; у Роджера Хендри напор; Гай Харди невероятно обаятелен; Подж и Эйлин умудрились соединить в себе все эти качества. Я воспринимаю их как одну личность.

Большую часть дня провел с Бэзилом в Минстер-Ловелл. Рисовали пейзажи. Я, как всегда, был слишком нетерпелив и радостно возбужден. Использовал слишком много кричащих сочетаний. Потом тот же вид передал в кубистской манере.

Ли-он-Си, 27 июня

Последние дни я провел с большой приятностью для себя. Бэзил — отличный товарищ, но он подавляет во мне все лучшее. С ним я потакаю своим прихотям. В течение долгого времени я не пишу стихов, вообще ничего не пишу. И все же жизнь моя наполнена, и, если бы не последнее обстоятельство, я был бы счастлив. Жизнь должна быть свободной для творчества. Здесь, в Ли, я ощущаю себя как в вакууме, находясь меж двух миров. Оксфорд, передавший мне все лучшее и худшее, что в нем есть, остался позади. Чувствую, как во мне растет новое физическое «я» — тело стало мощнее, кожа смуглее, лицо округлилось и повзрослело, и, если я нахожусь в хорошем настроении и улыбаюсь, верхние веки опускаются под углом и набегают морщинки. Эта новая личность более гедонистическая, самодовольная, доминирующая и напористая. Однако я чувствую себя глубоко аморальным человеком, как будто неприятие абсолютных понятий ослабляет у меня чувство справедливости, добра, долга и респектабельности. Как раз в это время известия о корейском инциденте затмили яркие события личного существования. Американцы вмешались, и возможно, в этот момент их убивают. Война потирает руки[76].

29 июня

Брейфилд: радость от тяжелой работы, напряжения и ритма физического труда. Моя задача — управлять лошадью с телегой, проезжая две-три мили по проселочной дороге. Чувствую себя летчиком-испытателем на новом самолете. Кожа на руках у меня нежная. От черенка вил мгновенно образуются волдыри. Вокруг дома множество ласточкиных гнезд — под крышами конюшен, рабочих сараев. Какие это радостные, красивые, блестящие, воспевающие синеву небес создания! Двенадцать голубей выпорхнули из зарослей желто-зеленого клевера и дикой горчицы, их веерообразные черно-белые хвосты и бронзовые спинки смотрятся великолепно. У дороги работник косит траву; в ремне за спиной он держит точильный камень, кожаный ремень специально изготовлен для этой цели. Каждый, кто проходит мимо, говорит что-нибудь про его успехи. Тут очень тесное сообщество. М.Ф. знает, по сути, всех — и взрослых и детей. В Ньютон-Блоссомвиле — название на скорую руку! — теперь на девять жителей больше, чем в Книге первой всеанглийской переписи.

Новой жизни сопутствует множество мелких неприятностей. Волдыри, порезы, синяки. У меня притупилось чувство физического напряжения, медленно текущего времени. Здесь меня все критикуют, каждый по-своему; это критика сельских жителей, они счастливы высказать свое мнение и получают от этого удовольствие. Фрэнк и Джек; один мрачный нытик, вечный жалобщик; другой тоже любит поныть, но делает это с улыбочкой, веселым огоньком в глазах. Они вспоминают старое время, расцвет их молодости. Сегодня произошла катастрофа. Я вывозил за ворота телегу, груженную сеном, и случайно въехал в боярышник — телега накренилась, опрокинулась и сбила с ног Трупера, тащившего воз. Шок, паника. Трупер старается встать на ноги. Я не отхожу. Прибежали остальные. Несколько минут продолжалась безумная возня — пытались отцепить коня от телеги. Клубы пыли и взлетающие в воздух копыта. К счастью, никто не пострадал. Я не получил ни единой царапины. Майкл чуть ли не потешался над этой сценой, он удивительно умеет владеть собой и не теряет присутствия духа, когда встречает препятствия на своем пути.

Длинноногий худой М. — настоящий сгусток энергии. Постоянно что-то делает. Если прекращает свою деятельность в одиннадцать, то возобновляет ее в полшестого утра. Обходит поместье, все осматривает, проверяет, чтобы убедиться, что все в порядке. И так 14–16 часов каждый день. «Я слишком устаю, у меня не остается времени для себя — даже почитать не успеваю, не то что писать».

6 июля

Работа и усталость притупляют все остальное. Замечаешь нечто интересное, какое-то время помнишь, представляешь, как это можно изложить и записать, а потом забываешь. Главное здесь — земля и напряженный труд. Навоз и работа. Неумолимая череда кормлений и возделывания почвы, почти всегда на грани срыва. Есть хорошие минуты. Гусята, глупые и пугливые (ну-ка следуй за вожаком), — у них крошечные крылышки и дрожащие лапки. Гончие, Богиня и Гордон, вечно голодные, грязные, тощие, в постоянном поиске, держатся дружелюбно, но близко не подходят, о дисциплине не имеют ни малейшего представления.

Майкл Фаррер — любопытная смесь интроверта и экстраверта. Он приветлив, вежлив и ласков со всеми, однако ни с кем не хочет близко сходиться, не хочет знать мысли и характеры других людей. Все его старания уходят на решение мелких проблем. У него есть собственный, хорошо разработанный словарь сленга — экстравагантные названия для разных состояний. Так, стужу он именует Генри Чиллингтоном. Меня неизвестно почему зовет Веллингтоном. Кормление свиней у него «операция хрюшкаест» и т. д. Все семейство отличает крайне несентиментальное отношение к жизни. Лишь изредка ледяная корка трещит, и ты видишь под ней настоящего, живого человека. М. каждому говорит почти одно и то же, со всеми обращается с грубовато-снисходительным добродушием. Он не считается с чувствами других людей, но его резкие выпады окутаны таким шармом, что не могут обидеть и не приносят вреда. Он и миссис Ф. беседуют и вежливо обмениваются небольшими подарками; создается впечатление, что оба при этом знают: это одна лишь игра, ничего серьезного. Двойная радость — давать и получать. Констанс часто приписывают чувства, которые редко ее посещают: «Констанс ужасно рада, она шлет свою благодарность…» и т. п. Майкл всегда ее прикрывает.

Констанс беседует преимущественно о лошадях и скачках, часто повторяется и говорит то же самое, слово в слово. Я сижу, улыбаюсь и молчу, чувствуя, как во мне нарастает скука и раздражение. Ненавижу атмосферу соревнований, когда к лошадям и к девушкам-наездницам относятся как к игрушкам. Братство пота и опилок. Мне кажется нелепым вот так сидеть и серьезно обсуждать подобные вещи.

17 июля

Установленный порядок в Брейфилде — тяжелый, притупляющий восприятие. Я всегда так устаю, что пустил все на самотек. Деревенское существование, где недостает мужской силы, слишком напряженное, слишком перегружено работой, чтобы удовлетворить того, кто не является животным в человеческом облике. Ни на что не остается времени. Майкла это не смущает. Похоже, он не нуждается в отдыхе, в смене сельского труда на интеллектуальную или художественную деятельность. Только работа — никаких развлечений. У меня день на день не приходится, но обычно с 7 до 9 утра я кормлю цыплят, телят и гусей; с 10 до 13 заготавливаю сено или окучиваю сахарную свеклу; с 14 до 17 делаю то же самое; с 17.30 до 19 кормлю животных и собираю яйца. Но по непонятным причинам мой рабочий день никогда не заканчивается раньше 21 часа. Однажды я работал с 6 утра до 21 вечера только с двумя перерывами: час на завтрак и полчаса — на чай. Временами от всех этих бесчисленных обязанностей на меня наваливается усталость, и тогда приходится бороться с собой, доказывая, что я могу работать. Однако такая жизнь — великолепное очищение после Оксфорда: тяжелый труд, жизнь на природе, близость к естественному существованию. Смерти и рождения животных, ощущение связи между событиями; факел продолжают нести, невзирая ни на что. Я не мог бы прожить всю жизнь под таким давлением. Существование становится насмешкой. Кто-то делает добровольно то, для чего в противном случае потребовался бы концентрационный лагерь. Но есть и свои награды. Я обожаю управлять трактором. Сам трактор представляется мне большой и дорогой игрушкой.

Особенно запомнились два случая — один приятный, другой ужасный. Последний связан с ягненком, в котором завелись черви, они проели ему весь зад, с легкостью забираясь через его кожу внутрь и вылезая наружу. Это был какой-то кошмар. Мы вымыли ягненка в сильном дезинфицирующем растворе, удалив около кварты червей. Потом я пытался вытащить оставшихся червей из проеденных дыр хирургическими щипцами. Ягненок умер через полчаса после ванны. Бессмысленная жестокость этой жуткой смерти пугает. Какое ужасное, нелепое существование! В другом случае в старом железнодорожном вагоне вдруг обнаружили груду рамок со старыми медовыми сотами, они по-прежнему хранили крепкий, дивный аромат бывшего меда, запах этот — свежий, тонкий, настоянный, медово-восковой, бархатный — был смягчен безветрием и временем. Запах подобен тихой заводи, навевающей тоску о прошлом, полной разного рода воспоминаний — душевных и плотских. Воспоминаний о богатстве и наслаждении, здоровом природном наслаждении, о всеобъемлющем золотом веке. Среди этих воспоминаний и сочные, густые, незабываемые ароматы.

Кормлю поросят из бутылки; к ним чувствуешь какую-то удивительную нежность. У матери нет молока, и поросята слабели и умирали один за другим. Они ходят, приволакивая ноги, визжат и все время ищут местечко потеплее. Их веки, реснички, крохотные пальчики прелестны и утонченно-хрупки.

Ванна для овец. Я сам придумал такую ванну — лист железа и плотная загородка вокруг. В одно прекрасное утро мы пропустили через это устройство пятьдесят овец. Довольно утомительная процедура: они такие большие и неуклюжие, а каждую надо погрузить с головой. Мы сами промокли до нитки. Деревенский полицейский со смехом следил за нашими усилиями и даже назвал меня «старина». Полицейский хочет казаться строгим: ведь он еще молод и явно рассчитывает на повышение.

Неизбежное однообразие дней. Они исчезают зловещим образом, как невидимые двери-тайники, о которых никто не помнит, где они были раньше. Начинаешь привыкать к полям, животным, людям, тебя поглощает поток текущих, однообразных дел, и ты уже не знаешь, как выбраться из этого потока. Деревня — сама себе часы.

Ситуация в Корее заслоняет все остальное. Сам я равнодушен и безразличен к тому, что там происходит. Уверен, что для Южной Кореи коммунизм был бы лучшим решением, но уверен также и в том, что для нас этот вариант был бы наихудшим. Если бы обе стороны могли видеть эту относительность. В каком-то смысле для коммунистов это крестовый поход.

Устный экзамен. Нас по одному вводят в экзаменаторскую. Пять преподавателей, трое мужчин, две женщины, сидят за столом — трое во главе, двое по бокам, словно военно-морской трибунал. Мы входим по одному и беседуем с ними. Мне дали говорить на французском всего пять минут. Я прочел последний монолог из «Федры».

Чендлер «Прощай, любимая». Обыкновенный, легкий, изобретательный писатель, умеющий держать аудиторию в напряжении. Скоро назад, в безжалостную сельскую рутину. Временное пристанище.

20 июля

Весь день чувствую себя больным. Недомогание, слабость, Тошнота. Но работы много. Утром рыли яму, чтобы похоронить свинью. Нам обоим это напомнило, как мы копали канаву для сортира; возможно, вскоре нас ждет то же самое.

Не знаю, что делать с фермой, если начнется война, — говорит Майкл.

Говорит так, будто остаться дома и продолжать работать невозможно. Его добросовестность просто уникальна. Однако именно поэтому я испытываю к нему легкую толику презрения. Не могу отделаться от мысли, что долгие часы работы, его упрямство, повышенное чувство долга — и на народе, и наедине с собой, все это говорит об уме, чьи пределы велики, но все же ограниченны. Прекрасный член общества. Неприкаянные же, вроде меня, остаются в одиночестве.

Тони. Белокурый темноглазый мальчуган, великолепно знает птиц. Робкий, простодушный, соображает медленно, но не дурак. Ум не городской, а сельский. Его родители — бедняки. Прекрасные человеческие данные. Я вспоминаю о нем, когда узнаю, что лорд Лейк ежегодно жертвует на гончих Окли 350 фунтов. Как мне это противно! Десятки богатых фермеров и скотоводов отдают деньги на охоту. Будь у меня воля, я покончил бы с охотой как с чумой. Эти деньги нужно было бы раздать мальчишкам — таким, как Тони, чтобы они могли купить себе рыболовные крючки и леску для рыбалки, и еще бинокли, чтобы наблюдать за птицами, и книги для чтения.

23 июля

Снова начинаю чувствовать «контакт» с дикой природой. Весь секрет в медленном, осторожном движении, развитии интуиции, а также в постоянном — не время от времени — внимании к окружающему миру. Я видел, как водяная крыса плавает в пруду, заросшем кувшинками; это усатое животное издает своеобразный запах, оно добродушнее нашей обычной крысы и приятнее на вид. Крыса плавала в пруду неспешно, но без вялости и с пользой для себя. Заливаются ласточки. Слов не нахожу, как мне нравится их пение.

Хелен Сондерс. Крупное темноволосое массивное существо с грубоватым голосом. Произошла небольшая contretemps[77]. Сегодня утром меня оставили с Хелен на час наедине. Я с ней не разговаривал, читал; по радио звучала музыка. Заговори я с ней, умер бы от скуки. Позднее, когда все думали, что меня нет, я слышал, как она жаловалась, что я за все время словом с ней не обмолвился.

Себе я сказал; «Je m’en fous»[78]. Мне она не интересна; сама мысль о том, чтобы ее поцеловать, вызывает отвращение. Но все эти объяснения кажутся низменными. Эгоистичными в высшей степени. Мое поведение было грубым и привело ее в смущение. Возможно, я нетерпим к наследственным недостаткам. Но мне наплевать, я доволен, что держался независимо и искренно. Однако в обществе такая модель поведения невозможна.

Этот эпизод из ужасного периода détente[79] — тогда интеллектуальное и творческое начала дремали во мне. Я бездействовал. Выполнял свою работу, существовал. Но не творил.

26 июля

Письмо от Поджа, он сообщает, что я окончил Оксфорд «вторым». Безумная радость. В какой-то степени я этого ожидал. Никто мне не верит, когда я говорю, что совсем не готовился. Но мой опыт говорит, что традиционную систему можно изменить с помощью интеллекта и решительных усилий в нужный момент. Я сдал, потому что каждую ночь перед очередным экзаменом несколько часов интенсивно занимался. Все это кажется совсем не важным, как кажется не важной туристическая виза в сравнении с самим путешествием.

29 июля

Странный, запутанный сон. Мы с Констанс остались одни в коттедже в Брейфилде; между нами пробегал слабый ток, мы ощущали напряжение и смущение. Приди она ко мне, я оказался бы бессилен. Но я заснул. Во сне я был в гостиничном баре, куда пришел с мужчиной, другом. Там же находилась девушка, она сидела, опираясь на стойку, и пила в одиночестве, не поворачивая головы. Мой друг с кем-то заговорил, и тут девушка вдруг повернулась ко мне и сказала: «Хотите еще по одной?» Меня шокировало такое грубое обращение, и я отрезал: «Нет, не хочу». Однако позже мы с ней вместе шли по коридору. Там были другие люди. Потом я понял, что девушка — la petite Suedoise[80] с копенгагенского парома, которая тогда мне так понравилась[81]. Любопытное использование ностальгических воспоминаний для выражения сегодняшней неудовлетворенности.

31 июля

Письмо от Кертиса. Место в Пуатье свободно. Будущее улыбается.

1 августа

Неожиданно отец впал в депрессию. Угроза войны в Корее, состояние бизнеса. Как изводит его жизнь! Сотни незначительных обстоятельств, и вот он уже не способен на волевое усилие, решительный поступок. Окружение — как пиявки, пьющие из вас кровь. Никакой свободы действий или мысли, никаких причуд, никаких ярких проявлений и искренних связей. Из паутины провинциальных предрассудков ни на шаг. Рутинное, лишенное воображения существование, словно ты мышь или крот. Его нельзя убедить пойти на финансовый риск ради возможной выгоды. Лучше синица в руке, чем журавль в небе. Однако новая, более надежная и выгодная деятельность могла бы принести силы и омолодить, как весеннее утро. Стоит взглянуть, как отец ходит по саду, потрогает тут, коснется там, просто смотрит. В саду просто повернуться негде, и однако эти пол-акра он называет «колоссальными угодьями», «безграничными» и тому подобное. Его так же трудно воодушевить, как старого фазана. Он всегда найдет новый предлог, новые препятствия, новые отговорки. В том, что он во всех ситуациях предполагает самое худшее, есть даже нечто комическое. Ужасно видеть, что он ко всему утратил интерес. Никакого хобби, никаких интересов вне дома. Медлительная улитка. Жаль, что не могу достать на пару недель автомобиль, я показал бы ему новый мир.

Батлер «Путь всякой плоти»[82]. На мой взгляд, роман тяжеловат. Слишком много проповедей — золотой середины, терпимости, много мудрствования, все слишком основательно, умеренно, скучновато, беспристрастно. Однако место, где он говорит, что нам следует многое позаимствовать у животных, которые живут настоящим, не думая ни о чем, кроме ближайшего прошлого и будущего, произвело на меня впечатление. Здесь я узнал много о своем теперешнем — где-то эгоистическом, где-то экзистенциалистском существовании. Мне не следует ехать во Францию. Но я поеду. Когда читаешь роман, становишься лучше. Действительно крупное произведение. Чувствуется влияние Филдинга. Большой недостаток — отсутствие страсти, жизни, вездесущей души. Книга написана — и душа умерла. От книги веет классикой, ее следует читать в классическом издании. Исчерпывающий, выдержанный, выверенный стиль. Полная противоположность стилю Лоуренса.

1—31 августа

Каникулы во Франции с 1 по 31 августа[83]. Нельзя сказать, что они очень удались. Причин несколько. Отсутствие понимания с остальными. Если я не позволяю себе иногда быть интеллектуалом, умником, то впадаю в депрессию.

Кроме того, Франция утратила для меня свою новизну, а глубоко эту страну я еще не узнал. Свежесть первого знакомства осталась позади, а благодарным старым клиентом я не успел стать.

Я плохо себя чувствовал и не мог писать. Был зажат.

Не люблю путешествовать так далеко и так стремительно. Люблю пустить корни и разрастаться.

Не стоило ехать и по финансовым соображениям.

2 сентября

Невероятный застой, царящий в этом городе, действует на меня. Малоподвижный, уединенный, закрытый стиль жизни. Я могу сидеть целый день, пытаясь думать, планировать, писать, но все сводится только к мечтаниям. Меня убивает бедность, она грозит погубить мое будущее. Я чувствую, как старею, не познав глубин наслаждения, не обретя опыта. Сосредоточенное на себе, убогое существование. Живу с людьми, с которыми трудно говорить, а ведь они мои родители. Никаких общих тем. Застарелые проблемы. Сексуальная неудовлетворенность. Ощущение безответственности, медленного дрейфа, невесомости. Двадцать четыре года — и нет работы и надежды на успех. Бесцельность и пустота. И вырваться нет сил. Учиться в Оксфорде, не имея денег, — большая ошибка. Обетованная земля рядом, но тебе туда нельзя. Нужно работать, зарабатывать деньги, чтобы вести существование, которое тебе по средствам, — материальное существование, жена, машина, дом. Моя жизнь ненужная, бесполезная, потраченная впустую. На этом фоне даже депрессия — всего лишь заурядная вещь. Жизнь бесцветна.

12 сентября

Гайдн. Опус 772. Квартет фа-мажор. Элегическая простота третьей части. В музыке Гайдна есть что-то очень наивное и трогательное. В нем нет того ума и силы, что отличает Бетховена и Моцарта. Он то печален, то радостен, всегда интересен, никогда не груб. Утонченная домашняя жизнь.

Теперь я сохраняю бабочек по-новому. Отрываю крылышки, наклеиваю на полоску бумаги и затем кладу в целлофановый пакетик. Эта работа без всякой претензии на научность. Собирание необычных экземпляров — своего рода наркомания, с которой я борюсь, как и с некоторыми другими вещами. Но здесь присутствует красота. Работаешь с красотой. Крылья так прекрасны. Особенно бледно-зеленое сияние на крыльях голубого парусника, там выцветший голубой цвет вдруг обретает необыкновенный радужный блеск.

15 сентября

«Джеймс-грив». Очень аристократичное яблоко. Одно из лучших по вкусу и аромату. Я получил удовольствие, собрав сегодня утром корзину этих яблок — крупные, оттенки колеблются от бледно-зеленых до желтых, некоторые красноватые. Большинство не червивые.

Гомер «Илиада». Она так величественна, огромна и легендарна, что недосягаема для критики. Поразительно, с каким добродушным юмором описывает Гомер и людей и богов. Он вознесен над всеми. Все действия, все эпизоды изображены условно — лаконично и безукоризненно. Высокая степень стилизации — так расписывают вазы. Однако на тексте лежит отсвет человечности, встречаются изумительные метафоры. Ощущаешь любовь автора к простым вещам, к их незамысловатым формам и свойствам. Человечность Гомера проявляется в иронии — он представляет героев (среди них могут оказаться и боги) со всеми их недостатками. Они сами постоянно умаляют свое величие. Как мимы, у которых сползают маски. На самом деле создатель героической мифологии, похоже, сам смеется над этим. Другая отличительная особенность — юмор. Чтобы юмор ощущался через три тысячи лет, он должен быть исключительно живучим — взять, к примеру, сцену игр, когда Ахилл покупается на очевидную лесть Антилоха, а Агамемнон получает незаслуженную премию[84]. Ахилл оценен беспристрастно и изображен скорее темными красками. Самодовольный, напыщенный хвастун и забияка. Подкупает только его краткая речь в заключительной сцене с Приамом[85].

Диомед — еще один неотесанный забияка. Как и должно быть, самый притягательный герой — Одиссей.

Как правило, испытывают сострадание к троянцам. Греки, за исключением Нестора и Одиссея, — невероятные зануды, надутые и самовлюбленные.

23 сентября

Пернатая дичь в болотах Ли. Холодный ветреный день. На болотах никого, кроме сборщиков мидий. Облачно. Но закат прекрасен. И еще тонкая линия иллюминации, горящая драгоценными камнями, бриллиантами, изумрудами, рубинами, оранжевыми огоньками; в четырех милях от болот, она тянется вдоль набережной Саутенд вплоть до пристани. Приятно сидеть в темноте, знать, что к тебе подкрадывается все ближе опасный прилив, а за спиной догорел закат, ощущать ледяные порывы ветра, слышать крики травников, чернозобиков и ржанок, видеть вдали яркие огни цивилизации. Похожее чувство испытываешь, забравшись на вершину горы, когда смотришь вниз на деревушки и поселки в долине. Наслаждение от уединения.

Были у меня и этические борения. Я убил кроншнепа, он упал, раненный, в ста ярдах от меня. Я подбежал к нему. Он издавал тихие, невнятные звуки и пытался отогнать меня крылом.

Отсюда — два взаимоисключающих чувства. Радость — ведь я перехитрил и поймал дикую тварь. Это чувство пришло первым, сразу же. И затем, по здравом размышлении, — скорбь из-за того, что ранил птицу, сомнения в правильности такого поступка.

Да нет, сомнений не было. Нельзя убивать. Охота и убийство доставляют удовольствие и причиняют боль. Охота пробуждает в нас зверя. Нет ли здесь сублимации секса? Интересно было бы узнать.

Чувствует ли животное боль и понимает ли, откуда она пришла? Есть ли у него самосознание? Усиливает ли самосознание боль? Управляемая частично инстинктом, не является ли боль только формой острого рефлекса опасности, без дополнительного привлечения страдания?

25 сентября

Алан Фаулз[86]. Высокий, худой, сутулый и бледный как мертвец, он переходил на противоположную сторону улицы. На нем было поношенное коричневое — скорее даже бурое — пальто и темно-коричневая фетровая шляпа, он направлялся в Чокуэлл-парк, холодный, ветреный и пустынный, откуда открывался вид на серые воды Темзы. Какая жуткая жизнь! Он шел, глядя прямо перед собой, как если бы боялся встретиться с кем-нибудь взглядом, а может, сознание его просто притупилось от бедности и однообразия его существования. Казалось, даже уши его прижаты к голове, как у бездомной собаки, которая натерпелась и голода и побоев. Мне вдруг стало страшно оттого, что это мой двоюродный дядя. Я задумался о своем дедушке. Он истратил весь свой капитал и размножался как кролик. Я представлял его эгоистичным и самодовольным. Это от него мужская часть нашей семьи унаследовала слабую волю, жалость к себе, медлительность и презренную неспособность к действию. Страх перед переменами, перед устройством собственной жизни. Ненормальное смирение с собственным жребием.

Он был на другой стороне улицы, и я не поговорил с ним. Меня охватило чувство стыда. Частично из-за того, что жизнь моего родственника была — не по его вине, а в результате неумолимых законов наследственности — такой жалкой, бесцветной, ничтожной, пресной, скучной, серой. Он должен был иметь достаточно развитое воображение, чтобы почувствовать ущерб, ужасную пустоту своей жизни. Частично же я испытал животный стыд оттого, что он был моим родственником.

Э.М. Форстер «Поездка в Индию». Значительный роман, но после прочтения почему-то оставляет некоторую неудовлетворенность. Нет связи с читателем. Форстер возводит холодный барьер объективности. Все видно как бы сквозь стекло. Говоря о структуре, последнюю часть романа я рассматривал бы как спад. Повествование развивается быстро и увлекательно вплоть до окончания поездки к пещерам. Последний эпизод очень запутан, а концовка почти банальная. Что у него хорошо получилось, так это изображение англо-индийских отношений. В целом его метод можно назвать беззлобной и беспристрастной сатирой, он словно говорит: «Изображу-ка я их в сатирической манере, как это сделал бы человек, полностью незаинтересованный в этих событиях». У него нет личных обид. Он слишком уж объективно пытается представить позиции обеих сторон — ведь он все же не олимпиец. Он нигде не увидел сатану, даже его хвостик; и тут, как и в «Хауардз-Энде», чувствуется все тот же образованный кролик. Стиль не блестящий, временами несколько тяжеловесный, не изящный, чрезмерно романтический, устаревший. Я терпеть не могу эти заумные обобщения, они задерживают развитие действия и создают атмосферу театра марионеток, что неправильно. Автор слишком изощренный и женственный, слишком академический, слишком буржуазный гуманист — только-взгляните-на-меня, разве-я-говорю-в-снисходительной-манере?

Глава 14. «Жизнь в целом так скучна, что о ней и сказать-то нечего»[87]. Типичное обобщение. Но оно также открывает нам одно из характерных свойств самого Э. М. Ф. — становится ясно, что он пессимист, лишенный иллюзий, а писать может, только собрав волю в кулак; его кредо отчасти сходно с мыслями миссис Мор, которые приходят ей в голову в пустой пещере[88]. В его словах никогда нет страсти, они звучат как бы по принуждению. Возможно, он понимал, что его произведениям недостает завершенности. Можно сказать, что из-под его пера выходят тщательно продуманные, прекрасно выполненные социально-исторические документы.

Отец. Его абсолютная апатия, безразличие к жизни. День он проводит, глядя в окно, разгадывая кроссворды, бродя по дому, побрякивая монетами и поднимая шум из-за сущих мелочей, — ведь только так он может доказать, что существует. Ужасно, когда у человека пропадает всякий интерес к жизни.

2 октября

Внезапный приступ мрачного отчаяния. А день красивый, холодный и ветреный. Но, ох, эта унылая бесконечность города, людей, домов, настроений. В основе всего деньги — без денег даже друзей не заведешь, ни мужчин, ни женщин. Я не могу пойти к ним. Не могу пригласить сюда. Не могу встречаться с девушкой. Ничего не могу себе позволить: ни приличной одежды, ни книг, ни пластинок — ничего. Я живу здесь за чужой счет. Мне следует работать, но я не могу работать по строго установленному графику. У меня нет сил перепечатать написанное, попробовать опубликовать. Нет воли выйти в большой мир.

Здесь я никого не знаю. С тех пор как вернулся сюда в августе, у меня не вырвалось ни одного радостного слова. И вообще я не говорю непосредственно. Все продумываю, вычисляю. И почти забываю, что такое настоящий разговор.

То же самое, как я вижу, происходит и с О. Он все время то охает, то бормочет, то чихает и кашляет — классический случай ипохондрии. И на все отбрасывает мрачную, траурную тень. В основе всех его интонаций слышится стон.

Чувство семейной любви или признаки какой-то привязанности полностью отсутствуют. Не думаю, что все происходит только из-за моей сдержанности. Не понимаю, почему я, эмоциональный, мечтательный и чувствительный в душе, выгляжу таким черствым, холодным и необщительным. Откуда-то должна была взяться эта корка. Что-то ожесточило меня. Мне кажется, виной всему жизнь на жалкой окраине уродливого города. Многие приспосабливаются к такой жизни. Они могут жаловаться, могут искренне переживать, но все же приспосабливаются. Я же не приспособился, хотя и вынужден здесь жить, — вот откуда эта твердая корка. Вижу все эти условности, маски, за которыми пустота.

Я видел другие судьбы, мне есть с чем сравнивать — попытка осмысления была предпринята. Сравнения. Выяснения, как живут другие.

Но выхода нет. Я пишу и пишу, и вижу, что пишу недостаточно хорошо. Но все же — это правда — не теряю надежды, что когда-нибудь смогу писать хорошо, и это единственное, что не дает мне сойти с ума. Помогает сохранять упорство. Впрочем, с ума я не сойду — уж очень прочная образовалась корка. Я просто скачусь в привычную колею. Устроюсь на работу и стану Фаулзом, обычным смертным, не знающим о своей заурядности и беспечно не думающим о конце. Сейчас это представляется невозможным. Но, возможно, однажды я приму забвение.

Работа помогла как-то справиться с депрессией.

В один из самых черных дней, возвращаясь домой после гольфа, я проезжал на велосипеде мимо мальчишки, который замахнулся мячом на приятеля. Когда я был совсем рядом, мальчишка вдруг угрожающе поднял руку и крикнул мне:

— А ну проваливай, слышишь?

В его голосе слышалась необычная грубость, жестокость и даже ненависть. Он говорил с южным акцентом, в нем угадывался будущий громила. От этой мысли мне стало так грустно, что я просто смотрел на него, не говоря ни слова. Это был всего лишь невоспитанный уличный мальчишка, обладавший, как и все такие же ничтожества, талантом говорить в самое неподходящее время бестактные и злые слова. Гомер бы сказал, что в него вселилось враждебное мне божество. Во всяком случае, его поступок был настолько типичен для всего этого грубого, хамоватого и невежественного города, построенного на скорую руку, что, казалось, сам город таким образом обрел голос. Время было чертовски подходящее. Его совет соответствовал отношению между двумя мирами — моим личным, бесконечно малым, и их огромным обывательским.

6 октября

Скандальная ситуация с «Аллен и Райт», там управляющий может украсть 300 фунтов в год без всяких последствий. Его фамилия Вуд. У него, кроме жены, есть еще и любовница, так что деньги ему нужны. В его обязанности входит работа с заказами и вся торговля. Он управляет магазином. Неизвестно, берет он деньги или товары, но прибыль всегда меньше, чем должна быть. В этом году она меньше на 300 фунтов. Прямых улик нет, так что доказать ничего нельзя. Кроме того, он умелый управляющий и знает дело как свои пять пальцев. Ему известны все ходы и выходы, он умеет заказать и продать товар. Если он уволится, продажа тут же пойдет на спад. Ужасно, что такой человек, как он, может не считаться с законами нравственности. Он хозяин положения. О. не может без него обойтись, ему приходится его терпеть. Старая история о слуге, который знает, что незаменим, и извлекает из этого выгоду.

9 октября

Смерть Шейлы.

Внезапная болезнь, паралич задних конечностей и осложнение на печень. Весь день — ветеринар пришел усыпить собаку в 9.30 вечера — был сплошным кошмаром. Она не могла двигаться, и любое прикосновение было для нее болезненным. Ее поместили в чулан под лестницей. Там она сидела и жалобно скулила, а в глазах застыло ужасное — поистине ужасное — выражение. В нем был неподдельный страх — она ведь всегда была довольно робкой, деликатной собакой, — страх перед неведомым, грозным и болезненным наказанием; недоумение; предчувствие смертных мук и утраты жизни; тихое отчаяние от невозможности рассказать нам о своем состоянии. Глаза ее стали необычно большими и кроткими, уши она прижала к голове и смотрела на нас с выражением глубокого, глубочайшего страдания, а мы утратили силу духа из-за невозможности общения. Казалось, нас разделяет пропасть, которая до сих пор была не видна, и собака смотрит на нас с противоположной стороны; но по мере того как ее смерть неизбежно надвигалась, взгляд ее стал каким-то нездешним, словно из другого мира. Ведь страшна не столько сама боль — страшно это грустное взаимное непонимание. Она сидит, сопит и дрожит всем телом, ее огромные глаза устремлены на нас, мы тоже смотрим на нее, она слышит наши голоса и изо всех сил хочет понять, что мы говорим, хочет, чтобы мы ее поняли.

Ветеринар оказался плюгавым человечком, он странно улыбался — одним ртом, а говорил так, словно не был полностью уверен в том, что ему верят. Держался серьезно и встревоженно. В его серьезности, которую он иногда смягчал каламбуром, было что-то клоунское. Пустяковые вещи он произносил с важным видом. Он делал все, что мог, — не очень много по большому счету. Правда, наука эта по-настоящему сложная.

Все были ужасно расстроены. Хейзел сначала пыталась убедить себя, что все не так плохо, но потом, ближе к концу, пряталась за закрытыми дверями, чтобы ее рыдания не были слышны. Окончательно она потеряла самообладание, когда пришел ветеринар, чтобы усыпить собаку. В узком кругу замкнутого существования такая маленькая трагедия принимает большие размеры. Ведь Шейла стала частью жизни семьи — ее присутствие при семейных трапезах, приступы веселой игривости, обязательные вечерние прогулки. Ее удивительные глаза, особая «прелесть», нежная доброта. Другая собака могла и испортиться при таком снисходительном отношении.

Но у нее был исключительно хороший характер. Не помню собаки добрее. Она обладала благородным достоинством, веселостью нрава, аристократической непринужденностью, равнодушием к чужим, женственной робостью в сочетании с истинно бойцовским характером по отношению к мышам и кошкам. И что всего милей, ей никогда не надоедали наши приставания и заигрывания.

Я отнесся к этому событию внешне спокойно и бесстрастно. О собаках не плачут. Собака есть собака, и то, что Шейла стала для матери и Хейзел членом семьи, только отражает стиль их жизни. Но утрата животного — странная вещь. Здесь не обязательно сдерживать себя, а чувство потери почти такое же сильное, как и от смерти человека. Я обнимал ее, когда она кричала от боли, изо всех сил желая, чтобы страдания отпустили ее; и это несчастное измученное тельце медленно, очень медленно обвисло в моих руках, несколько раз дернувшись в конвульсиях. В такие минуты, когда раскрываешь всю душу, чтобы понять, сопережить и облегчить боль, тебе, несмотря на сложные отношения человека с домашними животными, дано испытать францисканское сострадание ко всему живому, трогательное братское единство бытия.

Для меня Шейла (ведь ее родиной был Пул[89]) была связующей нитью с Девоном, с Ипплпеном, с тем счастьем, которое я там испытал. Особенно с Пулом, где жила милая пожилая чета. Я помню щенков в амбаре и как трудно было выбрать из них одного.

Ветеринар усыпил собаку, и я помог вынести ее труп. Мы положили ее в мешок, а мешок засунули в багажник. Она уже перешла в разряд воспоминаний. Правда, все еще берущих за душу — место, где она лежала, было теплым; я взял в руки ее ошейник, потом заметил шерсть на матрасике, и накатили воспоминания, но я знал, что воспоминания со временем поблекнут и что она ушла навсегда.

11 октября

Тороплюсь закончить пьесу «Пандар». Из-за того что работаю над ней все время, не уверен в качестве своей работы. Беда в том, что она слишком актуальна, слишком связана с моими теперешними мыслями и страхами. И слишком многословна.

Новый взгляд на родителей, охватывающий все их недостатки, — точнее, те качества, которых им недостает. У них совсем нет ощущения стиля. Они не могут отличить стильный кувшин от просто симпатичного, они не чувствуют стиль вещей, книг, музыкального произведения, еды, приправы, жизни. Это то же, что отсутствие эстетического чувства, только глубже; лучше всего это понимаешь путем наблюдения. И тогда приходишь к основательной критике предместья. Тут полностью отсутствует чувство стиля — есть только традиционные и ограниченные представления о красоте и тем более о «симпатичности», и нет способности лицезреть стиль в чем-то, помимо искусства. Но стиль есть во всем. Даже в девственной природе. Разнообразие стилей в пейзаже, в форме цветов, в полете птиц.

14 октября

Генри Джеймс «Родерик Хадсон». Что-то в Джеймсе наводит на меня тоску. Многоречивость. Бесплотность. Хотя, возможно, все дело в моем настроении: нельзя судить о книге, пока не прочитал ее три раза с солидными интервалами.

15 октября

Отличный репортаж по радио о найденной гробнице матери Эзопа. Возникает бесконечно волнующее, романтическое и трогательное чувство при известии, что в косметичке нашли инструмент «заостренный с одного конца, чтобы чистить ногти, и округлый и плоский с другого, чтобы отодвигать кожицу». Такой факт помогает не бояться времени. Вчерашняя смерть ничем не отличается от той, что случилась 5 тысяч лет назад. Древние египтяне по-прежнему «живут»! Живут в своем энергичном, полном жизни искусстве. Экзотические, но все же близкие соседи.

Закончил «Пандара». Это мое третье сочинение, и первое прочно сбитое, с «продуманным» языком. Основная трудность — точность языка. Я доволен, что все позади. Хотя многое надо почистить и сократить. Есть слишком сентиментальные куски. Слишком напыщенные. Но есть и хорошие драматические отрывки, хотя и не всегда к месту.

24 октября

Коренастый молчаливый старый толстяк, плохо одетый и похожий на умную жабу, пришел сегодня купить одежду. С видом знатока он тщательно все осмотрел и предложил мне тридцать пять шиллингов. Тридцать пять шиллингов за костюм, два пиджака, свитер и рубашку, все в отличном состоянии. Я отказался. Он вытащил фунт и еще десять шиллингов и, похоже, думал, что от вида такой суммы я потеряю голову. Я вновь отказался, и он удалился, прихрамывая.

Геродот[90]. Читал шесть месяцев. Получил огромное удовольствие. Самое великое и лучшее в нем — гуманность. То, что он был легковерным, неточным и не всегда поступал благородно, только усиливает мой интерес, особенно если эти недостатки не чрезмерны. Поражает его любознательность, пристрастие к мелким событиям, а иногда почти вневременное подтрунивание над человеческими слабостями. Его работа изобилует темами, которые прямо вопиют, требуя современной обработки. Бескрайний сад идей. Снова и снова подчеркиваются основные essences[91] человеческой природы, а с другой стороны — пикантность и экзотика незнакомого варварского прошлого. Я отметил самые значительные места; значительными я называю отрывки занимательные, доставляющие эстетическое наслаждение или же интересные, приоткрывающие тайны. Большинство же так называемых исторически значимых сухих фактов о разного рода событиях скучно и представляет интерес только для историков. Все зависит от того, что вам интереснее знать — где X был в такой-то день или что он в этот день ел. На мой взгляд, последнее гораздо интереснее. Самая восхитительная книга о Египте. Первые четыре книги лучше пяти последующих, и, если бы мне пришлось готовить полное собрание, я бы ничего не исключил. Перевод «классический» в том смысле, который обычно вкладывают в это слово. Самая оригинальная черта Геродота — сочетание академической объективности и очаровательного, казалось бы, неуместного здесь старомодного изящества.

25 октября

Сомнения относительно «Пандара». Временами кое-что кажется безупречным. Временами — ужасным. Но сейчас уже поздно что-то менять. Думаю, я никогда не смогу быть достаточно объективным. Если я вдруг увлекусь написанным, то, очнувшись, буду опять сомневаться. Ведь слова лишь кодируют истинное вдохновение, а не выражают его прямо. Они всего лишь камни для перехода на другой берег.

Начинаю понимать, что мое основное достоинство с творческой точки зрения — острое критическое чутье, нюх на faux tons[92]. Пока я не могу с успехом применять его к собственным сочинениям. Но, думаю, со временем с этой двойственностью удастся справиться. Мне кажется, что именно самокритичность сделала того Элиота, какого мы знаем. Острые критические способности содействовали его величию, однако все было в меру, не до такой степени, чтобы это качество повредило его замыслам.

Отец, напрочь лишенный чувства прекрасного, любит при первом удобном случае затевать споры по эстетическим вопросам. Он говорит:

— Вот самая гениальная симфония, ее написал такой-то. — В этом заявлении уже присутствует скрытый вызов. Нет чтобы мягко выразить восхищение, просто поделиться своей радостью.

28 октября

Три дня ужасной суеты, связанной с попытками перепечатать «Пандара». Но ничего не вышло. Текст нужно отдать до 1 ноября. Я же печатаю недостаточно быстро; кроме того, понимаю, что пьеса далека от совершенства. За всей этой суетой я ощущаю тупую боль, будто упущен еще один шанс проверить себя на публике. Всегда существует заманчивая возможность, какой бы труднодоступной она ни была, внезапно прославиться. И все же нужно сдерживать себя. Ведь живу я в полной изоляции, влачу исключительно однообразное vie quotidienne[93], и потому могу полагаться лишь на достоверность собственных суждений. А так как они со всей очевидностью выражают не полную истину, то нужно быть абсолютно уверенным в их обоснованности, прежде чем отважиться представить свои творения на суд общественности. Малейший намек на вялость стиля, на неточности — уже основание для переработки. А в «Пандаре» множество слабых мест. Даже мне это видно. В поэзии все проще. Там созидаешь и разрушаешь в самом себе, только в самом себе, пока руины не достигнут высоты, достаточной для строительства чего-то стоящего. Можно провести параллель с растущим кораллом, который через какое-то время начинает выступать над поверхностью моря. Поэзия стала некоммерческой литературой и теперь может быть чистой, а ее создатель уже не должен приспосабливаться к моде текущего времени. Малая производительность — определяющая черта подлинного поэта. На ум мне приходят Вийон и Т.С. Элиот. А не Шекспир и Данте.

Автору романа или пьесы проявить решимость гораздо труднее. Дьявол здесь прячется под намерением «напечататься во что бы то ни стало». Возникает непреодолимое желание предать себя, стать самому себе Иудой — ради злата, реального или метафорического. В каком-то смысле я рад, что «Пандар» не подвергнется проверке, не будет вынесен на всеобщее обозрение, ведь согласие на это далось бы мне с большим трудом. Но и лишняя задержка приводит меня в отчаяние. Ведь я сознательно упустил возможность сделать карьеру и предпочел внутренние ценности внешнему успеху.

Часть вторая

ГОД ВО ФРАНЦИИ

Пуатье, 1 ноября 1950

Переезд во Францию. Он прошел без приключений, если не считать одного случая. От вокзала Виктории мы ехали в одном купе с хорошенькой юной шведкой, похожей на озорного мальчишку. Всю дорогу до Нью-Хейвена я курил в коридоре в надежде, что она выйдет из купе. Но она не вышла. На пароходе я увидел ее у бара. Я подошел, взял себе выпить и заметил, что она немного придвинулась ко мне. Но у меня по-прежнему не хватило смелости. Я же, напротив, отодвинулся, наблюдая за ней краешком глаза, и тут обратил внимание, что у меня дрожат руки. Какое неприятное состояние! И все же я не сомневался, что теперь заговорю с ней. Но в решающий момент, когда она была от меня всего в нескольких шагах и только отпила из бокала, в окружающей нас синеве раздался голос американца:

— Не рановато ли для выпивки? — А когда она повернулась к нему, продолжил: — До Франции пить нельзя, разве вы этого не знали? — Девушка улыбнулась. — Вы из Скандинавии?

— Да. — И они ушли вместе, американец с еврейской внешностью и похожая на гречанку молодая космополитка лет восемнадцати. Он был губастый, стройный, с желтоватым цветом лица, манеры выдавали в нем человека примитивного, глуповатого и порочного. На нем была рубашка в ярко-красную клетку. Ушли они, разговаривая. Некоторое время я слышал их разговор и завидовал развязности американцев: перед целой толпой этот тип, нисколько не смущаясь, громко объявил:

— Я был в пятидесяти двух странах, но лучше Франции ничего не видел.

Скажи он, что был только в двадцати двух странах, и это прозвучало бы вызывающе. И еще:

— Афины мне показались маленьким Парижем.

Не знаю почему — и это не такая уж редкость, — многих англичан, в том числе и меня, передергивает от отвращения при виде подобного хвастовства, особенно если такое случается в самом начале знакомства, когда фальшь особенно заметна, и давние отношения еще не могут ее сгладить. За те несколько минут, что длилась эта сцена, я подверг себя мучительному самоанализу. Когда мы отчаливали, я, глядя на сине-зеленую морскую воду, омывающую опоры пристани, успокоился, найдя этому безжизненному цвету параллель — желто-зеленый цвет, столь же лишенный страстности. Две стихии, пребывающие в борьбе. Я анализировал мое отношение к сексу — весьма старомодное, — и утешился мыслью, что моя роль — это роль художника-наблюдателя, пылкого и красноречивого внутри, а снаружи — спокойного, недоступного и молчаливого. Я верю, что во многих отношениях конфликту между реальностью и моей искусственной мечтой лучше оставаться неразрешенным. Ведь если случится так, что я не только достигну сексуального удовлетворения, но и сумею высвободить то внутреннее красноречие и способность к действию, которые таятся внутри, то, думаю, переживаемое счастье значительно снизит уровень поставленных мной художественных задач. Для меня они станут уже неподъемными.

В Париже. Питер Нерс[94]. Странный человек. Стоило мне оказаться у него в комнате в Эколь Нормаль, как он извлек «Тропик Козерога» Миллера и зачитал мне оттуда один или два наиболее пикантных места[95]. Потом рассказал, как легко сходится с женщинами. Ту, что ему понравилась, он приводит сюда и развлекается с ней сколько хочет. Практически весь вечер он твердил об одном и том же. Рассказал, сколько раз за вечер совокуплялся со своей невестой в Оксфорде и что собирается поехать на Рождество в Германию к девушке, которая готова с ним спать, — похоже, он даже не догадывался о двусмысленности — даже для 1950-х — такого поступка; рассказал, как однажды заплатил двум женщинам на Монмартре, чтобы они разыграли перед ним лесбийскую страсть, — этот случай он описал во всех подробностях; как у них с невестой порвались два презерватива и как потом они мучились страхами. И много чего еще рассказал. Рассказал мне, с которым шапочно знаком. Я перебирал в уме причины, почему он это сделал: во-первых, это могло быть от чувства неудовлетворенности — этими рассказами он хотел компенсировать свою несостоятельность; во-вторых, он мог иметь обо мне превратное мнение, полагая, что я опытный и умелый в сексе, и хотел показать, что он тоже не промах; в-третьих, он отчаянно боялся, что его примут за молодого преподавателя, не знающего ничего, кроме науки. Думаю, что скорее всего дело в последнем. Если эти излияния — его искренний и честный взгляд на отношения полов, тогда он более чем странный преподаватель. Для Оксфорда просто уникальный. Пользовался бы там большой известностью, но, боюсь, дурной. Он основательный, но не всесторонне образованный, смышленый, но не блестящего ума. У него врожденные способности к языкам. Ах да, возможна еще одна причина — он может быть очень болен, — пропади все пропадом, думает он, demain nous seron morts[96]. Любопытно, но его поведение не разозлило меня, не вывело из себя, как это случалось пару раз, когда самодовольно расхвастался Бэзил Бистон, — напротив, он меня почти развлек, и я даже выдавил из себя без особого отвращения тоже какую-то грязную историю. Во всем этом было что-то наивное и простосердечное. Париж чувственно возбуждает. Запах дешевого табака, чеснока и дорогих духов в бистро. Учтивость с долей слащавости пожилых мужчин и задорная, самодовольная мужественность молодых. Вызывающая сексуальность женщин, знающих толк в одежде, их яркая женственность. Ночная жизнь. Мы зашли выпить в модное кафе «Дюпон». К нам пристала маленькая темноглазая блондинка с утонченным, порочным лицом, ее синее платье было с таким глубоким вырезом, что, казалось, груди сейчас вывалятся наружу. Она держалась вызывающе и была возбуждена, словно наглоталась наркотиков. Говорила на ломаном английском. Мы сели в углу, она же, проявив изрядную смекалку, умудрилась довольно быстро пристроиться неподалеку, строила нам гримасы и громко говорила по-английски. Питер сидел к ней лицом, я же вполоборота. Думаю, Питер как-нибудь переспит с ней. Она что-то говорила об английских сигаретах, которые я курил, но обратилась непосредственно к нам только после того, как сказала молодому человеку, пытавшемуся ее обнять:

— Je n’aime pas les pédérastes[97]. — Вот тогда она и задала нам вопрос: — Vous comprenez? Comprenez?[98]

В ней чувствовалась лихорадка и еще какая-то неуверенность в себе; мне было ее немного жалко.

Когда я вернулся в гостиницу, некая злая воля побудила меня заглянуть поверх гардероба, где лежали три порнографических журнала. Один из них (французский) выполнил свое предназначение, но я заметил, что меня совсем не волнуют места, связанные с садомазохизмом и гомосексуализмом. Небольшая победа!

2 ноября

La Toussaint[99]. В Пуатье. Познакомился с будущим боссом и неохотно ощутил, что держусь с ним вежливо и предупредительно. Он живой, энергичный и нетерпеливый, влюблен в свой город и чувствует интерес ко мне, хотя я вижу, что он считает меня немного тугодумом, — а я просто мысленно изучаю его. Он явно старается быть любезным и все делать правильно. Мне он тоже понравился, несмотря на разницу темпераментов. Мы встречались с разными людьми, осматривали церкви, факультеты, главную улицу, проехали весь город, чтобы иметь о нем представление.

Во время войны город пережил сокрушительный налет авиации — 300 самолетов бомбили его в течение 22 минут. Только один налет, но какой жестокий! И это сделали мы, англичане. Я выразил традиционные соболезнования, но сам при этом ничего не испытал. Мне это показалось даже забавным. Абсурд в духе Камю.

У меня небольшая комната на четвертом этаже, из нее открывается вид на круто скошенные уродливые крыши, сортировочную станцию; ближе к холму, напротив, неряшливо расположены новые, но какие-то грубо сварганенные, непривлекательные дома. Вид не так чтоб очень, но все же вид… Почти пустая комната, нет ничего красивого, кроме роскошного турецкого ковра на постели и миленьких — именно миленьких, лучше не скажешь, — розовых обоев с цветочным рисунком.

Удивляет неуместный запах нафталина в туалете — система да va de soi[100] не очень вдохновляет, как и маленький унитаз и кувшин с холодной водой для слива. Французские дома так несуразно оборудованы.

Хозяйка, мадам Малпорт, блондинка лет сорока, держится достаточно сдержанно. Мартин как-то странно намекнул, что она вышла из очень хорошей семьи и ее родная сестра, живущая прямо за углом, ведет дом на широкую ногу. Кроме того, мадам М. держит couture[101] мастерскую. Я видел здесь одну красивую и одну очень красивую девушку. Чувствую, что мог бы упасть. Это место полно скрытых соблазнов. В зеркале на стене я вижу образы многих неизвестных, нематериализовавшихся девушек и женщин, они пьют вино и поправляют макияж. Начало романа — лучшая его часть. Но я не должен этого допускать.

Вчера признался П.Н., что не работаю над диссертацией, потому что хочу написать книгу. И тут он спросил:

— А что за книгу? — и я вдруг смутился, перестал быть естественным и сказал, что в ней кафкианская тема будет раскрыта в манере Джойса. Глупее трудно ответить. Но я не мог заставить себя выразиться точнее. Пока буду писать, в мой стиль и темы войдут робость и неточность.

Университетский ресторан «Ситэ» — новый, красивый, на стенах яркие охотничьи сценки из средневековой жизни. Кормят вполне прилично, только еда всегда холодная. Надеюсь, мой желудок со временем привыкнет к этому. Я приходил сюда уже пять раз, но ни с кем не разговаривал. Все говорят очень быстро и, похоже, разбились на прочно спаянные группы. Я же как чужеродный элемент — не знаю, куда приткнуться. Первые несколько дней принесли разочарование. Я никого не знаю, а Мартин отдалился. Между посещениями «Ситэ» пустые интервалы. Пуатье показался мне довольно скучным, закрытым городом. В нем чувствуется какая-то тайна, но она скрыта от посторонних глаз. Другие города, вроде Парижа, Оксфорда, Эдинбурга, Стокгольма, Копенгагена, более открытые. Видел работающую здесь ассистентку-англичанку. Страшная, как смертный грех. Мечта развеивается, обнажая суровую правду.

Un cortuge civil[102]. Очаровательный, не вызывающий грусти катафалк с аркой из розовато-лиловых цветов поверх гроба. Процессия людей в черном, но на траурную не похожа, все болтают между собой; среди провожающих два солдата — хоронят ancien militaire[103] — в шинелях цвета хаки и синих с золотом képis[104]. Мартин взволнованно шепнул мне:

— Гражданские похороны! Это необычно. Да будет тебе известно, в нашем городе много священников.

Но то была действительно дивная картина; становясь все меньше, процессия удалялась, заключенная, как в раму, в старинную улицу Пуатье с закрытыми светло-серыми volets[105], нормандскими крышами под синим шифером и однообразным рядом незамысловато отделанных штукатуркой фасадов — с одной стороны улицы они были озарены золотисто-розовым светом заходящего солнца, с другой — погружены в легкую тень. Гармония цветов — самые разнообразные оттенки серых, черных, янтарных и синих. Гуляя с Мартином по городу, я стал ощущать его очарование, оно проникало в меня постепенно, как все хорошие старинные вещи. Старинные вещи, в силу своего возраста, никогда не поражают с первого взгляда. А если все же поражают, то теряют в привлекательности, ведь сильное воздействие означает, что в их природе таится нечто неистовое и жестокое.

6 ноября

Два немца в университетском «Ситэ». Boursiures[106]. Оба говорят на прекрасном французском и вообще приятны во всех отношениях. Народ за столиками воспринимает их нормально. Однако смелый поступок — не успели отгреметь пушки, а они уже приехали сюда.

7 ноября

Бывают такие неожиданные и ужасные минуты, когда оглядываешься на свою жизнь с презрением. Думаю, страшнее этого нет ничего. Тогда слабеет воля, удерживающий ее кулак разжимается, и ты видишь, как она летит вниз. Как драгоценный старинный бокал! Почти инстинктивно бросаешься за ним, чтобы поймать. Я вдруг подумал: что делаю я здесь, в этом Богом забытом маленьком французском городке? Просто бездарно трачу год жизни? Нужно было устроиться на работу в Англии, бороться, войти в этот мир. Я живу, как отшельник, жизнь пугает меня. Единственные люди, с которыми я здесь говорил, были немцы, и то они первые обратились ко мне. Одним из них я восхищаюсь — великолепное владение французским, основательность, стремление к знаниям. Он мечтает посещать лекции по французской литературе. А вот мне этого не надо. История французской литературы больше не интересует меня. Теперь мне хочется только читать книги. Да и то не очень. Я чувствую, что качусь, качусь вниз. Держит только надежда на то, что из меня выйдет писатель, но и она тает с каждым месяцем. Я по-прежнему боюсь попытать удачу, боюсь сделать это прежде, чем обрету уверенность в себе.

Почему я трачу лучшие годы своей жизни в ничтожном городишке? У меня нет даже денег, чтобы получить удовольствие от того, на что их можно здесь потратить. С каждым днем растет пропасть между моими мечтами и реальностью, между стремлениями и поступками. Меня это буквально разрывает. С людьми я не могу разговаривать: ведь с ними я становлюсь персонажем из моих мечтаний, и контакта не возникает.

И все же я успеваю перехватить бокал. Он не падает на землю. «Что такое двадцать четыре года?» — думаю я. Чтобы судить, я еще слишком молод. Во мне есть чувственная плоть и сверхчувствительный разум. Из такой смеси непременно вызреет артистический плод. Что-то уже получается. Нужно принимать выпадающие тебе на долю разочарования и мучения.

Сегодня я опять видел англичанку-ассистентку. А она совсем не уродина.

9 ноября

Вечером, вернувшись домой после ужина в «Ситэ», я обнаружил, что в моей комнате не горит свет, и направился в апартаменты Мадам. Месье уехал en voyage[107]. Я смело постучал.

— Entrez[108].

И тут стало ясно, что мы вступили в новую фазу отношений. До сих пор после моего стука слышалось шарканье ног, дверь открывали, но не пускали дальше порога. Однако сегодня мне было позволено пробыть короткое время внутри. Зрелище гладильных досок, столы для кройки материала, куски материи. Казалось, меня здесь ждали. От Мадам пахло дорогими духами, и у меня зародилась мысль, что замыкания вовсе не было. Но, возможно, я ошибаюсь. Во всяком случае, Мадам быстро все привела в порядок и неожиданно спросила, люблю ли я танцевать. Ее ученица в скором времени собирается на танцы и заодно хотела бы попрактиковаться в английском. Я неохотно дал согласие на встречу. На следующий день нас должны были познакомить. Можно сказать, я еще счастливо отделался. Как обычно, мое воображение разыгралось, за десять минут я перебрал сотни вариантов развития этого знакомства. В этом моя беда. Я заранее предвкушаю удачу. Сегодня мной владеет только одно желание — творить, выражать себя. Я чувствую, что контролирую ситуацию, оседлав могущественного коня — судьбу. Этим вечером я познакомился с Леодом[109], кельтом по происхождению, владельцем лимузина. Я рассказал ему, что пишу роман. Не могу больше держать это в себе.

11 ноября

Знакомство с девушкой так и не произошло. Как всегда, у меня слишком разыгралась фантазия.

Ужасный вечер, в течение которого я не переставал обвинять себя в одиноком существовании. Это проблема не физического, а психологического свойства. Сегодня за весь день я ни с кем и словом не обмолвился — сказал лишь пару фраз по необходимости за ленчем: «Передайте хлеб, пожалуйста» и «Спасибо». Вечером понял, что больше не выдержу ужина в окружении тысячи болтающих французских обезьян, и пошел в булочную на углу. На улице было сыро, мне повстречалась влюбленная парочка, из некоторых домов доносилась музыка, в городе ощущалась праздничная атмосфера. Булочная, к счастью, была еще открыта. Булочник поздоровался со мной, спросил, чего мне надо, и от этих простых слов голос мой взволнованно задрожал. Я купил шесть круассанов и плитку шоколада. И пошел домой. В то время как все остальные разошлись кто куда.

13 ноября

Мне ясно, что работа здесь подобна танталовым мукам. Трудно быть беспристрастным и объективным, когда в классе есть и красавицы и уродины. Трудно быть обаятельным и интересным. К счастью, красота редко встречается. Пока настоящих красавиц не видел. Но есть две очень привлекательные молодые женщины и одна погрубее, в духе худышки Твигги, но темным вечером и она сойдет.

У меня родилась новая мысль, как синхронизировать мои стихи и роман. Надо создать систему сносок, знаков, с тем чтобы каждое стихотворение соответствовало определенному месту в сюжете, — полнее раскрывало бы его, но не входило непосредственно в роман. Что-то вроде необязательных для прочтения заметок на полях или комментария. Это помогло бы по-новому подойти к литературе. По-моему, неправильно без особых на то причин резко размежевывать жанры.

17 ноября

Читать здесь лекции — нелепое занятие. Я говорю громко и членораздельно, все имена пишу на доске. Меня, похоже, совсем не понимают. Если я не буду смеяться своим же шуткам, меня не будут признавать.

Во время суматошного перерыва на ленч нас призвали к минуте молчания в память о погибших на войне студентах. Меня поразило, как мгновенно повсюду воцарилась торжественная тишина. Французы непостоянны, но, если надо, их веселые физиономии могут тут же принять постный вид. Снаружи доносился веселый гомон тех, кто ждал второй séance[110], это немного портило впечатление, и все же…

Я познакомился здесь с американским студентом, несколько раз мы с ним выпивали[111]. Он выпускник Гарварда, говорит неторопливо, серьезный, любит беседовать об интеллектуалах, интеллектуальной жизни и культуре. Несколько раз повторил мне, что очень неуклюжий и невежественный. Тщательный и скрупулезный человек и, по-моему, слишком уж осознает себя американцем в Европе. Джеймсу бы он понравился. Весь в планах — хочет на рождественские праздники посетить Ближний Восток, Грецию, Италию и Сицилию, провести неделю в Вене, слушать там оперу — фантастический человек! Такое обилие денег и свободного времени вызвало у меня насмешку, особенно когда я понял, что его эстетические претензии явно ему не по силам. Замедленность и бесцветность речи говорят о его физической неспособности чувствовать короткие внезапные разряды истинной красоты. Он стремится изучить искусство, как будто знание является ключом к восприятию. В музыке он показался мне более продвинутым, однако считал, что у Бетховена есть Одиннадцатая симфония. Только один прокол, хотя и очень серьезный. Впрочем, он заслуживает снисходительности: возраст, красота и разнообразные утонченные европейские штучки ошеломили американца — особенно учитывая его тугодумие и нерешительность. Он похож на гладкий круглый мяч из магазина. Его нельзя назвать хвастуном, однако он сказал, что считался «одним из лучших студентов в Гарварде». Его слова прозвучали так, будто это было чем-то вроде необходимой любезности и хвалиться тут нечем. Большинство англичан тоже хотели бы сказать такое о себе, но не говорят. Эта американская закругленность: никаких впадин, зазубрин, никаких выступов. Золотая середина. В разговоре с ним я чувствую себя более зрелым — и как личность, и как представитель своей нации. Жизнь не продукт фабричного производства, это не напечатанная книга с множеством фотографий.

25 ноября

Танцы, устроенные Бриджит Руэл. Мадам Руэл, равнодушная, soignée[112]. Месье Руэл, преуспевающий бизнесмен, худой, обходительный. Танцы продолжались с семи вечера до трех утра. Все это время я скучал и неловко себя чувствовал. Я так плохо танцевал, что ни одна партнерша не выдерживала со мной более двух танцев подряд. Да и говорить с ними было не о чем. Последнее время мне все тягостнее говорить о пустяках. И нет желания заполнять томительные паузы разной ерундой. Людям со мной скучно, потому что мне скучно с ними. Только одна или две девушки показались мне привлекательными. Я подумал, что, возможно, буду бедным, и тогда мне повезет и я женюсь на милой одаренной девушке, которая поймет меня, — она должна быть поистине гениальной, чтобы пробиться через все наслоения к сути, или, напротив, буду богатым и смогу покупать красоток. Чувственные женщины обычно прекрасны физически. Я даже не надеюсь встретить когда-нибудь подходящую пару. В ней должно быть столько всего!

Для танцев отвели гостиную. Присутствовало около двадцати пар. Но все было как-то нелепо, по-школьному, без подлинной теплоты.

Я продолжал стоять в стороне. Несколько пар прошли мимо, окинули меня взглядом, слегка улыбнувшись, и я услышал слово «Anglais»[113], на что не обратил никакого внимания. Я был холоден, отчужден и ощущал смутное разочарование.

Я стоял в стороне. Танго, пасодобль, джаз. Иногда я тоже шаркал по паркету. Среди моих партнерш были вежливые, скучающие, испуганные. Приходилось говорить во время танцев, чтобы отвлечь их внимание от моих неловких движений.

Домой я возвращался под дождем, сражаясь с комплексом неполноценности. Единственное, что можно ему противопоставить, — это слабую веру в мою будущую славу. Правда, сейчас я чувствую себя настолько неинтересным и скучным, что не могу даже хорошо писать. Я основательно надрался, но с меня это как с гуся вода. Только ненадолго согрелся. К часу снова был как стеклышко. Мне кажется, что я постоянно упускаю шансы на улучшение своего положения, что мои надежды рухнули навсегда, а характер закостенел и не способен изменяться. Я обречен вечно стоять на обочине, наблюдать, наблюдать и никогда ни к кому не примыкать, никогда не находить того утешения, которого ищу. Я стою в стороне. Вспомнил К.[114]. Я не любил ее. Она какое-то время любила меня. В этом вся проблема. Я никогда не встречу ту, с которой смогу полностью слиться. Никто не заставит меня сдать позиции и принять требования их сердца и тела.

Я стоял, стою в стороне. Теперь мне все труднее пребывать даже в собственном теле. Каждое действие, каждое слово критикуется этим ужасным чужаком со стороны — мною. Даже слегка faux ton[115], неловкость, промах учитываются. Как и малейшие следы реакции в других. Каждый, кто заговаривает со мной, подвергается критическому анализу, и я внимательно слежу, как он отзывается на мои реальные действия. Во мне два «эго»: одно — эмоциональное, жаждущее любви, непривлекательное, сдержанное; другое — холодное, циничное, отчужденное, постоянно все принижающее.

26 ноября

Воскресенье. В соборе исполняют Баха. Холодно и сыро. Grand Orgue[116] сумел уничтожить в Бахе всю радость. Грохот, громовые раскаты и буйство — словно слон решил поиграть на спинете.

1 декабря

Изматывающая ночь с Чарлзом. Я слегка ослабил волю, и тут же грянула большая пьянка. Бог никогда не дает спуску. Сначала мы играли в бильярд, пили пиво в «Кафе де ла Пэ», затем же, не чувствуя усталости, зашли в модное кафе в закоулке и там пили виски до шести утра. Я умудрился поскользнуться и удачно съехал по склону, а с полседьмого до двенадцати регулярно блевал. Никогда раньше мне не было так плохо. Между приступами рвоты я серьезно подумывал, стоит ли дальше жить. Такие сомнения закономерны, когда сидишь на полу с ведром между колен. Тогда сомневаешься во всем. С двенадцати до полшестого спал урывками. К счастью, мне удалось доковылять до телефона и отменить все назначенные на сегодня встречи. Постепенно жизнь возвращалась. В полшестого я нашел в себе силы слабо улыбнуться и первый раз внимательно посмотрел на часы.

Думаю, я еще долго не буду так напиваться. Мой желудок не принимает алкоголь в таком количестве. Чего хочет разум, отвергает сердце.

Кручу приемник. Странные, расчлененные обрывки речи, музыки — шовинистические, беспристрастные, субъективные, полные разных настроений, nostalgie[117]. Ночные клубы, нежные цветы, приглушенный свет. Звучит фортепьяно, уголок музыки в огромном зале. Испанская музыка, пронзительная и трагическая. Разноязычие, многообразие атмосфер, внезапное ослабление звука, плохо различимые вещи. Некоторые вызывают неприязнь, и тогда щелчок пальца отбрасывает их в никуда. То, что неинтересно, отправляется туда же. И тут я вдруг чувствую, что и здесь растрачиваю жизнь. Вслушиваюсь в нее через приемник.

Слишком много времени я провожу в безделье — слушаю, сижу, пью кофе, играю в бильярд. Когда не пишу, я становлюсь скучным. То высокое, что есть во мне, постепенно деградирует. Никогда мне не стать по-настоящему великим писателем. Мои усилия не приводят к достойному результату. Я должен переписывать одно и то же по десять раз, и все равно меня ждет неудача. Пребывание в Пуатье — пустая трата времени. Скучный, сонный, выпавший из времени город. Сплошной застой. Не вижу здесь никого, с кем бы хотелось сойтись. С каждым днем я ощущаю себя все более одиноким. В чудаках все-таки что-то есть. Особенно в Поджах. Гай, Бэзил, Роджер. Я всех их потерял. И никто из них, по существу, не знал меня. С Поджами мне было лучше всего. Сложное чувство — все это несерьезно, но это не должно быть несерьезно, однако несерьезно. Что-то вроде наводящей ужас игры в пинг-понг между двумя вялыми игроками внутри меня.

Международные новости нагнетают жуткую тоску. Кажется, что война рядом, она несет с собой всемирный хаос, абсолютный тупик, когда каждый человек в отдельности хочет одного, а природная стихия — другого. И последняя побеждает. Ведущее к столкновению медленное скатывание по склонам навстречу друг другу двух крупных тел. Крушение неизбежно. Все отвратительно. Впервые такой кризис оказывает влияние лично на меня. Сколько во всем этом боли, жестокости, глупости и бессмысленности. Я понимал это и раньше, но никогда прежде не воспринимал события так остро, никогда не чувствовал, что они непосредственно задевают меня. Хочу писать и не могу. Провожу время в «Кафе де ла Пэ», потому что должен быть среди собратьев, чтобы возродить в себе хоть каплю веры. Хочется посмеяться с ними и обо всем забыть. Эго стало навязчивой идеей. С такими новыми мыслями уже нельзя пребывать в одиночестве, поэтому я играю в бильярд, пью кофе, отпускаю шуточки и позволяю времени течь сквозь пальцы, словно оно не имеет никакой цены.

8 декабря

В полночь опять зашли с Чарлзом в бар, но уже с твердым решением не напиваться. Позже, когда мы разошлись, я испытал необыкновенное орнитологическое переживание. Было три часа утра, пустынный город спал, окутанный дымкой тумана. Горело несколько уличных фонарей. Внезапно я услышал множество тоненьких голосков, ошибиться я не мог: то были дрозды. Повсюду. В небе. На крышах домов. У них удивительный свист — тонкий, высокий, звенящий; само вдохновение; в нем отчетливо различается нежный звон. Словно внезапный блеск старинного серебра в темной комнате. Странные, нездешние, прекрасные звуки. Затем, когда я стоял посреди площади, где располагалась префектура, раздался неподражаемый свист дикого селезня, и меня пронзила нервная дрожь. Вряд ли что-то в искусстве или в природе, за исключением разве что пения лесного жаворонка, может мгновенно привести меня в такое острое состояние волнения и радости. То, что этот дикий, пронизанный романтикой свист прозвучал в центре скучного, сонного, удаленного от моря города, было как электрический разряд. Это случилось так неожиданно и так много значило для меня: подумать только, из 60 тыс. жителей города один я удостоился услышать их пение. Полчаса я стоял на площади. Было очень холодно и тихо. За все это время не прошел ни один человек, не проехал ни один автомобиль. И постепенно до меня дошло. Все небо было в птицах. Я отдал бы все на свете, чтобы узнать наверняка, что там, хотел, чтобы мгновенно явился дневной свет, будто его включили. Время от времени я слышал зеленых ржанок, золотистый бекас облетел площадь, словно заблудился, он летел так низко, что, казалось, я его вижу. Повсюду дрозды. Потом раздался сладострастный крик — кому он принадлежал, я не распознал. Непрерывное посвистывание и шуршание крыл. И вдруг стремительное приближение большой стаи, такой шум бывает только от стаи диких уток. Должно быть, они летели относительно низко. Наверное, по каким-то причинам происходила великая миграция птиц, а я случайно оказался на их пути. Бог знает, почему птицы летели через Пуатье. Я вернулся домой около половины четвертого и открыл окно. Комнату тут же заполнил свист дроздов. Зеленых ржанок. Я бросил взгляд в сторону сортировочной станции. Неожиданно над железнодорожными путями пронесся крик диких уток, они как будто узнали все еще освещенную станцию. Через некоторое время крики повторились. В конце концов, сильно продрогший, я отправился спать.

У меня не было сомнений, что я являюсь связующим звеном между двумя мирами. Стоя у окна и слушая крики уток, я принадлежал к несравненно большему и таинственному миру, чем кто-либо другой в городе.

Во мне теснились печаль и грусть, их вызывала громадность переживания: я понимал, что никогда не сумею передать в словах всю его силу и очарование. Я способен чувствовать эту магию, потому что много часов провел, наблюдая за птицами и охотясь на уток.

Да, восхитительное переживание, особенно взволновавшее меня из-за его полной неожиданности. Весь день я всматривался в небо, но больше ничего не видел.

Концерт Моцарта: исполнители из местных музыкантов. Нельзя сказать, что я получил большое удовольствие. У дирижера во фраке очень странная фигура: этот высокий человек в бедрах шире, чем в плечах. Сзади выглядел совсем как таракан. Пианист же — вылитая морская свинка. Он казался встревоженным, испуганным. Каждый раз, отыграв свою партию, он с величайшим облегчением устремлял глаза ввысь, словно справившись с тяжелым физическим упражнением. Концерт запомнился именно этим содружеством таракана и морской свинки, а вовсе не музыкой Моцарта.

Не могу писать. Хочу, но времени никогда нет. И если его у меня нет сейчас — при семичасовой рабочей нагрузке, — то не будет и впредь. Уже давно я торчу на одном месте. Нужно закончить «Мятеж» к лету.

17 декабря

Затянувшийся творческий застой. Было большой ошибкой приезжать в этот город. Здесь жизнь стоит на месте. Встречаются интересные люди, но с ними пуд соли съешь, пока сойдешься. Социальные инстинкты в провинции почти не существуют. Отсутствует и непосредственность. Закрываются от всех, как актиния. А мое невозможное «эго» само как актиния — распускается только в одиночестве, когда же к нему прикасаются, съеживается и пропадает. Не понимаю, почему мне все кажутся невыносимо скучными. Редко когда мне бывает не скучно. Если я совершу над собой усилие и вступлю в разговор, меня хватает только на два предложения. Кто-то продолжает говорить за меня, но настоящий «я» уже не принимает в этом участия. Я слушаю других и удивляюсь, как они, испытывая скуку, тем не менее говорят, потому что так надо. Самые большие зануды — французы. Дело не в том, что я могу не понять оттенки их остроумия, — даже когда все понятно, мне неинтересно. Хуже всего обстоит дело с девушками в моей языковой группе. Где бы я их ни встретил, они застенчиво потупляют глазки, я же не обращаю на них никакого внимания. Если мне кто-то не нравится, я все чаще просто игнорирую его. А иногда, когда мы хорошо знакомы, я просто из упрямства прохожу мимо. Ч. Г. подружился с одной девушкой, ее зовут Джинетта — не глупа, не уродина, я сам мог бы завязать с ней дружбу, но не сделал этого. Теперь же, когда ее захватил Чарлз (как вор, укравший гуся), меня терзает ревность. Я с трудом говорю с ним. Сегодня дважды я находился рядом с ней — один раз она явно постаралась оказаться у двери в одно время со мной, — и оба раза сделал вид, что не заметил ее. Всех раздражает, что обычно я не обмениваюсь рукопожатиями. Мне же хочется поскорее сбежать.

20 декабря

Совсем один. Уже несколько дней чувствую себя очень одиноким. Все мои американские друзья разъезжаются или уже уехали. В магазинах оживление, на улицах полно людей, все делают покупки, у меня же перспектива провести Рождество в одиночестве. Когда я один, мне плохо. Утешаю себя тем, что такой опыт пойдет на пользу. Видеть в жизни инструмент для литературного творчества — абсурд, однако нужно верить, что в этом есть смысл. Людям я говорю слишком много жестоких вещей. Их это задевает, они не понимают или не любят меня.

Американцы подавлены и несколько испуганы создавшейся международной ситуацией[118]. Остальные мало что об этом знают и проявляют равнодушие. Французы от всего отгородились. Им наплевать, что происходит далеко от них. Однако сейчас война настолько реальна, что от нее не отмахнешься. Тут таится одна из причин, почему я не пишу, — это кажется бессмысленным занятием. Ведь все погибнет, а не просто изменится. Войну, в результате которой прежние вещи обретают новое значение, ни с чем не сравнить. А еще я чувствую себя бедняком. Сегодня холодно, а мое пальто — то, что я приобрел после демобилизации, недостаточно теплое. У меня всего одна пара коричневых туфель. Деньги тают, и я не могу себе позволить купить новую одежду. Конечно, бедность моя относительная. На свете миллионы и миллионы людей по-настоящему бедны, жалкие страдальцы. Я же просто мечтатель, образование оторвало меня от реальности. И я никогда не пытался преодолеть этот разрыв. Это невозможно.

Но я думаю — и это все, во что я верю, — жизнь моя непременно изменится. Будет и на моей улице праздник. Поэтому моя ситуация, даже если бы она была еще хуже, чем сейчас, не критическая. Только после многих лет бесплодных попыток можно сказать: «Я неудачник!» Вот тогда я остановлюсь у последней черты.

Я двигаюсь по туманной дороге в ожидании поворота, откуда новая дорога поведет меня к новой жизни, новой судьбе. Только когда ноги мои подкосятся, а поворота все не будет, только тогда я сдамся. Не раньше.

21 декабря

«Царство за штопор». Новый тип рассказа. Написан за один вечер, с восьми до часу. К концу работы глаза мои слипались, но всегда лучше не останавливаться и не делать перерыва. Я весь день носил этот рассказ в себе. Мне представлялось, он будет длинным, но оказалось как раз наоборот. В нем около 4 тыс. слов.

22 декабря

Меня пригласили на вечеринку, затеянную студентом машиностроительного факультета, он сегодня сдал экзамены. Ни его самого, ни его гостей я не знал достаточно хорошо. Приглашение мне передали через моих американских друзей, и я явно был не в центре внимания. Довольно долго я чувствовал себя там чужаком, лишним человеком. Мы сидели за круглым столом, пили вино, шампанское, ели пироги, пирожные, мандарины и много курили. Атмосфера понемногу теплела и наконец стала совсем дружественной. Во многом из-за одной необычной девушки, довольно привлекательной испанки с шиньоном, — черные глаза, смуглая кожа, губы негроидные, но красивые. Личность глубокая и таинственная. Ее конек — гадание на картах. Замечательное чувство сценического эффекта, сочетание серьезности и taquineries[119]. Было видно, что все ее немного побаиваются. Гости краснели, трепетали и пытались шутить. Она, несомненно, великолепный физиономист. Дело вовсе не в картах. Меня она весьма напугала: анализ моего характера был впечатляющим. Она сказала, что я «de bonne coeur, de très bonne coeur, mais infianciable»[120]. Что y меня часто бывают периоды депрессии. «Vous avez souvent le cafard»[121]. Что до любви, то я к ней «indifférent»[122]. «Vous avez beaucoup souffert». «Votre moral est bas»[123]. И дальше: «Vous marierez une dame de très bonne situation, une dame d’un certain âge. Elle sera riche, très riche». «Vous êtes très honnête, très droit»[124]. Все сказанное, кроме женитьбы — что тоже вполне вероятно, — правда. Я промолчал, но впечатление осталось сильное. Не сомневаюсь, что все это она прочитала на моем лице.

Она меня очень заинтересовала — и как женщина, и как tireuse de cartes[125]. Думаю, я тоже смог бы гадать. Все дело в интуиции, наблюдательности и умении обобщать.

Занятие это приятное, потому что тут можно говорить людям все под предлогом, что видишь это в картах. Люди же любят быть в центре внимания. До какой-то степени в карты можно верить, надо только отвести им определенное место — для большинства людей это развлечение. Но главное тут психоанализ — и рациональный и интуитивный.

Промолчав весь вечер, теперь я привлек к себе внимание остроумными — для этого случая — замечаниями.

— Карты сказали: «…une dame de très bonne situation». Une princesse?[126]

— Vous voulez un mariage avec la princesse Margarète[127]?

Небрежно:

— J’y pence[128].

— Une dame d’tin certain âge[129].

— Ah, Pour avoir une jeune femme, quelle carte faut-il choisir?[130]

— La dame de coeur[131].

С сожалением:

— Mais je ne la savais pas[132].

И все дружно расхохотались.

Говоря о гадании, я забыл упомянуть о трех вещах. «Vous n’avez pas une grande volonté»[133]. Это единственное, что вызвало у меня сомнения. «Vous êtes très doux, très, très doux»[134]. Затем она спросила:

— Voulez-vous demander une question?[135]

Надо задумать вопрос, выбрать четыре карты, и тогда она скажет «да» или «нет». Я задумал: буду ли я великим писателем? — и она ответила:

— Нет. — Помолчав, женщина сказала: — Vous pensiez que j’allais dire «oui», n’est-ce pas? Vous étiez presque certain[136].

Она была абсолютно права.

Рождественский сочельник

Рождественский сочельник. Страх остаться одному в этот день заставлял меня совершать вещи, которые я обычно не стал бы делать. К счастью, в таком положении оказался не я один. Во Франции принято отмечать праздник после полуночной мессы. Молодой человек с развитым чувством товарищества пригласил всех нас в Католическое общество. Я не знал, где оно находится, и провел ужасные полчаса, блуждая по Пуатье в поисках этого места. По телефонному справочнику выяснил, что мне нужно на бульвар Жанны д’Арк. Это оказалась сильно пострадавшая от бомбежек, глухая темная улица. Камни и руины домов. Проехало несколько автомобилей. Я чувствовал полное одиночество, необычность дня только усиливала его. Минут десять я провел в поисках, потом мне встретился человек, который знал, где располагается общество.

Попав наконец в нужное место, я увидел группу людей в комнате, похожей на монастырскую приемную. Жесткие стулья, ветки остролиста, доска для объявлений, стол, распятие на стене. Вокруг стола разместилась довольно разношерстная компания. Два или три француза, католический священник, я, несколько выходцев из Ирана, Сирии и Ирака, один турок и один негр, которого все называли «Берег Слоновой Кости». Было вино — каждому по бокалу, чай без молока и по куску пирога. И еще было пение. С 9 до 11 мы пели. Я получил большое удовольствие. Сложилась поразительная певческая группа. Один из иранцев, чемпион по борьбе, пел хриплым монотонным голосом, бесстрастно, на его губах блуждала легкая улыбка, в пении слышался скрежет. Другой иранец великолепно пел на арабском, его приятные ритмические напевы носили явно скандальный характер, потому что его соотечественники покатывались со смеху, когда он пел и когда пытался объяснить на французском, о чем его песня. Звучала также прелестная миниатюра о газели, потерпевшей фиаско в любви, однако весело скакавшей по лесу. Каждый раз после очередного певца вступал сам молодой организатор праздника и что-нибудь пел — на испанском, баскском, французском, чешском и польском языках. У него был приятный голос, и пел он с явным удовольствием. Меня тоже попросили внести в праздник свою лепту. Тогда я рассказал анекдот, который поняли только французы, однако по их виду можно было заключить, что они его уже слышали. Под конец я спел несколько английских песен вместе с молодым организатором, а молодая француженка исполнила песню на беарнском диалекте. Святой отец премило спел сентиментальную песенку. И вот в 11.30 пришло время торжественной мессы.

Мы с молодым организатором привели посланцев Среднего Востока в собор. Но служба не потрясла наше воображение. Епископ был где-то в другом месте. Поэтому мы по одному выходили. Стоял жуткий холод. Я обратил внимание, что у певчего солиста дыхание при пении тотчас обращалось в пар. Оказавшись на улице, мы побежали, смеясь и расталкивая прохожих, к собору Нотр-Дам ла Гранд. Собор был переполнен, но служба оказалась тоже не на высоте. Нас затолкали в угол, откуда мало чего можно увидеть. Все равно что попасть на плохие места в оперу. Само пение (и орган) никуда не годились.

Дома в два часа. И потратил эти отмеченные судьбой часы без особых тягот и саморазрушения. Иногда в попытках не быть одиноким человек деградирует.

Рождество

Очень холодный серый день. Ветра нет, всюду пасмурно, в том числе и в моем сердце. Я поднялся в одиннадцать, оделся, побрился и прочел два письма из дома. Точнее, письмо и открытку Открытка от Бэзила Б. А я-то думал, что потерял с ним связь. Только приветы с родины и внесли рождественскую нотку в этот день. В 12.15 мы встретились в прежнем составе в небольшом кафе, ели мелко нарезанный сельдерей с холодной свеклой, непрожаренный тощий бифштекс, картофельное пюре, каждый получил семь сушеных плодов инжира и стакан воды. Все были слегка подавлены и грустны, хотя для большинства из них — жителей Среднего Востока — Рождество ничего не значит. Я же ощущал всего лишь некоторое оцепенение. Был слегка печален и довольно циничен. После двадцати лет непоколебимой веры в светлое величие этого дня трудно прожить его просто как очередные двадцать четыре часа. Пишу эти слова и вижу стоящий на станции поезд. Он только что подошел. Не видно, чтобы кто-то из него вышел. С другой стороны, поезда приходят на станцию каждый день. После этого веселенького рождественского обеда я пил кофе в обществе двух немцев в пустом «Кафе де ла Пэ». За окном, на плас д’Арм, мелькали фигуры людей, но их было немного. В это время все сидят за праздничным столом en famille[137]. Сидящие в кафе ощущали себя изгоями и, находясь в самом центре города, чувствовали, что оказались скорее за его пределами. Немцы осуждали черствость горожан, которые не позаботились о том, чтобы двадцать иностранных студентов не ощущали в этот день одиночества. «В нашей стране люди соперничали бы за честь пригласить таких людей на праздничные торжества». Не знаю. Небольшой провинциальный городок повсюду — замкнутое сообщество. Пуатье никак нельзя назвать процветающим, деловым городом. Он почивает на прежних лаврах. Покрытых толстым слоем пыли. Все мы находили для него резкие слова упрека. Возможно, не совсем безосновательно.

Однако во всем этом была и светлая сторона. Мне лично доставило горькую радость — своего рода извращенное удовольствие — находиться в одиночестве, стать посторонним. Быть покинутым и несчастным — в этом тоже есть своя прелесть. И единственная возможность «познать себя».

Как от убитого льва бывает польза, так и одиночество приносит свои плоды. У меня родилось стихотворение, и оно кажется мне самым лучшим из всех, что я написал. Оно навеяно акварелью, нарисованной мною несколько дней назад. Алый цветок у пустынной дороги на фоне унылого зимнего пейзажа. Можно сказать, что оно о человеческом существовании, несчастном существовании, и об утешении, даруемом человеку художником. Думаю в качестве названия взять строку: «Одна дикая роза должна расти».

Меня пригласили сегодня на ужин, но я отказался. Почему? По правде говоря, и сам не знаю. Думаю, просто не хотелось, чтобы знали о моем одиночестве, о том, что меня никуда не зовут. Частично причина в этом, а частично — в извращенном удовольствии быть всеми покинутым.

27–30 декабря

Легийон-сюр-Мер. Небольшая рыбацкая деревушка, одноэтажные домики стоят на открытом пространстве, в пейзаж входят луга, болота, траншеи, дамбы и море. Люди здесь низкорослые, крепкие и энергичные, но очень замкнутые. Смуглые, кельтского вида, жесткие и требовательные, с обветренными лицами.

Шел снег, когда в 7.30 мы выехали из Пуатье. В Легийон прибыли около часу. Долгое и холодное путешествие, в машине нас было как сельдей в бочке. В Фонтенэ-ле-Ком мы остановились, чтобы получить permis de chasse[138] в Вандее. В Англии такую лицензию можно купить в любом почтовом отделении, здесь же нужно проходить серию ненужных формальностей.

И вот мы в Легийоне. Уютная теплая гостиница, вкусная еда. За ленчем нам принесли устриц. Я их никогда раньше не ел. Однако всегда прикидывался, что плохо их переношу: стыдно признаться, что до двадцати четырех лет не пробовал устриц. Принесли также ската под соусом au beurre noir[139]. Мясо ската несколько клейкое, но вкусное. Была за столом и кефаль с обычным соусом из растопленного масла, на вкус не хуже форели, и еще жареная лиманда.

В первый вечер я подстрелил селезня, еще одну или двух мелких птиц, и больше ничего. Шестнадцатикалиберное ружье совсем мне не подходит. Помимо всего прочего, охотиться с ним на пернатую дичь — жестоко. Стреляя на дальнее расстояние, чаще ранишь, чем убиваешь. Но французы как-то не увязывают дистанцию с силой боя.

Каждое утро и каждый вечер мы выбирались на охоту. Уток тут великое множество. В самое первое утро мы стреляли по гусям, у них были белые манишки, и летели они высоко, много сотен футов над землей, издавая величественный гогот. Мы и потом их часто видели, но всегда на недоступном расстоянии. Я не переживал по этому поводу. Если уж охотиться на гусей, то с собственным ружьем. Здесь все было диким и недоступным.

Мы плавали в небольшой лодке, стреляя болотную птицу. В том числе подстрелили двух шилоклювок. Какие прелестные, грациозные создания! Одни из самых изысканных творений на земле. Даже в дерзкой линии вздернутого клюва есть утонченная элегантность, ее не найдешь ни у одной другой птицы.

Я отказался в них стрелять и хотел, чтобы моему примеру последовали остальные. Видеть, как птицы бессильно шлепаются в воду, в грязь, равносильно тому, как видеть красоту, гибнущую в сточной канаве. Я все больше ощущаю ужасную символику, кровавый комплекс охоты. Шерно, профессиональный охотник, специализирующийся по пернатой дичи, держал в руках раненого кроншнепа, чтобы тот кричал и тем самым приманивал других. Внезапно во мне вспыхнула бешеная ненависть к нему за такую вопиющую жестокость. Но она тут же погасла. Нельзя бороться с многообразием и сложностью мира. Радость и страдание находятся в одной и той же действительности.

Остальные не добивали подстреленных птиц. Мне казалось, они получают удовольствие, держа в руках подранков и наблюдая за их судорожной борьбой. Нет сомнений — они (французы) более жестоки, чем мы. А если эту индивидуальную жестокость помножить на всю нацию, получим огромный резерв жестокости. В основе английской любви к спорту, при всех ее традиционных и снобистских чертах, лежит отвращение к жестокости. Большинство англичан стараются не продлевать мучения животных.

Два раза мы выходили в море. Я страшно замерз и не получил большого удовольствия.

Зато я получал большое удовольствие от птичьих перелетов. Удивительное состояние, когда слышишь в темноте шум сотен поднимающихся и опускающихся крыл, свист и кудахтанье свиязей, кряканье и гогот уток, кроншнепов и гусей. Все твои чувства обострены в ожидании стремительных силуэтов.

Под конец нашего пребывания я, подкравшись к двум уткам пеганкам, выстрелил и в одну попал. Тяжело раненная, она упала на отмель. Мне было жаль ее. Мы все ее искали, но не нашли. Просто чудо, что ей удалось скрыться. Этим она обрекла себя на муки.

Я устал все время говорить по-французски. Никто из остальных ни слова не знает по-английски, и потому я чувствую себя как бы в изоляции. Правда, теперь я свободно говорю на французском и даже иногда думаю на нем, но мне не удается на этом языке так шутить и фантазировать, как на английском. У французов нет такой причудливой, барочной фантазии.

В конце концов я сильно простудился. Кара и возмездие. Но от этих четырех дней я получил большое удовольствие. Особенно мне запомнились устрицы, тысячи летящих уток и веселое окончание года.

1 января 1951

Охотничья лихорадка. Не могу думать ни о чем другом. Весь день писал длинное письмо ББ[140] о поездке в Легийон. И заново переживал все события, видя в них все больше символического. Охота — вид поэзии и в то же время захватывающий спорт.

1 января. Начало нового года. Веха в своем роде. Интересно, какой будет страна в новом году. И, кстати, не станет ли хуже мне?

Все время пишу. Не могу отрицать: жанр рассказа мне подходит. Творческая работа — время полнейшего счастья. Все куда-то исчезает, остаются только ручка или пишущая машинка, еще какие-то предметы на столе, а я словно стою в проеме между двумя комнатами, в одной — темнота, другая полна света, увлекательных бесед, интересных людей. Удивительнее всего то — при всей объективности остального, — что на самом деле они живут не так и говорят не то, что ты задумал. А иногда так увлекаются, что опережают меня, и я уже не могу воспроизвести все, что они говорили, и тогда, раздосадованный, должен сесть и попытаться вспомнить.

Как-то вечером мимо пронесся грузовик с ярко горящими фарами. Ослепил меня и умчался, оставив в темноте, и в ту минуту, когда грузовик был уже позади, я подумал, что он мог раздавить меня, и тогда бы я умер. Отсюда вывод: я давно уже живу на этом свете. С этого момента и впредь надо изображать жизнь, все больше и больше совершенствуя стиль, и никогда не останавливаться на достигнутом.

Уничтожаю старые рукописи. Печальная, трудная и необходимая процедура. Темы обычно хороши, но воплощение ужасно. Одна, история с привидениями, — о призраке в черном за окном; другая — о человеке, соблазнившем в лесу девушку и покинувшем ее в решающий момент; такие сюжеты стоит помнить.

7 января, воскресенье

Почти весь день сижу в кафе. Люди ужасно мне наскучили. Есть одна девушка (Дж.), которая слегка заинтересовала меня[141]. Она все время спорит со мной, а я с ней, и делать это нам совсем не скучно.

Мысли по поводу книги о народонаселении.

Статистика и экономические концепции жутко надоели. Мне совершенно неинтересно, падает рождаемость или нет, и меня не волнует то, что для автора книги это серьезно. Знаю только одно: я хотел бы иметь жену и семью, но для этого нет ни финансовых, ни психологических предпосылок. Не очень волнует меня и то, что нация сокращается. Во всяком случае приятно представлять себе Землю, не очень густо заселенную. Или мир, в котором человек полностью подчинил бы себе машину, мир просторный, во всем комфортабельно обустроенный, или возврат к природной, пасторальной простоте — к самостоятельности. Любой из них предпочтительнее современной модели — сельди в бочке. Секрет жизни — погоня за наслаждением, которое таится в красоте. А она всегда проста и непритязательна, несмотря на кажущуюся сложность. В великом искусстве всегда безупречное чувство пространства. Простые детали, тишина, и только таинственные нежные сочетания. Простор.

Чувствую себя больным и весь вечер играю в кости с Джинеттой и Филом. Джинетта — смуглая, в меру живая. Черные озорные прелестные глазки. Мы с ней постоянно подкалываем друг друга. Она подчеркнуто иронически демонстрирует свое уважение ко мне как к преподавателю. Филипп — высокий, рыжеволосый, спокойный и абсолютно надежный. Скромный и интеллигентный. Из него почти наверняка выйдет хороший университетский преподаватель. Я научил их играть в «лгуна». Мы играли до двенадцати ночи, и я выиграл пятнадцать франков, что равноценно четырем пенсам. Приятно провести вечер в компании — быть вместе в полном смысле этого слова, отгородившись от остального мира.

14 января

Зашивал дыру в плаще. Он расползается на глазах. Не люблю эту работу. Все равно что раздевать некрасивую женщину. Верный знак бедности.

Заключил молчаливое соглашение с моим вторым «я» (художником), что не буду неделю писать. Недельный отпуск от честолюбивых амбиций. Ничего не написал, кроме крошечного стихотворения. Но совесть моя неспокойна, ощущение такое, будто я сам себе наношу удар в спину.

Новая шляпа. Синтетическая, в американском стиле, imperméable[142], цвета хаки. Стоила тридцать шиллингов больше, чем я мог позволить себе истратить, но в первый же вечер (вчера) я получил удовольствие на всю эту сумму, когда в сильный дождь вышел на улицу с Дж. и Филом. Голова моя осталась сухой, и я постоянно помнил, что на мне модная новая шляпа. И испытывал от этого большое удовольствие.

Уик-энд с Андре Броссе в Туаре[143]. Андре — необычный молодой человек, крупный и сильный, довольно сдержанный, но дружелюбный, у него раблезианское чувство юмора, бывают эксцентрические выходки. Чем-то напоминает барсука. Производит впечатление тугодума, однако он не только отличный натуралист, но человек начитанный, хорошо знающий искусство, замечательный художник — словом, гораздо более умный и тонкий, чем кажется с первого взгляда.

Семья ведет происхождение от крестьян, мелких арендаторов — соли земли. Мать — крупная, величавая женщина с умными и добрыми глазами. Отец грубоватый, умный, с хитрецой. Все в семье рассудительные, даже маленькие девочки. Семья большая — девять или десять человек, все, как один, крупного сложения. Живут они в среднего размера доме, довольно обветшалом, внутри изрядный беспорядок и грязь.

Семья богатая; они весьма преуспели в жизни: бывшие владельцы мастерской — теперь они хозяева большой фабрики. Дом полон разрозненных, несочетающихся предметов — хорошо сохранившихся прялок, старой мебели, дорогих антикварных вещей, распятий (ведь семья большая!), этажерок, безделушек, — невероятное, экстравагантное соседство. Еще один сын, спелеолог, недавно нашел практически не поврежденный горшок, относящийся к периоду неолита. У него красивая, основательная и простая форма. Вещь словно создана для семьи Броссе. Горшок довольно изящен. Я взял его в руки, представил, что ему несколько тысяч лет, и подумал: ведь впервые я держу в своих руках такую древнюю вещь. Это меня по-настоящему растрогало.

Кормили нас замечательно, вкусно и обильно, и вина было вдоволь. Воскресный обед был особенно впечатляющим — много разнообразных блюд и несколько сортов вина. Я ел, ни в чем себя не ограничивая, и чувствовал себя превосходно, испытывая bien-être[144]. Мы говорили о политике, и во мне укрепилась порочная уверенность в том, что я произвожу хорошее впечатление и все вокруг дышит bonhomie[145]. Причина того, что причащаются вином, не одна. Жаль, что там дают лишь глоток.

В тот же день мы отправились в Эжантон, ближайшую деревушку, чтобы поставить капканы на черных хорьков. Остановились мы у дедушки и бабушки Андре. Эта очень старая чета (обоим около девяноста) живет в древнем, покосившемся домике. Старая дама очень мила, у нее живые, веселые, удивительно простодушные глаза на морщинистом, увядшем лице. Ее муж одного роста с ней, у него тоже добродушное, веселое выражение лица, оно усиливается неким подергиванием век, заметным у них обоих. У старика великолепные седые усы, кончики их топорщатся вверх. Словом, прелестная пожилая пара, настоящие Дарби и Джоан. Поставив капканы на хорьков, мы вернулись и пообедали в их обществе. Старики мало говорили, ели суп, их веки подрагивали, словно они нам подмигивали.

Каждый вечер мы с Андре допоздна говорили о литературе и искусстве, все лучше узнавали друг друга, а утром шли проверять капканы. Первый раз в них ничего не было. На второй день в капкан попала одичавшая кошка, которая съела приманку. Она не погибла, и мы ее выпустили. Крупная, жирная кошка. Андре притворился расстроенным, но я понимал: в глубине души он рад, что хоть кто-то угодил в наши ловушки.

В Пуатье мы возвращались по широким плоским равнинам Пуату, в отличном настроении. День был ветреный, по огромному ярко-синему небу плыли облака. Природа после ночного дождя словно умылась и раскрасилась в яркие и нежные цвета. Как будто Коро, Констебл и Сислей объединились, чтобы изобразить идеальный пейзаж. (Любопытно, что на картинах раннего Коро всегда безветренная погода, а у Констебла всегда дует легкий ветерок.) Голубые небеса Сислея. Мягкий свет Констебла. Ясность, четкость форм Коро. На равнине Пуату много небольших долин, речек, деревушек, старых мостов, мельниц, рядов голых тополей.

17 января

То, что меня сейчас отвлекает. Мне хочется рисовать больше, чем писать, ведь последнее для меня серьезное занятие. В живописи я никогда не претендовал на оригинальность, и рисование — всего лишь побочное занятие, временный отход от того, что должно быть магистралью моего развития. Единственное утешение: всякий возвращающийся после такого зигзага к основному занятию становится немного мудрее.

К тому же я понемногу влюбляюсь, и, как обычно, в южную красотку (Дж.). Она одна из немногих хорошеньких девушек здесь, у нее черные волосы, красиво очерченный рот — ярко-красный на бледном лице. Не решусь точно описать южный, греко-латинский цвет кожи, он матовый — светло-янтарный или алебастровый. Глаза большие, темно-карие, выразительные, белки ослепительно белые. Немного полновата, но лишь слегка. Не красавица, но больше чем просто хорошенькая. К тому же она интересный человек. Умна, ее ум схож с моим, мы всегда насмешничаем и поддразниваем друг друга, однако умеем вовремя остановиться. Единственная проблема, что у меня нет шарма jeune premier[146]. И в физическом плане я не выдерживаю сравнения с самыми скромными из кинозвезд. В довершение всего она энтомолог и коллекционирует мотыльков. Что ж, возражений нет, если я стану главным из них или одним из самых главных. Но после… И еще: она живой человек, что делает ее чуть ли не исключением в Пуатье.

19 января

Разговор со священником-иезуитом. Со мной связались, желая узнать, смогу ли я вести английскую разговорную практику с их учениками. Нет, ответил я, регулярно не смогу, но от одной встречи не откажусь. Разговор состоялся в знаменитом колледже Св. Иосифа. Это здание с весьма невыразительным по размеру фасадом, за которым скрываются другие, более просторные корпуса. Очень по-иезуитски. Пройдя несколько унылых темных коридоров, мы поднялись по лестнице на этаж, где располагались комнаты духовных отцов. Длинный мрачный ряд закрытых дверей с высокими стенными шкафами между ними.

Сопровождавший меня студент-француз постучал в одну из дверей, и мы вошли в вытянутую сумрачную комнату, лишенную тепла и комфорта человеческого жилья. Пыльное, грязное, заброшенное помещение. Длинная полка, книги с темными корешками. Заваленный бумагами стол. Посреди комнаты печка, на полу перед ней следы золы. Всюду беспорядок. Атмосфера затхлости. В нише неубранная постель, на ней пижама в голубую полоску.

Святой отец протянул мне сигареты — французские или английские. Меня удивило, что он курит. В пепельнице гора окурков. Он докурил сигарету до конца — дальше обжегся бы, — зажав ее большим пальцем и ногтем, по-крестьянски.

Начались переговоры. Не успел я опомниться, как он уже уговорил меня заниматься раз в неделю и склонял к двум. Но я быстро пришел в себя, дал задний ход и даже стал торговаться по поводу одного часа. Каждую неделю у меня шесть часов на факультете, и я не хотел загружать свободный день дополнительными занятиями. Потом встал вопрос об оплате. Колледж бедный, сказал иезуит, и после долгих предисловий выяснилось, что за мои услуги он может предложить мне еженедельно один бесплатный ленч. Такие условия меня разочаровали, и, полагаю, это было заметно. Однако я согласился — правда, довольно снисходительно.

Святой отец — маленький тщедушный человечек в очках и поношенной сутане, нервный и легко все схватывающий. Его глаза под очками — единственно живое, что есть в этой комнате. Он вел жесткий торг, и мне не нравились его коварные ходы, игра на слабых сторонах моего характера, — прямая, открытая просьба прозвучала бы куда лучше. Тот факт, что вопрос о вознаграждении обсуждался в последнюю очередь, я расценил как дипломатический ход и хитрость иезуита.

Возвращаясь домой, я подумал, что, возможно, сам веду себя недостойно. Ведь учить ребят английскому языку означает способствовать пониманию между народами. Однако трудно согласиться с тем, что я всего лишь крохотная частица и должен выполнять некий микроскопический труд. Я чувствую, что в моих силах решать более глубокие социальные задачи. Меня не могут удовлетворить беседы на английском языке два часа в неделю с учащимися ничем не примечательного провинциального иезуитского колледжа. Я хочу оказывать влияние на тысячи людей — не на десятки. Преподавание — вещь, на которую можно опереться, откинуться, — диванная подушка. Посредственные мысли для заурядных людей. И все же, думаю, я соглашусь на два часа. Мне этого ужасно не хочется, но все неопределенное всегда заманчиво. Возможно, тут будет что-то творческое: все-таки колледж иезуитов.

Английский клуб. Длинная речь Мартина. Его слова о необходимости «притираться друг к другу» вызывают дружный double entendre[147] смех, потому что все знают, что он за человек. Chasseur de jupon[148]. Всегда лапает студенток.

Развитие сюжета с иезуитами… Мартин возмутился, услышав, что я вступил с ними в переговоры. Обе системы никогда не пересекаются. У меня, естественно, есть оправдание. Так что все мои добрые намерения (это надо с грустью признать) пошли коту под хвост.

Нужно держаться в стороне от так называемой литературной жизни. Ее следует усердно избегать. Стоит стать критиком, начать постоянно читать и оценивать сочинения других, как это неизбежно нанесет непоправимый ущерб собственным творческим порывам. Их убьет наслаждение евнуха. (Не совсем точное слово, но другое не приходит в голову. Ужасно, когда такое случается. Недозволенное? Искусственное? Что-то вроде этого.) Все равно что каждую ночь спать с любимой женщиной и не прикасаться к ней. И однажды, придвинувшись поближе, вдруг захотеть ее и тут понять, что уже импотент. Новый подход — извне — невозможен.

25 января

Я болен. А меня ждут танцы до утра. Bal des Lettres[149]. Непонятно, что за болезнь на меня напала. Может быть, любовь, а может, голод, или воздействие большого числа лекарств, или грипп, или недосып, или дизентерия. Что бы это ни было, состояние отвратительное.

Bal des Lettres — шумное студенческое мероприятие под музыку хорошего латиноамериканского оркестра. Приняв кучу лекарств и запив их тремя рюмками коньяка, я надел свой лучший синий костюм и отправился на бал. В сопровождении Джинетты, Пат и Фила. Весь вечер я ворчал, не желая идти на бал, но, очутившись там, веселился не меньше остальных. Почти все время танцевал с Джинеттой, у нас с ней сложился своеобразный сексуальный танец — медленный, на близком расстоянии друг от друга, этому стилю мы оставались верны, даже когда менялся ритм. Его дальнейшему развитию мешали мои ученики, присутствующие в зале, они буравили меня глазками-бусинками, стоило мне ненароком прижаться к Джинетте. Танцуя с ней, я был полностью счастлив: у нас обоих хорошее чувство ритма, и она не избегала телесного контакта.

С танцев мы ушли после трех ночи, ушли все четверо. Над городом повис холодный туман. Мы разделились, и я пошел провожать Дж., но, оказавшись у ее дома, предложил погулять еще. Мне очень хотелось ее поцеловать, но к этому времени я еще не набрался мужества. Она же перебирала мои пальцы с момента, когда мы покинули танцевальный зал. Мы ходили по пустым и темным улицам, все теснее льнули друг к другу, но до поцелуев дело все не доходило. Наконец на одной темной улице я прижал ее к себе и поцеловал. Все прошло хорошо. Сначала она сказала:

— Ну зачем?

Потом мы долго целовались. Она несколько раз спросила, спланировал ли я это заранее. А потом сказала:

— Bizarre. C’est bizarre[150].

Возвращаясь к ее дому, мы все время целовались и резвились на пустынных улицах. У нее выразительные глаза, красивый рот и чудесный нежный цвет лица. Очень привлекательное лицо. Она пощипывала мою руку.

Домой я вернулся в пять и теперь пишу дневник, на душе весело и радостно.

Я не безумно влюблен. У нее есть недостатки. Однако для Пуатье их очень мало.

28 января

Странно, но даже влюбленность не приносит полного удовлетворения. С каждым днем хочется большего. Сегодня Джинетта приходила ко мне до ужина, и после ужина тоже; я включил приемник, притушил свет, мы лежали на моей узкой кровати и целовались. Иногда она становится очень серьезной, как будто происходит что-то ужасное. У нее довольно широкое лицо — еще немного, и было бы уже некрасиво. Самые сладкие минуты — когда она перестает поддразнивать меня. У нас постоянно идет интеллектуальная схватка. Но бывают моменты, когда она делает передышку и расслабляется, и я чувствую, что психологически, так же как и физически, она уступает мне. На людях мы скрываем наши отношения, общаемся холодно, изъясняемся односложно и получаем огромное удовольствие от успеха нашего лицедейства. Глядя на нее, я отмечаю недостатки ее внешности. В профиль часто необыкновенно хороша. Анфас иногда чуть ли не безобразна. И все же, даже когда я пресыщен поцелуями и объятиями, в наших отношениях присутствует нечто, чего я не могу постичь. Что-то вроде души, больше, чем просто плоть. Нежное постижение, связь. В ее интеллекте я не нахожу изъянов. Она умна, сообразительна, «первый сорт». Галльский ум. Мозги у нас работают в одном направлении. Так что между нами устойчивая связь, которая остается даже при физических несоответствиях. Больше понимания, чем любви. Мне кажется, при настоящей любви интеллектуальная критика невозможна.

В моей жизни появилось что-то вроде подводного течения. У меня пропал аппетит. Я не могу ни писать, ни читать. Интенсивность существования всегда убивает во мне всякую надежду на творчество. Мне нужно затишье после бури — как сегодня. Мы вместе пообедали и выпили кофе в «Кафе де ла Пэ». Потом просто гуляли по улицам и чувствовали себя счастливыми, хотя этот воскресный день холодный и пасмурный. И расстались, ощущая сладкое недовольство добровольным воздержанием.

С Дж. После обеда вместе с остальными пошли в «Кафе де ла Пэ». Нас было человек десять — три американца, канадец, две кошмарные английские девицы, один или два француза. Бессвязный разговор, тягостная атмосфера. Я умирал от скуки. Сидевшая напротив молодая англичанка привела меня в содрогание. Она пухлая, робкая и заурядная. У нее не укладывается в голове, что я могу быть таким чудовищем, каким себя изображаю. Если я говорю ей, что безучастен к общественным проблемам и безответствен как преподаватель, она только смущенно улыбается и ничему этому не верит. Она, конечно, права, что не верит, однако — при своей чудовищной консервативности — должна бы знать элементарные правила ведения беседы. Ужасно, насколько приехавшим сюда английским девушкам недостает тонкости — частично это из-за проклятой традиции соревнований и «честной игры». Приятная беседа подразумевает озорные шутки, тонкие оттенки лицемерия, тайны, коварства, щекотливые подробности. Постоянные поддразнивания и уколы. Так пикируемся мы с Джинеттой и редко когда бываем серьезными. Она говорит: «Je ne fait jamais des compliment en publique»[151]. В этом секрет успеха. Но бедная застенчивая англичанка методично и неуклюже вела разговор на банальные темы, используя при этом заезженные клише.

Джинетту, похоже, это настолько утомило, что она внезапно поднялась и ушла. Немного поколебавшись, я последовал за ней. Она сказала, что ей захотелось на свежий воздух. Держалась холодно и нервно.

Мы бродили по улицам Пуатье. Джинетта позволила взять ее за руку; постепенно мы оттаяли, стали смеяться и целоваться на ходу. Так цветок после заморозка раскрывается навстречу солнцу и теплу. Покинув пределы Пуатье, мы взобрались на холм и оказались на дороге, ведущей в Сен-Бенуа. Отсюда смотрели на Пуатье, на залитый огнями склон. Вот мы и на природе — все вокруг голо и пустынно, впереди меж безлистных деревьев бежит вдаль дорога. Мы продолжали резвиться и целоваться. Было очень холодно, дул резкий ветер, все вокруг затянуло отвратительной влажной дымкой. Но, несмотря на это, мы были до смешного счастливы — как дети. Джинетта рассказала о своем прошлом романе, я ей — о своем. Рассказал о Кайе и еще об одном — вымышленном — любовном приключении. В Пуатье мы возвращались поздним вечером в какой-то сладостной расслабленности, хотя нас окружали сырость и темнота. Невозможно описать это состояние. Просто чудо. Пусть и старейшее из чудес, но ни у кого из сидевших с нами в кафе не могло произойти ничего подобного по необычности и глубине. Об этом я написал стихотворение, но потерпел неудачу.

Однако в процессе его написания родился потрясающий сюжет для повести.

30 января

Закончив работу, мы вернулись в мою комнату и там лежали, заключив друг друга в объятия. Я одновременно испытывал два чувства, одно — что первая пылкая нежность и трепет обладания проходят. Джинетта часто повторяет: «Nous nous embrassons trop»[152], — и она права. Пресыщение рождает отвращение. Зато другое чувство все компенсирует — это нарастающая теплота отношений, близость, дружеское общение, легкое добрачное предвкушение семейного уюта.

Сначала побеждало чувство отвращения. Даже не столько отвращения, сколько потеря интереса или первые ее признаки. Но потом, позже, когда мы как-то шли вместе в студенческий ресторан, я вдруг увидел ее в новом свете. Джинетта спросила меня, о чем я думаю, но я не смог ей этого объяснить, сказав только, что мое представление о ней меняется: кажется, что я завладел ею, но это не она, а только тень моего любовного желания. Однако я сознавал, что тело, отбрасывающее эту тень, находится рядом. И всегда будет рядом, мне же суждено всегда ловить только тень. Двое людей, как бы близки они ни были, знают лишь тени друг друга.

Я задавал себе вопрос, не жениться ли мне. Наше чувство не «grand amour»[153]. Сейчас это не более чем сильное увлечение. Но оно восхитительно взаимно, хотя меня страшит момент, когда я могу узнать, что меня любят: ведь я ее преподаватель и подданный страны, чей язык она изучает. Интересно, возможно ли любить другого человека так целомудренно, что внешность перестает иметь значение. Сомневаюсь. У любви должны быть корни. Я думаю о Джинетте, как если бы она сама думала о себе, — о ее некрасивости, недостатках, отдаленности от смутных идеалов, которые я ношу в себе. Вот в чем проблема — преодолеть, заполнить разрыв между идеалами и действительностью. Мои планы не так уж фантастичны (или мне так кажется). Возможно, литературный талант дарует мне блестящее будущее, в котором у меня будет такая же известная, красивая и умная жена. Не Джинетта. А может быть, следует брать то, что предлагает тебе жизнь? В какой-то момент оказываешься в месте, где нужно смириться с необходимостью вернуться назад. Вроде недосягаемого Эвереста. Так как часть пути к идеалам пройдена, надо спуститься как можно достойнее. И тут может подойти Дж. В литературе великими скалолазами были Малларме и Флобер — в своих высочайших устремлениях они похожи на Ирвина и Мэллори. Как быстро устаревают такие сравнения. Через сто лет на имена Ирвин и Мэллори придется давать сноску[154].

31 января

Первое напряжение в отношениях. (Эти вещи я изучаю с клинической точки зрения. Думаю, так буду поступать с каждой женщиной.) Как правило, Джинетта ест за другим столом и уходит раньше меня. Я подумал, что она, не дожидаясь, пока я закончу, пошла домой. Однако она направилась в «Кафе де ла Пэ». Я же пригласил туда на кофе другую девушку. Умненькую, из хорошей семьи, с необычными чертами круглого лица и великолепными густыми черными бровями. Мы сознательно сели за столик рядом с Дж., но она оставалась жутко мрачной и угрюмой — такой может быть только южанка. Я говорил с Мойрой (так зовут девушку с густыми бровями) по-английски, но Дж. не принимала участия в разговоре, и я ушел из кафе, не дожидаясь ее. Думаю, она расстроена больше меня.

Знакомство (через посредство Доминика и Андре) с безумным Маркизом — маркизом д’Абади. Это зрелый мужчина, лет шестидесяти, с тяжелым, полным высокомерия лицом — такое лицо требует парика, но здесь его заменила пышная грива седых волос. Этого богача, носящего известную аристократическую фамилию, хорошо здесь знают. В его жизни три интереса: коллекционирование птиц, особенно их помета, непристойных анекдотов и рекламных объявлений. Любопытное сочетание мальчишеских выходок и жестов в grande maniure[155]. Он то и дело упоминает в дневнике о своей коллекции летучих мышей — так мальчишка хвастается о найденных им птичьих яйцах. Маркиз хорошо одевается — он богатый человек. У него полные, чувственные губы, выражение лица порочное и нездоровое. Мы познакомились в «Кафе де ла Пэ», и он стал громко рассказывать нам непристойные анекдоты, им не было конца, и рассказывал он с автоматической горячностью экстраверта, смакующего скабрезности. Среди них были и анекдоты, направленные против англичан, ему хотелось подколоть меня. Один хуже другого. Вот например: «Англичанин решил искупаться. Разделся догола и вошел в воду. Тут пришли хорошенькие девушки и сели поблизости от одежды. Англичанин оказался в затруднительном положении, не зная, что прикрыть — зад или перед. В конце концов он нашел выход из положения. Поймал большую медузу, налепил ее на чресла и прошествовал мимо девушек. Одна из них повернулась к подруге со словами:

— Посмотри на этого мужчину! Какая очаровательная сексуальная фантазия!»

Этот анекдот еще из наименее отвратительных. Маркиз приехал в Пуатье, потому что тут живет его любовница. Свою нынешнюю сожительницу он описал как «delicieuse, eile est si charmante ä ma femme et mes enfants»[156]. Он пригласил нас приехать в четверг в его замок.

Первая размолвка набирает силу. Я ждал Джинетту после обеда. Мы пошли по освещенной стороне, что было символично. Молчали и ощущали некоторую неловкость. Думаю, она играла роль, хотя, возможно, действительно считала себя оскорбленной. К обеду я спустился в отличном настроении, теперь же пришел мой черед страдать. Я всячески старался ее задобрить, но меня ждал провал. Я держался неестественно, был подавлен и сердит. Сказал, что сожалею об инциденте в кафе. Она ответила, что не видит повода для сожалений: я могу встречаться с кем хочу. Типичное проявление недовольства. Она смотрела на меня с видимым отвращением и что-то напевала под нос, как делают люди, когда хотят показать, что им все безразлично. Я терпеливо, слишком терпеливо старался смягчить ее. Даже прибегал к психологическому давлению. Но она была как кремень. Мне казалось, что она наполовину играет, наполовину серьезна. Меня по-настоящему заинтриговало такое удивительное извращение наших отношений. Так бывает, когда два предмета невозможно приладить друг к другу, их соединяют, потом разъединяют, опять соединяют, прикладывая все большую силу. Это может привести к поломке.

Но в случае настоящей любви и т. д. Единственное утешение, что, думаю, она страдает не меньше меня, а может быть, и больше: ведь во мне сидит некая все регистрирующая машина, готовая принять любую боль ради обретения опыта и разнообразия информации. Мне приятно представлять, как Джинетта плачет, уткнувшись в подушку. В такой ситуации уместно проявить немного садизма. Смесь мазохизма и садизма — намеренное отчуждение, ожидание примирения.

Мы холодно пожали друг другу руки, она сказала:

— Тогда до понедельника.

Не будем видеться пять дней. Я уезжаю завтра, а она в пятницу едет домой. Зловещий знак. Мне кажется, она рада этой отсрочке. Ее пугает развитие наших отношений.

Даже сейчас, когда я пишу, мне все еще больно. Но в этом несчастье есть и своя сладость.

Я слишком много пишу. Как будто сам себя наказал.

1 февраля

За ленчем я видел Дж., но мы не разговаривали. Вид у нее был такой мрачный и несчастный, что я с облегчением ушел из столовой раньше, вместе с Домиником и Андре. Наши взгляды один раз встретились. Она отчаянно изображала равнодушие. Мы оба не улыбались. «Отчаянно» — вот точное слово.

Ушел я раньше, потому что меня, Доминика и Андре маркиз д'Абади пригласил в свой замок. Это в Шеркора, вблизи Маньяк-Лаваль, в восьмидесяти — девяноста километрах от Пуатье. В приподнятом настроении мы пустились в путь. На автомобиле Д., довоенном раздолбанном «опеле». На передней шине была большая дыра. Однако спустило — примерно через двадцать пять километров — не ее, а заднюю. Вокруг на много миль ни одного населенного пункта, и нам пришлось заменять колесо еще более ветхим roue de secours[157]. Кое-как мы добрались до ближайшей ремонтной мастерской в Ломмезе, где механик-немец устранил неполадки. В два часа — время, на которое маркиз назначил нам встречу в замке, — механик еще работал. Наконец мы отъехали. En route[158] что-то ударило прямо в ветровое стекло. Д. сказал, что это скорее всего кусок стекла, валявшийся на дороге. Мы продолжали весело ехать дальше. Добравшись до замка, выяснили, что одна фара разбита. Я не мог удержаться от смеха и должен был на месте выдумать причину такого безудержного веселья. Возвращаясь домой, мы обнаружили, что не работает задний фонарь, и заехали в ту же мастерскую в Ломмезе. Механик лез из кожи вон, чтобы поправить дело, но все, что ему удалось, — это разбить гаечным ключом стекло. Jour néfaste[159]!

И все же поездка в этот холодный, но солнечный, бодрящий осенний день по восхитительной сельской местности была чудесной. Красновато-коричневые деревья, небо сислеевской синевы, розовато-голубые равнины и леса вдали. Преобладал августовский тон — золотой. Живописные старые деревушки, плоские, méridionel[160] крыши домов. Неподалеку от Шеркора несколько очаровательных лесистых долин — несмотря на голые деревья, в них были свежесть и синева. Маркиз приветствовал нас. Его замок — небольшой загородный дом, довольно невзрачный снаружи, но вполне пристойный внутри. Нам показали коллекции. Тысячи птиц, яиц, окаменелостей, рептилий. Их созерцание мне быстро наскучило. Единственным живым существом здесь была симпатичная маленькая пестрая сучка кокер-спаниеля. Никто не убедит меня, что коллекционирование (исключение — когда этим занимаются прирожденные ученые) не является признаком низшего, мертвого интеллекта. Глядя на собранные хозяином гравюры и картины, я видел, что он не обладает хорошим вкусом. Человек с хорошим вкусом (пусть это покажется парадоксом) не может собирать то, что было живым. Маркиз также познакомил нас со своей коллекцией непристойных историй. Их у него шестьсот или семьсот, все тщательно пронумерованы и снабжены перекрестными ссылками. Показал и порнографические «Mémoires d’une petite comtesse»[161], их он сейчас пишет.

Он также продемонстрировал нам экземпляры нескольких своих работ. Брошюры по орнитологии, сборники местных преданий и т. д. Au fond[162] он провинциал, незначительный представитель местной научной литературы.

Чай мы пили в обществе маркизы. Обоим супругам чужды условности — в этом они чем-то близки английским сельским жителям. Чай подавали в элегантной гостиной, но потом маркиза, заметив, что мы голодны, позвонила и приказала принести хлеб и банку консервированной свинины, которую мы тут же умяли. Похоже, я ей понравился: уже через четверть часа она пригласила меня приехать к ним на Пасху, несколько дней погостить и поговорить на английском языке с ее дочерьми. Д. уверяет, что они очень красивы. Получив приглашение, я выразил недоумение, удивление и благодарность. Думаю, это просто каприз. On verra[163]. Маркиз открыто говорил при жене о любовнице, называя ее une petite amie[164], потом отвел Андре в сторону, чтобы через него назначить ей свидание в субботу. И даже вручил письмо. Кажется, ему нравится, что его роман многим известен.

Дома. Не могу сказать, что не думаю о Дж. Но мысли уже не столь болезненны. Напряжение спадает. За ленчем она подошла ко мне и спросила, как прошел вчерашний день. Мною овладело восхитительное чувство победителя, хотя я не потребовал контрибуции. Я хотел держаться с ней холодно, но это было невозможно. Мы пошли пить кофе, и наши глаза говорили, что мы прощаем друг друга. Потом отправились в музей. Кроме нас, там никого не было, мы нашли укромный уголок и стали целоваться. Это была спальня, демонстрирующая крестьянскую мебель. Мы бродили по комнатам, держась за руки и непрерывно целуясь. Восхитительное для обоих чувство bien-être[165]. Облегчение. Потом она уехала на поезде домой, а у меня на душе по-прежнему было светло. Весь день рисовал. Получилось довольно плохо, я порву этот рисунок, хоть он и большой и я рисовал его четыре часа. Вечером нарисовал маленький, гораздо лучше, а работа заняла всего час.

4 февраля

Дж. вернулась. Она пришла ко мне перед обедом. Мы оба были уставшие и предавались ласкам в каком-то восхитительном, почти бессознательном состоянии. Я целовал ее руки и плечи.

Она быстро обрывает меня, когда я готов преступить границы дозволенного, но делает это с явной неохотой. Я чувствую, что мы уже исчерпали тот запас поцелуев, который сладок без настоящей близости, и не могу не критиковать ее в душе. Иногда я остро ощущаю ее провинциальность. Однако, расставшись с ней после обеда — у обоих были неотложные дела, — я почувствовал боль при мысли, что не могу провести вечер в ее обществе. Подчас мне трудно с ней говорить. Особенно на людях. Дневной свет разрушает иллюзии. Повторяя ее слова, нам не хватает общей бессонницы. В наших отношениях нет фундамента. Даже сейчас мы прослеживаем каждый этап в развитии нашей любви, словно она из древней истории.

Всегда испытываю затруднение, когда даю названия своим произведениям, — может быть, было бы во многих отношениях честнее просто нумеровать их, как музыкальные сочинения. Думаю, так и стану делать. Указывать годы, числа. 1950 А, В, С. В поэзии названия более оправданны. Они — неотъемлемая часть самого сочинения. Иногда.

Безрассудство. После обеда пошел дождь. Я был с Джинеттой. Расставаться не хотелось, и я предложил пойти погулять. Под проливным дождем. Уже тогда я был на грани бронхита. К концу прогулки у меня разыгрался сильный кашель и заболела грудь. Мой поступок был нелепым, но я был счастлив. Иметь бы достаточно денег… Не знаю. Тогда, возможно… Сколько проблем сразу разрешилось бы! Когда мы вдвоем шли по мокрым улицам, я испытывал глубокую связь с ней, чувствовал ее частью себя. Однако она говорит, что никогда не знает, искренен ли я. Тут моя вина. Я и сам подчас себя не знаю. Теперь я точно заболею. Джинетта предложила мне решить забавную задачу:


Дневники Фаулз

На берегах реки пять домов. Их соединяет только D — паром.

Е — девушка, помолвленная с А. В любит ее, но безответно. С — старик. D — водит паром. Однажды Е решает, что ей необходимо срочно повидаться с А. Девушка идет к D, но того нет на месте и она заходит к С, чтобы спросить его совета. Река разлилась, переправляться опасно, говорит старик и советует ей переждать. Но она все-таки отыскивает D и просит перевезти ее. Он смотрит на бурлящую реку и говорит: «Хорошо, но при одном условии — ты должна снять с себя все, что на тебе есть». Девушка соглашается. Паромщик благополучно перевозит ее на противоположный берег, но оставляет там в чем мать родила. Е идет к дому А, но его там нет. В отчаянии она просит В приютить ее. Тот рад и просит ее посидеть с ним. Одежду он девушке не предлагает, однако и не трогает ее. А приходит в гости к В, видит голую невесту с посторонним мужчиной, приходит в ярость и разрывает помолвку.

В каком порядке вы распределите ваши симпатии? Кто самый лучший? Вот обозначение символов: А — нравственность и консерватизм; В — авантюризм; С — разум; D — материализм; Е — любовь. Мой выбор — EBCDA.

В каком-то смысле этот тест — проверка характера. Разумеется, он нуждается в доработке.

12 февраля

С Дж. на спектакле театра Колледжа иезуитов. Спектакль дневной и весьма посредственный. «Каприз» Мюссе и «Антигона» Ануя. Постановки совсем нас не заинтересовали. Гораздо интереснее было смотреть на двух мальчуганов, сидевших впереди. Они были просто влюблены друг в друга, обнимались, и я видел, как один поцеловал другого в ухо. Им, вероятно, не больше десяти. Невинные — их переполняла братская любовь. Потом мы с Дж. вернулись домой. Мы все сильнее влюбляемся друг в друга. Теперь, оставшись вдвоем, чувствуем, как нас окутывает мечтательная томность, смутное влечение, заставляющее забыть все остальное. Мы говорим, что совсем abruti[166]. Это французское слово лучше выражает наше состояние, чем любое английское. В нас просыпается животное начало. В этом нет ничего уничижительного. Оцепенение, помрачение сознания от близости, мы оба утрачиваем волю. Джинетта говорит, что я сбросил маску. Это правда. Я воспроизвожу в памяти каждую секунду, проведенную с ней, — например перед сном, когда ложусь в постель.

Ближе к вечеру мы пошли на танцы в студенческий центр. Танцевали в дремотном, чувственном полумраке. И все время вдвоем, тесно прижавшись друг к другу. Я очень устал, у меня болела голова, но, согласно кружась с ней, чувствовал полную свободу от тела. Или, точнее, обретение нового тела. На этот раз полная победа над собственной плотью.

Это зло, деградация. Власть прошлого над будущим. Танцующие выглядели заторможенными. Поцелуи, тесные объятия. Мы с Дж. покинули зал в любовном тумане и бродили по улицам необычно серьезные, как будто чувствовали, что в буквальном смысле катимся вниз, всеми покинутые. И тем не менее ничего не предпринимали.

Будь у меня деньги, я, может быть, и женился бы на ней. К счастью, их у меня нет.

Я рухнул в постель в 2.30 и спал мертвым сном вплоть до 1.45. И все-таки чувствую усталость.

Весь вечер провел, исправляя сочинение Дж. Ей хочется, чтобы оно было хорошим, — нужно отдать его Лео. Это нечестно, да и ей ничего не даст. Я не испытываю угрызений совести. Обман сам по себе недостойный, но если ей нужна от меня тайная помощь, она ее получит. Завтра я буду вместе с Лео просматривать ее сочинение и притворяться, что вижу его впервые.

13 февраля

Любопытный и забавный случай. Я завтракал с Дж., сидя у окна. Неожиданно я увидел ярдах в двадцати от нас желто-зеленого попугая, он залетел за стену.

— Бог мой! Попугай! — воскликнул я.

Дж. рассмеялась, но не поверила мне. Возникла одна из тех ужасных ситуаций, когда ты убежден в своей правоте, но не можешь заставить другого в это поверить. Когда ты всего лишь свидетель. И вдруг из-за угла вышла женщина с попугаем в руке. Я издал радостный крик. Кто-то из сидевших на другом конце стола сказал:

— Разве вы не знали? Внизу, на кухне, живет попугай.

Il faut croire[167].

Грэм Грин «Человек внутри». Потрясающе плохая книга. Сродни роману Э.М. Форстера «Куда боятся ступить ангелы». Романтическая и беспомощная проза. Обычное дело — путаные мысли и напыщенный слог. Герой — хам с золотым сердцем, по жанру роман — исторический триллер. Множество погрешностей в мотивации и стиле, и это подстегивает собственный творческий импульс. Единственная достоверная деталь — отвращение, которое вызывает продолжающий движение труп. И скаредные священники. Во всем остальном это удивительно старомодное и сентиментальное произведение. Но все же он его написал. И как раз в моем возрасте[168]. А мне до этого еще далеко.

15 февраля

Пишу с запозданием. Сначала я всегда делаю краткую запись, чтобы потом на досуге подробно воспроизвести остальное. Неожиданно высвобождается время, а я не могу найти записи и зверею от этого.

Пометки на полях. Я сделал их в книге Грина «Человек внутри» и теперь еще в «Святилище» Фолкнера. Приятно, когда можешь анализировать, критически оценивать прочитанное, чутко на все реагировать. Понимать — где просчет, а где хитроумный прием. У Г. больше первых, у Ф. — вторых. Некоторые люди яростно возражают против таких пометок. Все потому, что они не способны оценить произведение, которое держат в руках. А может, боятся выдать себя через комментарии. Никто не решится испещрять пометками дорогую и прекрасно изданную книгу.

Дж. За последнее время она несколько раз удручала меня проявлениями плохого вкуса. Интересно, смогу ли я когда-нибудь встретить женщину, которая не вызовет у меня шок в этом смысле — раньше или позже? Мне не нравится, когда Джинетта говорит на английском: слишком сильный акцент — утрированное «h» и протяжные слоги. Но проходит какое-то время, и я чувствую, что снова безумно влюблен в нее. Мы уже достигли кое-каких признаков семейного блаженства. Первое очарование прошло. Следующий этап — постель. Но она слишком целомудренна, а я боюсь серьезной связи. Не верю, что именно она — моя судьба. Однако мне нравится, когда она лежит в моих объятиях и я щекочу ее. Она извивается и поддается, и я чувствую, что во много раз сильнее ее. Это звучит наивно. Чувство самое примитивное. Во многих отношениях я не возражал бы видеть ее своей женой — она по крайней мере выполняла бы все свои обязанности и давала бы мне время писать, писать, писать.

17 февраля

Доминик и Маркиз. Доминик ездил с Маркизом и его любовницей в Туар за летучими мышами для коллекции д’Абади. После ловли они обедали в ресторане. Похоже на то, что Маркиз вел себя отвратительно. По словам Доминика, он поднял ногу любовницы, водрузил ее прямо на стол, а сам, к ужасу официанта, полез к ней под юбку. Маркиз также рассказывал, как он брился в ванной и туда вошла его дочь, которая стала раздеваться прямо перед ним, собираясь принять ванну; она такая красавица, прекрасно сложена, говорил Маркиз, и даже его ввела в смущение. Эти истории поступали из ненадежного источника, их поведал нам Д., но они похожи на правду. Их герой — тучный декадент-ствующий старик, прожигатель жизни, безнравственный нездоровый гедонист.

Когда я читал французскую книгу по Part anglais[169], меня вдруг осенило, что все о Франции я узнал в Англии, теперь же — наоборот. Беспристрастность усиливает интерес и любовь. Мне нравится ощущение собственной изоляции во Франции, ссылка без строгого режима.

Плохой вкус Дж. Я очень чувствителен к этому. Когда же она говорит на английском с несусветным акцентом, меня охватывает ярость. Как можно так уродовать то, что я так люблю! Сегодня вечером мы вышли из Английского клуба, и она опять стала жеманно произносить английские слова. Я подчеркнуто хранил молчание, и она поняла, что я сержусь. В чуткости ей не откажешь. Позже, когда мы остались одни, она пристала ко мне, требуя, чтобы я сказал, в чем дело. После некоторого колебания (не могу сказать, чтобы неприятного) я все объяснил. Экспериментов в наших отношениях я не боюсь, потому что знаю: разрыв я переживу. Я вижу в ней все больше недостатков. Все они из разряда провинциальных, а я изрядный сноб. Невозможно любить человека, если ты его не уважаешь. От моей критики она сначала поникла, а потом стала очень нежной. Это разрядило обстановку. Я выпил два стакана пива, и между нами снова воцарились теплые отношения. «Сила ее — в ее слабости». Мне кажется, это относится и к недостаткам. По крайней мере Дж. признает свои недостатки — так у других хватает храбрости не скрывать своих убеждений. Сегодня вечером она всячески старалась меня ублажить — хвалила мою новую стрижку, свитер, вообще мою внешность. Под конец, когда мы вышли ненадолго погулять, перед тем как разойтись по своим постелям, я ее поцеловал. У меня появилась уверенность, что меня кто-то любит. Хотя бы только в этот вечер. Вот такая объективность.

00.15. Резкий шквалистый ветер. Казалось, окно не выдержит, а дом рухнет.

21 февраля

Джинетта. Отношения все теплее. Вчера я стал медленными движениями ласкать ее шею, опускаясь все ниже, пока не коснулся груди. Лицо ее хранило напряженное и серьезное выражение, но было видно, что сама она страстно хочет этого. Когда дело доходит до ласк, у нее всегда печальный вид, и это меня смешит. Женщины вообще очень серьезно относятся к таким вещам. Но сейчас мне самому надо подумать. Ясно, какой следует шаг после ее обнаженной груди. Но прежде чем его совершить, надо принять важное решение. Если бы не все эти сложности! Меня волнует только ее плоть. Вряд ли мой дух вообще здесь затронут. Я сознаю, что в отношении Джинетты я циничен и аморален; ведь мои чувства неглубоки. Все, что мне нужно, — доставить удовольствие своему телу; большая часть этого удовольствия — конечно же, взаимное наслаждение. Ларошфуко[170]. Радость даришь ради самой радости дарения. Если я ласкаю ее соски, то потому, что разделяю с ней сексуальное удовольствие. Странно, что кожа — чуть ли не единственное, что доставляет нам тонкое осязательное наслаждение. Мне нравится ее упругая гладкая кожа, чистая, от нее идет нежный аромат. Нежные, округлые бездны.

Но не все сводится к телу. Я чувствую некое родство, связь с миром — то, что смутно вспоминается еще со времени романа с Кайей. Я не заблуждаюсь. Мир полностью индифферентен, и время неумолимо движется вперед, однако прибежище в любви и взаимном понимании — прекрасный миф. То, что оно — миф, только прибавляет трогательности. Как-то раз я написал стихотворение, где говорилось, что однажды я отказался верить в нереальность мифа. На какой-то момент я почти обманулся.

Как же относительно время! Разве можно сравнить полчаса ожидания любимой и полчаса ожидания поезда? Нелепо думать, что полчаса существуют сами по себе. Время — скрытый признак врожденного человеческого пуританства. Чем сложнее человек, чем больше у него комплексов, тем больше он думает о времени.

26 февраля

Ужасный день. Дж. пробыла у меня большую часть дня. Я написал с нее очень плохой акварельный портрет. Мы, конечно, целовались и ласкали друг друга. Потом я раздел ее до талии. У нее большие и крепкие груди. Она продолжала стонать:

— Je t’en prie… laisse-moi… pas plus[171], — и в то же время льнула, как бы умоляя продолжать.

Жаркое сильное тело. Я страшно возбудился. Мы оба не в силах сопротивляться чувственному влечению. Однако я никогда полностью не теряю головы. Всегда отступаю и, глядя на распростертое предо мной тело, закрытые глаза, вижу в ней только орудие наслаждения, а не другого человека. Когда она пытается мне объяснить, насколько серьезны для нее наши отношения, я ей не верю, потому что сам не испытываю ничего подобного. И в то же время это порождает чувство вины. Ведь я заставляю ее прыгнуть туда, откуда сам выплыву, а она утонет. Между поцелуями в ее глазах и выражении лица проступает нечто тяжелое, сонное и торжественное.

Самое ужасное случилось после, когда мы пошли обедать в Английский клуб. У меня вдруг отчаянно засосало под ложечкой. Я почувствовал резкую боль. И хотя раньше я пообещал Дж. пойти с ней на танцы, которые устраивают здесь раз в неделю, но, почувствовав себя совсем больным, вернулся домой, лег в постель, согнув ноги в коленях (отчего сразу полегчало), закурил и стал размышлять. Не могу понять происхождение этой боли. Может, слишком много ласк и слишком мало подлинного удовлетворения? А может, проблемы с животом — дизентерия, аппендицит? Непонятно. Впрочем, это не важно. Меня поразила только та молниеносность, с какой я из счастливого человека превратился в несчастнейшего из смертных. Что-то вроде шутки Провидения. Уже некоторое время я ощущаю боль в гениталиях. А все потому, что мы с Дж. очень близки, но наша близость не приносит полного удовлетворения. Знаю, что я ипохондрик, и все же мне кажется, что эта боль имеет серьезное основание. Похоже, я обречен зря тратить время и страдать. Но мне претит жалеть себя.

Позже, в 10 часов, я пошел повидаться с Дж. Она была в обществе Доминика. Пойти на танцы я отказался. Втроем мы отправились в кафе и там сидели с несчастным видом. Дж. и я были молчаливы и замкнуты. Я уже не чувствовал прежней боли, но некоторый дискомфорт ощущал: Д. постоянно побуждал нас к разговору, предаваясь воспоминаниям. Молчание его пугает. В конце концов мы печально побрели домой. Теперь вот я сижу и пишу.

Все-таки я подозреваю аппендицит. Поэтому и сел писать. Все может быть — вдруг это последняя запись. Я не очень волнуюсь по этому поводу. Смерть не играет никакой роли и хотя бы является неоспоримым фактом в проклятой путанице относительных и изолированных явлений.

Обычно мы преувеличиваем ценность каждого жизненного эпизода. Когда ты убежден в относительности всего, вещи начинают обретать особую самостоятельность, неповторимость. И сейчас, когда боль уже тупо шевелится во мне, я чувствую себя почти раздавленным, вспоминая, как она стояла посреди этой самой комнаты — комбинация болтается на талии, упругие груди рвутся вперед. Эта картина — что-то вроде эротического отдыха от настоящего, факт, которым можно заслониться от всех возможных угроз ближайшего и отдаленного будущего. Я искренне благодарен ей за это. Ужасно то, что на чистую любовь я отвечаю лицемерием. Впрочем, иногда меня охватывают сомнения. Она мне ближе, чем кто-либо, кого я когда-нибудь знал. Даже Кайи.

Замолкаю до завтра.

Завтра. Все написанное кажется жутким преувеличением. Я все еще болен, но понемногу иду на поправку. Состояние промежуточное, вроде междуцарствия, — острая тоска, но при этом я не чувствую себя несчастным из-за того, что несчастен. Вчера же в это время все казалось ужасным. Все это из-за чрезмерных плотских забав, ярко-красным цветком распустившихся на сереньком, хилом стебельке последнего года или даже последних двух лет моей целомудренной жизни; и еще из-за сопровождавшей эти забавы боли и расплывчатых, смутных фантасмагорий, хищными птицами преследовавших меня. В основном это чисто физиологическая озабоченность по поводу моей способности к сексу в сочетании с невозможностью проверить ее на практике. Потому что, несмотря ни на что, я не могу быть безнравственным. Пока не могу. Нравственность — моя наследственная черта. Нужно время, чтобы понять, какие конкретно качества ты унаследовал. Стоит это понять, и эти качества побеждены. Они могут остаться, но теперь у них есть хозяин. Чтобы узнать себя, необходимо вынести решение по делу всех твоих предков.

28 февраля

Мы с Дж. иногда пьем кофе в обществе Мари-Терезы Кошар, стройной миниатюрной девушки; у нее свеженькое личико, некрасивый шрам на лбу и озорной, несколько невротичный взгляд. Как все хорошенькие женщины маленького роста, хрупкие, с кукольными мордашками, она сообразительна и умна, у нее красивый, звучный голос и нервные руки.

Мы долго сидели в кафе, много смеялись и серьезно беседовали. Со мной не соглашались, когда я говорил, что платоническая любовь — всего лишь прелюдия, щекотание нервов, игра с огнем. Было бы интересно узнать, сколько раз удавалось остановиться на этой стадии, когда ни одна из сторон не хотела большей близости, не видела эротических снов и не страдала от раздвоения души и тела. Платоническая любовь — время перед началом роскошного пира, время голодного ожидания. Но такое состояние не может длиться вечно. Иногда чувство голода обостряется, но еда уже холодная. Дж. понравилось сравнение. В таких случаях она употребляет слово astuce[172]; ее забавляют сентиментальные и сексуальные двусмысленности.

Они согласились со мной, что иногда иностранец ближе соотечественника или соотечественницы. Для меня пример — наши отношения с Джинеттой. Даже если возникают языковые трудности, они мало что добавляют к обычным сложностям общения. Джинетте я могу сказать все, что хочу, зная, что меня поймут глубже, чем можно передать словами. Во Франции установилась такая традиция — они извлекают удовольствие из подробного анализа чувств, из откровений о себе, при этом всегда говорят искренне, не кичась. Я же со многими англичанками не могу найти общего языка. Констанс Фаррер — практически единственная женщина, с которой я чувствовал себя свободно, хотя она, что интересно, преимущественно молчала, постоянно думала о чем-то своем, не проявляя особого понимания.

Проводив М.-Т., мы с Джинеттой зашли в другое кафе и там продолжили разговор — теперь говорили уже о себе. По ее словам, я всегда стремлюсь обособиться. Даже когда ей кажется, что мы близки, что-то от нее ускользает. Думаю, она интуитивно чувствует мое жесткое и объективное отношение ко всякому жизненному переживанию, хотя я всячески стараюсь скрыть это от нее. Есть люди, сказала она, которые раскрывают перед тобой душу и это сразу понимаешь. На мой взгляд, это означает только одно: такие люди обычно себя не знают. Я не «раскрываюсь» оттого, что сбит с толку собственными комплексами, теми безднами, о существовании которых мне известно, но они не облечены в форму слов. Пусть это звучит нескромно, но я хочу сказать только то, что аппарат, заведующий во мне самоанализом (дневник, возможно, потворствует этому), достаточно восприимчив и доносит до меня представление о моей пространной и запутанной личности. Сам я не могу всего объяснить, и мне претит мысль, что кто-то другой попытается это сделать. Всю жизнь я буду сопротивляться вмешательству извне из-за этой неопределенности. Парадоксальная позиция — горделивая сдержанность. Возможно, самопознание — единственная бесконечность, а невозможность достичь его — единственный абсолют. Джинетту все это пугает и завораживает: ей кажется, будто от нее что-то таят. Но мне ненавистно нравственное раздевание. Оно гораздо постыднее обычного. Даже объяснить это Дж. было саморазоблачением, своего рода стриптизом. Умные люди больше всего ценят в своей интеллектуальной жизни вот такие откровения; а умные люди есть повсюду — там, где ты их находишь. Разум и сострадание — самые космополитические качества, а сам космополитизм — одна из величайших ступеней к вершине человечества. Братство духа и разума — и к дьяволу братство по крови.

Так мы говорили, целиком погрузившись в свои проблемы. Слегка коснулись темы брака. Я сказал, что прежде чем изменить жене, сообщил бы ей об этом. Опасное признание в том случае, если собеседница может стать этой несчастной жертвой. К Дж. я начинаю чувствовать настоящую нежность, она нужна мне. Иногда моментами я вижу ее некрасивой, непропорционально полной, с подчеркнуто еврейской внешностью, в разговоре с другими (со мной никогда!) она проявляет излишнюю горячность и аффектацию, что в сочетании с южным акцентом выглядит вульгарно. В другое время она сама нежность и романтичность, душа ее прекрасна, а тело желанно. Думаю, все по-настоящему прекрасные вещи обладают такой изменчивой природой, что в каком-то смысле и является их настоящей сущностью.

Прекрасный вечер слегка испорчен легкой, но постоянной болью в простате. В сексуальном механизме разболталась деталь. К черту тело!

1 марта

Холодный день, ослепительно солнечный, ясный как хрусталь, такой день бывает в горах; город переполнен людьми, всюду припаркованные автомобили, деревенские жители в темных костюмах — лучших, они надевают их только по воскресеньям. И все из-за la foire de la mi-carême[173]. Я ощущал смутное недовольство оттого, что все эти люди вторглись в мой город, меня раздражали все эти перемещения, голоса, толпы людей на улицах, переполненные кафе. Похоже на летний день — только без жары. А я ненавижу лето. Для меня оно равнозначно сенной лихорадке, дизентерии, другим недомоганиям, вялости, постоянной войне с собственным телом. Мое любимое время года — зима. Мне нравится, когда после обеда мир погружается во тьму. А Дж. сегодня все время повторяет: «Как красиво все вокруг, как будто пришло лето. Как я люблю лето!» Из кафе впервые выставили наружу столики. А я испытал смутное волнение, возмущение в сердце и животе.

2 марта

Джинетта. Этот уик-энд она проводит дома. Я скучаю по ней. До боли — мрачная перспектива. Примечательно, что без десяти шесть (ее поезд отправлялся в шесть) я выглянул из окна и увидел, как она далеко внизу, слева, пересекает сортировочную станцию. Скоро она скрылась из вида, но мой подход к окну не показался мне простым совпадением: ведь еще десять секунд — и я бы ее не увидел. Она ушла, и я почувствовал печаль. Но одновременно и радость, что есть о ком печалиться.

5 марта

Стиль. Вихляние стиля — один из главных моих недостатков. Перечитывая рассказ об Андорре, я вижу постоянную смену стилей, серию стилизаций. Я старался его выровнять, но тени Д. Г. Лоуренса и Джеймса все же маячили в отдалении. Теперь к ним присоединился Фолкнер. Тогда я задумался, такой ли уж это грех и, может, единство стиля совсем не благо. В отдельных эпизодах одинаковая тональность не всегда хороша. Каждое событие претендует на собственный стиль, который точнее всего его передает. Не вижу ничего плохого в том, чтобы писать, чередуя разные стили. Некоторые вещи лучше всего передаются с помощью техники Джойса, другие — Грина. Каждой серии эпизодов — свое выражение. Особенно наглядно это ощущается в искусстве. Я вижу это в живописи — к примеру, в картине, которую только что закончил. Пустынный пейзаж, предгорье, в отдалении город. На заднем плане по диагонали неясно вырисовываются облака. Все это нарисовано в более или менее реалистической манере. На переднем плане две кубистские фигуры в черном, белом и карминном цветах. И никакого диссонанса. В картине есть свои недостатки, но они не связаны с нарушением стилистического единства.

Джинетта. Она отсутствовала три дня. Приехав, пришла ко мне. Мы лежали на кровати, целовались. Чувствовали себя счастливыми. Потом пошли обедать. Внезапно она переменилась — стала молчаливой, угрюмой, замкнутой. Я безуспешно пытался вывести ее из этого состояния. Мне показалось, что она подыгрывает себе, и я высказал это вслух: в ней только шевельнулась печаль, она же разрешила ей заполонить всю себя — обычный мазохизм. Все равно что, споткнувшись, позволить себе упасть, объяснил я. Она возразила:

— Я никогда не подыгрываю себе.

Однако это свойственно всем, хотя, может, и не в такой степени, как мне. У меня не было сомнений, что она играет. И тут вдруг у нее на глазах выступили слезы. Да и сами глаза покраснели. Такой поворот событий заставил меня изменить взгляд на вещи. Я ей поверил и даже смутился при виде таких сильных эмоций. Она не захотела объяснить мне, что вызвало такой прилив горя, сказала только, что почувствовала себя страшно одинокой. Навсегда одинокой. Все это отдавало позированием, мне и сейчас так кажется. Но слезы-то были настоящие. Мы пошли к ее дому, и она хотела — или сделала вид, что хотела, — сразу же покинуть меня, я же убедил ее еще немного погулять. Вечер был холодный, безлунный, свежий. Мы направились в разбомбленный квартал Пуатье, бродили среди руин, стояли у железнодорожных путей. Есть что-то романтическое в ночных поездах, сказал я. Прошлись вдоль реки. Впереди по дороге пробежала крыса. Потом стояли на широком мосту, смотрели на звезды и на темную тихую воду. Казалось, город вымер. Ночь, морозная, искрящаяся, подсмеивалась над скучным земным существованием. Небо как будто таинственным образом ожило. Я показал Джинетте созвездия Ориона, Дракона, Пса. И меч Ориона, хотя, сказал я, на самом деле это его пенис.

— Кто так решил? — спросила она.

— Древние народы.

— Древние англичане, — прибавила она.

Не такие уж и древние: ведь я только сейчас уловил сходство и приписал его прежним поколениям. Но, разумеется, его замечали и до меня. Сходство с мечом не такое уж и большое. По мосткам мы вернулись в город, постояли молча у реки — она, уткнувшись в мое пальто, доверчиво, безмолвно. Таинственное, недоступное пониманию безмолвие. Мы потонули в некоем глубоком, благотворном и все же мучительном союзе. От времени никуда не деться, оно проходит. Мы пошли дальше. У какого-то забора, в тени, снова обнялись, потерянные, трогательные. Если б то были не мы, я прибавил бы: смешные. Двое обнимаются холодной ночью на пустынной улице. Но где бы вы это ни встретили, знайте: вы попали в святилище.

10 марта

Ржанки. Тихая теплая ночь, низкие облака. Тонкий прерывистый свист — странный, зловещий звук. Где бы я ни был, всегда его слышу. Сегодня вечером он почти испугал меня, показавшись чем-то сверхъестественным, демоническим, крадущимся ко мне. Ночью эти невидимые, летящие в темноте птицы — свидетельство иной Вселенной. У ржанок главное — их крик, очень тонкий, говорящий об одиночестве, отдаленный, сиротливый. Этот крик значительнее самой птицы. Птиц словно и нет. Только непрерывный тонкий свист. Кажется, сегодня летит много птиц. Думаю, некоторые отдыхают на крышах. Их передвижение на север происходит незаметно. Для ночных перелетов две причины: нет ястребов, людей. А может, и огней города? Не верю, что птицы, в отличие от людей, не имеют памяти.

11 марта

Несколько дней депрессии. Бессмысленно прожитый год. По существу, ничего не написано, я утрачиваю оригинальность. Вернулись старые проблемы с кишечником, боли в печени, жуткие запоры, неприятности с простатой, робость, психологические проблемы — психика катастрофически зависит от тела: иногда это хорошо, а иногда плохо. В моем случае это очень плохо. Нужно искать работу на следующий год. Но я для этого и пальцем не пошевелил. Хочу плавать, но стою, поеживаясь, на берегу. Все университетские уезжают куда-нибудь на Пасху, я же не могу себе этого позволить. Когда мне говорят: «Не понимаю, как вы можете торчать все время в Пуатье», — не очень-то хочется отвечать: «Видите ли, у меня просто нет денег». В целом я не страдаю от своей бедности — просто здесь трудно жить на тридцать тысяч в месяц. Особенно когда, как я, изрядно переплачиваешь квартирной хозяйке. В среднем выходит пять тысяч франков в месяц. Хозяева (Малаперты) — самодовольные ограниченные люди, я их не люблю и презираю. Возможно, они это чувствуют. Во мне они видят дойную корову. Когда хозяйка болела, я не приносил ей цветы. Черт бы побрал всех малапертов в Пуатье! Дни бегут, а я ничего не делаю. Рисую глупые картинки, кручу любовь с Дж., уделяю минимум времени университетской работе и совсем не могу писать. У меня с полдюжины начатых и незаконченных вещей. Когда я их перечитываю, то впадаю в уныние. Все они без исключения самые заурядные.

Никак не могу согласиться с тем ужасным обстоятельством, что я всего лишь посредственность. Знаю это, но не решаюсь признать. Несколько дней я был абсолютно в этом уверен. Нет ни воли, ни настоятельной потребности писать. Написав несколько страниц, я чувствую усталость, меня охватывает скука. Существует своеобразная конкуренция между живописью и литературой. Я трачу часы на баловство с акварелью, хотя должен в это время писать.

Не знаю. Я растрачиваю впустую жизнь. Ни денег, ни амбиций.

13 марта

Джинетта. Мы все больше времени проводим вместе. Перестали поддразнивать друг друга — разве только чуть-чуть. Когда остаемся одни, сразу же воцаряется сердечность, euphorie[174]. Без нее я чувствую себя все более одиноким: ведь наша любовь — единственное, во что я еще верю. Даже в себя перестал. Только в нашем возникшем союзе есть смысл. Я не могу не критиковать ее внешность. Глаза не обманешь. Она страстная, сексуально привлекательная, но красивой ее не назовешь. Мне кажется, она быстро увянет, растолстеет, как все женщины, в жилах которых течет еврейская, южная кровь. Я представляю ее в разных ситуациях и в тех, где требуется изящество, элегантность — словом, шик, — она разочаровывает меня. В ней есть все то, что ценил Д.Г. Лоуренс: сердце, душа и пылкость, человечность, ум и, когда это требуется, простота, — качества крестьянского, а не аристократического клана. Но сидящему во мне эстету нужен налет аристократизма — осанка, манеры, породистая красота. В социальном плане брак с крестьянкой больно заденет меня, но по крайней мере я буду стыдиться своего снобизма. (Теоретически мне плевать на классовые различия. Для меня существуют только три класса: мудрецы, к которым я причисляю не только собственно мудрецов, но и просто умных, искренних, простых и образованных людей; интеллигенция, то есть умные и образованные люди, и «не интеллигенция», состоящая из глупых, примитивных (не исключено, что и злых) и невоспитанных людей. Вопрос о наследственности и благоприятных возможностях. Установление классовых различий по иным, кроме разума, отличиям представляется мне главной ошибкой в любой цивилизации. Утопия Платона — единственная. Даже по одной этой причине следовало бы жениться на Джинетте. Это пошло бы мне на пользу. Пришлось бы ограничивать себя и достичь определенного смирения, которого сейчас мне явно не хватает. Помогло бы избавиться от аристократического прожектерства. К примеру, только сегодня я воображал, как соблазняю принцессу Маргарет. Думаю, многим мужчинам такое приходило в голову. Ведь для холостяков встреча с принцессой должна казаться яркой возможностью порвать с монотонной, безрадостной жизнью. Но я привел исключительный пример этой тенденции. Хотел увидеть свое будущее в самом аристократическом (в эстетическом, социальном и художественном смысле) из миров. Дж. для меня могла бы стать своеобразной платформой, точкой отсчета. Отсюда можно было бы проводить новые исследования.

Все это навевает меланхолию. Бедность не позволяет думать об обладании Дж. по меньшей мере еще год. Помолвка тоже отпадает. Длительное, затяжное расставание, расстояние в сотни миль. И еще я боюсь ошибиться. Вдруг Дж. не та — единственная. Ведь она всего лишь первая любовь. Но сейчас все в моей жизни идет вкривь и вкось, и мне кажется, что с Дж., напротив, все пошло бы как по маслу. Нет, не то. Просто я интуитивно, бессознательно чувствую, что мне необходимо с кем-то жить, поделить себя. Я слишком отяжелел: мне не выдержать собственного веса. Образования, в широком смысле слова. Огромный, многообразный мир становится суккубом, когда поглощает созревшего юношу Большинство браков приходится на первые двадцать пять лет жизни, одна из причин заключается в том, что именно в это время молодые люди начинают ощущать в себе сокрушительное множество образов мира и чувствуют, что должны от этого избавиться. Они уже не могут в одиночку противостоять миру. Что-то в этом роде я чувствую сейчас. И для меня Дж. с ее душевной теплотой и сочувствием — оазис. То, что она француженка, значения не имеет. Я художник, многим обязан Франции и уважаю эту страну не меньше, чем родину. Во всяком случае, с Дж. мы хорошо ладим. И нас влечет друг к другу. На днях мы говорили о том, чтобы перейти к настоящей близости. Я признался, что хочу ее. Но она сопротивлялась. «Pour moi c’est une chose si serieuse. Je ne le pourrais pas»[175]. Признаться, при этих словах, несмотря на сильное желание, я почувствовал почти облегчение. Мы подолгу ласкаем друг друга. Но сложностей слишком много, и ее целомудрие меня восхищает. Ведь оно никак не связано с условностями. Мы все это обсуждаем. Просто она слишком высоко ставит чувство любви — то, что является главным в достойном человеке. А любовь и распутство не самое лучшее сочетание. Противостоять этому не значит быть сентиментальным. Я говорю так, зная, что у меня самого при определенных обстоятельствах не хватило бы воли сопротивляться распутству. Я не задумываясь завтра же стал бы спать с Дж., согласись она на это. Но ее отказ восхищает меня. И дело тут совсем не в браке. Брак — это узаконенное удобство. С точки зрения метафизической религии, где сильно духовное начало, подобное таинство так же нелепо, как крещение или конфирмация. Но в религиозном символизме есть своя истина. Не прелюбодействуй — замкнутый круг. Здесь присутствует все то же обдуманное и добровольное уважение к чувству любви. Существует два пути к обретению любви — во-первых, через опыт, когда после множества любовных приключений наконец останавливаешься на наиболее пикантном и многообещающем варианте. Но такой союз рискует подвергнуться новому преобразованию — ведь тут экспериментальный подход к любви. Существует и второй путь, когда дар девства сохраняешь до дня, когда навсегда вверяешь себя другому человеку. И не только этот дар, но и все предыдущее воздержание. По-своему это более отважный поступок, чем жить безнравственно. Безнравственность уже утратила былой шик — это все равно что класть все яйца в одну корзину.

Уважение к чувству любви отсутствует у многих людей. Когда завязывается такой роман, как у нас с Дж., спать вместе считается современным, объяснимым, почти нормальным явлением. Каждый вечер сотни девушек знакомятся с мужчинами на танцах, а потом совокупляются с ними. Это животная связь, свободное действие, но при полном отсутствии воли. В нашем случае воздержание происходит по нашему желанию. Здесь больше свободной воли, чем следования запрету. Уважение к чувственной стороне любви — форма самоконтроля. Если можно что-то успешно противопоставить цинизму (а он в нашем абсурдном и относительном существовании становится естественной, спонтанной и потому в 1951 году распространенной реакцией), так это истинное уважение к любви. Веру в то, что любовь может принести нечто большее, чем чисто физическое наслаждение. Единственно подлинное — хоть, к сожалению, и временное — убежище. Истинную надежду.

Все это ex cathedra[176]. Лично для меня звучит надуманно. Во мне не живет моралист. Но я могу постараться и направить практику на путь морали.

Старик, превозмогая боль, идет, прихрамывая и опираясь на две палки; у него не слишком чистые седые, отвисшие, как у моржа, усы; поношенный черный пиджак. Этот очень старый, немощный человек переходит мокрую после дождя улицу у «Кафе де ла Пэ». А мы двое, молодые, тайно прижимающиеся друг к другу бедрами, сидим в кафе и пьем кофе после ленча.

16 марта

Дж. Сегодня мы расстались на две недели. Это будет своеобразной проверкой. Не так давно я пережил затяжной приступ депрессии — казалось, надо мной сомкнулись морские волны и я лишь изредка, подобно дельфину, выныривал на поверхность, переживая резкие смены настроения, в том числе иногда и радость, но по большей части чувствуя себя больным. Джинетта вытащила меня оттуда, подарила надежду. Я все больше раскрываюсь перед ней, и хотя какая-то доля театральной аффектации в этом присутствует, в основном я искренен. Исповедь приносит невероятное облегчение. Я пытался объяснить ей, почему так одинок, рассказал о пропасти между мною и родителями.

Университетский ресторан закрыт с сегодняшнего дня. Висит объявление: «Студенческие талоны нигде больше не принимаются». Для меня это оборачивается серьезной финансовой проблемой: в других местах придется брать самые дешевые блюда. Теперь я уж точно никуда не поеду. У меня всего 10 тысяч франков до следующей выплаты, и, даже если я буду питаться скверно, 5 тысяч уйдет на еду. Экономия, экономия.

Вчера вечером я написал небольшой рассказ о «Кафе де ла Комеди». Короткий, без прикрас. Это будет опус 1, — надо все же вести учет своим сочинениям.

17 марта

Суббота. Невыносимое чувство одиночества, одолевают предчувствия. На ужин съел два яйца вкрутую, 50 граммов паштета, толстый ломоть хлеба (заплатив за все 69 франков) и выпил чашку какао. Пойти в этом городе некуда. Мучительная жажда общения. А ведь часто, когда я нахожусь среди людей, хочется быть одному. Никак не могу усадить себя за работу.

Концепция слезливости в трагедии. Можно сказать, сырость, пышная витиеватость, болезненность, раздумья заложены в самой природе трагедии. Только у греков была подлинная трагедия. Испепеляющая, сухая, единственная жидкость, единственный подвижный элемент в ней — кровь.

Т С. Элиот. Его мнения невозможно оспорить, и это бесит. Он как пробный камень для творчества. Его стиль — логический итог Флобера и Малларме. И все же он так и не осмелился сойти со своей вершины и ступить на тропу великих. В творчество он не вкладывал сердце и останется в литературе холодным каменным изваянием. Возможно, в этом он схож с Малербом[177].

21 марта

Сегодня после ленча серые, унылые облака исчезли и на яркой синеве неба показалось солнце. На востоке — дул легкий восточный ветерок — высоко и таинственно закрутились крупными завитками перистые облака, они напоминали колыхавшиеся замки или руку со множеством пальцев, тянувшихся к середине неба. Воздух свежий, солнце пригревает — чудесное сочетание. И я отправился на прогулку. Заново открывать местность. Вдоль долины Буавра к grottes de la Norée[178]. Долина тихая, но люди здесь живут. Сейчас она вся в зелени и искрится водой: Буавр разлился и затопил низины. Дорога шла вдоль русла реки, путь преграждали тополя и ольха.

Я вышел в три, и когда к пяти часам, пройдя пять миль, вернулся, изрядно уставший, домой, облака затянули длинными неровными полосами все небо. На прогулке необъятный простор, классически ясные, словно умытые пейзажи. На пути мне встречались женщины и дети, они несли букетики фиалок, примул, чистотела. Вдоль реки отдельными группками растет первоцвет. Первоцвет — замечательный пример артистизма природы; она более художник, чем натуралист. Эти цветы распускаются, излучая joie de vivre. Soleils d’or[179]. Прекрасный миниатюрный символ весны. Простота и bon goût[180].

Я живо реагировал на все, радостно ощущая связь с миром. Прекрасно сочетать в себе художника и натуралиста. Один восполняет недостатки другого, а вместе они усиливают впечатление от увиденного.

То был настоящий праздник природы. Однако на нем присутствовала старая крестьянка с огромным мешком; согнувшись, она рвала сморщенными руками весеннюю траву и запихивала в мешок. Это напомнило мне одно жалкое зрелище: жители здешних окраин сами подрезают ножницами траву в своих крошечных садиках. Проходя мимо таких французских домиков, замечаешь нищету, какой не увидишь в Англии: здесь люди все еще выполняют работу, которая в других местах является уделом только последних бедняков. В обычной французской деревне все еще сохраняется атмосфера ancien regime[181], когда жители еле сводили концы с концами. Почти феодальный уклад. Ничего похожего на прочность, чистоту и порядок английской деревни, где сохраняется пуританское самоуважение и не дающая унывать иллюзия независимости. То очарование, что все же есть у французских деревень, проистекает из их романского прошлого — плоские южные крыши, крытые полукруглой желто-красной черепицей. От этих крыш так и пышет жаром. Легкий налет восточной экзотики контрастирует с молодой зеленью предместья, эта зелень больше похожа на нормандскую или английскую, чем на средиземноморскую.

Эти два часа на природе были для меня чем-то вроде побега из ссылки. Я родился в городе и большую часть жизни провожу в городах. Пока. Странно, но мне не нужно часто выбираться из города. Однако иногда возникает ощущение, что не хватает воздуха, и тогда я срываюсь и сбегаю на природу. И там понимаю, что вернулся домой, потому что здесь меня окружает знакомая с детства живность. Я слышу славку-черноголовку в долине реки Буавр и знаю, что такую же славку я слышал как-то раз утром, лет девять или десять назад, в зарослях остролиста, когда ехал верхом вблизи Марлдона в Южном Девоншире. Каждый раз при звуках ее пения у меня возникает то же чувство, что и при встрече со старым другом. И так со всеми прочими живыми существами, кроме людей. Там, где различаешь индивидуальность, чувствуешь себя более одиноким среди незнакомцев, но и более счастливым среди друзей. Для меня прогулка на природе — встреча со старыми друзьями.

Возможно, это кажется сентиментальным. Наивным и пасторальным. Отдает пантеизмом восемнадцатого века. Но я глубоко уверен, что эти мои чувства принадлежат к разряду подлинных и не являются фальшивыми ни в каком веке. Как не являются и неуместными.

Питание. Я ем в «Шандрон д’Ор», небольшом ресторанчике в переулке неподалеку. За 150 франков здесь можно прилично поесть, я считаю, если можно заказать demie de blanc[182], то обед хорош.

22 марта

Я опять чувствую себя одиноким. Не знаю никого в этом городе. С несколькими здороваюсь и прохожу мимо. Не с кем назначить встречу. Никто не зовет меня в гости. Здесь я нашел только Джинетту. Виной всему моя холодность. Предварительные этапы дружбы вгоняют меня в тоску. Если я не могу держаться с людьми просто, то теряюсь, становлюсь надменным и скучным. Ненавижу, когда нужно думать, что сказать, стараться быть забавным, улыбаться. Единственный человек, с которым я умею быть неискренним, — я сам. А потом, я заметил, что людям со мной скучно. Tant pis[183]. Могу лишь сказать, что Пуатье город живых мертвецов.

Писал до двух утра пьесу «Отделение номер один». За день — 7 тысяч слов — весь черновой вариант второго действия. Ужасно устал. Замысел возник пятнадцатого, на этот раз времени я не терял. Много мыслей, они переполняют меня. Но я научился не радоваться слишком рано. Пьеса в двух действиях. Уже готова. Осталось написать подходящий пролог, который я уже набросал.

Пасхальное воскресенье, 25 марта

Холодный, ветреный день. Я ездил на велосипеде в Лигуж, чтобы послушать пасхальную службу в старинной церкви[184]. На службе было много народу — местные крестьяне вперемежку с туристами. Мне по душе непринужденная обстановка на католических службах; нравится, как общаются люди: они не столько принимают участие в службе, сколько глазеют на происходящее. В них меньше смирения, чем в их протестантских собратьях.

Как принято на Пасху, в церковь прошествовали процессией монахи из монастыря. Монах в белом одеянии, с митрой, за ним еще два монаха, затем сам настоятель монастыря — дородный, напыщенный, исполненный чувства собственного достоинства, он производил внушительное впечатление; его сопровождали два монаха, священники в белых одеждах, расшитых золотом, и монахи в черных одеяниях. Многие из них были высокого роста. Неспешно проходили они мимо в странном ореоле тайны и величия. Многие производили впечатление культурных людей, лица хранили светское выражение d’un certain âge[185]. Однако тонзура и монашеская ряса сводили их к одному возрасту, одним устремлениям. Один монах особенно выделялся — высокий, тучный мужчина лет шестидесяти с внешностью богатого бизнесмена или генерала. Служба продолжалась долго — много сложных ритуальных действий и незамысловатых песнопений. У настоятеля был необычный глухой голос — казалось, он шел со дна большой бутыли, поднимаясь по узкому горлу к сморщенным губам.

Из церкви они выходили один за другим, все в полных парадных одеяниях; настоятель — в митре, с епископским посохом в руках — останавливался и благословлял верующих, особенно детей, протягивая перстень для поцелуя. Величественная фигура — тяжелая челюсть и стальные выразительные глаза. Словно земная и небесная силы воплотились в одном человеке. Надо сказать, я не часто испытываю ощущение полной власти надо мной другой личности.

31 марта

Сегодня мне исполнилось двадцать пять. Я собирался много написать здесь. Но приехали члены ДООУ[186], внесли много суеты, и у меня ни на что не осталось времени. Эти особые дни в жизни каждого человека теряют свою особенность, если человек одинок. Чтобы создать миф, нужны двое — даже если речь идет о двадцатипятилетии.

В прошлом месяце начал осваивать новую поэтическую форму. Очень экономную, внутренне напряженную, с привлечением старых слов и фраз, точную, правильную, с редкими и небольшими взрывами рифмы и музыки. Малларме был прав, когда говорил о значении интервалов и выделении главного. Экономия и подчеркивание характерного. Теперь осталось найти подходящий прозаический стиль. Вольтер, Свифт. В живописи я проделываю тот же путь, борюсь с нудной детализацией и разгулом красок. Так я удаляю сорняки моей врожденной сентиментальности и многословия.

1 апреля

Дж. Как быстро я ее забываю. За две недели я почти забыл, что она нужна мне. Ее возвращение мало взволновало меня. Мне нравится быть свободным, одиноким, несчастным, но честолюбивым. Не думаю, что смог бы хранить в браке с Дж. супружескую верность. Сегодня я познакомился с прелестной девушкой, дочерью управляющего одного из крупных местных банков. Любопытно, что именно встреча с ней заставила меня много думать о Дж. — и всякий раз не в пользу последней. Тридцать первого я получил от нее поздравительную открытку — очень мило с ее стороны. Хотя сама открытка чудовищна! Текст глупый, но не настолько, чтобы быть забавным. Хотя, будь у нее внешность дочери банкира, думаю, я бы ей все простил. Красота жаждет beaucoup[187]. И накапливает самым циничным образом.

ДООУ. Пришлось пригласить кое-кого из них на ленч. Как же мне скучно с ними, этими юными звездами Оксфорда! Все еще звезды, все еще юные. Неприятный юноша из классической школы, Дэвид Томсон, носит очки, держится вызывающе, просто отвратительный. Говоря о постановке, три раза употребил выражение «в духе Хелпман», откинувшись в кресле и поглядывая по сторонам — все ли слышали? Высокая полная девушка, готовая в любой момент прыснуть от смеха, говорит на сленге, из актерской студии. Молодой еврей, энергичный и дружелюбный. Вышел из окружения, которое я покинул. Все они остались позади. Тони Ричардсон, режиссер-постановщик, — высокий, нервный, экзальтированный, во многом похож на большого ребенка. Не фальшивый. Безвольные рот и лицо, однако умен, хорошие глаза[188]. Саймон Ли, стройный, энергичный, но довольно легкомысленный администратор. Мне он нравится. Очень живой, темпераментный, переменчивый, наивный и ребячливый, полон энтузиазма. Кажется, он многих знает. Говорит без умолку. Однако я не полностью ему доверяю. Этот обаяшка никогда сознательно не обманет тебя, но из-за его разболтанности могут быть неприятности.

Помощник электрика — неряшливый молодой человек, вечно грязный и плохо одетый. Весьма неотесанный, говорит только об электричестве и осветительной технике. Зубы торчат изо рта, как у кролика. Каково было мое удивление, когда я узнал, что он второй сын лорда Роузберри. Виконт Праймроуз. Ездит здесь на новом дорогом автомобиле, на нем и перевез из Англии всю электроаппаратуру. Невозможно представить, чтобы кто-то еще мог так решительно выпасть из своего круга.

Я пошел с ними в театр Колледжа иезуитов, чтобы позаимствовать там реостат. Мы попали как раз на середину мистерии, и, пока обсуждали за кулисами наши дела, со сцены пришел Иисус Христос — именно так его и представили. Но нас слишком занимал разговор, и мы только кивнули, чем вызвали божественное недовольство. Он ушел в парике и ночной сорочке, не скрывая своего раздражения.

Мы и дальше продолжали охотиться за реостатом, пытались разыскать директора местного театра. Я тщетно искал его по двенадцати разным адресам, пока не застал в торговой палате. Никакого реостата я не получил. Но его фамилия — Бремон — и название реостата по-французски — la rhéostat — навсегда останутся в моей памяти.

3 апреля

Неожиданная удача. Просидев в Пуатье все праздники по финансовым соображениям, я сегодня обнаружил, что мое жалованье повысилось на 7 тысяч. И еще, что мне задолжали за последние месяцы 28 тысяч франков. Сколько радости могут принести небольшие деньги! Я немедленно купил полное собрание стихов Валери.

Также я пошел справиться относительно моего будущего (как будто будущее — это вещь, за которой можно пойти и что-то о ней выяснить). Как обычно, после нескольких практических вопросов ценность моя как работника резко снизилась. В мою пользу свидетельствовало только хорошее знание французского. Но в этой конторе хотя бы работал доброжелательный и приятный мужчина, Марион. Он был совсем не похож на рационального и дерганого Джона Тэннера из Оксфорда. Нельзя отшвыривать людей, как футбольный мяч. Марион пообещал представить меня grand commerçant de vins[189]. Я уже представляю себя в качестве агента коньячной фирмы. Мне это нравится. ДООУ все еще здесь. Им постоянно чего-то надо. Живого попугая, акушерские щипцы, плетеную вазу для фруктов. Надо сказать, что мне даже приятно часто их видеть. Будто возвращаешься к былой манере общения. Все, что они говорят, всегда необычно и эпатажно. Для тех, кто не учился в Оксфорде, отдает показухой. Так называемый стиль избранных.

ДООУ играют пьесу Уэбстера «Герцогиня Амальфи» в средневековом Дворце правосудия. Очень эффектно смотрятся одеяния на фоне камня, загадочные жесты. Сама пьеса мрачная, патологическая. В ней присутствует мелодраматизм, но стиль возвышенный. Постановка несколько сыровата, но создана энтузиастами и подчас даже заумна. Во всяком случае, лучше спектаклей обычных профессиональных французских трупп. На мой взгляд, лучше всех играли Хью Риксон в роли Фердинанда и Найджел Дэйвенпорт в роли Кардинала.

6 апреля

Дж. Визит оксфордской труппы странным образом высветил ее образ. Стал заметнее ее провинциализм. Теперь меня раздражает то, что раньше устраивало, — отсутствие элегантности, черный южный юмор. Провинциальный акцент. И особенно бесит постоянная мелочная ревность к другим девушкам. Она всегда говорит о них в уничижительных, ядовитых выражениях, когда ей кажется, что я ничего не имею против этого. Ей хочется отгородить нас от всего остального мира. «Они или я» так она ставит вопрос. Я этого не терплю, так же как и ее неучтивости. Физически она перестает меня интересовать. Мне с ней душно, я чувствую пресыщение. И еще она плохо одевается.

Как-то мы провели с ней целый вечер — гуляли по окраинам и спорили. Мне было скучно, я слушал ее равнодушно, а под конец стал попеременно то утешать, то вызывать ее гнев. Джинетту раздражало, что ей приходится играть роль второй скрипки. «Если ты думаешь, что можешь бросать меня (имеется в виду то время, когда у нас гостили члены ДООУ), а потом приходить снова, когда ты пожелаешь…» — и так далее, до бесконечности. Абсурд чистой воды. Все эти ссоры и ворчание по пустякам кажутся мне пустой тратой времени, инфантильными штучками.

До какой-то степени секрет взаимного понимания кроется в том, чтобы понять, когда можно сбросить маску. Мы оба скрывались под маской иронии и не сбросили ее в одно и то же время. В браке чрезвычайно важно чувствовать момент. Знать, когда раздеться — нравственно и физически. Это искусство недоступно Дж. Она ждет, что за ней будут постоянно ухаживать, в каком бы мрачном настроении она ни пребывала. Если бы она могла понять, что все хорошо до поры до времени. Наступает момент, когда ухаживание, та же охота, перестает доставлять удовольствие. И даже лесть не заставит вытащить ружье из стойки.

12 апреля

Работа здесь вызывает у меня чувство вины. На одну мою лекцию, которую я планировал прочитать в этом семестре, никто не пришел. На мои семинары по разговорной практике ходит мало студентов. Несмотря на весь свой цинизм, я чувствую, что мне оказывают неуважение, подвергают остракизму. Меня раздражает, что Лео приходится рекламировать мои лекции как свои. Я слишком эгоцентричен, чтобы быть хорошим педагогом.

15 апреля

Экскурсия по замкам Луары. Прекрасный весенний день, теплый и в то же время свежий, на небе ни облачка. Автобус заполнили иностранные студенты, преимущественно англичанки, были и американцы. Дж. поехала со мной. Как только мы отъехали, англичанки запели и пели непрерывно всю дорогу до самого нашего возвращения.

Мне не нравится туризм. Я пресыщаюсь красотой так же быстро, как и едой. Возможно, поэтому я не способен долго заниматься творческой работой. Помимо всего, пресыщение — великолепный критерий отбора. К тому времени, как мы добрались до Азе, только безусловные шедевры могли заставить меня дважды взглянуть на них. В этом я вижу аргумент в защиту творчества, оправдывающий мою лень, но не уверен, что такая аналогия верна на все времена.

Сумасшедший вечер. Весь город en gala[190]. По улицам движутся процессии, оркестры; музыканты — обычно мужчины — играют отвратительно, рядом изображают живые картины, прыгают шуты. Уровень жалкий, но энтузиазм бьет ключом. В Пуатье так мало развлечений, что люди трогательно жаждут веселья и готовы аплодировать самым неумелым клоунам.

Позже с Дж. — на одном из наших ночных маршрутов. Мы углубились в темный переулок и там стали ласкаться и обжиматься. На днях она позволила ласкать ее ноги по всей длине, а потом и все остальное. Она все время повторяла:

— Tu n’as pas le droit[191], — но сопротивляться не могла.

В темном переулке я забрался к ней под юбку и снова стал ее ласкать. В этом было нечто животное, атавистическое, но я не мог сопротивляться желанию. Какой контраст по сравнению с моей обычной жизнью, всем моим образованием, положением джентльмена и англичанина. Позже, у залитой лунным светом реки, облокотившись на парапет, мы час или больше говорили о наших отношениях, избегая упоминания о браке. И остановились на распутье: либо надо расходиться, либо стать настоящими любовниками. Нас мучили весна, полнолуние и наша собственная плоть. Вдали заливался соловей. Если б она позволила, я бы ее взял. Но мне не хотелось завязывать связь, которую невозможно было бы разорвать. Плотская близость непременно породит страхи, обязательства. В отношении будущей жены у меня есть честолюбивые планы. Однако иногда кажется, что именно Джинетта — то, что надо. Любовница, друг, француженка, с ней я могу говорить обо всем. Думаю, будь у меня деньги, стоило бы на ней жениться и позабыть о своих амбициях. Все амбиции преходящи и быстротечны, они — порождение плоти, а ведь со временем мне придется перебраться в вечность.

2 мая

Дж. Отношения становятся невыносимыми. Порывы нежности и физического влечения сменяются периодами напряженности, отвращения и дурного настроения. Вчера мы весь день провели вместе, были счастливы, нежны друг с другом. Пили у меня чай, лежали обнявшись на кровати, я читал ей кое-что из моих «Бессвязностей», написанных в Коллиуре[192]. Потом пошли в кино смотреть фильм Офюльса. Домой возвращались под проливным дождем. Капли стучали по зонтику, она опиралась на мою руку, крепко, нежно. День, озаренный мягким светом.

И вдруг сегодня за ленчем она неожиданно поднялась из-за стола и, не сказав ни слова, вышла, и после я не нашел ее ни в одном из наших кафе.

На этот раз виноват был я. За столом я говорил только с Филиппом, и тогда она встала и ушла. Был бестактен — Джинетта спросила, как я провел утро, а я не поинтересовался, как провела его она. И еще отдал другому человеку книгу, которую прежде обещал ей. Для меня одно из проявлений настоящей близости — когда ты можешь молчать, витать в облаках, говорить с другими людьми, постоянно чувствуя любимого человека рядом, и этого для тебя достаточно, потому что ты знаешь: все остальное — чужое.

Книгу я отдал зря. Мне следовало тут же выйти за Джинеттой, но у меня замедленная реакция. Или, точнее, я не сразу понимаю, что виноват.

И еще французский. Трудно быть учтивым, когда мысленно выстраиваешь каждую фразу.

Это рождает во мне чувство неудовлетворенности. Но здесь есть и позитив. Фразы менее эмоциональны.

Я эгоист. Джинетта говорит, что я люблю и ласкаю ее только для своего удовольствия. Это почти правда. У меня нет слепой преданности. И все же я не знаю, есть ли во мне этот цинизм Ларошфуко. Интересно, другие люди так же непредвзято себя анализируют?

Даже жесткость моего цинизма и нигилизм в какой-то степени наигранны.

Как всегда, все путает мое эстетическое чувство. Оно властно во все вторгается, царя над моими мыслями, мечтами, поступками. Джинетта недостаточно красива. Я заслуживаю лучшего. Она не любит музыку. Плохо знает искусство. Неважно одевается. Она темпераментна, напориста. (Она говорит: «Ce qu’il te faut, c’est une caniche»[193]. Она права. В моей жизни большой дефицит любви, и потому я хочу, чтобы меня по-настоящему любили, даже мои недостатки.) Она отказывается признать подчиненную роль женщины. Ей это важно. Женщина помудрее даже не задумывается над этим. Она понимает, что это не имеет никакого значения.

Но она милая, надежная, теплая, любящая, постоянная; даже вульгарность кажется в ней почти добродетелью. Она была бы опорой.

Однако могу ли я смириться с ограничениями? Кроме того, встает вопрос о совместных расходах. Впрочем, я могу подождать.

Даже если бы я очень хотел жениться, надо признаться, что для этого у меня нет ни денег, ни положения, и перспективы самые неопределенные.

Она ненавидит во мне переход от страсти наедине к холоду на людях. Но для меня общество всегда было чем-то, чего надо опасаться. В личной жизни — если она у меня появляется — я раскрепощаюсь. Джинетта не верила, что англичанин может быть таким нежным в ласках. Для нее эта раздвоенность кажется чем-то бесчестным. Лицемерием.

Мне же проще быть холодным на людях, чем нежным наедине. Это дефект моего темперамента и воспитания.

Кроме того, у меня необычное чувство времени. Все мне кажется относительным. Один день я с ней ласков, другой — холоден, потому что такое поведение заложено в истинной природе сложившихся обстоятельств. Эти обстоятельства для меня не связаны между собой, и у меня нет доказательств, что каждое имеет длительность, то есть прошлое и настоящее. Меня не очень волнуют общие тенденции, я предпочитаю жить сегодняшним днем или уходить в прошлое.

Я понимаю, что других людей мое отношение может ранить или разочаровать. То я охотно разговариваю с ними, то прохожу мимо, даже не глядя в их сторону. Я и сам не понимаю, почему так происходит, — просто это почему-то кажется более естественным и более искренним. Возможно, просто лень. Я слишком ленив, чтобы притворяться.

Я не готов постоянно смазывать шарикоподшипники. У меня не хватит на это масла. Ненавижу приносить жертвы. Этому мешает мое высокое мнение о себе, его постоянно поддерживают мечты о будущем. Если же я впадаю в самоуничижение, то признаю его пользу. Моя гордыня не знает предела. При всей моей чувствительности, ранимости, склонности к унынию она непобедима.

Думаю, об этом следует помнить.

По-прежнему бывают периоды, когда писать не могу. И тогда возникает желание послать все к чертям, начать упорно трудиться, сделать финансовую карьеру, по возможности разбогатеть и просто наслаждаться искусством. То есть стать в жизни деятелем и не пытаться прививать новые вкусы. По правде говоря, мне надоело быть «будущим писателем».

Все чаще задумываюсь о супружеской жизни. Трачу много времени, размышляя, хочу ли видеть Дж. своей женой. Непонятно, нужно ли решать эту проблему в субъективном состоянии влюбленности — когда мы близки, а вокруг полоса отчуждения, — или в объективном состоянии отчуждения. Вчера вечером на танцах я не мог не отметить, как много девушек красивее Джинетты. Частично это связано с привычкой, реакция на нее. Но со сколькими из них смог бы я достичь такой духовной близости, чувства товарищества?

Сегодня я подстригся. И, глядя в зеркало парикмахера, испытал привычное чувство неполноценности. Я кажусь себе слишком тяжелым, флегматичным и очень некрасивым. Думаю, мне даже повезло с Джинеттой. Если бы мы поженились, то был бы апрельский брак — ливни сменялись бы ярким солнечным светом. Если бы только дожди не зарядили надолго.

Хотя у меня появились новые мысли по поводу собственного творчества, хочу начать с общеизвестных вещей.

Мне кажется, Кафка и Камю установили новую границу. Они докопались до сути вещей и обнажили одну важную истину. Абсурдность и бесполезность всего. Конец бессмертия. Все наши действия носят временный характер. Единственная «жизнь после смерти», которая может существовать на пространственно-временном уровне, — это повторение той, какую мы знаем. Действительно, даже после смерти мы не можем выйти за пределы прожитой нами жизни.

Всякая надежда отсутствует, жребий наш жалок, поэтому нам остается лишь попытаться сделать его менее жалким. Это отражено в понятии «espoir»[194].

Другими словами, мы выбираем «искусство ради Weltanschauung»[195], так как ясно, что мир и жизнь с философской точки зрения не имеют никакого значения. Это точка отсчета.

Итак, искусство должно развлекать и искусство должно снимать боль, успокаивать. Это относится к сфере фантастического и романтического, прекрасного, необычного.

Но каждое из этих новых «espoir» произведений — своего рода апострофа, внушающая, что «мир не имеет смысла, но…». В других сочинениях вообще нет попыток отрицать весь ужас существования. Есть только факелы в темной пещере. Но о пещере нельзя забыть. Никакие факелы тут не помогут.

12 мая

Понапрасну трачу здесь время. Нужно писать с лихорадочной быстротой. Вместо этого работаю от случая к случаю. По сути, у меня нет учеников: обычно ходят человек десять, не считая одной общей лекции.

Идеи и темы бродят в голове, но дальше этого не идет.

Недавно вечером я четыре часа провел у насыпи близ реки — там разбит небольшой парк, — целуясь и обнимаясь с Дж. Я ласкал ее всю, и она не противилась моим ласкам. Их пылкость и необузданность в конечном счете закончились, как обычно, ничем. Сырая холодная трава, грохот составов на расположенном неподалеку железнодорожном мосту, молодая луна, скрывшаяся за тучами. Под конец, когда минула полночь, мы, продрогшие и усталые, заговорили о браке.

У меня никогда не будет денег. Расставшись с Дж. на месяц, я обязательно захочу жениться на ней. Если бы сочинительство было для меня рутинным, каждодневным делом… Но я не могу писать без желания. Если стану себя насиловать, только все испорчу.

Нужно получить постоянное место преподавателя и жить в надежде на лучшее. Однако ожидать худшего.

В двадцать пять лет я не создал ничего заслуживающего публикации. Все, мною написанное, либо вторично, либо несовершенно по замыслу или воплощению. Я не знаю, кем хочу стать. Однако явно не способен быть тем, кто может примирить имеющиеся у него разные устремления. А время неумолимо подпирает. Скоро я останусь совсем без денег и буду вынужден искать работу. Все, что выходит из-под моего пера, вызывает у меня отторжение — часто прямо при рождении. Поэтому нелогично с моей стороны сохранять непробиваемый оптимизм по поводу собственного будущего.

Как медленно приходит опыт! Как долго приходится ждать, пока сформируется характер!

19 мая

Иногда мои идеалы оборачиваются против меня. После обеда мы с Дж. пошли в «Пуатье-пляж», прибрежный парк, взяли напрокат лодку и поплыли вниз по течению. На Джинетте были некрасивые босоножки, они постукивали при ходьбе. Река была спокойная, зеленоватые воды медленно струились меж молодой зелени садов. Голубоватые тихие сумерки, свежесть и благоухание вечера. Смеркалось, в воздухе разлилась прохлада, светила полная луна, и никого, кроме нас, на реке. Потом мы пошли в парк Блоссак, там проходит ярмарка. Сотни людей, торговые палатки. Все это, вместе с ее ужасными босоножками, подействовало на меня сокрушительно. На открытой эстраде шло представление, в нем участвовали третьесортные местные артисты. Вокруг стояли люди и глазели на происходящее, посредственность созерцала посредственность.

Когда мы уходили, я увидел словно зацепившуюся за верхушку дерева полную луну, и вдруг меня пронзило отчаяние, мука, накатило дурное настроение. Эти убогие прилавки, иллюминация, макулатура, затхлый воздух ярмарки, дешевка. Дрянная обувь Джинетты. Бедная девушка, это не ее вина.

Я купил нугу, которую вовсе не хотел, по несуразной цене в каком-то вульгарно разукрашенном ларьке. Не хотелось казаться жадным. Стуча каблуками, мы побрели домой под ясным темно-синим небом, в просветах между домами ярко горели звезды.

Джинетта почувствовала неладное и стала спрашивать, что со мною. Я с трудом это выдерживал. В самый неподходящий момент она взяла меня за руку. А каблучки все постукивали и постукивали. Мне же хотелось только одного — оказаться на какой-нибудь высоченной горе, далеко от всех населенных мест, и нестись вслед за звездами все выше и выше. Куда угодно — только бы уйти от настоящего.

Дж. пришлось многое вынести. Я понимаю, что босоножки стучат из-за стальных набоек, которые ей прибили на каблуки, чтобы кожа не так быстро снашивалась.

Позже она сказала:

— Подобное отношение свойственно поэту. Оно неестественное.

И только подлила масла в огонь. Конечно, неестественное. У меня нет никаких рациональных причин злиться на ее босоножки.

Такая реакция связана с эстетическим отвращением, порожденным моим положением здесь. И возникла неожиданно, как приступ тошноты.

Дребезжание крышки на чайнике.

Июнь

Ленч в Колледже иезуитов.

Лектор прочитал свою речь с фантастической быстротой, полностью проглотив конец. Сразу же послышались смех и болтовня. Я был этим шокирован. Сам лектор, спускаясь с кафедры, улыбался. Была пятница, и потому подали рыбу. Правда, еще землянику и два сорта вина.

Я изумился и тому, что юноши курят, и тому, как свободно они беседуют с преподавателями.

Два священника шутили, пересмеиваясь, как школьники.

Колледж располагается в огромном доме неподалеку от реки, его окружает изумительный парк.

Все проведенное там время я остро ощущал свою предубежденность против иезуитов и их порядков — антикатолический настрой, связанный с протестантским воспитанием; и чувствовал себя среди присутствующих отважным исследователем. Хотя сознавал, что являюсь тем, кого презираю, — стопроцентным англичанином.

Робер Брессон «Дневник сельского священника»[196]. Поразительный фильм. Чрезмерно мрачный. Не взрыв отчаяния, а затяжная депрессия. Нет ни радости, ни утешения, действие развивается медленно, многое недосказано. Кафка, Паскаль и ранний русский кинематограф. Глубокая печаль на лице молодого священника незабываема, но, когда смотришь фильм, не можешь отделаться от мысли, что, возможно, именно этот страдальческий жребий и мазохизм заставляют его (и многих мучеников) действовать. Такое глубокое, всепоглощающее страдание, такая серьезность противоестественны. Нельзя вообразить людей, до такой степени охваченных скорбью. Это экстремальная ситуация, психологический казус. Художественное решение вполне достойное, хотя и не очень оригинальное, если не считать пауз на саундтреке. Не помню другого случая, когда после фильма люди покидали бы зал в таком молчании. В высшей степени католический фильм.

Перед показом выступил монах-доминиканец, давший что-то вроде церковного комментария. Стиль его выступления был близок укладу жизни французской провинции, он долго объяснял то, что и без него известно и очевидно. Зато он великолепно смотрелся в кремово-белой рясе на фоне зеленого занавеса. В целом зрители его слушали, хотя кое-кто шептался, кто-то позевывал. Пуатье — один из немногих городов, где еще можно наблюдать такую сцену.

Мы с Дж. часто ссоримся — в преддверии неизбежной разлуки через две недели.

На днях я сказал Дж., что вряд ли способен испытывать настоящее чувство к женщине, а так, как сейчас люблю ее, мог бы любить нескольких. И я действительно мог бы любить других женщин больше, чем ее. Но не отдавая себя целиком. Объяснил я это тем, что больше всего люблю себя, свое будущее, свою еще не сформировавшуюся личность, и потому не способен на большее. Никакой радости по поводу своего эгоизма я не испытываю: совсем не легко нести одну ношу, когда хватает воображения представить себе множество других вещей.

Я мог бы жениться на Дж. хоть завтра — я достаточно люблю ее для этого, — но у меня нет денег. И не будет еще несколько лет. За это время она может превратиться для меня в древнюю окаменелость, сам же я могу встретить другую женщину и получить нужные мне нежность и заботу. Невозможность для меня раствориться в любимом человеке связана с тем, что я слишком завишу от времени. Я не смогу любить Дж., если ее не будет рядом. Конечно, может случиться, что года через два я по-прежнему буду один и у нее никого не будет, и тогда мы сможем начать все заново — с того места, на котором остановились.

Я никогда не говорю о своей сильной стороне — смеси честолюбивых амбиций и всего талантливого, что во мне есть, — она жестко нацелена на достижение поставленных целей. Девиз: «Забудь прошлое и завоюй будущее». Мне вообще не следует жениться, но я женюсь.

Два дня назад она непрерывно рыдала.

— С этим ничего не поделать, — говорила она. — Я люблю тебя сильнее, чем любишь меня ты.

Я этого не отрицал, но объяснил, что этот мой дефект врожденный, носит общий характер, а не распространяется только на нее, и что любовь — одна из тех вещей, где воля ничего не решает. Надуманная, идущая от головы любовь между двумя чувствительными людьми вроде нас заранее обречена. Фальшь тут же обнаружится. В нас сидит счетчик Гейгера, мы постоянно с ним сверяемся.

— Я начинаю верить в Бога. Случилось прямо противоположное тому, что было в Париже, — сказала она. (Она была неофициально помолвлена со студентом юридического факультета, но разорвала помолвку.) — Только теперь я понимаю, как он страдал.

Чувствуя себя виноватым и несчастным, я старался ее утешить. Но даже в этом я участвовал всего лишь процентов на восемьдесят. Ни один контакт с внешним миром не затрагивает меня целиком. Выше того, что испытал с Джинеттой, я не поднимался. Какая-то моя часть всегда отходит и следит за происходящим со стороны.

Что это? Шизофрения? Или тайное самодовольство?

6 июня

Джинетта. Я с ней отвратительно лицемерен. Психологически я играю с ней, как со старым мячом, — экспериментирую, рискую, рисуюсь. Ведь сейчас в моей голове зреет nouvelle[197] о ней или о ее окружении; я вижу в ней скорее персонаж, чем самостоятельную личность. В повести неизбежен «печальный» финал — разлука, что для меня вовсе не является печальным (печаль — романтическое лицемерие), — и потому я готовлюсь к отъезду, потакая своей меланхолии. Ей следовало бы взорвать меня динамитом. Я кажусь себе чудовищем, потому что теперь мы больше (для меня) не люди, а персонажи будущей повести. Я начинаю осознавать, что в своих попытках объективно взглянуть на реальность, оценить ее, слегка от нее отстранился. Не уверен, что мне хочется снова ступить на твердую землю, и потому дрейфую в море запутанного самоанализа — вдали от земных контактов, искренних и безусловных, вслепую подаренных отношений с приятелями или женщиной.

— Лучше бы нам не знать друг друга, — говорит она. — Если б я только знала, сколько горя меня ждет.

На это я ответил, что всякий опыт ценен.

Она:

— Какой в этом смысл, если все кончается néant[198], неизбежной разлукой?

Но на этом основании можно отрицать жизнь и оправдывать самоубийство. Ничто все равно придет. Важно, что ты будешь делать в ожидании прихода.

Однако я понимаю огромную разницу между нами. Разворачивая прежнюю метафору, Джинетта все еще на берегу, она находится в состоянии переживания — радуется или страдает. Я тоже страдаю и радуюсь, но в то же время я в море и могу созерцать горе и радость как проходящие перед глазами картины.

— Ты должна постараться забыть меня, — сказал я. — Мне же не надо этого делать. Для меня ты навсегда останешься частью прошлого.

Я имел в виду, что мое художественное, «морское» начало недоступно земному страданию. Эта раздвоенность, шизофрения — своего рода благословение. Мне дана милость, ей — нет. Высокая привилегия художника быть в той степени, в какой он может, романтическим и гордым в подобных вещах. Быть провидцем.

Разница между художником и не-художником. Для последнего люди и их отношения четко определены, реальны, одномерны. Для меня они полны прозрачности и неопределенности, притворства, тайны. Все усложняется высокой чувствительностью рефлектирующего мозга и его разнообразными реакциями; его способностью рождать гипотезы, переносить художника в вымышленный мир.

15 июня

Джинетта. Никогда ничего не просит — напротив, приходится хитростью выведывать ее желания. Ее родители — противники клерикализма, девочку даже не крестили. Мне кажется, если ребенку привили привычку молиться — это для него полезно. Создается привычка обращаться с просьбой. Абсолютная независимость изгонит из мира милосердие. Самые трогательные моменты в жизни — это приношения даров, жертв, но тот, кто дарит, должен уметь просить и слышать просьбы. Своей независимостью она напоминает Б.У. Брили, но мужчине независимость больше к лицу.

Когда я на днях сказал, что, обращаясь к священнику-иезуиту, называю его «отец», у нее это вызвало взрыв сарказма. Мне же такое обращение представляется всего лишь проявлением вежливости. Мне нет дела до армии, но я обязан, вступая в разговор с офицером, называть его по званию. Необходимое уважение по отношению к другим слоям общества.

Сегодня она спросила меня, есть ли смысл в нашей переписке во время разлуки. Я сказал, что переписка представляется мне более естественным делом, чем ее отсутствие. На это она возразила:

— Твои письма всегда такие продуманные, recherchées[199]. Ты пишешь так, словно между нами ничего нет.

Это правда. Терпеть не могу изливать чувства на бумаге — тем более когда пишу не для себя. Родители приучили меня, что всякое проявление эмоций — признак дурного вкуса. И педагоги тоже. Но они правы. Хотя несколько переборщили. Эмоции существуют и должны проявляться. Тайно (как здесь), открыто или случайно. В ежедневных мимолетных встречах. Чувства — не для чтения, не для передачи в письмах.

Однако подлинная причина ее раздражения — наша разлука. Ее горечь, требовательность ко мне нарастает.

— Какой смысл писать, если мы расстаемся навсегда? — говорит она.

— Чтобы смягчить боль, — отвечаю я.

Она цинично предлагает болезненный разрыв, но, мне кажется, еще передумает.

Она: «Не вижу никакого смысла в нашей переписке».

Я: «В таком случая, как бы мне ни хотелось тебе писать, буду ждать первого письма от тебя».

Она (горячо): «Я никогда не напишу первая».

Типично женская логика.

17 июня

Наш последний день с Дж. Первый раз за несколько недель мы «вместе». Почти весь день в моей комнате, потом — по сандвичу в кафе и прямиком в Блоссак. Там мы молча сидели под тяжелым, свинцовым небом. Казалось, говорить не о чем. Я пытался притворяться сказал, что ничего еще не решено. Она попросила меня не лукавить. Пришлось сказать правду: да, мало шансов на то, что нам суждено снова встретиться. Меня наполняла светлая — нельзя сказать, чтобы неприятная, — меланхолия. Я предвкушал свободу. Она принесет одиночество.

Позже мы пошли в ночной клуб «Сюлли». Оттуда — в парк у реки. И домой. Я не знал, что говорить, когда мы прощались. В такой ситуации слова «прощай навеки» непостижимы. Мне кажется, я засмеялся. Кажется невозможным, что эта пытка может прекратиться.

Разлука подобна смерти.

Конец эпохи.

Написав эти слова в 2.30 ночи, я вдруг пожалел, что не овладел ею, не удержал, не женился на ней.

Через три часа мой поезд. En route[200] — в Бретань! Ад наступит, когда я вернусь домой.

Пять часов. Сильный дождь. Смутное состояние неопределенности. Линия раздела.

Бретань

Долгое путешествие на север, много пересадок, невыразительная, серенькая природа. Я перенес жуткую сенную лихорадку, чувствовал страшную усталость и еще не оправился от потрясения при разлуке.

Меня смущала и низость, которую я продемонстрировал вчера. Я чувствовал, что должен сделать Джинетте подарок, но тянул до последнего, не зная, что выбрать. В субботу, перед самым закрытием магазинов, купил роскошное издание «Исповеди» Руссо. Вечером перед сном прочел несколько отрывков, они околдовали меня. На следующий день я постоянно откладывал вручение подарка, пока не понял, что делать этого не стану. Частично это было связано с тем, что я знал: ответного подарка не будет. Улучив минутку, заглянул в ее сумку и, убедившись в этом, не захотел ставить ее в неловкое положение. Но ведь я знал, что у нее нет денег, и подобная щепетильность, возможно, была смехотворной. Думаю, мы испытывали сходные чувства — не хотели ни дарить, ни получать подарки, и не из каких-то там эгоистических соображений, а из-за нежного и таинственного смущения, сопутствующего таким минутам.

Надеюсь, когда-нибудь я выясню это.

Почти постоянно думаю о Дж. Все приятные моменты путешествия мы словно переживаем вместе, всех женщин я сравниваю с ней. Особенно удручающий результат у англичанок.

Воссоединение с семьей. При встрече мы не выставляем наши чувства напоказ, и можно подумать, что я отсутствовал не восемь месяцев, а всего лишь одну ночь. Все эти условности ничтожны, банальны, quotidien[201].

Произнося неискренние вещи, я испытываю отвращение к себе. Говорить только для того, чтобы не молчать, — варварство, которое мне трудно вынести. Англичанам недостает способности к преувеличению, astuces[202], шутливости, легких уколов, иронии.

Мон-Сен-Мишель. Поражает воображение своей причудливостью. Однако испоганен продажей сувениров, ненасытностью жадных торгашей. Цены меня просто взбесили. У отца ко всему отношение Панглосса, он полон решимости получить удовольствие. Все кажется ему дешевым и доброкачественным. Из духа противоречия я ругал все подряд. Бывало, что я проклинал саму объективность, извечную позицию критики. Иногда хотелось изобразить восхищение, фальшивое удовольствие. Но стоило начать лицемерить, как меня охватывал стыд и я замолкал.

Мон-Сен-Мишель лучше смотрится издали, как Каркасон. По мере приближения магия уменьшается. Монастырь по-прежнему великолепен, особенно крытые галереи и готические интерьеры.

Но что все это значит для тех людей, что плетутся за гидом? Думаю, ничего. Еще одно название, отмеченное галочкой. Что касается архитектурных стилей, то каждый век наложил свой отпечаток…

Вечером поток пошлостей в гостиной отеля… удушье… медленно, грустно изнываю от напора английского среднего класса. Разговоры самые заурядные — экономия, собаки, дети, болезни. Все отклонения от этих тем встречаются молчанием. Возможно, причина в островном положении, замкнутости, передающейся от одного к другому. Вера в превосходство своей нации — то, во что верит, хотя и не признается в этом, каждый англичанин.

Острое желание снова погрузиться во французскую стихию, шутить и пикироваться с Дж. На дне тарелки увидел клеймо «Лимож», и острая боль пронзила грудь[203].

Невыносимость нашей семьи. Люди не всегда понимают, кем мы с Хейзел приходимся друг другу — братом и сестрой или отцом и дочерью. Остальные члены семейства недалеко от нее ушли.

Отец как-то вечером громко заявил:

— Зимой я написал несколько рассказов.

Я был изрядно сконфужен, особенно когда Хейзел поинтересовалась:

— А как ты их назвал? — и кое-кто из окружающих заулыбался.

Возвращение пасмурным, дождливым и холодным утром в Пуатье. Моя комната, воспоминания, грустная записка от Джинетты.

«J’attends mes parents Dimanche, et je suis presque contente de quitter Poitiers, j’ai vécu quelques journées horribls, n’avoir rien à faire, et surtout n’avoir envie de ne rien faire; rester impossible à l’A. G. sous les regards ironiques ou apitoyés, éviter les endroits où nous allions parce que tout en’y parle de toi; bref, me sentir dans le plus total isolement, tout cela n’est pas très drôle»[204].

Приемник стоял там же, где был в тот наш последний день вместе. Я оставил еще пакет с книгами.

Впервые я почувствовал, что мне ужасно чего-то не хватает.

Думая о том, какую речь произнесет Сократ перед смертью в моей будущей трагедии о нем, я заплакал. Заплакал, хотя мысли еще не оформились в слова, да и самих мыслей еще не было. Было только напряженное и острое предчувствие их.

6 июля

Внезапный приступ дурноты, случившийся в моей комнате. Я едва не упал. В это время у меня находился священник-иезуит, он пришел договориться о дате экзаменов, которые мне нужно принять. Пришлось чуть ли не силой выставить его из комнаты, после чего я рухнул в кресло. Иезуит, наверное, счел мое поведение странным; любопытно, что животные всегда ищут уединения, когда больны. Прошло три часа, а я еще чувствую слабость, головокружение, спина болит все сильнее — это может быть и желтуха, и простуда.

Я никогда не терял сознания, но в этот день, как никогда прежде, был близок к этому. Обедать я не пошел. Начиналась лихорадка. Такой неожиданный приступ болезни испугал меня. Я одинаково чувствителен и к жизни, и к смерти. Хватило нескольких минут, чтобы я погрузился в мрачную пучину отчаяния. Воображение рисовало мне самые разнообразные перспективы: внезапную или, напротив, долгую и мучительную смерть, больницу, похороны, приезд из Англии родителей, приезд Джинетты. Но все переживания перекрывало горькое сознание: ничего-то я не успел сделать; можно сказать, даже не приступал.

Глядя на свое фото, я не могу представить, как возможно, чтобы меня не было. Страх смерти как бы уплотняет прошлое. Я помню время, когда отказался от того, чего ожидали от главы школьного комитета или морского офицера. Стал искать другие пути, окольные, ведущие к высотам, которых не видно за густыми зарослями. Все было — лыжные тропы, ошибки, наивные поступки, открытия, решения; я и сейчас еще в поиске, но уже начинаю видеть вершины. Должно быть, я ужасно разочаровал отца.

Он хотел бы, чтобы у меня была хорошая работа, уверенность в завтрашнем дне, перспективы на будущее; я же гоняюсь за химерами.

За этот год я вырос. Одиночество, обусловленное пребыванием вдали от дома, — то есть географическое и социальное — благотворно влияет на меня. Если бы, попав в незнакомую страну, я стал подстраиваться под ее обычаи, то многое утратил бы в себе. Люди меня спрашивают, чем я сейчас занимаюсь: ведь в университете лекции закончились. Я отвечаю, что «читаю» или — реже — «пишу». Но я знаю, что они думают: этот медлительный и равнодушный тип слишком уж вялый, из него не получится художник. Но я горжусь собой. Позиция, — я называю ее «pmassive» — единственно возможная в наше время[205].

Я планировал встретиться с Джинеттой в Беллаке[206] в следующую среду, и теперь вижу, как наивно что-то загадывать наперед. Я всегда заболеваю накануне важных поездок. Но этот раз — особенный. Если в среду я буду болеть, у нас больше не будет возможности увидеться: в пятницу она уезжает отдыхать. Спасибо Господу за нее. Большое утешение, если ты сумел вызвать любовь хотя бы у одного человека. Мне оно было нужно, потому что родители давно отошли от меня.

На этой неделе у меня из головы не шел Шпицберген[207]. Там сейчас тепло и сухо. Мне представлялись птицы, цветы, лето и снег. Но самое главное — полное одиночество. Я постоянно воображал, как поеду туда, буду там жить — одинокий и счастливый. Мне нужно место, находящееся в величественной изоляции, вне этого шумного мира. Как бы преддверие того, что пока пугает меня.

Если я умру. Постарался привести дела в порядок. Мои книги отдать Джинетте. Это все, что у меня есть. Что-то на память немногочисленным друзьям — хоть они и далеко. Возможно, что-то можно извлечь из моих бумаг, планов; сейчас мне трудно писать, думать, меня тянет ко сну.

8 июля

Возвращаюсь, еще трясущийся и ослабевший, к жизни. Доктор диагностировал солнечный удар средней тяжести. Руссо: «Je puis bien dire que je ne commençais de vivre que quand je me regardais comme un homme mort»[208]. У него было гораздо больше, чем у меня, причин представлять себя мертвым. Хотя рост познаний во всех вопросах означает и большую осведомленность в вопросе смерти.

10 июля

Ездил в Беллак повидаться с Джинеттой. Два часа езды жарким июльским днем по ровной лесистой местности Пуату и Лимузена — и ты в сонном городке на вершине большого холма, откуда видна синеватая гряда гор Мон-де-Блон, — ландшафт напоминает дартмурский; горы живописно удалены, к ним словно ведет слегка помятая ковровая дорожка из поросших лесом холмов.

Огромная радость при виде Джинетты. Иногда с моих губ любовно срывалось «une caniche»[209]; и действительно, счастье, которое я испытывал от встречи с ней, было похоже на многажды увеличенное удовольствие от вида домашней четвероногой любимицы, когда сознаешь, что тебя по-прежнему высоко почитают. Не думаю, что смею презирать собачью преданность только из-за того, что сам на нее не способен, — слишком уж méfiant[210]. На самом деле я хотел бы иметь это в себе.

Долгое возвращение домой в train omnibus[211]. В моем купе сидела женщина лет пятидесяти — шестидесяти в траурной одежде. Она нервно оправляла на себе платье, то и дело обнажая колено. Не будь женщина такой старой и уродливой, я бы подумал, что она заигрывает со мной. А так мне кажется, все дело в том, что она впервые надела платье из черного нейлона и никак не могла привыкнуть к ощущению новизны.

11 июля

Тур де Франс. Сегодня в течение двух или трех часов участники этой акции — вереница грузовиков, джипов, мотоциклов — ехали по улицам Пуатье. Рекламировали почти все товары. Жители покинули свои дома. Когда появились велосипедисты, ажиотажа уже не было. Они промчались блестящей цепочкой один за другим и через минуту или две скрылись из виду. Яркие трикотажные костюмы, шуршание шин. Люди аплодировали, но особого веселья не было.

20 августа

Вчера, в воскресенье, я вернулся из двухнедельного путешествия по Швейцарии, австрийскому Тиролю и Баварии. Поехал, не сомневаясь, что путешествие разочарует меня, но все случилось наоборот: я пребывал в непрерывном восторге. Вчерашний вечер резко оборвал постоянно звучавшую во мне музыку — я переживал расставание с новообретенными друзьями острее, чем когда-либо. Только два случая были подобны этому.

Первый произошел еще в отрочестве, тогда я влюбился в девочку в Норфолке. Мне было тринадцать или четырнадцать лет, и я до сих пор помню, как сидел в своей комнате на Филбрук-аве-ню, 63, охваченный невероятной — ведь в этом возрасте она иррациональна и невыразима — тоской в сердце.

И второй раз, когда покинул Экс-ан-Прованс; тогда я всю ночь не спал в поезде Марсель — Париж, страдая от того, что уезжаю[212]. Я написал стихотворение — при отсутствии прочих достоинств оно было по меньшей мере искреннее. В этом случае оборвалось много привязанностей — любовь к Провансу, к Югу, ко всем физическим и психологическим аспектам пребывания там, смутная любовь ко всем девушкам, с которыми я неумело флиртовал, — они остались просто camarades[213]. Но в моем воображении то была нежная дружба, и все они казались мне необыкновенно красивыми. В обоих случаях условия были сходные: новые места, несостоявшаяся, смутно сексуальная любовь, краткое, строго фиксированное пребывание.

Здесь же был род корпоративной, всеобщей любви. Остальные члены группы были родом из Туара или Пуату, большинство знали друг друга с детства. Они больше напоминали семью, чем группу молодых людей. Средний возраст около девятнадцати. Я был одним из самых старших. Психологически, возможно, моложе. До поездки я знал только одного — Андре Броссе. Он нес в себе полную противоположность общему духу группы. То были свежесть, веселье, простота, сентиментальность, непосредственность. Время от времени игривая волна возносила нас на мгновение в страну вечной юности. Но движение автобуса тут же возвращало в реальное время, напоминая об одной из величайших истин — всему вечному недостает изюминки. Если рассматривать эту поездку только как отдых, то условия были не самые идеальные: стояла плохая погода, кемпинги оставляли желать лучшего, были и организационные недостатки. Однако, оглядываясь назад, я вижу только мелкие помехи, которые отступали перед безудержным весельем и единодушием группы.

Жизнь в автобусе напоминает жизнь на корабле. Совокупность отдельных личностей — все пассажиры туристского автобуса — постоянно, неотступно вместе. Для психологического анализа лучшего транспортного средства не подобрать, это в своем роде увеличительное стекло. Все пороки и добродетели, очарование и уродство видны и даже преувеличены. Вне зависимости от того, хороший получился состав или плохой, вы оказались в нем и разделяете его судьбу. В моем случае состав был подобен виноградному вину, молодому и пьянящему.

Группа делилась на vieux и jeunes[214] (классификация «молодых»). Свежесть и обаяние шли от последних. Моник Бодуэн, самая юная, так и излучала веселье, энергия ее переполняла, в ней проступали то enfant terrible[215], то Бетти Хаттон, то усталое дитя; голос ее — словно под воздействием алкоголя, хриплый, сиплый — часто срывался; у нее был талант петь не в лад, намеренно говорить gaffe[216], выбирать точное время для шпилек и bon mots[217]; в придачу к этому — темные живые глаза, лукавая улыбка, тугие косички, круглое загорелое личико, полные щечки; в ней было что-то индейское, но в целом то был латинский тип красоты. Французский. Эта полуженщина-полудевочка за внешним озорством скрывала провинциально-наивное простодушие, и я находил ее очаровательной. Полагаю, Моник была самой умной из девушек. Она делала вид, что ее шокируют gauloiseries[218], а ее поведение при этом было более gaulois[219], чем сама gauloiserie. Когда кто-то рассказывал что-нибудь подобное, она несколько раз повторяла «dégoûtant personnage»[220] и притворялась, что затыкает уши. А как она любила пирожные! То, как она поедала пирожные с кремом, было наглядной картиной плотского наслаждения. Когда Моник произносила особенно шокирующие фразы, на ее губах блуждала застенчивая и несколько напряженная улыбка, в ней присутствовали и удовольствие и страх. Возможно, этот женский тип самый привлекательный — острая на язык девчонка-сорванец, не теряющая, однако, своей женственности. Невозможно устоять перед этим хриплым, непринужденным голосом, переходящим от нежности к карикатурному пародированию, от разногласий к гармонии, от сопрано к контральто, но всегда сохраняющим индивидуальность. А ведь она еще школьница. Такой характер — порождение более свободного, более благородного, более чувственного и, возможно, более декадентского общества, чем то, что существует у нас в Англии. В каком-то смысле Моник представляет именно то, что так нравится иностранцам во Франции.

Остальные девушки не столь замечательны, но все по-своему привлекательны и оригинальны.

Тити, la sylphide camus[221], гибкая, атлетически сложенная, современная, в светло-голубых полотняных бриджах. У нее крупный мягкий рот и необычный приплюснутый нос.

Нанни Баратон с лицом Mater Dolorosa[222] и темными глазами, в которых таится печаль; довольно молчалива, холодна, но точна и грациозна в танце; великолепные черные волосы до пояса, схваченные красной лентой; и привычка скромно потуплять глаза. Чудная фигура, тонкая талия, широкие бедра, полная грудь и крупная голова. Ее красота несколько старомодна, современная — более изощренная и лишена естественности.

Армель — в облике есть что-то неуловимо еврейское; мягкая, воспитанная и доброжелательная; тихо уплетает пирожные и слушает, что говорят другие. Она обручена с Жан-Полем, братом Нанни.

Бриджит, fille du peuple[223], жизнерадостная, слегка грубоватая, у нее простонародная, яркая красота. Слегка усталый вид — кажется, что она только что из постели.

Франсуаза Броссе, резкая, умная, строптивая.

Франсуаза из Бордо, пухленькая блондинка с сильным южным акцентом, каждый раз, когда она открывает рот, чтобы заговорить, все вздрагивают. Круглое доброе лицо, с него не сходит улыбка, в ней есть что-то от девчонки-сорванца, очень жизнерадостна. Южный акцент не сочетается с ее внешностью северянки.

Жаклин — может говорить непрерывно, речь ее льется неспешным потоком, у нее короткие кудрявые волосы, в лице есть что-то поросячье (это ее не портит), носит черные брючки.

Жозетта, poule[224] в зародыше, бойкая, с острыми грудками, аккуратная, постоянно прихорашивается, и надо сказать, не без успеха. Очень юная, но уже умудренная в житейских делах; demi-mondaine[225] в миниатюре; неторопливые похотливые повадки. «Меня можно купить, но только очень дорого». Порочна.

Иветта, ее хорошенькая анемичная подружка, слабенькая, бледная, неумная, безвольная — словом, прилипала.

Девушки постарше внешне менее привлекательны.

Клодин «Коко» Баратон, небольшого роста, сильная и энергичная, хотя у нее грустные глаза и усталый взгляд ищейки. В каком-то смысле играет роль приемной матери «молодых», хормейстера и maotress de ballet[226].

Колетта, крашеная блондинка с печальным лицом; непрерывно поет и с удовольствием примыкает к обществу, стоит ей заслышать разговор или смех. Присасывается как пиявка, стараясь любым способом скрасить свою незадачливую жизнь. Может быть, упустила свою любовь. Думаю, ей приблизительно лет двадцать восемь, и она тянет энергию из «молодых». Очевидно, в молодости была очень красивой. Но ей недостает женственности, она тип северной лесбиянки, потерявшейся в среде естественной любви.

Щедрая, всегда готова прийти на помощь, принести жертву, вступить в члены какого-нибудь общества — тип девочки-скаута в области духа, а я, как большинство индивидуалистов, терпеть не могу такой тип.

Некрасивая богачка Маринетта.

Бесполая Мари Шалле.

Джинетта Пуано, молчаливая, робкая девушка с красивой, изящно очерченной линией губ и удивительными, очень искренними серыми глазами — в их взгляде легкий упрек, непонимание, как если б она слегка побаивалась, что ей сделают больно.

Мадлен Нарвель, тип parfaite femme d’intérieur[227] у для нее мужчины — существа, которых надо кормить и о которых надо заботиться, как будто жизнь — всего лишь приготовление пищи в кукольном доме.

Теперь о мужчинах.

Мишель Годише и Жан-Поль Баратон, парижские студенты; мне они интересны: оба приятные в общении, нормальные люди. Они и Поль, брат Андре, относятся к «молодым».

Поль похож на любимого спаниеля, ленивого, но милого, ему все потакают. Он часто принимает виноватое выражение, оно помогает избежать лишних затруднений. Я завидую ему, завидую отсутствию у него всяческих комплексов, запретов, завидую его беззаботности. Вспоминая, как был одинок в его возрасте, понимаю, как много потерял из-за отсутствия брата, сестры, города, в котором бы постоянно жил, устойчивого круга знакомых — никаких «корней».

Жак — un jeune egoiste imberbe[228].

«Старики». Жан-Клод Жуто, щуплый молодой человек невысокого роста, с тонкими усиками, талантом имитатора и шута. Первый остряк в группе, может сказать и грубость, если это будет звучать забавно. Непорядочен в личных отношениях. Если ему нужно, всегда говорит что-нибудь приятное собеседнику — привычное лицемерие. Если дела шли плохо, он всегда публично возмущался, как бы демонстрируя благородную объективность. На мой взгляд, Жуто — слабый человек, он остановился в своем развитии. Un renard de La Fontaine[229] — обаятельный, но ненадежный.

Тинар, высокий, аскетического вида молодой человек с лицом китайца и большим крючковатым носом. Экстравагантный, но его экстравагантность запрограммированная. Предпочитает держаться в стороне, иногда неожиданно исчезает. Говорит в довольно вычурной манере; в разговор вставляет boutades[230], ругательства и изобретательные оправдания. У меня было ощущение, что его мозг — сложный лабиринт, мало связанный с реальностью.

Лаффон, козел отпущения в группе. Полное отсутствие чувства юмора при безумном желании похваляться, быть в центре внимания, изображать бывалого человека. Карикатура на Дон Жуана: при первой же возможности старается лапать девушек. Строит из себя опытного путешественника, притворяется, что умеет читать карту, отдает распоряжения, советует, командует другими. Хвастун, и все это понимают. Мне его жаль: у него грыжа. И еще у него подергиваются нос и рот, что-то вроде нервного тика. Он пишет сотни открыток — понятно почему. Он сам рассказал нам, что мать дала ему целый лист адресов, и тогда стало ясно, что все недостатки достались ему по наследству. Грубый и хвастливый.

Ричард, староста группы; он из тех людей, которые, даже уйдя из армии, остаются с ней связанными. По духу шотландский пуританин; инвалид, однако выносливый и усердный; находит удовлетворение в преодолении трудностей жизни. Настаивает на строгом соблюдении расписания, ночевках на открытом воздухе, самостоятельном приготовлении еды — словом, на самых неприятных вариантах любой ситуации. Пессимист, извлекающий из этого удовольствие. Ввалившиеся щеки, суровый вид. Нельзя сказать, что лишен чувства юмора, но юмор у него особый, военный; иногда кричит, какие коварные и жестокие немцы. Говорит неторопливо и размеренно, как школьный учитель. Медлительный и недоверчивый. Свою неприязнь ко мне не показывал из убеждения: хороший офицер в запасе не должен иметь любимчиков. Сердился, когда кто-нибудь из нас заводил affaires de coeur[231]. Если отвлечься от языка, скажешь, что я француз, а он — ярко выраженный англичанин.

Поль Шалле; с ним мы почти все путешествие спали в одной палатке. Я сразу дал ему определение — первоклассный коммандос. Среднего роста, честные глаза, простодушен, хорошее чувство юмора, безграничная выдержка, способность жить в экстремальных условиях. Он спелеолог и, следовательно, должен обладать особым мужеством и нервной энергией. Наивный, не очень образованный, здравого смысла больше, чем интеллекта. Подозреваю, что и с воображением у него туго. Мне кажется, для спелеолога отсутствие воображения — необходимость. Поль рассказывал, что однажды, когда он находился на глубине километра под землей, подход к пещере оказался таким узким, что за пятнадцать минут можно было преодолеть только три ярда, продвигаясь вперед сантиметр за сантиметром. При одной только мысли об этом меня мутило от ужаса. А каково сознавать, что, потеряв фонарь, ты обречен на смерть в лабиринте из подземных коридоров. Поль рассказывал, какие волшебные ощущения переживаешь, находя дивные пещеры, которые никто до тебя не видел. Рассказывал о сталагмитах, сталактитах, водопадах, но все это не казалось мне достаточной компенсацией. В нем есть животная суровость и самодостаточность, что автоматически вытесняет чувствительность. И все же он приятный молодой человек, на него всегда можно положиться, идеальный спутник в походах.

Два шофера — Макс и Марко. Марко (Марк Жирар) — похож на клоуна, нервный и неутомимый, как марионетка. Отличный водитель, осторожный и внимательный, но на отдыхе непрерывно смеется и дурачится — Ариель при Просперо (Андре). Большие глаза, четко обозначенные брови, подвижный рот и клоунская жестикуляция. Гений по части сбивания цен; в нем есть нечто от обаятельного мошенника. А еще летчика-истребителя. Сочетание мастерства и безответственности, риска и надежности. Мне он не очень нравился. В каком-то смысле он порождение механического века, рыцарь машины. Я же ненавижу механизмы, их гладкие поверхности. У него любовная интрижка с Жозеттой, и затаившийся во мне аристократ и сноб сокрушается, что шофер может флиртовать с пассажиркой. Иногда я думаю, что он изменяет своим привычкам, только чтобы нравиться другим, казаться великодушным и щедрым. Возможно, я отношу это к недостаткам, потому что сам неспособен на такое. Он сделал для нас много больше, чем требовалось по контракту.

Андре (le President[232], как его называют) больше всего напоминает медведя или барсука. Крупный, сдержанный, здравомыслящий, терпимый, хотя силищи у него на десятерых. Он на месяц моложе меня, но у него вид vieux tigre[233] — грузного, величественного, с грозным рыком. Голова же как у Ллойд-Джорджа, Клемансо, Эйнштейна, Швейцера — массивная, тяжелая, с крепким подбородком, тонким, но выразительным ртом, густыми бровями. Широкие, слегка сутулые плечи. В группе он пользовался поразительным авторитетом. Стоило ему заговорить, тут же воцарялось молчание. У него явный ораторский дар, что было удивительно для меня, и еще он, как никто другой, умел давать наставления. Однако с ним трудно иметь дело. Иногда он отказывается с тобой разговаривать. Его интерес к естествознанию и искусству совпадает с направлением моих устремлений. Его вкус тоньше, но мой — шире. Кроме того, я ощущаю себя космополитом, в то время, как он прочно связан с родной землей, хотя в каком-то смысле живет в другом мире, чем его братья и друзья. В родном Туаре он должен казаться чудаком, которого трудно понять. Прирожденный лидер, так же как Ричард — прирожденный служака. Думаю, он может преуспеть в политике или философии. Мне кажется, он такой же фантазер и бродяга по натуре, как и я. И потому прозябает. Однако я считаю его ярким, необычным человеком, себе ровней. Часто хочется произвести на него впечатление, а это совсем для меня не характерно. Только из-за него у меня сохранилось чувство вины перед Джинеттой.

Джинетта Пуано. У меня с ней исключительно необычные отношения. Эта загадочная, державшаяся особняком малышка с таинственной и слегка ироничной улыбкой занимала срединное положение между «молодыми» и «стариками». И почти все время молчала. Прекрасная фигура, бледное, веснушчатое лицо, слишком узкое, чтобы его можно было назвать красивым, однако не лишенное шарма. На мой взгляд, она одевалась лучше остальных — возможно, потому, что впервые отправилась в такую поездку. За границу она тоже выбралась впервые и, похоже, первый раз рассталась с родителями. По непонятной причине она все время жалась ко мне. Должно быть, остальные члены группы, шумные и энергичные, пугали и отталкивали ее. Робкая и неопытная, она была также полностью лишена интеллекта, культуры и кокетства. Бледная и тихая. Когда же Джинетта немного оттаивала, становилось понятно, что человек она теплый. Но и тогда она предпочитала помалкивать. Несмотря на то что провел с девушкой много времени, я практически ничего о ней не узнал, кроме того, что у нее строгие родители и ей отчаянно надоел Туар. Она продавала мебель в отцовском магазине. Постепенно у нас завязался дорожный романчик. Не думаю, что она раньше с кем-нибудь всерьез целовалась, — чувствовалось, она сама поражена, что за такое короткое время близко сошлась с иностранцем.

Я оказался в затруднительном положении. Девушка мне нравилась, я был заинтригован, с удовольствием гулял и целовался с ней, однако трудно проводить много времени с человеком, предпочитающим молчать. Я испытывал гордость, как коллекционер, в руках которого оказался редкий цветок, и как мужчина, одержавший победу над другими представителями своего пола в самой главной игре. Когда мы сидели в автобусе, держась за руки, я внутренне торжествовал, как тщеславный петух, и только посмеивался, видя, как другие «старики» недоверчиво косятся в нашу сторону. «Молодые» относились к нашим отношениям более естественно.

3 августа

Мы влились в экскурсию в Пуатье. Было это серым, пасмурным днем. Одна из девушек приветливо улыбнулась мне из глубины автобуса; позже я узнал, что ее зовут Бриджит. Из-за постоянного шума, пения и всеобщего ажиотажа мне было не по себе; кроме того, меня поразили девушки: никак не ожидал, что их будет так много, да еще таких красивых. Неподалеку от Невера, рядом с каналом, мы разбили лагерь. Было холодно и сыро. Андре произнес речь, она в основном касалась дисциплины, однако носила не только воспитательный характер, но еще и отличалась мудростью. Для меня этот его талант был большой неожиданностью; нас стали представлять друг другу, каждый вставал, на него направляли свет фонариков. Терпеть не могу публичное внимание к своей персоне. Меня заставили вслух назвать мое имя.

— Джон Фаулз, — сказал я.

— Джон Фаулз, — произнесли все хором и повторили еще несколько раз с ироническим благоговением, растягивая гласные.

Несколько раз за путешествие мое имя всплывало в разговоре, и одна из девушек даже его пропела. Моник позже призналась, что как-то ночью она не сомкнула глаз, размышляя о моем имени. Тогда же, в первый раз, они пели хором под еле заметными звездами. В траве вспыхивали светлячки. Я держался ближе к Тинару. Нас обоих немного испугал энтузиазм остальных. Ночное пение было подобно ключу с чистой водой. При свете фонариков мы ели сардины.

Спал я плохо — не привык к палаткам и спальным мешкам. Впрочем, плохо я спал только в первую ночь, больше бессонница не повторялась.

4 августа

До швейцарской границы мы ехали целый день, местность становилась все более гористой и необычной. То было лесистое плато Юра, перерезанное глубокими сырыми долинами; шел дождь, и одноименных гор не было видно.

Тогда я и обратил внимание на Джинетту Пуано; на ней была черная лыжная куртка и зеленые брюки с отворотами; костюм подчеркивал изящество ее фигуры и острые грудки. Ричард так и присосался к девушке и все время что-то ей внушал, но я видел, что он ей до смерти надоел. На закате впереди замаячили Альпы, снег на вершинах пылал всеми оттенками оранжевого и розового. Великолепный финал дня, который иначе был бы однообразным.

5 августа

Утром Женева. Побрился я у горного ручья; на память пришли Норвегия, морская пехота — все те случаи, когда приходилось бриться с холодной водой, под открытым небом. Необычно, но не лишено удовольствия.

Женева вызвала в моей памяти Стокгольм и Копенгаген — так же просторно, все сверкает чистотой. Лебеди в воде, чайки в небе, яркие сады и люди, гуляющие по залитым солнцем улицам. Вдали маячил темно-зеленый массив Юра. Мы вышли у мола, чтобы осмотреть огромный фонтан в виде белой колонны, похожей на гигантский обелиск[234]; водяные струи, радужно переливающиеся брызги. Лавки, где продают сигареты.

Пообедали в небольшом городке на побережье Лаг-Леман на фоне темнеющего вдали Монблана. Затем — остановки в Шиль-оне, Монтре, Лозанне. Все очень красиво, но я не люблю находиться в толпе, быть частью туристической акции и с сожалением вспоминал пустынный, дикий пейзаж Н. Норвежские фьорды. Ненадолго остановились в Невшателе, хотя туристский лагерь там был прескверно организован. Вечером отправились пешком в соседний городок посмотреть на замок, ворота которого были освещены. Мы с Джинеттой шли отдельно от остальных, и она немного рассказала о себе, изрядно при этом нервничая.

6 августа

Утро в Берне. Город аркад и раскрашенных статуй. Взобравшись на башню кафедрального собора, мы любовались видом далеких гор. Сам собор некрасив. У швейцарцев и шведов совсем нет вкуса. Особенно это бросается в глаза при переезде из Швейцарии в Австрию. В городе вроде Халла больше архитектурных красот, чем во всей Швейцарии. Тун, Интерлакен. Вульгарные, космополитические города посреди роскошной природы. Лагерь разбили в Бриенце. Горы здесь круче, больше напоминают норвежские. В Бриенце есть магазин деревянных поделок, там много сувениров, статуэток, но среди всего этого изобилия ничего по-настоящему красивого. На некоторые вещи затрачено много труда, но не один только труд рождает красоту.

7 августа

Ранним утром отправился плавать. Было холодно, и удовольствия я не получил. Представление, вбитое нам в головы: если плаваешь утром, это должно нравится. Осмотрели Люцерн в мрачную погоду. Альпийские стрижи кружили у башенки деревянного моста. На ночь остановились вблизи озера Лаг-де-Цуг. Вечер был сырой, моросил дождь, в камышах перекрикивались поганки и лысухи. Мы с Полем поставили палатку в некотором отдалении от остальных. Пообедали все вместе в Gasthaus[235]. Девушки пели, танцевали. Нанни играла на пианино, кто-то принес нам вина. Когда возвращались в лагерь, девушки продолжали петь под дождем: ненарушаемая гармония.

8 августа

В Цюрихе унылая погода. Позавтракали в железнодорожном буфете бесцветными и безвкусными сосисками. Мы направляемся в Австрию, горы затянуты облаками, льет дождь, но в автобусе царит веселье. Кто-то всегда готов затянуть песню. Маленькая cliques[236] начинает разбиваться на группки, люди сходятся друг с другом, становятся дружелюбнее, непосредственнее, исчезает скованность. Все это очень по-французски — не по-английски. Мы собирались заночевать в Фелдкирх, но там не было свободных мест. Наконец нам удалось устроиться неподалеку, в горной деревушке, где нас поместили в танцевальном зале. Мужчины должны были спать на сцене, за занавесом, девушки непосредственно в зале. Шутки не прекращались. Мы поужинали, за ужином присутствовал немец, высоким тенором он пел в романтической манере: «Der Tannenbaum»[237], «Die Forelle»[238] и «Лили Марлен». После ужина он с несколькими друзьями и наши девушки пели попеременно. Он немного говорил по-английски, и между нами возникла атмосфера entente cordiale[239]. Под конец он попросил меня перевести на французский свой исключительно эмоциональный порыв. Думаю, он был разочарован тем, что перевод оказался слишком кратким, но музыка говорит больше слов.

Улеглись под звуки хихиканья и галантной любезности. «Les Gaulois sont sur la sсéne»[240]. Жуто попросил Франсуазу из Бордо не играть с занавесом — этим она доводит его до щекотки. Меня смущало отсутствие всяческих запретов, но все ограничивалось шутками, поведение же моих спутников было таким невинным, как если бы они пришли к викарию на чай. Постепенно я оттаял от обаяния «молодых» и почувствовал прилив второй молодости, baigné dans la jeunesse[241].

9 августа

Перевал Арлберг. Холодно, сыро, но мы видели горы. Под дождем добрались до Инсбрука. Здесь нам снова предоставили для ночлега танцевальный зал, правда, на этот раз — стеклянный и расположенный отдельно. Шквал astuces[242]. Удивительно, насколько различны за столом манеры французов и англичан. Англичанин никогда не начинает есть, пока еду не принесли всем, обычно выбирает самую маленькую порцию, ждет, когда ему предложат приступить к трапезе. Французы преспокойно едят что хотят и когда хотят. И нисколько не заботятся, какие при этом используют приборы. Окруженный горами Халл, очаровательный городок восемнадцатого века, — архитектура рококо и дух Моцарта. Образец элегантности в диком, хаотичном мире. Этим же вечером мы видели тирольские фольклорные пляски в местном ночном клубе и сами танцевали. Именно тогда я научился танцевать вальс. Я видел, что Ричард испытывает tendre[243] к Джинетте. В основном из вредности я раньше времени увел ее с танцев.

10 августа

Вечером подвесная канатная дорога доставила нас к подножию горы Патшеркофель. Шумно поели в небольшой столовой; далеко внизу — огни Инсбрука. Я впервые в жизни гадал на картах и всех развеселил. Моник пообещал двух любовников после свадьбы, Бриджит нагадал судьбу Нинон де Ланкло[244], а Лаффону сказал несколько горьких истин. Спали в общей спальне, перед сном много смеялись.

11 августа

Самый памятный день нашего путешествия. Мы взобрались на вершину Патшеркофеля. Погода резко изменилась к лучшему, с вершины открылся потрясающий вид. Спускались под жарким солнцем, Клодин задала бешеный темп. Этот день — один из лучших, что я провел в горах.

12 августа

Инсбрук не произвел на меня большого впечатления, хотя, должно быть, улица Марии-Терезы на фоне гор — одна из красивейших в мире, тем более что в ее конце виден Голден-дахл[245]. Вечером отправились на довольно вычурную танцевальную программу. В лагерь мы вернулись вдвоем с Джинеттой. Остальные начинают понемногу привыкать к нашей обособленности.

14 августа

По Северному Тиролю — в Германию. Глубокие, поросшие лесом долины, невысокие горы и неожиданно — цепь из чистых изумрудно-зеленых озер. Настроение переменилось, в душу закралась печаль. Я в Германии. Очевидно, Германия не проиграла войну. Цены кусаются, но все есть — и в изобилии. Лагерь разбили на озере Констанц, в Лангенаргене. Мы с Джинеттой пошли в сияющую огнями гостиницу и, устроившись на веранде, пили и смотрели на залитое лунным светом озеро; тени от облаков раскрашивали его причудливыми узорами. С невидимого кораблика доносилась музыка. Неспешно вернулись мы к остальным. Я не прикасался к Джинетте, хотя чувствовал идущую из глубин ее молчания волну симпатии.

15 августа

Мы задержались в Лангенаргене. Утром я видел над камышами двух зябленников, они охотились на насекомых — невероятно стремительные, шустрые создания совершали молниеносные повороты, невероятные трюки, не уступая в этом пустельгам. Видел также зеленых и обычных перевозчиков.

Днем отправились на шлюпке по направлению к швейцарскому берегу. Некоторое время я сидел рядом с Нанни. Мы окунали в воду ноги. Никогда не ощущал я так отчетливо свежесть этих девушек, их юную девственную чистоту, и одновременно — признаки будущей порочной женской жизни. Возможно, Нанни — самая красивая среди них; в ее красоте для меня легкий привкус инцеста. Она похожа на мою мать в девичестве. Мягкость, робость, скромность — редкие качества в наши дни. Нанни хорошо танцует современные танцы. Странный эффект — резкие, судорожные движения и сдержанные, грациозные жесты. Ее танец — павана, однако под джазовую музыку она тоже танцует превосходно. Когда девушки смотрят на озеро и тихо поют, в их глазах появляется какое-то томление, неопределенная тоска — я отчаянно пытаюсь уловить это выражение, но мне не удается.

Озеро было спокойным. Лодочник-немец называл высоту каждой горы и рассказывал о каждой деревушке с методичностью путеводителя Бедекера. На обратном пути я вступил в беседу с немецким предпринимателем, он говорил о войне в извиняющемся тоне. Немец дал мне две сигареты. Но это не могло скрыть, что он всего лишь жирный преуспевающий бизнесмен из Штутгарта и война его почти не коснулась.

Позже все пошли купаться. Мы с Джинеттой плавали вдоль тихих берегов озера сначала на байдарке, а потом на pédalo[246]. В купальном костюме ее потрясающая фигура смотрелась особенно эффектно — стройная, пропорциональная, — фигура балерины. Тогда же я узнал, что она интересуется балетом и клавесином. При этом никогда не слышала о Скарлатти и не бывала на балете.

Мы пошли на танцы — тринадцать девушек и один кавалер: я. Гостиница весьма буржуазная. Я был довольно неряшливо одет, но не имел по этому поводу никаких комплексов: слишком большое презрение испытывал к немцам. Однако я не смог танцевать под ту музыку, какую там играли, и провел в смущении целый час в окружении нетерпеливых девушек, желающих танцевать. Осмелился только на один танец. Возвращался с Джинеттой. Ярко светила луна. Девушка ждала, чтобы ее поцеловали, — я это знал и потому тянул.

16 августа

Через разочаровавший меня Черный лес (Шварцвальд) — к Сент-Блазьену, тихому городку, собор в котором увенчан огромным уродливым куполом. Мы весело пообедали в переполненной столовой. Я вновь гадал. Существует только одно правило в гадании на картах — говорить грубо и жестко.

Мы с Джинеттой задержались и возвращались в лагерь последними, одни по пустынному городу. Мы шли вдоль ручья, текущего от церкви, тут я ее и поцеловал. Луна, струившийся поток, дымок тумана. И она, неопытная, нервная и возбужденная; ее легкий смешок можно было расценить как высокомерный. О чем она думает? — спросил я. Ни о чем — был ответ. Верю, что она сказала правду. У нее все время был робкий, испуганный вид, однако она явно хотела продолжения. Конечно, Джинетта не боялась, что ей придется отбиваться, ведь она сама отвечала на мои поцелуи. При первом же проявлении недовольства с ее стороны я бы немедленно остановился. Презрения я боюсь больше всего на свете. Ночь была очень холодной.

17 августа

Озеро Тити. Мы устали от гребли и держались за руки. Возможно, нежные пожатия устарели, однако для чувствительных людей они таят в себе бесконечное количество возможностей. Фрейбург. Красивый собор с великолепными витражами. Переехали Рейн — все разом опечалились, что вновь оказались на родине, но потом внезапно развеселились. Миновали Кольмар и остановились в Мюнстере, где разбили лагерь в парке и пили боденское вино, — такого дивного сухого вина я еще не пробовал на своем веку. Мы с Джинеттой пошли в город В кафе нас удивило механическое чудо — пианола, включавшая в себя скрипку: фантастический, поразительный инструмент исполнявший скрипичные сонаты и вариации; при этом непостижимый механизм непрерывно потрескивал. Потом гуляли по залитому лунным светом парку. Джинетта была нежнее и естественнее обычного, но по-прежнему мало говорила. Удивительно стройна: я мог бы обхватить ее талию пальцами рук. Полусонная, она прижалась ко мне, на ее лице блуждала довольная улыбка.

18 августа

Великолепное утро, едем по Вогезам. Эти горы производят на меня более сильное впечатление, чем Шварцвальд. Никаких остановок. Cassis[247] в Дижоне. Вечером провели час в Везелее — это один из самых красивых маленьких городов, которые я когда-либо видел; единственная улица ведет к величественному собору[248]. Исключительные капители и тимпан. Одна капитель посвящена св. Петру, пробуждающемуся ото сна с опухшими глазами, рядом с ним еще один человек, он хитро улыбается. Величественный неф. Высота — почти как в готическом храме. Андре и я забрались на колокольню, откуда открывался прекрасный вид на леса и долины Морвана. В эти места надо приезжать не один раз. Лагерь разбили в Кламси. Вечером был parade aux flambeaux[249], шли pompiers[250], исполнявшие очень громкую и неблагозвучную музыку. Все были в восторге. Великолепная луна Мы С Джинеттой устроились под мостом и долго лежали там Было холодно и неудобно, но нам не хотелось расставаться Я примерял на нас роли героев романа Лакло. Порочный виконт и невинная Сесиль[251].

19 августа

Возвращение домой. Я по большей части дремал, настроение у всех было подавленное. Сентиментальное расставание страшило меня. Я подарил Джинетте веточку вереска. Прошло несколько минут, и она, смущаясь, вручила мне сосновую шишку. Я сжал ее руку, и мы въехали в Пуатье. По прихоти судьбы пошел дождь. Когда мы все на станции выбрались из автобуса, полило как из ведра, и нам пришлось столпиться в зале ожидания. Девушки запели «Auld Lang Syne»[252]. К счастью, я встретил отца-надзирателя из Колледжа иезуитов и не присоединился к общему пению. На прощание мы все пожали друг другу руки. Моник и еще одна или две девушки плакали. Мы стояли, не в силах расстаться. Я стоял рядом с Джинеттой и шепнул ей: «Méfiez-vous des Anglais»[253]. Она слабо улыбнулась. Все сели в автобус. Я послал воздушный поцелуй Моник. Мы с Жуто проводили взглядом отъехавший автобус.

Стоявший позади нас продавец газет заметил:

— Одна из них плачет.

— Mon Dieu, ça me coupe la parole[254], — сказал Жуто.

Мы вместе поднялись по ступеням в город. Я предложил ему выпить. Стоя у окна, я надеялся увидеть идущий в гору автобус, но он, должно быть, уже проехал. Мы немного поговорили о поездке. Потом Жуто ушел, и я остался один. Мне вдруг пришло в голову, что я обделен друзьями, — они так необходимы, когда нужно утешение. Я сидел на стуле и в то же время продолжал катиться на автобусе по Франции. Мои спутники совершили чудо — заставили меня поверить, что я очаровашка. Но я слишком хорошо себя знаю.

Пустая комната — я упаковал почти все вещи — выглядела пугающе. Я не представлял, о чем писать, с чего начать. Казалось невозможным передать на бумаге все разнообразие, всю насыщенность этих озаренных солнцем четырнадцати дней. Я сознавал свое полное бессилие перед временем, единственным оправданием была острота еще живых переживаний. Теперь, два дня спустя, эти переживания непостижимым образом отдаляются, блекнут, усыхают и пропадают. Кое-что забывается, но я не корю себя за забывчивость. Может быть, все было так хорошо, потому что они католики и радостно принимают религию, она для них скорее удовольствие, чем обязанность. Над ней можно даже подсмеиваться, и над национальным гимном тоже, и над королями, и над отечеством. Мы же к таким вещам относимся строго, не проявляем никакой гибкости. А пение и танцы девушек — я наслаждаюсь простотой, непосредственностью любительского пения, — оно замечательно, пусть и несовершенно. В этом пении — прелестная неискушенность, простота. Я остро сознаю собственную неспособность развлечь общество; у меня нет никаких трюков про запас. Хорошо бы научиться играть на гитаре. Нужно заняться этим зимой.

Из песен, что пели девушки, две мне особенно полюбились: «Песня болот» и «Мужья нашего городка». Моник также пела шуточную песенку «Фруфру, Фруфру», вкладывая в исполнение столько пыла, что заводила всех нас. От ее вибрирующего «р» звенели стекла. В различиях французского и английского языков можно найти психологический аспект, если сравнить силу и ясность французского — энергичного и экстравертного языка, с невнятностью и бурчанием английского — языка, располагающего к лени, интровертного.

22 августа

Попытка уцепиться за время, удержать его, чтобы оно не потускнело. Все время предаюсь воспоминаниям и теперь понимаю: прошлое — это прошлое. В Пуатье пасмурная, прохладная осенняя погода, жизнь в городе словно замерла. Однако ездят автомобили, на железнодорожную станцию приходят поезда, слышны голоса рабочих, строящих вблизи дома, — все это говорит о том, что в городе кипит работа, выполняются обязанности, не прекращается механический ритм жизни. Я же отчаянно цепляюсь за прошедшие четырнадцать золотых деньков. В каком-то смысле они упрощают меня, сглаживают противоречия. Я лишен простоты, слишком сложный, скрытный, космополит, интеллектуал. Меня же вернули в мое прежнее, более естественное состояние.

На день приехала повидаться Джинетта Маркайо. Она расспрашивала меня о другой Джинетте — я мельком упомянул о ней в письме. Я солгал — не говорить же правду. Она проделала путь из Лиможа только чтобы попрощаться. Большую часть дня мы провели на моей кровати, обнимаясь. Солнце покрыло ее кожу темным золотом, она никогда не была красивее. Мы пообедали с Филиппом. Бокал вина развязал ей язык, она трещала без умолку, и это раздражало меня. Днем, после серии страстных поцелуев, она спросила, не хочу ли я что-то сказать. И мы вернулись к прежним проблемам — как сильно она меня любит, как хочет стать моей женой, как сожалеет, что встретила меня, как ужасно любить кого-то больше, чем любят тебя, и все в таком роде. Театр женской души. Я холодно выслушал ее излияния. Она, видимо, рассчитывала воспользоваться этим шансом, чтобы надавить на меня и связать определенными обязательствами.

Но я никогда не скрывал своих намерений. Я пока не хочу жениться. Да и мое финансовое положение не позволяет думать о браке. А любовь, которая все побеждает, — не для разумного человека. Я повторил то, что уже говорил: она мне очень нравится, и наше расставание не разрыв; у меня по-прежнему сохраняется некий идеал брака, который, без сомнений, рано или поздно исчезнет, и тогда для меня будет огромной радостью соединиться с ней. Шесть месяцев в Англии — и я буду с ума сходить без нее. Вот это я и сказал.

— Значит, я понадоблюсь, только когда тебе будет плохо, — сказала она. — Довольно эгоистично.

Я ответил, что это прежде всего искренне. Одно из величайших назначений любви — помогать в преодолении препятствий. Я мог бы жениться на ней и быть вполне довольным своим жребием. Она больше всех других женщин, которых я знал, подходит мне, но я верю, что могу быть безумно счастливым.

Мы распрощались на вокзале — несколько сухо, извинившись друг перед другом, расстались доброжелательно, но холодновато. Ненавижу расставания. Отправление поезда задерживалось. Мы пожали друг другу руки. Я помахал вслед поезду, повернулся к нему спиной и зевнул. Приятно быть снова свободным и не ощущать себя циничным чудовищем.

23 августа

Если не берусь за перо всего две недели, я чувствую, как заржавели мозги — с трудом подбираю слова, составляю фразы; между истинным смыслом, заключенным в голове, и тем, что оставляет перо на бумаге, то увеличивающийся, то уменьшающийся разрыв.

24 августа

Последний вечер в Пуатье. Уезжаю отсюда с радостью, хочется перемен, хотя ясности тут пока нет. Я боюсь связать себя с определенным видом деятельности. Однако в течение месяца перемен не предвидится.

Год частично упущен. Начинаю понимать, что мои сочинения не могут быть напечатаны, потому что я еще не обрел свой стиль. Здесь мною написано немного. Возможно, всему виной весна.

Серый, скучный город, но все же он во Франции. Сейчас я убежден по крайней мере в одном — в любви к этой стране. Мне не хочется возвращаться в Англию, хочется остаться здесь. И пусть меня принимают за англичанина — это не страшно. У меня нет желания стать французом. Думаю, никто не способен так восхищаться Францией, как англичанин, — однако при условии существования противоположного полюса, который необходим для сравнения. Нет сомнения, что французы живут более полной жизнью, чем англичане. Как космополит я не могу не отдать предпочтения чувственной радости и простоте галльской любви к жизни. Франция — для личности, Англия — для порядочных граждан. Как ни противна мысль об отъезде, необходимо отправиться на годовую ссылку в Англию. Именно «в ссылку», потому что ясно: родился я не в той стране.

29 августа

Пробыв в Англии четыре или пять дней, я уже не сомневался, какая из стран — моя. Не выношу заурядность, монотонность, универсальную приспособляемость — того, что здесь норма. Усталые глаза Англии. Я ехал в Лондон в каком-то отупении. Множество туристов-англичан возвращались тогда из Парижа, и я чувствовал себя среди них белой вороной. Покидать Францию было невыносимо, нестерпимо больно.

Мой багаж еще не привезли в Лондон, и мне пришлось провести там день. Я отправился на Английский фестиваль[255]. Приехал рано и встал в хвост очереди, длинной и организованной. Двое полицейских следили за порядком в очереди из семисот человек. На ум пришли французы, горячие, независимые, недисциплинированные, — для удержания порядка потребовалась бы целая армия полицейских. Очередь вилась вдоль Темзы. Высокая вода потихоньку спадала; небо было стальным и холодным; здание парламента казалось усталым и нервным. Только удары Биг-Бена дарили надежду относительно судьбы родины. С Фестивалем я поверхностно ознакомился этим же утром. Мастерство, практичность и дидактизм, пропагандируемые там, были мне отвратительны.

Днем я пошел в зоопарк через Риджент-парк. В парке стояла тишина, как на природе, пестрели клумбы, носились воробьи. Я не был в зоопарке, наверное, лет пятнадцать, но там ничего не изменилось. И клетки и животные не радовали взгляд — особенно грустными показались мне цапли и чайки.

Потом домой — по грязной унылой железной дороге южного направления. На перроне в Чокуэлле — пронизывающий, холодный ветер. На ужин — макрель под маринадом, безвкусная, с множеством костей.

Физическое и психическое здоровье отца ухудшилось; он тяжело дышит, у него отделяется мокрота; все это выглядит особенно ужасно из-за натужной веселости матери. Он твердо верит, что все к худшему в этом худшем из миров. В любой жизненной ситуации видит самый пессимистичный исход из всех возможных. Преувеличивает неудачи и находит тысячи возможностей избегать счастливых моментов. Любит изображать из себя дряхлого старца, ходит ссутулившись, кряхтит и все время ворчит. Нам хотелось бы больше знать о финансовом положении семьи, но отец говорит об этом довольно неопределенно. Мне нужно повидаться с Сассини[256]. Но здешний климат истощает волю, непосредственность, и я чувствую, что погружаюсь в прежнюю апатию — состояние, когда с трудом проживаешь день, сотканный из паутины условностей, недомолвок и лицемерия. Отца подкосила война. Когда он вернулся (перенеся фронт и службу в оккупационных войсках) в 1920 году домой, переживания, связанные с войной и потерей отца, спровоцировали нервный срыв — он даже не мог удержать в руках чашку. В 1923 году он лечился психоанализом. Согласно фрейдистскому объяснению, он, потеряв в шестилетнем возрасте мать, так и не смог привыкнуть к молодой мачехе. Бизнес тоже стал тяжелым бременем: отца совершенно измотала торговля предметами роскоши во время спада деловой активности и всяческих ограничений. Ему свойственна щепетильность, которая должна была превратить свалившуюся на него ответственность в непрерывную пытку. А ведь он воспитывался в богатом доме, жил среди обеспеченных людей, у него и сейчас оставались друзья и связи в более влиятельных кругах. Он тоскует по всему этому и теперь зациклен на чужом богатстве. Я вижу только один выход: мне надо выиграть крупную сумму в футбольном тотализаторе.

Вместо того чтобы писать и рассылать в разные места резюме, готовиться к переводческому экзамену, я бездействую. Трудно представить себя за рутинной работой. Мне все равно, что будет, — пока определенности нет. Я хотел бы работать за границей, жить в уединенном месте, на острове, среди снегов. Уехать! Сегодня потратил день на чтение книги о Шпицбергене. Как только смогу, поеду туда. Я ненавижу не Англию, а английскую цивилизацию.

Генри Миллер говорит о греческом поэте Сефериадисе: «…его стихи все больше и больше уподоблялись самоцветному камню, становясь компактнее, сжатее, искрометнее и откровеннее»[257]. Я тоже.

Чехов «Вишневый сад». Необычная, бессюжетная пьеса, в ней нет ни начала, ни конца. Герои загадочные, нереальные, однако их настроение улавливается мгновенно. Это настроение всего города — повсеместная пустота, изящный спуск в забвение, где никто уже не сможет сказать, что у них на сердце.

1 сентября

Голсуорси «Сага о Форсайтах». Основательная книга, несмотря на занудную детализацию. Композиция безупречна, равновесие соблюдено. Устарел только стиль, особенно внутренние монологи. Мне не нравится сатира с примесью комизма. Сатира должна быть жесткой. Конечно, здесь все искусственно — семейные перипетии, совпадения. Но это необходимо, и не только по техническим соображениям — дабы удержать в поле зрения несхожих героев, — нет, этого хочет сам читатель, ему нужно знать, как ведут себя герои, как общаются между собой. Думаю, это самый популярный роман первой половины столетия. Во всяком случае, я помню, как в нашей семье его обсуждали перед войной — редкий случай литературной дискуссии.

4 сентября

Семья совершила вылазку на остров Канви. В гостиницу «Вкус омара», расположенную на дамбе, — оттуда видны пароходы и берег Кента, а также сложный рабочий механизм «Шелл Хейвен»[258]. Серебристые цистерны цилиндрической формы, соединенные стальными балками, дым, трубы. Мы позавтракали на выступе дамбы. День был пасмурный, сонный, небо серое, утомленное. Стая дельфинов лениво проплыла мимо; крачки ныряли за рыбой. Возвращались долгим путем вдоль дамбы. Отец настаивал, чтобы идти пешком, и полдороги шел, скорчившись от боли в седалищном нерве. Дальше мы двигались медленно, с остановками, наш путь сопровождался взаимными упреками, обвинениями и жалобами. Я взял такси, чтобы облегчить ему жизнь хотя бы в конце пути. Дома ему сразу стало лучше.

Никто так сильно не ненавидит эту страну, как отец, однако он сознательно делает то, что ему неприятно. И еще не осмеливается получать удовольствие; думаю, для него высшее наслаждение — отказ от всяческих удовольствий. Чтобы заставить себя страдать, он даже меняет образ жизни.

5 сентября

Письмо от Джинетты Маркайо. Только теперь я понимаю, что значит быть вдали от нее. Ее письмо чрезвычайно достойное и искреннее, такого я никогда не смог бы написать: оно написано от сердца, у меня же пером управляет рассудок. Однако она, несмотря на упреки, протягивает мне руку. Будь у меня деньги, стоило бы жениться на ней. Отсутствие денег терзает меня, и все же мысль о повседневной работе с двухнедельным отпуском невыносима. Я хочу сам распоряжаться своим временем.

14 сентября

Поездка в Лондон на экзамены; сдавал их вместе с тремястами других молодых людей на право работать переводчиком в ОЕЭС[259], но более важным было то, что на меня периодически накатывали приливы поэтического вдохновения. Несколько раз это случалось на Чокуэллском вокзале. Этому могло способствовать его превосходное расположение, а может, само путешествие в неведомое. Такие моменты дарят огромное утешение — не сами по себе, а потому, что, приходя, подтверждают, что есть нечто внеземное, идущее извне, вдохновенное в сочинении стихов. Тот факт, что подобные моменты не поддаются контролю, что их нельзя вызвать, есть своего рода гарантия личности, подтверждение моей собственной веры в себя. Таинственная способность привести в движение сложный, но автоматически работающий механизм и создать крупицы медового янтаря. Говорят, со временем научатся искусственно развивать самые разные способности, — не сомневаюсь, что поэзию приручат в последнюю очередь.

Период затянувшегося психологического запора. Нужно найти работу. Я сижу здесь день за днем в ожидании чуда, и мои мечты все больше удаляются от реальности.

17 сентября

В одной почте письма от обеих Джинетт. Это совпадение доставило мне огромное удовольствие.

20 сентября

Два замечания о себе. Мне недостает мужественности. Основные ее признаки — способность действовать, решительность, твердость, безусловная независимость в поступках. А вот чувствительности требуется деликатная обстановка, и чем обстановка деликатнее, тем более чувствительным становится человек. Эта часть меня — там, где таятся кротость, мягкость, инертность, полностью лишена сексуального начала — можно сказать, что там я сродни евнуху. И лишь изредка пользуюсь своими мужскими качествами — силой, выдержкой, независимостью…

Дома я даже не могу спорить. Ведь я ни на минуту не забываю, что мне уже двадцать пять и я живу не по средствам — у меня нет работы и я обуза для семьи. Избегаю обсуждений, споров: мне кажется, что так я посягаю на права остальных, являясь безответным орудием в руках отца. Другой бы заартачился, но у меня хватает терпения переносить мелкие неудобства.

Сегодня получил фотографии, сделанные во время путешествия по Тиролю. Из них ушла теплота — все равно как разогретая вчерашняя пища. Только Моник Бодуэн выглядит на них прежней — то же радостное лукавство, нежная живость, искренность и природная грация. Яркая личность.

Филателия. Отобрал несколько марок на продажу. Удивительно чистая форма коллекционирования, почти абстрактная, — его квинтэссенция. Единственный интерес, который я в нем вижу, финансовый: запредельно высокие цены за мелкие клочки скверной бумажной печати. Мне нужны деньги — сейчас, когда я не могу позволить тратить их. Ужасно — не иметь ничего про запас. Бедность — как приятель, который однажды тебя позабавил и от которого потом не знаешь как избавиться. Надо попробовать футбольный тотализатор. Сделать ставку, попытать удачу.

Джинетта Пуано прислала в своем письме меж страниц высушенные фиалки и миниатюрную розочку. «Je vous écris du jardin, et une rose minuscule se penche ver cette feuille — peut-être a-t-elle reconnu un ami? Je vous l’envoie. Heurese fleur!»[260] Письмо ее написано в старомодной, традиционной манере, много цветистых фраз и эвфемизмов — прямо восемнадцатый век; в этом есть свое очарование. Цветы я выбросил в корзину для бумаг, а ей послал в ответ перо из хвоста травника.

1 октября

Беседа в Британском совете. Приятная, доброжелательная атмосфера, я хотя бы чувствовал, что мне хотят помочь. Совсем не похоже на холодные и даже несколько враждебные четверть часа, недавно проведенные мною в Унилевер. Я провел полтора часа, общаясь с разными людьми. Самая соблазнительная вакансия — должность преподавателя на греческом острове Спеце, к югу от Афин[261]. Вряд ли буду там счастлив, и все же я размечтался об этой работе. Есть еще место в Бразилии и еще одно — в Багдаде. Сегодня утром стало известно, что я не сдал экзамены на переводческую работу в Париже для ОЕЭС. Есть еще место в Британском музее.

Согласиться ехать в Грецию — безумие. Никаких перспектив — сплошное сибаритство. Но я знаю, что, если выпадет такой шанс, я соглашусь.

Выборы. Народ проявляет к ним интерес меньший, чем в 1950 году. Надо выбирать между романтизмом тори и практицизмом социалистов. Тори — за национализм, империю, свободу предпринимательства и тому подобное; социалисты — за растущее единообразие, за гибель ancien régime[262] индивидуалистов. Как социальная единица я буду голосовать за государство всеобщего благоденствия. За то, что, на мой взгляд, лучше для общества. Программа тори устроила бы меня больше, но я еще достаточно молод и беден и могу позволить себе голосовать против собственного разложения[263].

14 октября

Пэт Фаулз, моя двоюродная тетка, выходит сегодня замуж. Я отказался идти на свадьбу. Мне не нравятся свадьбы, свадебная атмосфера, специфические шутки в произносимых речах. Родня со стороны Фаулзов страшно недовольна. Но я не люблю семейные сборища. Вернувшись, мать остаток дня вспоминала всякие мелочи — что сказал тот или другой гость и что ответила она. Эта неутомимая банальность льется, как безмятежный поток или клубок ниток, который только и нужно ненароком задеть, чтобы он пришел в движение.

Новая учтивость. Что-то вроде стерильной доброжелательности при объяснении чего-либо, это свойственно молодым интеллектуалам и преподавателям. Пример — Мерлин Томас, мой наставник в Оксфорде. На радио таких много. Они удерживают равновесие, стараясь быть и очень современными, и хорошо информированными, и объясняют предмет, преподнося его в узнаваемой, тщательно выверенной разговорной манере. Их цель — рафинированная популяризация. Они говорят на уровне человека с улицы, стараясь не возвышаться над ним. Никогда не проявляют энтузиазма, а если это случается, то смягчают его банальным замечанием или шуткой. Это их система самострахования. Не хотят компрометировать себя проявлением эмоций. Возможно, это как-то связано с логическим позитивизмом и научным мировоззрением. Чего мне следует избегать. Лучше быть вздорным и яростным приверженцем какой-то идеи, чем обворожительным, лишенным всякой определенности умником.

20 октября

Жду решения отборочной комиссии по поводу работы на Спеце. Ничего заранее сказать нельзя, и все же предчувствие, что меня возьмут. Это может мне повредить или, напротив, помочь, но только в одном плане. Я могу впасть в леность. Здесь, дома, я совершенно утратил стыд и живу за счет родителей. Сейчас пишу довольно регулярно. К середине следующего месяца должен закончить «Приманку», а к началу 1952 года дневник за 1951-й. Последний требует большего труда. «Приманку» я пишу, почти не останавливаясь и не делая пауз. Что касается дневника, то я обдумываю каждое предложение.

Когда сегодня я мастерил книжную полку, меня позабавило, что я подсознательно стремлюсь к бессмертию. Недаром я сбил ее крепко, она должна служить как можно дольше. Мне доставило удовольствие сделать собственными руками вещь, которая, может быть, переживет меня; в работе я использовал дерево — прочный дуб — из старой облицовки камина, недавно разобранного в детской. А сейчас, когда я делаю эти записи в кровати, меня вдруг осенило, что кто-то в свое время соорудил эту кровать. Ей тридцать или сорок лет, другой мебели в комнате нет. Такова вся мебель au fond[264]. Анонимные творения, память об ушедших руках.

1 ноября

Сегодня утром пришло письмо — меня рекомендуют преподавателем на Спеце. Прошел ровно год с моего прибытия в Пуатье. Известие я принял спокойно, почти равнодушно. Думаю, не проявил бы особых эмоций, даже узнав, что я сын Божий. Я умею сохранять бесстрастное лицо игрока в покер, но сердце мое ликовало. Вчера я ходил в отборочную комиссию гражданских служб и, кажется, произвел там неплохое впечатление. Шел разговор о школе при верфи в Розите — раньше там школы не было, и мне пришлось бы прививать ученикам зачатки образованности. Надежная работа с хорошими перспективами; была еще возможность попробовать силы на Би-би-си. Следовало бы ухватиться за это. Но я клюнул на экзотику.

8 ноября

Уэбстер «Белый дьявол». Мощный писатель. Его поэзия производит на меня сильное впечатление — в ней есть дикость и странность. А его фантастические сравнения и метафоры говорят о неистовом, почти не поддающемся рациональному объяснению таланте. Гениальный писатель. Я вижу его в одном ряду с Лотреа-моном, Гофманом, По, Фолкнером. Ближе всего — Лотреамон; мне кажется, оба сознательно себя сделали. Их творчество — проявление не столько таящейся в подсознании болезни, сколько намеренное изображение экзотического мира, живое воображение в здравом уме. Там я нахожу сходство и с собою — я читаю Уэбстера, как брат. Многое можно почерпнуть из его перемешивания поэзии с прозой. Для некоторых героев органично говорить стихами.

На мой взгляд, в «Белом дьяволе» основной герой — Фламинео. Виттория, Медичи, Бранчиано — все порочны по-своему, но они не так зависят от плотских страстей, жажды мести, животных инстинктов. Без Фламинео пьеса превратилась бы всего лишь в арену борьбы между великолепными животными. У Фламинео есть свои причины желать победы, но они нужны только для сюжета. Он — персонаж типа Фигаро, живущий еще в одном измерении, вне пьесы. Прожженный циник, он знает все о своих мотивах, даже когда им подчиняется. Такая полная объективность означает, что он лишен всех абсолютных понятий — даже зла. Он понимает, что живет в мире, где царит случай. Фламинео глубже всех остальных персонажей — как Босола в «Герцогине Амальфи» — и, как, во всяком случае, мне кажется при чтении, намного выше всех остальных. Он в большей степени, чем другие герои, говорит от лица Уэбстера.

Думается, что «Герцогиня Амальфи» уступает «Белому дьяволу». Самой герцогине недостает блеска и великолепия Виттории. Да и Босола не столь зловещ и саркастичен, как Фламинео — шедевр среди драматических героев.

Мне нравится реплика Чарлза Лэма a propos[265] подражателей Уэбстера: «Внушаемый ими страх лишен красоты».

Тернер «Трагедия атеиста». Не выдерживает сравнения с темным миром Уэбстера, его «черным озером». Легкий привкус морали и светскости сводит яркое действие к мелодраме. Кроме того, его язык не столь драматичен и не столь красочен, как у Уэбстера.

«Трагедия мстителя». Несравненно лучше предыдущей. Трудно представить, что их написал один и тот же человек. И все-таки уступает Уэбстеру Вендайс — значительный характер, но остальным не хватает глубины. Кастайза — ужасная ханжа. Одна или две сцены ловко закручены, но кровавая баня в финале неправдоподобна. На это нельзя смотреть без смеха.

«Девственность — запертый рай».

12 ноября

Политика. Должен отметить перемену в моих взглядах, о ней я уже некоторое время знаю, но ленюсь анализировать или признавать. Дело в том, что я перестал верить в демократию. Это не означает отход от социализма. Альбер Камю сказал как-то по радио, что люди становятся социалистами par simple décence[266]. По-моему, великолепно сказано. Если претендуешь на то, чтобы считаться разумным человеком, должен считаться с определенной международной и нравственной объективностью. Очевидно, что почти у двух третей человечества низкий жизненный уровень, ниже, чем у нас в Англии. Их спасение — в социализме. Свободное предпринимательство — идеальное решение вопроса при условии, что идеальны люди. Но будем искренни и признаем, что дело обстоит не так. Люди нуждаются в контроле. Коммунизм — крайний вариант, социализм — золотая середина. Тот факт, что тори вернулись, заставил меня задуматься. Они вернулись исключительно на эмоциональных переживаниях нации. Народ хочет экономических авантюр и нового хвастовства. Думаю, лишь один из ста может голосовать в нашей стране; впрочем, во многих странах на это годится лишь один из тысячи. Наши люди голосуют по вопросам не менее значительным, чем проблемы Абадана и Египта, даже не представляя себе их сущности[267].

Очень многие здесь голосуют за себя и свой образ жизни. Разумные люди из влиятельных кругов — профессионалы, ученые, представители мира искусства — голосуют за тори, чтобы ничего не менялось. Ясно, что никому выше или ниже определенного достатка не стоит голосовать. Они будут слишком пристрастны.

Я мечтаю о власти в руках левых интеллектуалов, объективных, бесстрастных, чьи филантропические деяния основываются на научном подходе, мечтаю, чтобы они справились с различными проявлениями невежества — прессой, фанатично приверженной какой-нибудь партии, — нет, en mass[268] периодические издания неплохи, но ведь большинство людей изо дня в день читают одну и ту же газету. Легко подсесть на одну точку зрения. Капля камень точит… И вообще современное избирательное право ничего не стоит. Я знаю заранее, что изберут Чэннона[269], а он ни в коей мере не представляет мои взгляды; и я никогда не буду с ним говорить или влиять на него (бесконечно малую возможность того, что это может произойти, не стоит принимать во внимание — так много практических препятствий). В моем округе член парламента особенно никудышный. Он никогда не выступает в парламенте, что, может быть, и неплохо: ведь он круглый дурак, а Саутенд — ближе всего к тому, что зовется «дырой». Так что в парламенте моей страны я не имею голоса. Один человек из пятидесяти миллионов значения не имеет. Я могу только мечтать о полисе — городе-государстве.

Чем больше я об этом думаю, тем сильнее крепнет во мне уверенность в необходимости разделить мир на города-государства.

Делить, потом еще делить, пока каждый вновь не станет жить в общине, где он всех знает, часто встречается с соседями и может непосредственно общаться с правительством.

Ласки «Вера, разум и цивилизация»[270]. Очень здравая, производящая глубокое впечатление книга; удивительно живо написана, некоторые фразы врезаются в память. Опасно четкий, хорошо информированный и убедительный ум. Думаю, эта книга останется в истории, время от времени к ней будут обращаться. Одно смущает: непохоже, чтобы СССР мог в настоящее время соответствовать представлению о нем Ласки. Христиане со временем изменили своему учению, то же произошло и с коммунистами — только гораздо быстрее. Но основные положения работы Ласки: упадок всех известных религий, несомненная справедливость теоретических основ социалистического государства — кажутся мне убедительными. Книга важная и значительная для меня.

Грустно, что за восемнадцать месяцев ее только два раза брали из библиотеки.

Уже несколько недель во мне кипят жизненные силы. Я живу в семье, никуда не выхожу и нахожусь исключительно в обществе своего воображения, с которым мне не скучно. В прошлом у меня были периоды, когда я испытывал беспокойство. Теперь же, мне кажется, я мог бы вечно жить, замкнувшись в себе.

20 ноября

Чай с семейством Ноубл[271]. Все те же избитые фразы, пошлости. Я чувствовал себя существом с другой планеты, чужеродным, демоническим, по-бетховенски одиноким. Хейзел (моя сестра) под конец чаепития уселась на ковер и стала разглаживать ручонками ворс. Хотелось бы мне оказаться на ее месте.

6 декабря

Письмо от Джинетты Маркайо. Короткое, холодное, унылое и приводящее в уныние. Я не получал от нее писем около трех недель. Для нее наши отношения — дело прошлое, вчерашний день. Так и есть, наши письма становятся все суше и однообразнее, конец неизбежен.

Библия. Так случилось, что я стал читать отрывки из ветхозаветных пророков. Сколько поэзии, великолепный язык и образность. Ошибочно думать, что Библия одинаково прекрасна на всех языках. Английский перевод — это творение гения, он для нас должен быть тем, чем были для греков поэмы Гомера.

Охота на пернатую дичь в Ли. В районе нашего дома все затянуто густым слякотным туманом. Я пошел по направлению к морю. Туман понемногу редел, видимость улучшалась. Обнажившееся при отливе дно тянулось далеко — как всегда, слегка завуалированное, полное чарующей магии. Вдали я увидел рыбака, собиравшего мидий. Поднявшийся ветер разогнал остатки тумана. Небо стало таким прекрасным, каким я его еще в подобных ситуациях никогда не видел. Ясное, залитое зеленовато-синим светом; синий цвет в переливах мерцающего зеленого — нежного, радостного, сияющего. Несколько легких аметистовых облачков, розоватых и нежно-голубых. На западе, над островом Канви, низко повисло солнце — необычно большое, оно казалось искаженным среди массы облаков на далеком горизонте. Когда солнце наконец скрылось из вида, облака окрасились в огненно-красный и черный цвета; впрочем, они были маленькими и находились очень далеко. Небо стало бледнее, явственно проступил зеленый цвет. Теперь ярче всех блистал месяц, и поблизости от него — Юпитер. Резко похолодало. Я направился прямо к основному руслу. Траулер с двумя мужчинами на борту, один из которых, сгорбившись от холода, стоял у руля, а второй сортировал фильтры для моллюсков, шел с Канви навстречу приливу, рассекая мелкие волны. Я стоял и смотрел, как устье реки заполнялось водой, а ветер свистел в дулах ружья. На расстоянии я видел кроншнепов и травников. Ли и Уэстклифф, все еще окутанные туманом, казалось, находились за много миль отсюда. Только городской храм Ли странным образом проступал из тумана, а несколько тополей росли так, что напоминали крепостную стену и башни далекого замка — в Каркасоне[272]. Небо было повсюду — в лужах, ручьях, над головой. Как слегка просвечивающее утиное яйцо. Я ранил кроншнепа и удерживал его ногой в ручье, пока он не задохнулся. Стоя под божественным небом, я бесстрастно наблюдал за его яростными попытками избежать смерти.

Отправляясь в Грецию, я не возьму с собой написанные здесь стихи. Сейчас я стараюсь все урезать, сократить. Но стихотворение редко кажется полностью плохим. Среди всякой ерунды встречаются неплохие строчки, обороты, мысли. Придется оставить здесь много «руды» — из твердых пород. Если знать о неизбежной близкой смерти, можно проявить безжалостность и уничтожить все, кроме самого лучшего. Но при теперешнем положении я предпочту иметь определенный запас на будущее.

Письмо от Джеффри Флетчера из Голландии, дела у него идут хорошо[273]. Всякий раз, услышав, что кто-то из моих ровесников разбогател, я прихожу в уныние. Однако, учитывая мою новую философию жизни, я не смог бы удовлетвориться сиюминутной практической популярностью. Даже предложение стать председателем мирового правительства не покажется мне достаточно интересным. Мой враг — забвение, все остальное идет от этого. А именно — мое отношение к жизни, отсутствие интереса к обычным людям, интерес к выдающимся личностям, презрение к современным художникам, мой страх впасть в банальность или пошлость, отказ от возможной будущей карьеры, жалкая зависимость от родителей, отход от общества и связанных с ним удобств.

26 декабря

Последние четыре-пять месяцев практически нечего было записывать: я вел, по сути, монашеский образ жизни. Я уже не испытывал того ужаса, который прежде вызывало во мне это место (Ли-он-Си). Я как-то подумал, что был здесь несчастлив, потому что живо воображал себя во множестве других ситуаций, — теперь же мне кажется, что я счастлив или вполне доволен, чтобы не бунтовать, по той же самой причине. Мое воображение — противовес, отдушина, я могу его контролировать: это больше не прежний необузданный мир фантазий. Организовать свое воображение перед творческим процессом — жизненно важная необходимость: так ты учишься оценивать результаты своих усилий. Все новое — удовольствия, возможности — не обязательно хорошо только потому, что обладает новизной.

Если бы меня сейчас убили, то осталось бы всего два-три заслуживающих внимания рассказа и пятнадцать — двадцать стихотворений. Все остальное — незрелые попытки творчества, а часто вообще макулатура.

Греция, поначалу такая романтическая, желанная страна, теперь, по мере приближения отъезда, представляется мне зловещим, полным ловушек местом. Письмо от директора школы уже сейчас дает все основания думать, что условия будут гораздо хуже, чем я предполагал. Хорошо, если я найду применение своим способностям, но если новая жизнь не устроит меня, я ожесточусь и забьюсь в норку, как в Пуатье, и это не принесет мне никакой социальной пользы. Другой Джинетты мне не встретить.

Думаю, что глупо отворачиваться от очевидных благ и открывающихся возможностей. Однако если ты поэт (как его представляли греки), тогда ты неизбежно отвергнешь безопасность и очевидность. Трудно ожидать от кошки, чтоб она прыгнула в пруд, так же трудно ждать, что поэта заинтересует нечто безликое и бесцветное. Мне ненавистно находиться в подвешенном состоянии, сбиваться в группы, улаживать разные дела, куда-то мчаться, предчувствуя возникновение дополнительных трудностей, что-то просчитывать, находиться в бесконечной спешке. Движение мне отвратительно. А вот находиться в новых местах я люблю.

Часть третья

ОСТРОВ И ГРЕЦИЯ

2 января 1952

В такси до Афин — через обширный пригород, протянувшийся от Пирея до столицы, — грунтовая дорога, ветхие домишки, пальмы. Мы также проехали мимо апельсинных деревьев, сгибавшихся под тяжестью плодов, ярко пылавших на солнце. Эти вроде бы незначительные вещи важнее всех многочисленных памятников, виденных мной ранее. В Афинах я разыскал отделение Британского совета, познакомился с Боллом, советником по образованию, — лысеющим усатым чиновником в очках, равнодушным и бездеятельным. Он направил меня в гостиницу поблизости от площади Омония, где жили мои новые коллеги.

Следующие два дня я провел в Афинах с Шарроксом и Принглом, попивая винцо и слушая их рассказы о школе. Принглу за сорок, любит выпить, легко раздражается, начитанный, но не очень умный. О литературе говорит, прибегая к мыслям самих писателей и критиков, и использует, по сути, перекрестные ссылки. Здесь мне с ним трудно тягаться. В таком разговоре можно принимать участие только на том же уровне — делиться информацией, ссылаться на известные имена — личное мнение тут значения не имеет. У Прингла неприятные, глубоко посаженные глаза-бусинки. Длинные и довольно грязные ногти. Он работал в школах Индии, Судана и в других местах. Жалкий неудачник, шумно восхищающийся отношением Роя Кэмпбелла и Хемингуэя к бунту[274]. Иронию по этому поводу, как я успел заметить, не переносит. Он рассказал мне множество историй о школе — атмосфера там, похоже, действительно не из легких: преподаватели плетут интрига, желая выслужиться перед директором и добиться популярности у учеников. Что до самих учеников, то они недисциплинированны, излишне любопытны и несдержанны в проявлениях как любви, так и ненависти. Атмосфера искусственная, тепличная, в таких условиях любые чудачества обретают преувеличенные размеры.

Шаррокс — высокий мужчина, утонченно красивый, так и видишь его с букетом лилий на Пиккадилли; изысканная обходительная речь, безукоризненное произношение — я заметил только раз или два ланкаширские оговорки. Похоже, он хорошо знает Афины и Грецию, у него здесь много друзей. По словам Прингла, Шарроксу недостает огонька, он пробыл на острове больше, чем кто-либо, — все потому, что ему удается находиться здесь в равновесии. Он, несомненно, poute manqué[275]. С Принглом проявляет удивительную гибкость в общении — и это при том, что никогда не бывает с ним согласен[276].

С первого взгляда Афины не производят впечатления — огромный город, беспокойный, полный движения, все в нем работает нерегулярно, много богатых людей; между площадью Омония и площадью Конституции бедняков почти не встретишь. Женщины красивы и очень женственны, среди них не увидишь мужеподобных лиц мышиного цвета, так же как не встретишь и подлинно классических греческих черт, — зато турецкое наследие повсюду: круглые щечки, восточные выразительные глаза с поволокой, полные губы, приоткрытые и слегка надутые. Все женщины нежны, у них кроткий, податливый вид — нет и намека на современное фригидное равенство полов. Многие гречанки умеют загадочно улыбаться одними глазами — теплой манящей улыбкой, sympathique[277]. Языка я совсем не понимаю — на слух он мягкий, шелестящий, отдельные звуки трудно уловить, много гласного «и».

В Акрополь я отправился в пасмурный день. Удушливый и спертый воздух, на всех тротуарах какая-то грязная слизь — можно поскользнуться как на льду. Пройдя мимо заурядной современной церкви, я выбрал, как мне показалось, правильный путь к Акрополю — через старый квартал, заселенный беднотой; на улице много мясных лавок с рядами освежеванных туш молодых барашков, а также прилавков, заваленных яркими апельсинами с еще не оборванной листвой и прочими фруктами. Босой мужчина в лохмотьях тащил огромный мешок и при этом пел, раскачиваясь из стороны в сторону. Я поднимался все выше, минуя низкие белые домики, крытые красной и коричневато-желтой черепицей; я хотел попасть на дорогу, идущую вверх под самой стеной Акрополя. Но, как сказал мне местный юноша, я выбрал неправильный путь. Пришлось снова спуститься на основную дорогу и оттуда уже идти к Пропилеям[278].

Не знаю, как описать мое впечатление от Акрополя — все в нем я видел раньше: в книгах, на фотографиях, рисунках. И все же у меня не было общего представления об ансамбле, то есть о самом главном. Парфенон — величественное творение, как на него ни посмотри: вблизи или снизу, находясь за стеной. Погруженный в раздумья, он утратил связь со временем. Я видел во всем грусть и канувшее в прошлое время — было холодно, моросило, посетителей очень мало, если не считать фотографов, собственным дыханием согревавших руки. На фоне темно-серых склонов горы Гиметтос Парфенон казался красно-коричневым. Парные колонны двухъярусной колоннады образуют секции в виде ваз, из которых открывается прекрасная перспектива. Особенно хорош вид с восточной колоннады, если смотреть на север — туда, где два кипариса словно заключены в рамку.

По свинцовому небу плыли спутанные облака. Было очень холодно. Я смотрел вниз на город, на старые византийские церкви, на древнюю Агору, на Гефестейон[279]. Над Пелопоннесом небо расчистилось — облака стали ярко-золотыми, по морю побежали серебряные тени, над темно-синими вершинами гор облака разошлись, приоткрыв зеленовато-голубое небо. Но все это было далеко от меня, на Акрополе по-прежнему моросило и дул пронизывающий ветер.

Эрехтейон очень красив. Парфенон тоже красив, но мужественной красотой, а этот женственный, изящный, гармоничный[280].

Я спустился к гостинице, раздосадованный тем, что не знаю, как относиться к Акрополю: он не вызвал во мне живой реакции.

В этот вечер мы много пили — Прингл был сварлив, категоричен и под конец здорово надрался. Ш. (Шаррокс), напротив, был сдержан и трезв. Вздорность Прингла вызвала у меня отвращение и досаду, захотелось поскорее лечь спать. Но Прингла нельзя остановить. Вечер закончился в ночном клубе рядом с гостиницей, мы проторчали там два часа и изрядно потратились. Большинство клиентов клуба — бизнесмены, Прингл называл их «папас»; две-три женщины décolleté[281] развлекали посетителей — ходили по залу, танцевали и пили шампанское. Одна, пострашнее других и не с таким глубоким вырезом, сидела с нами или, точнее, с Шарроксом, который просто ее терпел. Вдруг Прингла что-то разозлило, и он с криком прогнал женщину. А потом так смеялся, что у него из глаз полились слезы. Я следил за карикатурным поведением бизнесменов и развязностью девушек — у одной были иссиня-черные волосы, широкие податливые бедра; даже густо наложенные румяна не портили хорошенькое личико. За ней увивалось четверо или пятеро бизнесменов.

Мы ушли только в половине пятого утра. Нам с Шарроксом надо было успеть на пароход, отплывавший в восемь часов на Спеце. Прингл жил в соседнем номере, после нескольких промахов он все-таки вставил в замок ключ и открыл дверь. Вскоре за окном запел петух, было слышно, как Прингл орет на него:

— Пошел отсюда… Кукарекай в другом месте!

Потом он просто бубнил:

— А ну вали отсюда… Пошел прочь!

То были последние слова, которые я от него слышал. Этот странный плюгавый неудачник с яростным темпераментом написал несколько романов, много путешествовал и много пил на своем веку. Его писательская манера язвительна и неприятна, к тому же и маловыразительна, если судить по письму, которое он мне прислал. Очень взрывной характер, никакой беспристрастности, легко обижается, может быть даже вредным, однако у него бывают интеллектуальные прозрения и точное понимание вещей.

Я проснулся в 6.30, чувствуя себя прескверно. Протянул руку за таблетками от морской болезни, случайно столкнул их с полки, и они провалились в сток раковины. Решетки не было, и они исчезли навсегда. В отчаянии я позвал горничную, та — носильщика, чтобы узнать, нет ли в трубе смотрового отверстия, оказалось — нет. Таблетки уплыли. Теперь тошноты не избежать.

Однако все сложилось совсем не так плохо. На такси мы добрались до Пирея и сели на пароходик, ходивший на Парос и Спеце, — когда-то это была яхта Чиано[282]. Я спустился в каюту и продремал четыре часа. Был прекрасный день, и плавание наше проходило среди восхитительных пейзажей. Но я лежал в темной каюте, расплачиваясь за то, что вчера пошел на поводу у Прингла. Когда я поднялся на палубу, ее всю заливало солнце, море было ярко-синего цвета, оно сверкало и искрилось, а мы входили в залив, на одном конце которого виднелась деревушка с чисто побеленными домиками — Эрмиони[283]. Яркая белизна домов на фоне невысоких голых гор, слева — живописный мыс, поросший сосной.

Через полчаса мы прибыли в Спеце — довольно большое поселение на северной стороне вытянутого зеленого острова; вдали виднелись покрытые снегом вершины Пелопоннесских гор, оранжево-красное побережье залива Арголикос, протянувшееся на милю к северу, и несколько лишенных растительности островов, чудесным образом пребывающих в равновесии, как детские волчки (мираж), среди искрящихся волн.

Островные деревни — невероятно белые и чистые — похожи на собранные в кучу кубики; они — как кристаллы у подножия поросших сосной склонов, на краю голубой воды. В Спеце лодка доставила нас на берег, к причалу. Я познакомился с двумя учителями. На меня поглядывали с любопытством. Мы зашли в небольшой ресторанчик; похожий на испанца гитарист исполнил несколько греческих песен. У греческой музыки есть общие черты с андалузской, арабской и, конечно, турецкой музыкой. Она очень своеобразная, пряная, диссонирующая, в ней много ниспадающих нот, рваных ритмов, восточных интонаций. Чистым сильным тенором гитарист пел, обращаясь к только что вернувшемуся из Америки греку; тот уже выпил с дружками много рецины и теперь танцевал в греко-турецкой манере, двигаясь между столиками. Гитарист пел импровизированную песню о нем, там было много озорных намеков, колких шпилек, и всех это очень веселило.

Потом мы пошли в школу. Я не ожидал, что она занимает так много места — пять больших зданий в несколько этажей, широкие коридоры без всякой мебели, пол из камня. Когда говоришь, звук сильно резонирует — так бывает в церкви, морге, тюрьме. В моей комнате — 30 на 30 футов — мебели достаточно.

Школа расположена в парке у моря, отсюда слышно, как шумят, разбиваясь о гальку, волны. Много кипарисов и оливковых деревьев. Гибискус в цвету. Прекрасно оборудованный гимнастический зал, есть футбольное поле, теннисные корты, даже большие. Не школа, а мечта — великолепное место, прекрасное оборудование. Школа рассчитана на четыреста человек, но в настоящее время в ней учится только сто пятьдесят, и тенденция к сокращению учеников сохраняется. А сколько всего можно было бы тут сделать — открыть международную школу, школу совместного обучения. Однако Шаррокс считает, что надежды на перемены нет никакой.

Я встретился с заместителем директора — приятным мужчиной с морщинистыми веками и открытой улыбкой. За нашим обедом присутствовало несколько учащихся. Я совсем не знаю греческого, остальные учителя не говорят по-английски, так что я общался только с Шарроксом.

6 января[284]

Утром я вышел немного погулять. За ночь похолодало, море было неспокойным. Я не ожидал тут встретить птиц, однако увидел на берегу двух зимородков, пустельгу, вроде бы клушицу и еще несколько птах. И множество цветов. По словам Шаррокса, птиц на острове не было, однако то, что я увидел, давало надежду. Разнообразие природной жизни возбуждает меня — естественник обладает несомненным преимуществом перед всеми остальными. Когда я оказываюсь в новой стране, знакомство с ее птицами, цветами и насекомыми значит для меня — если говорить о получаемом удовольствии — не меньше, чем знакомство с людьми и их искусственным миром. Природа — наше извечное прибежище.

С Шарроксом я пошел в Спеце, чтобы купить необходимые вещи. В маленьком ресторанчике, где с потолка свисало побитое молью чучело канюка, мы съели жареную каракатицу — очень вкусную, — крупные оливки и жареный картофель. Все были очень дружелюбны, настроены мирно, по-товарищески.

Сегодня я познакомился с остальными преподавателями, и так как все они были пока для меня загадками, сосредоточился на одном — старался запомнить непроизносимые греческие фамилии.

Ужинать я сел за стол с семью учениками — с одной стороны моим соседом оказался критянин, который и двух слов не мог связать по-английски, с другой — турок, тот говорил вполне прилично. Однако будет трудно заниматься с ними в течение семестра, используя словарный запас слов в сто, не больше.

Итак, начало положено. Работа, похоже, не из трудных, если исходить из количества часов. Четыре занятия в день, составляющие в совокупности три часа, и два дежурства в неделю — еще пять. Итого — двадцать три часа в неделю. Грех жаловаться! Мальчики живые, непосредственные, энергичные; более женственны в поведении, чем английские подростки. Я видел, как вернувшийся после каникул мальчик поцеловал друга в щеку. Старшие более дружелюбны и ласковы с младшими и оказывают им больше внимания, чем осмелился бы их английский ровесник. А в целом внешний облик и одежда учеников мало чем отличаются от того, что видишь в Англии.

Мальчикам, однако, не удается наладить определенный порядок в своей жизни; у них нет организованных игр, и после семи школьных занятий они еще два часа сорок пять минут тратят на приготовление домашнего задания. Это слишком много. Педагогическая методика явно устарела. Школа нуждается в реорганизации. Частично дело в отсутствии университетских традиций вроде тех, что существуют в Оксфорде и Кембридже (в Англии) или в Эколь-Нормаль и Сорбонне (во Франции). Основная масса преподавателей не очень образованна. Свой предмет они знают, но в остальном мало чем интересуются — разве что перемыванием друг другу косточек. Так же себя ведут и их коллеги в Англии.

Но сам остров — драгоценный камень, Остров сокровищ, рай. Я совершил длительную прогулку в удаленные от моря холмы — по сосновым рощам, горным тропам, — в холодное и яркое безмолвие. Был прекрасный ясный день, с Пелопоннеса дул легкий ветерок, погода была почти такая, как в Англии в теплый мартовский день. Пихты растут редко, они невысокие и бесформенные, поэтому не загораживают великолепные пейзажи, а напротив, выгодно их оттеняют. Когда смотришь на них издали, кажется, что перед тобой одни круглые вершины, как у пробковых деревьев. Удивительнее всего в этих горах — полное безмолвие: ни птиц (в районе школы их множество), почти нет насекомых, ни людей, ни животных, только полная тишина, ослепительный свет, голубое море внизу и Арголисская равнина с низкой цепочкой гор посредине. Чистота и простота ощущений, какой-то особый средиземноморский экстаз витает в воздухе, пропитанном запахом сосны, зимней свежестью и морской солью.

Долгое время я никого не встречал, только слышал перекличку пастухов вдалеке — звук разносится здесь великолепно. Казалось, что маленький катер, который направлялся к дневному пароходу, пришвартовавшемуся у поселка, пыхтит на расстоянии нескольких сотен ярдов. Он же находился в двух или трех милях. На своем пути я наткнулся на обсерваторию, непонятно по какой причине установленную в горном лесу. На другой вершине, дальше к востоку, был виден монастырь, белизну его очертаний особенно подчеркивали сторожившие его черные кипарисы[285]. По мере подъема вид становился все красивее. Напротив Арголис — как рельефная карта, с неровными очертаниями, изрезанный заливами, с розовато-оранжевыми скалами по краям и темно-зелеными пихтовыми лесами в глубине. Но эти леса настолько открытые, настолько воздушные, что совсем нет ощущения мрачности — того, что есть на дальнем Севере. Переиначивая пословицу, можно сказать, что за этими деревьями виден лес, деревья дают отдохновение, приют от нестерпимой жары на открытых равнинах. Арголис, похоже, густо заселенный остров — там есть пара беленьких деревушек и еще стоящие в изоляции фермы и коттеджи. Пустует только гористая местность в центре острова. Справа, недалеко от Идры, виднеются очаровательные острова, а сама Идра — голубая, бледно-зеленая и розовая — колышется в изумрудно-синем море. Эти большие острова с остроконечными горными вершинами, крутыми обрывами и утесами гармонично располагаются относительно друг друга. Краски очень живые, но нежные; пастельные, однако не расплывчатые — акварель, хотя и довольно четкая.

Справа, по ту сторону залива Науплия, — высокие горы центральной части Пелопоннеса, их снежные вершины кажутся розовыми облаками, слабо поблескивающими под косыми лучами солнца. Далекие горы, скалы, деревни и безграничный простор моря.

Я взбирался все выше и наконец выбрался на неровную дорогу, шедшую по гребню горной гряды; меня заливало солнце; те же пихты росли и на южном склоне — вплоть до самого побережья, гораздо более безлюдного, чем северное, там не было ничего, кроме нескольких коттеджей и одной или двух вилл. Солнце сейчас стояло над Спартой; море между Спеце и Пелопоннесом ярко сверкало, его оживлял легкий бриз, он волновал и рябил воду.

Далеко внизу, рядом с коттеджем, горел костер, дым поднимался вверх; там же, где я находился, легкий прохладный ветерок смягчал жару. Неподалеку мужчина (первый, кого я встретил на своем пути) рубил сучья. Еще двое мужчин на ослах выехали на дорогу. Один из них, поравнявшись со мной, придержал животное, посмотрел на меня с улыбкой и что-то энергично произнес. На нем был грязный голубой берет и потрепанные штаны; загорелое лицо лоснилось, как старая крикетная бита, черные усы были великолепны. Он еще раз повторил ту же фразу. Я что-то пробормотал. Он с удивлением уставился на меня.

— Anglike, — сказал я.

— А-а! — понимающе кивнул он, слегка пожал плечами и поехал дальше не оглядываясь. Его товарищ на другом осле, который был еле виден под горой наваленных на него пихтовых веток, проезжая мимо, дружески кивнул:

— Каl'emeras[286].

— Emeras, — отозвался я и пошел дальше.

Некоторое время я шел по дороге. Миновал рощу, где прямо из-под моих ног вылетел вальдшнеп. Проскользнула ящерица. Было очень тепло, но не душно; свернув с дороги, я направился к обрыву, обращенному на запад, и сел на камень прямо у края пропасти. Мир был у моих ног. Никогда еще не ощущал я такой вознесенности над миром, не испытывал чувства, что он раскинулся у моих ног. Отсюда лес ниспадающими волнами шел к морю, сверкающему морю. Берег Пелопоннеса был полностью лишен глубины и деталей — просто широкая синяя тень на тропе солнца; даже в бинокль ничего не разглядеть за исключением снежных шапок. Фантастический эффект, и в течение нескольких минут я переживал невероятное возбуждение, как если бы произошло чудо. Я действительно никогда в жизни не видел ничего прекраснее открывшейся предо мною картины — сочетание сияющего голубого неба, яркого солнца, скал, пихт и моря. И каждый из перечисленных элементов в отдельности был настолько безупречен, что захватывало дух. Похожее чувство я пережил в горах, но там стихия земли как бы отсутствует — переживая восторг, ты удален от всего. Здесь же она повсюду. Какой-то высший уровень познания жизни, всеобъемлющая эйфория, которая не может долго продолжаться. В тот момент я не смог бы описать свои чувства — потрясение и духовный подъем заставили позабыть о себе. Я словно парил в прозрачном воздухе, утратив чувство времени и способность к движению, меня удерживал только величайший синтез всех элементов. И затем — благоухающий ветерок, знание, что я в Греции, и к тому же проблеск того, чем была Древняя Греция; и тут же неприятное воспоминание о серых улицах, серых городах, о серости Англии. Подобные пейзажи в такие дни бесконечно способствуют росту человеческой личности. Возможно, Древняя Греция — всего лишь результат воздействия пейзажа и света на чувствительных людей. Это объяснило бы свойственную им мудрость, красоту и ребячливость; мудрость покоится в высших сферах, а греческий ландшафт полон высоких мест, горы возвышаются над равнинами; красота в природе повсюду, простодушие пейзажей, чистота, которая усиливает подобную ей чистоту и простоту; что до ребячливости, то ведь такая красота не человеческая, не практическая, не губительная — и разум, взращенный в таком раю, сам становится его копией, и после первоначального подарка (Золотой век), люди не могли не начать творчески слабеть. Красоту создают, когда ее недостает, здесь же она в избытке. Ее не создают, ею наслаждаются.

Такие фрагменты являются хорошей опорой.

Я пустился в обратный путь, размышляя об Острове сокровищ. Солнце село, позолотив вершины; свет в долинах стал зеленоватым, мрачным. В одной долине стоял непрерывный звон от колокольчиков на козах. Коз было двадцать или тридцать, пастух регулярно выкрикивал:

— Ахи! Хиа! — и издавал мелодичный, пронзительный свист.

Я видел, как он идет меж деревьев в окружении коз, — высокий мужчина в серо-голубых штанах с заплатами светло-серого цвета на коленях и черной куртке. Я поспешил вниз по тропе, чтобы догнать пастуха, но тут мой взгляд упал на нечто, растущее сбоку от дороги. Я опустился на колени, не веря своим глазам: то была цветущая паучья орхидея, маленькое растение, не больше шести дюймов, с одним большим цветком — его пурпурная, в пятнышках губа дерзко торчала, слегка прикрытая бледно-зелеными чашелистиками, — и еще одним зеленым бутоном. Опустившись на колени, я вглядывался в цветок, позабыв о пастухе и его козах, чьи колокольчики позвякивали все слабее. Смеркалось. Горы казались теперь темно-синими, а долина — черной. Похолодало. Я быстро пошел по козьей тропе — путь оставался неблизкий — и наконец достиг места, откуда мог видеть школу. Край обрыва был весь покрыт анемонами — маленькими цветками, не больше трех-четырех дюймов, розовыми и розовато-лиловыми; они колыхались на слабом ветерке.

Я быстро спустился по террасам оливковых деревьев, миновал разрушенную ферму и оказался на дороге, которая через несколько минут привела меня к школе. Думаю, я совершил одну из моих самых лучших прогулок. Педагогическую деятельность можно принять как необходимое зло, когда знаешь, как прекрасна окружающая среда. Но в такой день — не день, а мечта — преподавание и все с ним связанное представляется ничтожным. Вечером, после ужина, я пил кофе с Шарроксом, Гиппо[287] и Тараканом, который нес всякую чепуху. Под конец Гиппо сказал, что «совершил прекрасную прогулку по городу и прекрасно провел время». Тени великих — они живут на таком острове и не видят его. Чудо не повторится.

Однако тем временем мы, бледнолицые северяне, можем еще кое-чему поучиться.

Кессерис, 5 «В»: «Я хочу стать археологом и узнать побольше о древних людях, обладавших удивительными дарованиями».

12 января

Невероятно мягкая, ясная ночь; цвета не сливаются — матовое море, гармония белых домов и темных кипарисов. Была суббота, и днем преподавателей собрали, устроив поистине кафкианскую разборку. Главный вопрос в повестке дня касался учеников, которые провели ночь на Паросе, где пили и играли в азартные игры, вместо того чтобы сразу после посещения Афин вернуться в школу. Здесь принято, чтобы каждый пустяк обсуждался всеми без исключения учителями на особом заседании. На сегодняшнем было два лагеря: один более снисходительный, либеральный; другой — консервативный, алчущий крови, во главе его стоял архиковарный Тимайгенис, преподаватель теологии, законченный Тартюф. Директор открыл дискуссию поразительными словами:

— Нам не позволено наказывать учеников, но эта провинность требует наказания.

Он суетился, как старая бабка, темпераментно нападая на каждого преподавателя, который высказывал взгляды на дисциплину, идущие вразрез с его собственными. Шаррокс заметил, что большинство учеников считают школьные «судилища» не более чем фарсом.

— Но ведь и мы, взрослые, относимся к нашим греческим судам так же, — отозвался директор.

Атмосфера на грани безумия.

Так как была суббота, мы отправились ужинать в Спеце, в ресторанчик, где играет замечательный гитарист. Сложением заставляющий вспомнить Санчо Пансу, лукавый, злой, изобретательный импровизатор и остряк, он сидел в окружении приятелей. В ресторанчике было много рыбаков и местных торговцев. Мы пили рецину, к ней я пока не привык, хотя и понимал, что ее придется полюбить, раз уж я нахожусь в Греции, — это была капля дегтя в бочке меда, — съели по большому блюду жареной картошки, бараньих котлет и печенки. Гитарист сложил о нас песню, а мы поставили ему и его друзьям пива. Подняли стаканы. Высокий толстый пожилой лодочник в синей кепке спел с гитаристом дуэтом песню — пел он высоким тенором, очень темпераментно, выводил трели, приподняв голову, так что горло его вибрировало, как у певчей птицы. К ним присоединился юноша, его тенор звучал сильно и скорбно.

Сменить обстановку было для меня облегчением, хотя атмосфера в школе была вовсе не так плоха, как я ожидал, — мрачновата, но не безысходна. Живые, неугомонные мальчики могли привести кого угодно в ярость, но они могли быть и другими — нежными, любящими. В классе они галдели, перешептывались, постоянно вскакивали с места, тянули изо всех сил руки, задавали вопросы, смеялись. Тишина здесь — вещь относительная. Но причина всего этого — их рвение. Они хотят учиться. Хуже обстоят дела с педагогами, большая часть которых — неуверенные в себе, плохо образованные пожилые женщины, придерживающиеся системы, в основе которой тяжелый труд и жесткая дисциплина.

В парке при школе растет множество пихт и кипарисов; в просветах между их кронами небо еще синее. Как прекрасна форма кипариса: темное пламя, памятник или фонтан. Самый распространенный сорняк в парке — оксалис, или кислица, его яркие желтые цветки раскрываются только при свете солнца. И все это множество как-то очень по-человечески покачивается на тонких, грациозных стебельках.

В этих каменных зданиях необычный, гулкий резонанс. Каждый звук усиливается, становится звонче, разносится эхом и обретает черты, свойственные определенным учреждениям — тюрьме, моргу, больнице, школе, казарме. Из радиоприемников несутся какие-то загадочные отдаленные звуки. Каждый этаж разделен на три продольных отсека и центральный коридор, такой же широкий, как расположенные по обе стороны комнаты, в нем-то и концентрируются все звуки. Сейчас, когда я пишу эти строки, из приемника соседа доносится женский голос, поющий по-арабски, — звуки музыки вдвойне экзотичны, они приходят откуда-то издалека, из прошедших веков, ностальгические, печальные, как мертвая красота.

Сегодня днем состоялся футбольный матч. Уровень игры хороший. На игроках были желтые и черные футболки в красную и белую полоски. Все играли с жаром, без знания техники — на буро-красной земле ученики проделывали немыслимые пируэты, устремляясь за мячом или высоко подпрыгивая в надежде его достать. Матч проходил между двумя классами, и вся школа собралась на бетонных трибунах для зрителей, из городка тоже пришло много народу. Мальчишки вооружились игрушечными трубами, свистками, они кричали и улюлюкали. Мы, преподаватели, сидели на почетном возвышении в центре трибуны и смотрели на поле, за которым тянулся ряд кипарисов, белые здания школы, сиренево-голубой пролив и арголисские горы в предвечернем солнце, — там, за мирными голубыми очертаниями, укутанные бело-розовыми облаками таятся Микены, Тиринф и прочие исторические жемчужины. На таком фоне школьная деятельность кажется муравьиной возней, а игры — профанацией настоящих поступков. Дисциплина, организация, начальники, белые стихи, футбольные ворота — все это лишь пенка на вечности.

Сегодня приехал еще один преподаватель английского языка — Египтиадис; это пожилой человек, его седые волосы подстрижены так коротко, что он кажется почти лысым, у него вид борца или бывшего заключенного. Бычья шея, крупный рот, мало зубов, массивное тело и хорошие манеры. Он девятнадцать лет жил в Штатах и прекрасно говорит по-английски. Как и на многих других языках. Во всяком случае, на нескольких он с нами заговаривал; похоже, полиглотство — предмет его гордости, хотя, возможно, знание других языков сводится у него к заучиванию нескольких изречений. В нем есть что-то жуликоватое. Несомненно, всем скоро надоест слушать, как он, подобно попугаю, будет бубнить отрывки из молитв или пословицы на разных языках. К несчастью, он мой сосед.

Тамарус, 4-й класс: «Тапочки — туфли ночи».

Потамианос — самодовольный юнец с пухлыми губами, пухом на щеках и кудрявыми, зачесанными назад волосами; у него облик полного энтузиазма, нравственно чистого молодого подвижника, гордости духовной семинарии. На самом деле он толстокожий эгоист. У него есть несколько часов в классе практики английского языка, и он простодушно сообщает нам, что ученики в восторге от его методики, и критикует доброго старого Египтиадиса.

Сегодня он подошел ко мне в преподавательской и спросил, как я «намереваюсь решить (!) на этом острове проблему потребности в женщине».

— Мне хватает коз, — ответил я.

— Так вот почему вы лазаете по горам? — спросил он.

— Конечно! — сказал я.

— Перед тем как покинуть Пирей, — сказал он, — я провел два часа с женщиной в гостинице. Кончил четыре раза за два часа. Раньше больше трех у меня не было.

— Вот как! — отозвался я.

— Мы с Папириу (учитель физкультуры) хотим пригласить профессионалку из Афин, — сказал он. — Хотите присоединиться к нам? Приедет моя девушка. Все, что ей надо, — это жилье и питание. Докос, учитель музыки, тоже готов вступить в долю, и, возможно, мистер Шаррокс, — так что это не влетит нам в копеечку.

И он вопросительно посмотрел на меня взглядом доморощенного Руссо, невинного и порочного. Я дал ему полчаса на то, чтобы выговориться, и за это время узнал все о его личной жизни.

— Мечтаю о вдове, — признался он. — Вдова поможет достичь многого.

Позже о том же самом он говорил с Шарроксом — этот агрессивный глупец чрезвычайно высокого мнения о себе. Он пел в музыкальном салоне, не имея даже отдаленного представления о том, что такое музыка; он заливался, как еще не известный миру Карузо, предвкушающий будущую известность.

Последний soirée musical[288] оживил Египтиадис, он предложил имитировать (с помощью сложенных чашечкой рук) крик совы, шум американского поезда и — подумать только! — гимн команды гребцов Итона. Докос, лысеющий очкарик с загорелым лицом клоуна, играл отдельные места из «Риголетто», танцевальные мелодии, популярные греческие напевы, «Травиату», Штрауса и, наконец, Буальдье, оперы которого, по-видимому, считал вершиной западноевропейской музыки[289]. Докос играет очень громко, с большим пылом, иногда фальшивит — должно быть, он прежде работал в модном ресторане, где нужно уметь переиграть все посторонние шумы.

Я начинаю чувствовать своеобразную прелесть существования на острове. Никаких контактов с внешним миром; со времени своего приезда я не прочел ни одной газеты. Можно, конечно, узнать новости по радио, но у меня нет ни малейшего желания его слушать. Как-то попался в руки «Нью стейтсмен», который вдруг загадочным образом стал выглядеть в новых обстоятельствах фальшиво интеллектуальным; а критика вообще показалась плодом усилий молодых неуравновешенных всезнаек из недоучек. Мир «НС», который совсем недавно я не без удовольствия считал доступным лишь посвященным, почти тайным обществом — крикетной командой графства, чьи уроки я усваивал, — теперь представлялся мне чем-то незначительным, чуть ли не шаржем, крохотным центром небольшой группы людей, обосновавшихся в северном Лондоне, Оксфорде и Кембридже — и больше нигде. По моему мнению, географическая отдаленность не могла повлиять на мою систему ценностей. Я полагал, что она устойчива к физическим переменам. Однако человека создает окружение[290].

Неудовлетворенность тюремным существованием. В этой тюрьме нет даже такого блага, как одиночные камеры: ведь здесь отдельная комната — весьма ненадежное убежище, оно доступно для учителей, звонков, криков мальчишек и голосов; кроме того, ее меблировка и местоположение невыносимо казенные. Однако тюрьма — только видимость: ведь вокруг прелестный остров и всего в минуте от дома — дивное море. И все же школа (когда находишься внутри здания) может отравить всю красоту. Но стоит выйти наружу — и все тут же меняется. Впрочем, мало кто из преподавателей часто ее покидает — иногда кто-нибудь идет в город, но в пихтовые леса — никогда. Никаких попыток вырваться из заточения.

Возможности уединиться здесь мало — особенно в помещениях учеников, где царит такая же атмосфера, как в тех частях, где офицер питается за одним столом со своими людьми.

Чувство абсурда и нелепостей обострилось до крайности. Мы с Шарроксом большую часть дня проводим вдвоем и хохочем до колик. Остальные педагоги так необразованны, ребячливы, мотивы их поведения настолько ясны и убоги, что остается только смеяться. Однако некоторые вещи, которые вызывают у нас смех, вовсе не забавны, они кажутся такими только на Спеце. Главное — смехотворно само существование огромной и нелепой английской школы на этом райском острове, жемчужине Эгейского моря. Как тут не смеяться! А то, что мы — англичане, дает нам исключительно объективную позицию, с нее очень удобно насмехаться над иностранцами. Мы неинтересны, но непоколебимы. У иностранцев нет такой прочной позиции — или она зиждется на чисто личных интересах. Они мечутся, ездят с места на место, меняются. Мы же застыли на одних и тех же принципах, мы, нравственные, демократические, мудрые, управляющие и управляемые, взрослые и снисходительные, — остальной же мир пребывает в состоянии юношеской незрелости.

Арапангис, класс 6 «А»: «Я мог бы рассказывать и дальше, но звонит колокол». По ком звонит…

18 января

Сегодня я пошел с Гиппо в город узнать, как мне получить permis de séjour[291]. Гиппо обычно нудит всю дорогу, и, признаться, путь до полицейского участка дался мне с трудом. День выдался пасмурный, материк и острова на востоке затянуты прелестной безмятежной серо-голубой дымкой. Море спокойное, цвета серого шелка. Гиппо услаждал мой слух анекдотами — в основном непристойными вроде того, как он ехал на ослице и вдруг на нее стал карабкаться осел.

— Я поскорее спрыгнул и пустился наутек — испугался ужасно. — Потом начал подробно расписывать, как насильственно спаривают жеребца и кобылу. — Очень любопытное зрелище.

Все это он рассказывает очень серьезно, его лицо прямо молит о доверии, так что стоит большого труда удержаться от смеха, И в перерывах поет — из итальянских опер, из «Веселой вдовы» и так далее. Клоун, Кандид.

Мы провели уморительные полчаса в кабинете шефа полиции, с невероятными муками заполнявшего необходимые бланки. Английские фамилии давались ему с большим трудом. Грустный человек с прилизанными черными волосами и брюзгливым лицом ищейки; две большие серебряные звезды горели на эполетах мундира старой Британской армии цвета хаки. Он с трудом волочил по бумаге скрипучее перо, обмакнутое в красные чернила. Когда мы подошли к вопросу о религии, я быстро ответил (довольно нелепо — а как еще отвечать в стране абсурда):

— Религии нет.

— Должна же быть какая-то религия! — сказал Гиппо.

— Нет, — упорствовал я.

— У него нет религии, — сказал Гиппо по-гречески начальнику полиции. Этот достойный человек бросил на меня испытующий взгляд, потом перевел его на Гиппо и что-то с раздражением произнес.

— Послушай, — сказал Гиппо, — он говорит, что такого не бывает.

— Вот и бывает.

— Но у тебя ведь христианское имя?

— Да.

— Значит, ты христианин.

Я не сумел ничего противопоставить этому триумфу логики. Только пожал плечами и упрямо произнес:

— Я не исповедую никакой религии.

Гиппо что-то сказал начальнику полиции, тот посмотрел на меня, почесал голову и неожиданно расхохотался.

— Какого черта он смеется? — спросил я.

— Он говорит, что никогда ничего подобного не слышал. Находит это очень забавным.

Я никак не ожидал вызвать своим заявлением смех — скорее провинциальный ужас перед заклятым атеистом.

— Скажите ему, что раньше я был протестантом, — покорно признал я. — Пусть запишет «протестант в прошлом».

Так и записали. Когда форму заполнили, лейтенант попросил дать ему шесть или восемь моих фотографий.

— Так шесть или восемь? — спросил я. Гиппо обсудил этот вопрос с полицейским.

— Он говорит семь или шесть, но шести хватит, он сам уладит это с фотографом.

Греки сумасшедшие.

В тот же вечер Шаррокс и Египтиадис выпили бутылку моего бренди. Греческий коньяк слабее и мягче французского и, соответственно, пьется быстрее. И все же бутылка бренди — небольшая цена, учитывая, сколько церковных гимнов проорал Египтиадис, сколько спел турецких и греческих песен, всяческих новинок, национальных гимнов, сколько прочитал отрывков из «Илиады», не говоря уже об отдельных цитатах и поговорках. Он немного перевозбудился, и его голос гремел по всему дому. Директор жил как раз надо мной. Он, должно быть, испытывал нестерпимые муки. Египтиадис пел то басом, то тенором, очень энергично, а в этих стенах даже шепот отдается гулким эхом.

Бренди он не разбавляет и пьет залпом. В ответ он угостил нас рахат-лукумом, изготовленным в Сиросе, и еще турецким пирогом, который зовется ката, — песочное тесто с начинкой из измельченных грецких орехов.

Египтиадис считает, что ему очень повезло с работой, и немного робеет. Постоянно говорит, как гордится быть нашим коллегой; все записывает, чтобы не забыть; добросовестно отзывается на каждый звонок — в то время как большинство из нас опаздывают или вообще не приходят на трапезу. Однажды, когда он был у меня, пришел ученик и сказал, что его ждут — он должен проводить урок. Оказывается, Египтиадис спутал время. Он выскочил из комнаты как ошпаренный, и я видел из окна, как он, испуганный, несся во всю прыть, чтобы быстрее попасть в учебный корпус. Это выглядело смешно, потому что по природе он тучный представительный мужчина, движения которого в обычном состоянии неторопливы и полны достоинства, однако в этом его беспокойстве было и что-то трогательное. И трогательного было больше.

Работа составляет всю его жизнь — добросовестный труд и учеба. Он не курит и, по его словам, может воздерживаться от всех прочих излишеств. Сдержанный, умеренный, лишенный всех пороков, кроме излишней болтливости (почти пасторской), что вступает в противоречие с его могучим физическим обликом.

На следующее утро после незабываемой беседы с шефом полиции я вновь вышел из дома с Гиппо — на этот раз чтобы сфотографироваться. Свежее, сияющее утро; горы и равнина весело нежатся в ярких солнечных лучах. Придя к фотографу, мы стали торговаться о цене. За услугу он заломил больше, чем берут в афинских ателье, что не лезло ни в какие ворота. Наконец пришли к более-менее приемлемому компромиссу. Мы вышли на площадь, и я принял красивую позу. Тут вдруг фотографа одолели сомнения.

— Он боится, что эти фотографии окажутся слишком маленькими для полиции, — объяснил Гиппо. — Могут потребовать большие, а они дороже.

— Бог мой, — проговорил я со смехом, — не сомневаюсь, что он знает, какие именно нужны в полиции.

Гиппо вступил в переговоры с фотографом.

— Все зависит от того, какую форму заполняют, — сказал Гиппо.

— Тогда пойдем к шефу полиции, — предложил я.

Мы вышли через дверь с выцветшей надписью, пересекли сад с небольшими апельсинными деревьями, с них свисали маленькие апельсины, и поднялись по ступенькам в полицейский участок. Казалось, шефу полиции приятно нас видеть. Опять пошли споры и торговля. Я только коварно улыбался в сторонке, не взрывая пока бомбу.

— Скажите им, чтобы послали счет в школу, — сказал я наконец.

— В школу!

Шеф полиции и фотограф переглянулись, пожали плечами и на удивление легко с этим согласились. Мы вышли на площадь, и меня сфотографировали.

Потом мы с Гиппо сидели за столиком, стоявшим прямо на гальке, у небольшой уютной гавани. Столик стоял под сосной, у линии древних укреплений; мы грелись на солнышке и ели пирожные. Море было темно-синего цвета, Идра и другие острова — розового, коричневато-желтого и оливкового. Большая шлюпка — каик, — выйдя из-под укрытия острова, покачивалась на волнах.

У меня было легкое похмелье.

Славная попойка в городке. Мы с Шарроксом пошли в местный кинотеатр на фильм об аборигенах Австралии — «Горькие весны». Аборигены хороши. Народу в кинотеатре мало — всего шесть человек. Звуковая дорожка на английском, хотя я осознал это не сразу. Долгие паузы, когда меняли бобины, портили впечатление.

Затем направились к Ламбрису, где было еще четверо официантов. Один из них, сидевший в задней комнате с учителем музыки Докосом, отмечал свои именины. В центре стола стояло огромное блюдо с жареной печенкой и еще какими-то внутренностями, тонкими ломтиками апельсина и сырными шариками, оттуда каждый из нас — на арабский манер — брал то, что ему по вкусу. Нам с Шарроксом из уважения к нашему иностранному происхождению подцепляли лучшие куски и подносили на вилке, надо было только открывать рот — очаровательный обычай. Любезность греков не знает границ, но между собой они могут быть и жадными и эгоистичными. Ученики за моим столом хватают что хотят, при случае всегда берут лучший кусок, а если приносят добавку, тот, кто сидит ближе, берет себе больше, чем приличествует. Может и вообще все забрать, и это, похоже, никого не удивляет. В греческом характере есть что-то грубое, нехристианское. Они своего не упустят и уважают удачливых людей. Если вам что-то перепало, держите это крепко, если нет, вы заслуживаете презрения, а не жалости.

Однако с иностранцами они вежливы, милы и по-своему терпеливы. Кроме того, в насмешках над несчастьем другого нет того лицемерия, какое есть в привычном выражении участия у англичан; думаю, эти насмешки — более надежное оружие против неудач. Ведь все, что ты можешь сделать, — это пожать плечами, рассмеяться, молча страдая и стараясь выпутаться из беды как можно скорее.

Звон бокалов не прекращался. Все пьянели и добрели. Пришел гитарист Евангелакис, он уклонился от ответа на вопрос До-коса, не хотел бы он вести занятия в школе. Докос расхвастался, стал пускать пыль в глаза, заговорил об истории музыки и как глубоко он ее знает. Коротышка гитарист, в одном мизинце которого больше музыки — пусть и не столь высокой, — чем у тысячи таких, как Докос, слушал его откровения с мрачным видом. Мы с официантами упросили гитариста сыграть (если он начинал играть, то уже не останавливался) известную песню, фривольную, грустную, сентиментальную, по ходу дела он импровизировал, и от этих остроумных импровизаций официанты и Шаррокс покатывались со смеху. Стихи рождались у него мгновенно. Докос тоже раза два пытался импровизировать, но довольно неудачно — гитарист ответил ему мгновенно и гораздо лучшими стихами. Казалось, для него нет ничего невозможного. Докоса слегка расстроили успехи гитариста, да и наши тоже. Шаррокс великолепно держится в компании, искусно подыгрывает, когда нужно, — его не назовешь душой общества, но это человек, с которым хочется быть рядом. Спокойный, дипломатичный, любящий шутки, он и сам не прочь пошутить; социально гибкий и податливый, как все они здесь — преподаватели, слуги, ученики… Я не могу поддерживать такой высокий уровень — подчас сникаю, становлюсь вялым, молчу, выпадаю из разговора.

Они пели греческие песни, пели с закрытыми глазами, раскачиваясь, со страстью. Некоторые ломаные ритмы глубоко действуют на меня — как каталонская музыка. В половине второго мы покинули кафе и пошли по дороге у моря; волны тяжело бились о скалы. Сквозь водяную пыль и мелкие брызги — в постель и забвение.

Прошлой ночью я сказал себе: еще два таких вечера, и мне конец. Два таких похмелья я просто не переживу. Рецина бьет по голове — как же она раскалывается у меня сегодня утром! Свет слепит, в ушах звон. С час я промаялся, пытаясь как-то ослабить головную боль, и только проглотив таблетку веганина, почувствовал себя лучше. Вышел на морской берег и там стоял, глядя, как грозно бьются о берег волны. В море присутствовали все оттенки сине-зеленого цвета; солнце играло на воде; волны кудрявились белыми барашками.

Днем отправился на длительную прогулку к дальней оконечности острова, путь мой пролегал по пастушьим тропам вдоль крутого склона. День был ветреный, но ясный; народу ни души. На склонах — пихты, заросли дрока и отполированные разными стихиями скалы. На каждом шагу, стоит только взглянуть вниз, ярко сверкает изумрудом море. На открытых участках земли кучно растут ярко-синие гиацинты — и темных и светлых оттенков. В одном месте я увидел большое количество паучьих орхидей — крупнее и плотнее тех, что видел раньше. На этих склонах живет мало птиц. Северная сторона острова холоднее, пустыннее и более зловещая. Берег высокий и крутой, с закрытыми бухточками. Одна бухта в окружении кипарисовой рощи особенно красива.

Запомнился один момент, наполнивший меня восхищением и восторгом. Я уже несколько часов шел по лесу над морем и никого за это время не встретил, из-за волн в море тоже не вышла ни одна шлюпка — и вдруг, словно яркая вспышка, ко мне пришло ощущение чего-то удивительного, поэтического; все смешалось — легендарный, волшебный лес и духи этого места, нимфы в рощах, наделенные французскими, средневековыми, чертами и классическими, греческими, и вдобавок окрашенные моим воображением. Я стоял на опушке и глядел вверх на темную стену пихт, почти ощущая присутствие иного мира.

Потом пошел домой, пошел быстро через лес, и хотя возвращался уже по дороге, а не по тропе, но опять никого не встретил. Правда, я слышал странный крик и сначала подумал, что кричит пастух, но потом крик раздался рядом, из кроны высокого кипариса. Я запустил туда камнем, и оттуда в густеющие сумерки вылетела небольшая сова. Вот он, певец, сказал я себе. Одиночество взбодрило меня, и похмелье прошло.

Папириу, преподаватель физкультуры, чемпион Греции по метанию молота — самодовольный мускулистый атлет с начальными признаками тучности. О своем теле он не забывает, постоянно выбрасывает вперед грудь, играет мышцами и тому подобное. Любит хлопать коллег по спине, и в этом всегда, помимо задиристости, есть что-то похотливое. Сексуально озабочен, и еще ему ужасно не хватает такта и savoir faire[292]. Возможно, он ведет себя так бесцеремонно, потому что не сомневается: никто не захочет вступить с ним в драку. У него жутко волосатая грудь и нет левого глаза, что не очень-то его красит. Сам он этого очень стесняется и обычно носит темные очки. Воплощение грубого животного начала; он действует мне на нервы.

Старшеклассники говорили сегодня о коммунистах. Они рассказывали ужасные истории о Гражданской войне[293]. Стамманоятис сказал, что коммунисты выкалывали глаза пленным, складывали их в железные банки и посылали в Москву; заключенных казнили, отрубая конечности — одну за другой. Он сам видел, как матери обнимали разложившиеся трупы детей. Я не очень верил этим рассказам, но нельзя отрицать — в греческой натуре есть грубое начало. Возможно, это идет от турок, но христианство в числе прочего привнесло в философию Древней Греции отсутствие сострадания. Юноши были такими ярыми антикоммунистами, что это меня испугало. Они даже умеренно левого Пластираса считают коммунистом[294]. Когда я попросил назвать имена четырех людей, которых они хотели бы уничтожить, ответ последовал: Сталина, Мао Цзэдуна, Вышинского[295], Пластираса.

Ужас в том, что эти юнцы не умеют взглянуть на предмет со всех сторон. Они знают о случаях проявления насилия и жестокости только коммунистами. Потому и боятся всяких реформ, а Греция нуждается в реформировании. В будущем крестьяне снова взбунтуются, и тогда опять развяжется кровавая война. Такая же ситуация в Испании, Ираке, Персии, Италии, Египте, там тоже крестьянские массы угнетены, их положение не облегчили мирным, демократическим путем, а напротив, только усугубили его, проявив жестокость и безумие. А на нынешнее молодое поколение, так называемые сливки нации, которые показывают себя махровыми реакционерами, вообще нет никакой надежды.

Паучьи орхидеи. Они растут по всему острову. Надменные, причудливые растения с полной коричневой губой, приобретающей на солнце золотистый и пурпурный оттенки, и нежными желто-зелеными лепестками. Они растут по одному, иногда по два или по три, на одном растении редко бывает больше двух цветков. Одно растение я держал в воде больше десяти дней, рисовая его и часто любовался. Вид этого цветка доставляет мне большое удовольствие. Перевернутый, он странным, экспрессионистским образом напоминает человеческое лицо — невротического клоуна.

За столом любимые темы для разговора — те, что граничат с непристойностью. Ученики, особенно жирный Кабелла — коротышка с Крита, постоянно хихикают и, бормоча, говорят мне такое, за что их немедленно исключили бы из английской школы. Если видят, что я сержусь, переходят на греческий; если я выгляжу смущенным, поддразнивают меня, так что мне остается только смеяться. Вчера за столом староста, сын бывшего министра труда, вручил мне листок с анекдотом, который он собственноручно записал.

Владелец гостиницы (новобрачному после первой брачной ночи): «Ну и как все прошло?»

Муж: «Прошло, не застрял, размеры подошли».

— Не правда ли, смешно? — крикнул он с другого конца стола.

— Очень, — ответил я.

— Этот анекдот рассказал мне мистер Потамианос, — сказал староста.

Я постарался изобразить на своем лице некое подобие радостного изумления.

Мой сосед слева — Асимакос, высокий красивый юноша с оливковым цветом лица, блестящими глазами, длиннющими ресницами и несколько женственными манерами. Большую часть времени он смотрит на меня, хлопая ресницами, и спрашивает, какие оценки я ему поставлю. Они с критянином соревнуются по части порочных поступков. По словам критянина, Асимакос в прошлом году совратил дома служанку — глядя на этого красавца, трудно винить девушку. Последний же утверждает, что юноша с Крита (ему шестнадцать) проводит все свободное время в Афинах с «дурными женщинами». Кабелла великодушно предложил познакомить меня с ночной жизнью Афин, а староста пригласил погостить у него дома в Салониках, там есть «бьюик», джип и много готовых на все девушек.

Посещение парикмахерской. Здесь клиент — король; ради меня был совершен полный ритуал стрижки. Мне то и дело помадили волосы; все инструменты несколько раз продезинфицировали; постоянно смахивали волоски; три раза смазывали волосы бриллиантином. Артистически щелкали ножницами. Рядом с парикмахером стоял помощник, юноша в короткой куртке, и вручал мастеру поочередно ножницы, расчески, пульверизаторы — так медсестра помогает усталому хирургу. Раз он ошибся и дал не ту вещь, и от него с раздражением отмахнулись. Вскоре я уже с трудом сдерживался от неудержимого желания расхохотаться. Хорошее обслуживание здесь превращается в культовое поклонение. А боги должны смеяться. Какое отличие от равнодушного отношения демократической Англии, где парикмахер работает как машина! Не рабское начало лежит в основе желания сделать эту услугу приятной. Никто не думает, что мастер занимает низшее положение по отношению к клиенту. А последний расплачивается от избытка чувств, а не потому, что того требует закон.

Гитарист Евангелакис. Он подошел к нашему столику поговорить. Скромный, застенчивый, немного подозрительный человек. Под конец спел одну или две песни, а на прощание еще одну, которую, по его словам, пел нечасто. Песня пронзительная, мучительная, напряженная, что-то между испанской погребальной песнью и негритянским блюзом. После он рассказал мне, что эта песня ассоциировалась у него со смертью матери, там упоминались больницы и врачи в белых халатах. Гитарное сопровождение было яростным, резким и гневным; он пел с закрытыми глазами, в его голосе была спокойная, почти экстатическая сила, он звучал протяжно, выводя трели. Один из школьных официантов, Дионисос — он сидел с нами, — вдруг зевнул, и не на нервной почве, а просто от непонимания. Это было ужасно. Дионисос — хороший человек, с легким веселым характером, но он — олицетворение равнодушной, невозмутимой, закостеневшей глупости, слепоты простого народа перед подлинной искренностью и красотой. Бедный коротышка гитарист заметил, что Дионисос подавляет зевоту, вновь закрыл глаза и запел, обнажая перед нами по-прежнему свое сердце.

3 февраля

Ветер свирепствует все воскресенье; небо почти безоблачное; море великолепно — оттенки от голубовато-стального до желто-зеленого, ветер яростно набрасывается на воду и заставляет ее бушевать. Волны с бешеной скоростью несутся по проливу и разбиваются о берег или проносятся мимо по направлению к Идре, Докосу и Трикере[296], теряясь в густом тумане. Было холодно, ветер дул с Пелопоннесских снежных вершин. Кипарисы лишь слегка наклонили верхушки, стволы же стояли прямо — эти аристократы кланяются с элегантностью старых придворных. Утром я два часа занимался с учениками в комнате на верхнем этаже, окна ее выходили на пролив, на Арголис напротив и на Дидиму в короне из облаков. За окном завывал ветер, ставни стучали, а снаружи, наперекор ветру, все заливал яркий солнечный свет. Бедные, лишенные свободы невинные души.

После полудня я пошел на прогулку по подветренной стороне одной из возделанных долин, она шла в глубь острова. В широкой долине много идущих волнами террас, вызывающих представление о женском платье; узкими лентами вилась зеленая поросль пшеницы; по вершинам росли пихты. Под солнцем, овеваемый ветром, брел пастух со своим стадом; цвели фруктовые деревья; террасы покрывала бело-розовая пыль; черные черенки скрывались под цветами. Я вышел на приподнятую середину долины и встал на ветру. Ветер дул точно с Пелопоннесских гор, их накрыли штормовые облака; море ярко сверкало. Я постоял под лучами солнца у разрушенного дома, потом пошел по центральной тропе, откуда хорошо видны обе стороны, и вскоре набрел на еще одну развалившуюся постройку, окруженную забором. Я вскарабкался на него и посмотрел вниз. Там росли огромные кроваво-красные анемоны, ветер пригнул их к земле. Возвращался я по этой тропе мимо коттеджей, окна которых выходили на извивы террас и цветущие деревья, впереди виднелись снежно-белые дома Спеце и синие воды пролива, золотисто-зеленый берег Арголиса и темные очертания Дидимы[297]. Я прошел краем городка — прижатые друг к другу коттеджи, все в цвету, живые изгороди из опунции, на белоснежных домах — ни пятнышка, чистые улицы. Закончил я свое путешествие в гавани. Солнце скрылось, над Идрой и Докосом, мрачно синевшими вдали, плыли легкие, пушистые облака — белые, розовые и оранжевые. Я пошел к школе, не удаляясь от моря, оно же по-прежнему яростно билось о дамбу.

Реализм. Пытаюсь написать рассказ в стиле Моэма; такие вещи необходимо уметь делать — как художнику подражать великим, овладевая искусством рисования.

6 февраля

Смерть короля Георга VI. Люди подходят ко мне и с веселым видом сообщают печальную новость. За обедом ученики радостно пялились на меня, а староста, широко улыбаясь, объявил:

— Умер король Англии.

Думаю, их слегка удивило, что я не в трауре и не заливаюсь слезами.

Смерть королей теперь уже не так волнует подданных, к этому событию относишься как к одной из вех, концу одной эпохи и началу другой. В скончавшемся короле не было ничего выдающегося — ни ярких качеств, ни энергии. В наши дни король по конституции — никто, он может остаться в истории только благодаря своей личности.

Теперь в изобилии польются некрологи и приветствия блистательной новой королеве, непременно проведут параллели — к всеобщему самодовольству. Но елизаветинские эпохи и условия, при которых они возникают, канули в прошлое, теперь царит политика, а наша Елизавета — консерватор и педант, она — вторая Виктория.

Почему первое неожиданное известие о смерти обычно вызывает улыбку?

* * *

Египтиадис. Он учит меня греческому языку. Днем я постучался к нему. Ответа не было. Я ушел. Позже, встретив коллегу, стал подшучивать над его привычкой долго спать. Это его задело. Часа через два он ворвался в мою комнату.

— Мистер Фаулз, я знаю, почему меня не было в комнате, когда вы приходили. — Он всегда решительно и точно выражает свои мысли, не терпит возражений и не делает пауз. В предложения непременно вставляет глагол — у него профессиональное отвращение к односложным репликам. — Теперь мне понятно. Я выходил испражняться. — «Испражняться» прозвучало у него так же громко и твердо, как и остальные слова.

Он оригинал. У него быстрая пружинящая походка, как у полной дамы атлетического сложения, — шажки мелкие, но частые. Крупной фигурой, длинными руками и огромным животом он отдаленно напоминает гориллу, а бритая голова, бычья шея и опухшие глаза делают его похожим на опустившегося старого борца. Бреется он вечером, и потому весь день ходит с серебристо-седой щетиной на подбородке и шее. Всегда носит один и тот же галстук — шелковый, в красно-серую полоску. У него две рубашки, которые еле застегиваются на шее — это видно из-за свободно завязанного галстука, — и два костюма, старый и новый; последний, по его словам, он приобрел, когда получил назначение на остров.

Вся его жизнь — сплошное самоограничение. Он аскетичнее многих монахов, скромный, бережливый, добродетельный, трудолюбивый. Родился он в Анкаре, получил образование при американской миссии, потом эмигрировал в Америку и девятнадцать лет кем только там не работал — бухгалтером, государственным служащим, помощником аптекаря, сменным механиком. По его словам, он не завел там друзей, не курил, даже не пил кофе. Вернувшись с работы, садился за книги. Учил языки — у него феноменальная память. Он говорит свободно на трех языках — греческом, турецком и английском. Неплохо знает французский. Знаком с немецким, испанским, арабским и итальянским. Перед войной решил уехать на родину. За это время он скопил какие-то деньги и собрался жениться. Предварительная договоренность была достигнута. Он вернулся домой, купил дом и женился. Говорит об этом так, словно женитьба — тоже бизнес. Теперь у него есть жена, дочка и дом в Неа-Ионии, пригороде Афин. Во время войны он тайно преподавал английский; когда же война закончилась, стал давать частные уроки, и еще — как он утверждает — был лучшим переводчиком в Британской полицейской миссии.

Он идеальный преподаватель — послушный, не задающий лишних вопросов, полный идей и энтузиазма, до крайности пунктуальный. Только раздастся звонок, он уже мчится исполнять свои обязанности. В столовую приходит из вежливости на десять минут раньше. И на все встречи тоже является на десять минут раньше. Все его разговоры — о грамматике, учебной методике, о том, что он собирается делать в будущем.

Кроме того, он любит цитировать, — ведь в его памяти хранится про запас множество отрывков на многих языках. Его познания и интересы в литературе практически нулевые. Большую часть свободного времени он проводит, читая учебник по английскому языку. Ему нравятся беседы, преимущественно в форме викторины — происхождение имен, трудные места в грамматике, редкие слова. Если вы знаете ответ, он расстраивается. Знает много песен, и если поет, лучше его не перебивать.

Нельзя сказать, чтоб мы не подвергали сомнению это воплощение добродетелей. Своим достоинствам и особенно умеренности он отдает должное, но без хвастовства, а скорее с мудростью, подобной Сократовой, скромно признает их наличие. Каждого он оценивает по себе.

— Почему здесь ученики разговаривают на уроках? — спрашивает он. — Когда я учился, все мои мысли были только о том, чтобы усвоить слова учителя. Мне не хотелось все время болтать с соседом. О чем таком важном можно болтать?

Он много говорит о себе — не так, как это делают экстраверты, душевный эксгибиционизм которых — осознанное поведение, а как интроверт, который мало что видел, кроме повседневного труда и жизни, полной самоограничения. С ним о многом не поговоришь. У него смышленая улыбка; иногда он прямо заходится визгливым смехом, и тогда его физиономия становится похожей на сморщенное от плача младенческое личико. Иногда он кажется туповатым; он не понимает новую методику. В классе строгий, серьезный; пылкость, с которой он демонстрирует подчеркнуто правильное английское произношение, так преувеличена, что я почти перестаю его понимать. Когда он говорит по-немецки, кажется, что чихает испорченный двигатель; его арабский слишком глотализованный, а французский, хотя и безупречен, лишен музыкальности — как если бы симфонию Моцарта играл Духовой оркестр.

Но человек не бывает без недостатков. Египтиадис любит бренди, ни с чем его не смешивает, пьет большими глотками знатока, и тогда на какое-то время привычное беспечное выражение покидает его лицо, а глаза затуманиваются. В такие моменты он больше всего напоминает жабу, которая только что проглотила муху. Он щурится, и по лицу его расплывается некое подобие удовлетворения.

Он замечательно непоследователен в разговоре, обычно перебивает собеседника совершенно неуместными вопросами или вдруг начинает предаваться воспоминаниям. Сегодня я в сумерки шел с ним из школы. На тропу перед нами села малиновка.

— Взгляни, малиновка, — сказал я.

Птичка улетела.

— Ты сказал, лягушка? — переспросил он.

Скажи я, что у лягушки бывают крылья, и он бы мне поверил. Кроме языков, его ничто не интересовало. Он мог бы рассказать на латинском языке систему Линнея, но не знал названия простейшего цветка. Для него и малиновка и лягушка были лишенными плоти метафизическими понятиями, словами из словаря.

Такие вот мимолетные погружения в его фантастический внутренний мир являются компенсацией за не столь подкупающие качества — догматизм, бестолковость и примитивную мораль.

11 февраля

Отличный денек. Погода как острая бритва — на небе ни облачка, ветер со стороны Альп — ледяной, пронизывающий мистраль. К нам он идет с Пелопоннеса над неспокойным морем разных оттенков синего цвета. Воздух кристально чист, хорошо видна снежная линия гор по другую сторону залива; по мере того как солнце движется к западу, снег все больше розовеет. Небо абсолютно ясное, веселящее душу, ветер разогнал облака; однако это самый холодный день за все время моего пребывания здесь. Когда смотришь от школы, кажется, что гора Дидима находится всего в пяти или шести милях. Вечером она затягивается изумительной фиолетово-синей дымкой, а небо, на фоне которого она вырисовывается, становится лимонно-голубого, бледно-зеленого, розоватого цвета, сохраняя по-прежнему удивительную чистоту и прозрачность. Серебристое побережье, отполированные до блеска красно-коричневые утесы, зеленые, раньше времени залитые золотистым светом деревья.

Сегодня этот прекраснейший из пейзажей показался мне почти нереальным по своему совершенству и произвел бодрящий эффект. Сам же день, по разным причинам, был полон мелких неприятностей. Кроме того, я неважно себя чувствовал. Но стоило выглянуть из окна или пройтись по саду и увидеть великолепную застывшую волну из горных вершин, которая, казалось, вот-вот обрушится, как все ничтожные мелочи жизни отступали. Я ощущал что-то вроде эстетического возбуждения, прилива умственных сил, обострения восприятия, восторга от того, что меня окружало.

Я побывал у Шаррокса, послушал новости из Англии. Как все серо, холодно, методично, неинтересно! Весь этот мир после того, как я видел из окна темно-синее море, освещенные солнцем, гнущиеся под порывами ветра оливковые деревья и неправдоподобно прекрасные горы, весь этот мир казался ничтожным, уродливым, надменно-кичливым, — такую жалкую жизнь видишь под камнем, когда его переворачиваешь. А снаружи — этот восхитительный пейзаж, и я, ящерка, греюсь на солнышке.

Вчера мы с Шарроксом отправились на длительную воскресную прогулку. Мы шли по окраине городка, который с моря кажется гораздо меньше, чем есть на самом деле. Шли по стертым камням улочек, через глубокие высохшие канавы, лужайки, мимо похожих, как близнецы, чисто побеленных, утопающих в солнце домиков со ставнями на окнах. Было ветрено. Очертания деревьев смягчились, округлились благодаря нежным бутонам — белым и розовым. Ветви лимонов свисали под тяжестью фруктов. В западной части поселения мы набрели на заросшую травой площадь; пастух сидел на траве в окружении овец, были там и бараны, а также резвящиеся ягнята. Солнце играло на цветках миндаля, подчеркивая черные цветоножки. Вокруг стояли развалившиеся дома, лежали груды камней. Очаровательная пасторальная виньетка. Потом мы вышли на еще одну запущенную площадь, там играли дети. Они смеялись, когда Ш. фотографировал. Дети окружили нас шумной толпой — их глаза горели, они трещали без умолку; у мальчишек бритые головы, такая здесь мода — на мой взгляд, отвратительная.

В городе много разрушенных домов и свободных земельных участков. Он строился без всякого плана вдоль высохших ныне русел, строился в разных направлениях. К каждому дому ведет небольшая аллея. Поражает белизна стен, из-за этого каждый цвет — голубой, желто-коричневый, зеленый, — обретает особую ценность, становясь нежнее и в то же время интенсивнее.

Восточный край острова менее дикий, не столь холмистый и более обжитой. Здесь луга, фруктовые сады, виноградники и даже маленькие поля зеленеющей пшеницы. Островок Спетсопула, еще более похожий на Остров сокровищ, чем Спеце, с лесистыми склонами и идущей по центру горной грядой, заслоняет далекий южный берег Пелопоннеса. На западе в море один или два небольших острова, а где-то у самого горизонта — острова Киклады. Мы повернули в глубь острова, направившись к вилле, где жил друг III. Она затерялась меж оливковых деревьев и кипарисов. Хозяин отсутствовал, сад же был полон синевой ирисов, здесь росли террасами цветущая герань, гвоздика, левкои и бугенвиллея. Мы отправились восвояси — мимо птичьего двора, где в тени сбились куры под присмотром великолепного, неагрессивного петуха; похожий на изваяние, он стоял неподвижно, напоминая фигуру из групп Джотто или Карпаччо.

Мы поднялись выше, к монастырю — нескольким неказистым постройкам, чье уродство скрашивала ослепительная белизна побелки и стоявшие на страже кипарисы. Отсюда открывался прекрасный вид на оливковые деревья и цветущий миндаль и дальше — на спокойные очертания бухты с пристанью для яхт и темные леса Спетсопулы. Монастырь расположен высоко над уровнем моря — здесь хорошо лежать после смерти. Солнце садилось, и мы стали спускаться по тропе в городок; рядом с тропой росли уже совсем другие ирисы — на каждом бледно-зеленом цветке по три зеленовато-черных пятнышка, — черный цвет искрился зеленым.

Неожиданно подул холодный ветер, набежавшие облака закрыли солнце. Мы шли по набережной старого порта, у берега носило из стороны в сторону шлюпки, раскачивались мачты, ветер усиливался. Поблекли яркие краски на холмах — разнообразные оттенки красного, зеленого и синего. Склоны Дидимы все еще отливали золотом, особенно ярко горевшим на фоне надвигавшихся чернильно-черных туч. Набережная, прилегающие к ней улочки выглядели уныло. Беленькие домики казались серыми. Мы зашли в деревенскую церковь — главную из шестидесяти пяти небольших церквушек и часовен на острове — и погрузились в густо пропитанную благовониями атмосферу икон, тяжелых декоративных тканей, нарядных канделябров; византийская пещера, красные огоньки лампад, зловеще светящиеся во мраке.

Потом отправились в таверну с побитым молью канюком[298] и сидели там, предаваясь бесконечным разговорам, до полуночи. Как раз тогда таверну в буквальном смысле оккупировали киношники. Все они в какой-то степени говорили по-английски. Актер на главную роль очень красив, un trus brave cavalier[299], но в его манерах и улыбке есть что-то женственное. Ассистент оператора, полукровка, молодой и деятельный, говорит много, американский акцент. Два-три импозантных старых священника — фильм, до некоторой степени, религиозный — в рясах, как и положено служителям Православной церкви, бородатые, с благородными сократовскими лицами. Еще один молодой человек с бородкой, но совсем другого толка — в духе аббатства Сен-Жермен-де-Пре. Высокий, по-богемному одетый юный художник с благородным классическим профилем и очень милой — непосредственной и застенчивой — манерой общения. Мне он показался красивее главного героя. Пришел Евангелакис, он играл, демонстрируя свое мастерство перед киногруппой. Гитарист был в ударе и импровизировал быстро и изобретательно. Режиссер-постановщик сидел за центральным столом, на его лице было напряженное, мрачное выражение, он ничем не проявлял своего интереса. Евангелакис танцевал, его грузная коренастая фигура двигалась легко — он мягко ступал и ритмично вращался; руки он выбросил для равновесия в стороны, прищелкивая пальцами в такт музыке и при каждом повороте отпуская очередную шуточку. Несколько местных рыбаков тоже пустились в пляс; трое исполняли что-то вроде танца крепко выпивших мужчин — они живописно раскачивались в замедленном «пьяном» ритме, обнимая друг друга за шеи; один из них, с краю, после каждого припева делал вид, что валится на пол, но друзья в последний момент поддерживали его. Очень спортивное представление. Потом на освободившееся пространство вышел еще один мужчина — в его танец входили прыжки через стул. Художник нарисовал карикатуру на Ш., изобразив его в виде болвана с фашистскими наклонностями, на меня — представив неопрятным арийцем, смахивающим на герцога Виндзорского, и на Евангелакиса, который сам по себе карикатурен.

Танец в Греции рождается стихийно, его исполнители часто очень искусны. Скажу больше: если мужская компания собирается в греческой таверне, где играет музыка, всегда наступает такой момент, когда необходимо встать и танцевать, — в английском пабе в такой момент рассказывают грязный анекдот. Греки тоже могут рассказать грязный анекдот, но англичане никогда не танцуют.

С нас содрали три фунта за этот вечер, — по крайней мере вдвое больше, чем следовало. Эта черта греков менее симпатична. Дорога назад в школу была вдвойне неприятна: во-первых, нас взбесил счет, и, во-вторых, ледяной ветер с гор дул нам прямо в спины.

Типичное письмо от Джинетты Пуано. Провинциальная скучноватая учтивость и правильный язык. У нее дар писать письма. Нет ни капли той живости и остроумия, какие отличают стиль Джинетты Маркайо, однако она несравненно изящнее выражает свои мысли, любовь и мечты на бумаге. Я с удовольствием ей отвечаю.

«Partout dans la ville, sur les terrasses des collines, des fontaines, nuage, flocons d’arbres en fleur»[300]. От своих последних слов я сам пришел в восторг.

Она хочет, чтобы я поехал с famille thoursaise[301] в Испанию на следующий год. Я бы с радостью поехал — путешествие обещает быть замечательным, и она сама отличная спутница, — но я чувствую что-то вроде ответственности — теперь я придерживаюсь принципов морали только в личных отношениях — и не хочу укреплять в ней определенные надежды, хотя я и так как мог препятствовал их созреванию; «je ne veux pas voir développer une amitié désespéré, nourri de brefs rencontres et longues tristesses»[302].

В другом месте я писал о «une énigme à la jolie taille»[303].

«Je ne veux point vous faire mal, mais non plus vous charmer au point où vous oubliez notre situation et les plusieurs distances qui nous séparent»[304].

Похоже, что у «famille» планы дать концерт и, если я не смогу сам оплатить проезд до Франции, отдать выручку мне. Я тронут и несколько смущен такой заботой; честно говоря, в это трудно поверить, хотя и очень хочется.

24 февраля

Весь день гулял один. Ясный — ни облачка — сказочный день. Прошел несколько миль и никого не встретил. В центре острова необычно тихо, нет ничего, кроме местных растений. Я влезал на крутые склоны и так добрался до удаленных долин, поросших пихтами, откуда видно сверкающее лазурью море. Четко вырисовывались Пелопоннесские горы, казалось, совсем близко, несмотря на разделявшие нас десять миль залива; их снежные шапки выглядели ослепительно белыми на фоне чистого голубого неба. Атмосфера слепила чистотой и солнечным блеском; день был так прекрасен, что мне стало неспокойно, такое совершенство чуть ли не раздражало. Я перекусил, сидя на большом камне, обращенном на запад; вся срединная часть Пелопоннеса раскрылась предо мной. Залив представлялся чем-то искусственным; полоска пенистой голубой воды окружала стоявшие напротив горы. По камню ползла черепаха. Я попробовал ее покормить, но единственным ее желанием было унести поскорее отсюда ноги. Дул теплый ветер, в воздухе пахло гиацинтами, их было множество, и над ними жужжали пчелы. Ворон прокаркал над головой. Мне захотелось пить, и я с удовольствием утолил жажду апельсином. Насытившись, стянул с себя рубашку и улегся под пихтой на солнышке; овеваемый теплым ветерком, дремал, лежа на земле, слившись с ней. Солнце и обнаженная кожа сделали свое дело: во мне проснулись эротические желания. У культа солнца эротическая основа: он порожден человеком, влюбившимся в огненное светило.

Думаю, что пейзаж, открывающийся с западных высоких холмов Спеце, самый красивый в мире. Можно встать так, что, немного повернув голову, увидишь одновременно Эрмиони и Дидиму, и тогда Греция предстает обнаженной женщиной, открывающей через пейзаж все свои тайны. Это страна Одиссея, страна странствий и подвигов древних греков. Голубые моря, пихты, снежные вершины гор — все как охлажденное вино: свежее, благоухающее.

Я спускался по длинным, залитым солнцем склонам к бухте, которая даже на этом острове, где множество прекрасных заливов, выделяется своей красотой[305]. Два мыса обрамляют далекий Пелопоннес; пихтовая роща растет параллельно сбегающей вниз дороге. Среди деревьев виднеются, поражая своей белизной, часовенка и вилла. Вдоль моря активно бродят, пощипывая траву, черные, низкорослые козы с колокольчиками на шеях. У часовни я увидел длинный плащ и сумку пастуха. Пустынный рай.

Домой я вернулся изрядно уставший: мне тяжело дался переход через серединную гряду. На фоне синего ионического неба Дидима пылала розовато-лиловым и пурпурным цветом, сменившимся вскоре на индиго. На расстоянии двух миль я услышал школьный звонок, звавший на урок. Раздались голоса из деревни, дети пели и танцевали.

Позже я пошел в Спеце, чтобы там встретиться и поужинать с Ш. Он зачитал отрывки из «Нью стейтсмен», в том числе из редакторской статьи с критикой королевских похорон[306]. Политика и короли — как далеко все это! Мы пошли в «Ламбрис», слушали, как поет Евангелакис и другие греки, смотрели, как актеры развлекаются с четырьмя афинскими проститутками, пили пиво, потом добавили полбутылки бренди, которым нас угостил хозяин, и вернулись домой, совсем не готовые к тому, чтобы бодро встретить начало недели.

Прекрасная страна с прекрасным климатом — сегодня уже третий абсолютно безоблачный день этой волшебной весны. Безупречная природа — всего лишь тонкий слой сливок на молоке реальности. Ужасный диссонанс между красотой пейзажа и современными греками. Они слепы, живут как кроты — в подземных переходах.

Нелепое несоответствие между всеми oraisons funubres[307] и высокопарной хвалой в адрес покойного короля и новоиспеченной королевы. Некрофильское обсуждение до мелочей организации похорон, критика самой церемонии — критика стала такой неотъемлемой чертой современного мира, что скоро станут критиковать даже природу, — и выражение преданности. Наибольшая глупость — параллели с великой королевой Елизаветой. В то время Англия была одним племенем, сильным, но все же иерархическим; люди не возражали, что над ними есть некто высший. Теперь же мир — это улей из множества индивидуальных сот; люди не считают себя ниже других, и у них нет семейственной, национальной любви к монарху. Монархия существует только потому, что жизнь масс бесцветна и они рады любой возможности сублимироваться. Корона — тот же психологический якорь; чуть что — и благополучно возвращает нас назад.

6 марта

Спеце может стать камнем преткновения для человека, ведущего дневник. Дни убегают как вода сквозь пальцы, особенно при хорошей погоде. Все время что-то происходит, я вижусь с людьми, преподаю, играю в теннис и не делаю ничего толкового. Ни один месяц в моей жизни не пролетал так быстро, как этот февраль. Уже несколько дней идет Масленица — Апокриас[308]. Украшена вся школа, на стенах спален и столовой — забавные фигурки и вымпелы, повсюду красиво и чисто. Сейчас на острове полно богатых родителей и хорошеньких сестер. Погода изумительная. Нам с Шарроксом оказывала покровительство богатая супружеская пара, Гованоглоусов, они прекрасно говорят по-английски и намного образованнее остальных мам и пап из нуворишей. Приехал Сотириу, председатель опекунского совета, и совершил обход спальных комнат. Плюгавый седой старичок, слабый и дряхлый, плелся, опираясь на палку; инспектирование чуть ли не военного образца. Мальчики стояли у кроватей по стойке «смирно», пока Сотириу и его сопровождение ковыляли мимо, заглядывали в личные тумбочки и вежливо наставляли школьников. Еще один напыщенный коротышка — лет пятидесяти — шестидесяти, в рыжеватом твидовом костюме, с офицерскими усиками — исполнял при председателе роль помощника. Затем шли — директор школы, его заместитель, заведующий пансионом и длинная процессия учителей, старших учеников и родителей. Все бы хорошо, но взятый Сотириу темп похоронной процессии вызвал у самых легкомысленных из нас приступ неудержимого смеха.

Утром в воскресенье мы сидели на солнышке неподалеку от гавани, глазея на множество оживленных людей, пьющих пиво. Днем должен был состояться футбольный матч, а затем торжественная церемония в память одного из основателей. Вся школа собралась у памятника Анаргиросу. Шарканье ног, хихиканье. Одного из мальчиков послали за стулом, чтобы возложить на плечи великого человека венок. Стул поставили на нужное место. Все хорошо.

— Венок! — кричит директор. В ответ молчание. О венке забыли. Маленький, мальчик стремглав бежит за венком. Опять шарканье, смешки. Мальчуган возвращается, у него в руках большой лавровый венок. Директор стоит с венком в руках, он смущен. Он только что осознал, что выпускник школы, которому поручено возложить венок, отсутствует. Шарканье, смешки. Видно, что старшеклассники бегут не по той тропе, они заблудились. Раздаются крики. Старшеклассники, потеряв головы, бегут к месту церемонии через кусты, наступая на клумбы. Смех. Преподаватель физкультуры сердито кричит на них. Воцаряется молчание. Выпускник торопливо поправляет галстук, приглаживает волосы, ему вручают венок.

— Смир-р-рно! — кричит физкультурник.

Лица всех обращены к школе и памятнику. Греческий флаг медленно плывет вверх. Половину пути он проходит хорошо, но потом что-то в механизме флагштока заедает. Судорожные рывки, флаг немного опускается, потом резко дергается вверх. Но преодолеть помеху не удается. Все кусают губы, чтобы не рассмеяться.

Выпускник смотрит на директора, директор оглядывается; шарканье, смешки. Выпускник выступает вперед, чтобы возложить венок. Он явно не понимает, почему всех душит смех. Кладет венок у основания памятника и быстро возвращается на свое место. Кое-кто из мальчишек смеется.

Директор и старшеклассники стоят и смотрят друг на друга; директор делает знак шляпой. Старшеклассники растерянно переглядываются. Молчание становится невыносимым. Каждый ожидает, что кто-то произнесет речь.

Наступает звездный час преподавателя физкультуры.

Он свистит в свой свисток. Ученики начинают переговариваться, родители тоже зашевелились. Кризис предотвращен.

Директор говорит:

— Хорошо!

Старшеклассники склоняют головы. В душе все смеются. Физкультурник снова свистит. Ученики расходятся, смеясь и болтая. Директор останавливает маленького мальчика и заставляет его водрузить венок на плечи статуи. Старшеклассники стараются скрыть смущение.

Церемония окончена.

Только Анаргирос возвышается над этим абсурдом. Пустые глазницы его каменной головы идеалиста, человечного, проницательного, терпимого и благородного, смотрят куда-то вдаль, поверх этой нелепой толпы. Голова великого идеалиста, почти мечтателя. Его мечта очень далека от своего осуществления, но камень терпелив.

Памятник, кстати, совсем не похож на его портрет, но факты говорят, что духовный человек в нем был почти так же прекрасен, как статуя.

10 марта

Лучшим днем праздника был последний, когда мы на каике поплыли через пролив к деревушке на материке — довольно грязной — Порто-Хели. Чудесный день. Пелопоннес виден как на ладони, волны нас нежно покачивают, небо безоблачно. Мы зашли в деревенскую таверну и пообедали под рожковым деревом; ели исключительно греческую еду — праздничные белые булки, креветки, крупные, сочные оливки, больших моллюсков, лук, салат и халву на десерт; пили узо и рецину. Ш. и я сидели за столом с чьими-то родителями. Греческие танцы не прекращались, танцевали все, обнявшись за плечи, под музыку, несущуюся из граммофона, установленного у дверей. Звучал смех, лилось солнце, дул легкий ветерок. Младшие дети запускали змея; кто-то собрал большой букет темно-красных анемонов и поставил его в стакане среди тарелок на наш столик. Они простояли весь день на ветру и остались такими же свежими — больше других цветов напоминая о древних греках.

20 марта

Время летит быстро; неделю я провалялся в постели с гриппом. Больным я себя совсем не чувствую — просто нет желания снова надевать хомут, когда можно отсидеться дома. Моральная неустойчивость — вот как это называется. Слава Богу, в школе от меня не требуют ничего особенного. Могу отдавать все свое время собственным проблемам. Это место — просто находка. За ту ничтожную работу, что я здесь выполняю, получаю кучу денег и удовольствия в придачу.

Экскурсия на Спетсопулу, прелестный островок в миле к юго-востоку от Спеце. Там почти никто не живет — не остров, а жемчужина. Мы с Шарроксом отправились на долгую прогулку вдоль южной оконечности острова — по высокому крутому берегу; он постепенно разрушается — трещины доходят до самых скал. Спокойная морская зыбь и отличный вид на Пелопоннес, растянувшийся вдалеке на многие мили. Горячие Камни, сверкающее море. Мы шли по заросшей тропинке, вдоль нее росли розовые гладиолусы и ярко-желтые кустики мяты; попадались целые полянки невысоких белых лилий и очаровательного дикого лука — его еще называют трехгранной черемшой. С самого высокого места мы увидели цепь рощиц в окружении террас, нависших над морем. На этих островах, куда ни посмотришь, повсюду море, или, точнее, таласса. Я видел удода, коричное дерево, черно-белую сойку на выбеленной скале. Послышалось мощное хлопанье крыльев — рядом с утесом пролетел сокол. Эти утесы, рощи, холмы, террасы и пихты, море и небо — как рай, и все воспринимается как открытие. Каждый день приносит что-то новое — новые цветы, новые птицы. Такой пейзаж всех приведет в восторг, но пейзаж — еще не все. Птицы и цветы — это речь, движение и одежда на обнаженном безжизненном теле. Без естествознания мир — всего лишь фрагмент. Глядя на Шаррокса, я особенно это понимаю: он не знает ни птиц, ни цветов. Для него, как и для многих других, они — не имеющие смысла иероглифы.

Назад мы возвращались мимо стоявшей особняком фермы — вокруг луга, бродят пони. Вполне ирландская картина. Учителя с женами обедали на большой вилле. Все мы сидели за длинным столом, во главе с директором, по-отечески заботливым и веселым. Обед длился до обидного долго. Снаружи залитый солнцем чудо-остров, а мы торчим в столовой, что-то бесконечно жуем и обмениваемся остротами из школьного юмора. Докос, учитель музыки, желчный, лысый мужчина с землистым цветом лица, завистливый и тщеславный, выставил себя клоуном — залез на стул и изобразил однорукого дирижера: высунув из брюк палец, как будто это пенис, он, на то время пока сморкался, вкладывал в него дирижерскую палочку. Нас с Шарроксом эта шутка поразила: на обеде присутствовали жены учителей — пять или шесть, — и важная родительская чета — пожилая дама и ее муж. Но все смеялись, хотя некоторые при этом заметно нервничали, а одна дама — к ее чести — не побоялась выразить на лице отвращение. То, что в таком обществе возможна подобная выходка, многое говорит о греческом коллективе. Позже тот же Докос рассказывая непристойные истории, перешел все границы — в Англии такое было бы невозможно за обедом даже в самой современной компании. Не gaulois[309], а именно непристойные. Не выношу гремучую смесь азиатского и буржуазного в Греции — вроде нечестивой свадьбы между арабом и швейцаркой. Египтиадис пропел свой обычный репертуар и подвергся безжалостному вышучиванию. Глаза его насмешливо улыбались, он как будто думал: «Как же я вас всех ненавижу!» Он привлекает к себе внимание, и потому Докос и Гиппо злобно и ядовито его высмеивают.

Можно сказать, это был день, когда Греция и современные греки вступили в решительное противоречие.

5 апреля

Карагеоргис, 4 «А». Стройный, похожий на фавна ребенок с копной черных волос, раскосыми глазами и небольшим красивым ртом. Кажется, что он постоянно где-то витает: то смотрит куда-то вбок, в какую-то таинственную даль, то становится бешеным и неуправляемым — словом, живет только в двух темпах — замедленном и убыстренном. Остро реагирует на ерунду: может от пустяка-расплыться в прелестной непосредственной улыбке, а мелкая неудача вызывает в нем приступ ярости. Сегодня, к примеру, не смог ответить на некоторые вопросы теста. Какое-то время он сидел с отрешенным и мрачным видом, потом вдруг встал, подошел к моему столу, швырнул работу и пошел на свое место. Я крикнул, чтобы он вернулся. Каждый мускул его тела был напряжен, вид оскорбленный, в глазах — мука. Внезапно я понял, что он плачет. Что-то садистское проснулось во мне, я повел себя жестко. Дело того не стоило. По словам мальчика, у него не было времени повторить материал. Я приказал ему выйти из класса. Он молча стоял, охваченный юным гневом, почти не в силах сдвинуться с места. Я разорвал его работу и сказал, что он на две недели лишается бассейна. Мальчик бросился к парте, уронил голову на руки, лицом вниз, и зарыдал. Остальные ученики продолжали трудиться. Прошло десять минут. Я написал на доске еще несколько вопросов. Карагеоргис поднял глаза — они были все еще красные от слез, но вдруг засветились радостью. Он подошел ко мне и спросил, нельзя ли ему попробовать еще раз. Подобрал разорванную работу, переписал предыдущие ответы и задумался над новыми вопросами. К концу урока он уже улыбался и объяснял то, что я говорил, другим школьникам. На перемене, играя с ребятами, он вдруг на секунду поднял глаза, улыбнулся мне счастливо и взволнованно, дружески помахал рукой и вернулся к перетягиванию каната. Воплощенный дух апреля тринадцати лет от роду; нужно ли говорить, что я его не наказал.

Сейчас, в конце семестра, я все больше осознаю дремлющее во мне гомосексуальное начало. Мне нравится проводить время с некоторыми учениками, смотреть на них, говорить с ними. Это меня не тревожит: некоторым мальчикам на исходе отрочества неопределенность половой принадлежности придает женственные черты, и они очень красивы. Озорные, полные жизни и щенячьей невинности, они как весенние песни птиц или фруктовые деревья в цвету. Иногда мне кажется, что я купаюсь в реке нежности, но вода поднимается и есть опасность наводнения. Я знаю, что никогда не потеряю головы и не позволю себе соблазнить кого-то из них. Так уж я устроен: могу признаться в потаенных мыслях и даже потешить себя фантазиями, не видя в этом зла, но дальше не пойду.

Фарс в учительской. Сегодня мы с Гиппо начали переводить на греческий язык список действующих лиц «Сна в летнюю ночь» — для драматической программы летнего семестра. Все шло хорошо до тех пор, пока не пришел черед персонажа под названием Bottom[310]. Я объяснил, что здесь имеется в виду скорее определенная анатомическая часть, чем что-либо другое. Гиппо сказал, что единственное греческое слово с таким значением звучит очень грубо.

— А что вы говорите, когда нужно назвать именно это место? — спросил я.

— Употребляем эвфемизм. Говорим «нижняя часть спины» или «верхняя часть бедра». Вот так.

Я рассмеялся. Тут в учительскую вошел преподаватель богословия. Гиппо попросил его совета. Тимайгенис пришел в ярость.

Он что-то гневно проговорил, пулей вылетел из комнаты и почти сразу же вернулся с директором — он говорил без остановки и указывал на меня, будто я прокаженный. Завязался спор, который длился почти час. Переводить или не переводить это прозвище? Подошел заместитель директора, все высказали свои точки зрения, присоединились и другие учителя. Все единогласно (за исключением меня) решили, что Bottom — грязное и неприличное слово.

— По-гречески это звучит ужасно, — сказал Гиппо. — Просто ужасно.

Но не только Bottom оказалось непереводимо, все остальные прозвища афинских пастухов тоже вызвали глубокое сомнение. Нельзя забывать про родителей; господину Вракасу вряд ли понравится, если его сына будут называть Рылом. В конце концов решили не переводить скандальные имена и оставить их на английском.

Было видно, что директора этот случай чрезвычайно взволновал. В заключение он сказал:

— Нельзя, чтобы пьеса показалась забавной.

Он даже не представлял, какой ужасный сюрприз его ждет.

После этой в высшей степени пуританской (и типичной) бури в стакане воды из-за «гнусного» прозвища Bottom, в тот же самый день в школе произошло совершенно парадоксальное событие. Шестой класс устроил вечер в честь окончания семестра, на который пригласили десять — двенадцать преподавателей (в том числе и Старика). Мальчики украсили комнату и соорудили небольшой помост для оркестра из четырех учеников. С одобрения улыбающегося директора начались танцы. Рослые мальчики выбрали партнеров покрасивее; они танцевали самбу, танго, фокстрот, прижимаясь друг к другу явно с удовольствием. Некоторые просто весело проводили время, другие же, как мне показалось, испытывали при этом не вполне невинные эмоции. Дружеские чувства на практике вдруг оказались любовными. Для меня все это выглядело довольно безвкусным, а после утренней пуританской сцены еще и забавным.

В дополнение к характеристикам современных греков — питьевая вода и канализационные трубы проходят у них рядом; их мозги то подвергаются мощной дезинфекции, то просто смердят, и все это невероятно инфантильно. В каждом греке уживаются два совершенно разных человека.

11 апреля

Семестр близится к концу. Если не произойдет ничего чрезвычайного, я еще здесь поработаю. Учителя мне не нравятся, как и школьная система, и публичный характер (Тартюф) современного грека, но это уравновешивается восхищением красотой местной природы, пустынностью острова — можно бродить часами и не встретить ни одной живой души, только растения и насекомые, даже птиц почти нет, — восхитительным климатом и привязанностью к некоторым ученикам. Мальчики рано развиваются, в них есть цинизм, делающий их слегка faisandé[311]; даже в самых невинных есть что-то порочное. Здесь не встретишь розовощекого английского мальчугана с личиком херувима; тут не обошлось без дьявола — в облике юных греков есть нечто от фавна, и еще они более практичны.

Юноша, сидящий слева от меня за столом, Гларос (в переводе «чайка» — подходящее для него имя: он очень красив, пернатый тезка уступает ему), интересует меня больше остальных. Он жил в Америке и служит мне переводчиком; иногда мы просто болтаем друг с другом. Высокий, стройный, очень смуглый, с явной примесью восточной крови: я вижу в его лице черты арабской красавицы. Выразительные темные глаза; нежные пухлые алые губы; смуглая, теплого оттенка кожа; невероятно длинные загнутые ресницы; от него веет обольстительной атмосферой «Тысячи и одной ночи». Он постоянно говорит о девушках; открыто обсуждает со мной других учителей и критикует школу. Однажды даже сказал мне, что не верит в православие. Не по годам развитый мальчик, эгоцентричный, темпераментный, ему совсем не место в таком неприветливом и ограниченном заведении, как эта школа.

15–30 апреля

Пасхальные каникулы. Казалось — не столько сознательно, сколько бессознательно, — необходимые; теперь же, вернувшись, вижу, что становлюсь почти во всех отношениях островным, замкнутым человеком.

Ездил на Крит с Шарроксом. Вести дневник было трудно. Удавалось делать лишь краткие записи — одну-две ключевые фразы (ключи часто от пустых комнат). Мгновенное фиксирование легко оборачивается просто красивой фразой, ловушкой, сладкоголосой сиреной; это сбивает с пути и вносит ненужную путаницу. Стоит подождать, и перспектива появится; если же в момент записи происходили вещи, которые, на твой взгляд, были важны и заслуживали внимания, но впоследствии забылись, значит, память распорядилась по-своему. Raturer le vif[312] — вот что нужно.

Кроме того, и Шаррокс и я стесняемся наших литературных амбиций, хотя и проводим много времени в беседах о писателях и литературном творчестве. Его мир полностью сводится к литературе. Но мы никогда не показываем друг другу наши сочинения, не обсуждаем нашу работу; писать в присутствии другого означало бы пойти — настолько мы сдержанны в этом плане — на почти непристойное сближение. Есть много общего между застенчивой девственницей и еще не печатающимся молодым писателем — оба испытывают адские муки, не могут быть искренними и патологически робки. Те немногие записи, что я сделал, написаны в редкие минуты, когда я оставался один. Точнее, в те редкие минуты, когда мне хотелось писать и я был один.

11 мая

Этот семестр отличается от остальных. Новый распорядок — занятия с восьми до часу, потом дневной сон. Каждый день перед ленчем плаваю. Жарко; небо обычно затянуто легкой дымкой облаков, трава пожухла, пыль и потрескавшаяся земля. Иногда дует ветер — горячий и совсем не освежающий. Вечером душно, донимают комары. Дни знойные, сухие, безжизненные, жизнь кажется безрадостной. Гор не видно, они постоянно затянуты дымкой. Я жажду дождя, грома, прохлады. Иногда мне кажется, что я в полубессознательном состоянии, ослабевший, заторможенный. Ничего не пишу, в том числе и стихи. Дни пылают и догорают, пылают и догорают — безжалостно, как дуговая лампа.

Ежедневно плаваю по часу с маской. Это делает существование терпимым, появляется стимул жить. Мгновенный шок от вхождения в воду, затем медленное движение над камнями и морскими водорослями; я рассекаю воду над таинственным и полупрозрачным иным миром — морских ежей, морских звезд, голубого песка и темных щелей, зелени и медуз, театральным миром балета или немого кино, где все движения грациозны и непредсказуемы. Здесь много видов рыбы, чаще всего встречаются разновидности брамы: размеры этих рыб колеблются от пенни до большой столовой тарелки. Эти серебристо-серые диски с черным пятном у хвоста плавают стайками и даже пристраивались за мной — особенно когда я переворачивал камни; так дрозды внимательно следят, как копает садовник. Я видел длинных полосатых рыб, уродливых и нелепых морских ершей, оригинальных маленьких ярко-красных и ярко-желтых морских собачек, великолепных рыб с длинными ярко-изумрудными боками, синими плавниками и хвостом. И зеленых, с оранжевыми плавниками и пятнами на спинке. И маленькое царственное существо с шестью лапками и громадными относительно крошечного тельца, ярко переливающимися лазурными плавниками-веерами. И крупных рыбин жемчужного цвета, вроде лосося, с печальными глазами; они плавали вокруг меня — очень близко, но мне никогда не удавалось их поймать. Я боюсь осьминогов и акул. В Греции от акул ежегодно погибают лишь один-два человека, но об этих чудовищах трудно забыть — есть что-то завораживающее и пугающее в плавании над глубокими пещерами и подводными грядами в голубовато-зеленой воде. На расстоянии камни кажутся неподвижно застывшими фигурами, они таятся и поджидают тебя.

Мицо, школьный почтальон, перебрал сегодня все письма, чтобы узнать, нет ли корреспонденции из Англии. Нашелся большой конверт на имя учителя, покинувшего школу еще до войны. На нем я увидел слово «Бедфорд». В конверте оказался альманах «Выпускники Бедфорда», посланный по непонятной причине в нашу школу, хотя Ноэль Пейтон уволился еще в тридцатые годы. Я прочитал альманах и словно вновь посетил забытые места; ожили старые воспоминания. Внутренне я еще не примирился с Бедфордом, хотелось о нем забыть. Впрочем, последние годы мне там нравилось. Однако школа года на два затормозила мое умственное развитие. Я стал взрослеть только на последнем курсе Оксфорда. Дух альманаха казался старомодным, затхлым. Наивный викторианский мир школьных ценностей, сентиментального былого товарищества. Из альманаха я узнал новости о моих ровесниках. Похоже, они так и не стали самостоятельными личностями — участвуют в проекте «Выпускники Бедфорда», держатся вместе. Тоже иллюзия — по крайней мере на 99 процентов; я же предпочитаю полный разрыв с прошлым, стопроцентную изоляцию.

14 мая

Пять миноносцев и две подводные лодки таинственным образом объявились у берегов Спеце и встали на якорь. Рейд греческого флота. Зловещие очертания в мирных водах.

* * *

Генри Миллер «Колосс Маруссийский»[313]. Энергичный, мощный стиль, хотя мне не по душе этот постоянный, бьющий ключом энтузиазм; к концу книги складывается впечатление, что говорит приходской священник, пытающийся оживить скучное чаепитие. Взгляд Миллера на современного грека кардинально отличается от моего, и непонятно, кто из нас прав. Мне кажется, прав я, хотя, возможно, эта уверенность слишком субъективна. В настоящий момент мне трудно найти в современном греке что-нибудь хорошее. Миллер по крайней мере заставляет об этом задуматься.

«Сейчас Греция — единственный райский уголок в Европе». Греческие пейзажи подобны музыке Моцарта. Миллер рисует, выдавливая краску из тюбика и размазывая большим пальцем. Однако по сравнению с его ярким письмом мой стиль скучный и пресный.

23 мая

День в духе Миллера. Сегодня я отправился бродить по холмам. Яркое солнце, приятный ветерок, все вокруг сияет. В глубине острова все выжжено солнцем — цветет только голубовато-лиловый тимьян и желтоватый утесник. Но пихты дают тень. Птиц нет, мало бабочек, зато много ос, пчел, мух, кузнечиков. Небо свободно от облаков, пшеница желто-соломенного цвета. На противоположной стороне небольшой долины три девушки пели ритмически мощно и резко. Я никогда не слышал такого пения, оно было в полном соответствии с сухостью и великолепием дня. Только отчасти это напоминало песню, в пении не было нежности, полутонов, оттенков, — так можно петь только на открытых, залитых солнцем холмах. Девушки пели в полный голос — неистовые юные жрицы солнца. Перед тем как они запели, я и представить не мог, что на фоне такого пейзажа может что-то звучать. И вдруг девушки подарили ему голос. Они спустились по тропе к водоему, потом пошли обратно. У одной были обнаженные загорелые руки, черные волосы. Я не видел, красива ли она. У меня был бинокль, но пользоваться им не хотелось. Девушка подоткнула верхнюю юбку, солнце засверкало на нижней. Еще с полчаса я слышал их пение. Оно все больше удалялось.

Июнь

Мопассан «Мисс Гарриет».

Читая Мопассана, я почувствовал, как меня охватывает волна безысходности. Ни один писатель не превзошел его в наитруднейшей технике письма — реализме. Я не надеюсь когда-нибудь достичь такого мастерства.

Здесь я бездельничаю. Греки заразили меня своей эгоцентричностью, медленным сползанием от солнечного блеска к загниванию. Загнивание на солнце — вот что такое жизнь здесь. У меня есть время, но нет желания его использовать. Я недоволен всем, что делаю сейчас и делал раньше.

Ученики, учителя, школьная система — все действует мне на нервы. Греки изменили меня, теперь я подавлен, полон презрения и je-m’en-foutiste[314], ожесточенный и яростный, всегда готовый излить на другого свою злобу. Меня выводят из себя мелочи, ничтожные случаи. Единственное, что осталось во мне от пуританина, — чувство времени, оно заняло место нечистой совести. И то, что оно бездарно пролетает, мучает меня. Червяк в бутоне лотоса.

4 июня

Прекрасные дни. Жаркое солнце, безоблачно. Небо насыщенного синего цвета, море — сама нежность. Приближается день ежегодного школьного праздника, царит суматоха — репетиции, подготовка костюмов, новое расписание, бесконечный список необходимых дел.

Как-то я шел вдоль берега к Византийской бухте; солнце — как комета, ветер, на склонах холмов никого — ни птиц, ни животных; мало цветов и бабочек. Даже рептилий не видно. В такие минуты понимаешь, что на острове ощущается нехватка воды. Деревья дают тень, растительность есть, но какая она скудная, жухлая. Сейчас буйно цветет только тимьян, однако в тени рожкового дерева я видел семейство ярко-розовых васильков, звездочки герани. Залив пустынный, еще более пустынный, чем небо. На одном конце пляжа стоит развалившаяся мельница. Я плавал, рассматривал рыб, потом выплыл за границу бухты — туда, где скалы ступенями таинственно и пугающе уходят в сине-фиолетовую бездну. Когда плывешь над подводной пропастью, появляется ощущение полета, как у птицы. Выбежав на берег, я бросал камешки, стоял на солнце. Казалось, прошло не больше часа. Вокруг по-прежнему не было никаких признаков присутствия человека. Все еще во власти четырех стихий, я заторопился в школу, чтобы успеть на ленч, и там с удивлением обнаружил, что опоздал на два часа.

Поход в деревню. В сумерках холмы окрашены по-кошачьи мягким, серо-голубым цветом, их контуры ярко вырисовываются на фоне слабого лимонно-голубого сияния безоблачного неба. Над темной стеной Пелопоннесских гор огненно-красные завитки облаков. Ветер покрыл море рябью, острова вдали затянуты призрачной — серой, розовой, голубой, фиолетовой — дымкой. Кроваво-красный гибискус у ослепительно белых домиков. Деревенские дети играют у дороги, пожилые женщины сидят и болтают на крылечках. Мы проходим мимо древней сгорбленной старухи в черной юбке, синей линялой кофте и серой повязке на голове; она прижимает к груди три крупных незрелых лимона цвета сегодняшнего заката. Мгновенная восхитительная картина — не щемящая, а ласкающая душу. Маленькие девочки в красных платьицах на краю моря.

Мы сидели в небольшой таверне «У Георгоса», смотрели на Дидиму, отделенную от нас морем; постепенно ее очертания затягивались тьмой. Ели жареную жирную рыбешку, в большом количестве поглощали оливки, огурцы, запивая все пивом. Говорили мало.

На открытом воздухе прошла репетиция отрывков из пьес Мольера на французском языке. Все собрались посмотреть на это зрелище под звездами. Люди, запинаясь, произносили французские слова. Мальчишки смеялись над одноклассниками, которые исполняли в платьях женские роли. Из-за тучного ученика, игравшего Аргана[315], репетиция прервалась на две минуты — он вышел в бархатном пурпурном костюме, остановился и молчал, густо покраснев и от смущения, и от злости. Постановка никуда не годилась. Школьникам — простительно, а вообще пьесам Мольера требуются профессионалы высшего класса.

Потом пел хор — марши, патриотические песни, школьные. Все песни на один манер. Докос, учитель музыки, с жаром дирижировал. Когда он резко соединял руки, его пиджак взмывал вверх, открывая на всеобщее обозрение засаленные сзади брюки. Все давились от смеха.

— Il a de belles fesses[316], — сказал я учителю физики.

Лоснящийся зад то появлялся, то пропадал, гипнотизируя всех нас. Прозвучала соната Моцарта, потом что-то из Гайдна, «Plaisir d’Amour» на двух визгливых скрипках. Учитель богословия тихо что-то бубнил; он твердолобый византиец и, должно быть, недолюбливает Моцарта.

Я спросил Глароса, понравился ли ему и его товарищам вечер.

— Не знаю, — ответил он. — Мы спали.

В нем есть привлекательная утонченность и изощренность соблазнителя — в тринадцать лет. Теперь я всегда сажаю его рядом с собой за столом. По крайней мере он бегло говорит по-английски. Озорной, очень красивый, глубоко презирает школу, из-за него я теперь всегда тороплюсь в столовую. Не могу сказать, что влюблен в него. Однако если почему-то он не выходит к столу, я чувствую острое разочарование.

Странный, по-своему красивый сон. Как будто я живу за городом в некоем удивительном доме. Ближайшие соседи — в нескольких милях, там живет девушка, ждущая от меня известий. Я не могу ее навестить. Кто-то, какой-то старик — наверное, ее отец, — постоянно звонит, желая что-то сказать, но это касается не дочери, а чего-то другого, потому что, когда однажды надо мной пролетал самолет, он разрешил мне сказать (кому?), что на нем мое письмо. Помнится, я направил бинокль в ту сторону, где жила девушка, и долго смотрел. Я увидел блондинку (Кайя)[317] в красном плаще и резиновых сапогах, за ней шел мужчина, в котором я угадал соперника, и почувствовал ревность и злость. Потом пришло известие, что девушка покончила с собой. Следующее, что помню: я сижу за столом, в комнату входит Дионисос, один из школьных официантов, и говорит: «Она написала стихи о тебе». В руках у него большой лист, на нем множество напечатанных строф. Неожиданно я ощущаю прилив радости. Не помню, чтобы я испытывал горе по поводу смерти девушки. Переданный Дионисосом лист бумаги становится в моих руках книгой. Странной книгой, полной сюрреалистических фотографий и всяких печатных трюков. Название — нелепая игра слов. Я его не помню, но автором значился А. К. в роли Графа. К моему величайшему сожалению, я увидел дату издания — 1916 — и печально улыбнулся, решив, что это шутка. Но когда стал читать книгу, то заметил, что она необычно напечатана: казалось, каждая ее страница покрыта тонким слоем кремовой краски, — и тогда я понял, что книгу реставрировали. Некоторые страницы выглядели черными, рисунки и печать невозможно было различить под закрепляющими эмульсиями. На других же поверх них чернилами были нанесены новые записи, а фотографии четко показывали, что 1916 год — неверная дата. На глаза мне попалась фотография девичьей головки поразительной красоты — классические черты лица, высокие скулы и большой выразительный рот. Девушка была похожа на Марлен Дитрих, или, скорее, печальным выражением лица, на Грету Гарбо. Проглядывало и что-то общее с Констанс Фаррер, но девушка была гораздо красивее; длинные волосы обрамляли ее лицо. На одной фотографии она радостно улыбалась. На другой, напротив, была очень грустной — смотрела куда-то вдаль, а над ней висел муляж черепа. Я увидел там и свою фотографию, на ней отсутствовал рот, — вообще вся нижняя часть лица была плоская и невыразительная. Внизу — подпись, что-то вроде: «Садовник» или «Мой любимый садовник». Надо сказать, тема сада проходила сквозь всю эту книгу воспоминаний. Необычный фронтиспис — нарисовано окно, за стеклом широко улыбается бледное лицо. Поверх окна крупными буквами написано: «PAPADOPOULOS, A MOI LA REVANCHE!»[318] (Интерполяция — посредством Дионисоса — в основной сюжет сна?)

Самым интересным для меня в этом сне было лицо девушки. Я сразу же ее узнал, и меня охватила нежная, романтическая грусть при мысли, что она умерла. Когда я проснулся, мне показалось, что я хорошо ее знал. Но где? Очевидно, что не в жизни (если это не К. Ф. и Брейфилд). Может, она пришла из другого сна? Я потом еще видел ее во снах, но содержания их не запомнил.

10 июня

Летний школьный праздник «В кругу семьи»; на три дня родители превратили остров в ад. Бесконечные рукопожатия, лицемерие, интриги, обжорство. Всей школой мы спускались к пристани, чтобы приветствовать прибытие «Нереиды» — парохода, на котором приплыли комитет[319] и основная масса гордых родителей. На пристани мальчиков, одетых в белые костюмы, выстроили в два ряда, меж ними, подобно новобрачным, проходили гости. Наиболее почтительные учителя — по сути, весь греческий личный состав — окружили важных персон; обычная восточная возня за право пожать руку человеку, занимающему более высокое положение. Множество льстивых улыбок и притворной веселости. Напыщенность греческих высокопоставленных чиновников и низкопоклонство подчиненных отвратительны. Это приводит меня в ярость, и я становлюсь мрачным.

Долгий уик-энд, полный всяческих церемоний, богато одетых некрасивых женщин и тучных мужчин в серых костюмах. Все родители одинаковы — буржуа, нувориши; говорить с ними невозможно. Исключения все же есть; отец Везироглу, обворожительный доктор с усами моржа, от него исходит ощущение мудрости и добродушия. Еще один замечательный пожилой человек, у него юный сын, и нельзя не заметить, как нежно они любят друг друга, как поглощены общением; отец задумчив и молчалив, да и сын тоже говорит мало, их переполняют эмоции и чувство удовлетворенности. Но остальные довольно мерзкие. Никогда еще Мольер и Моцарт не метали бисер перед таким количеством свиней.

Устроили спортивные соревнования, стадион был набит до отказа. Когда поднимали греческий флаг, все встали. В середине подъема что-то треснуло, и, ко всеобщему ужасу и моему восторгу, флаг рухнул на землю. Члены комитета — мы сидели в королевской ложе — были в ярости, ученики оцепенели от страха, директор почти в слезах. Быстренько принесли еще один флаг и прикрепили к мачте. Я сожалел, что флаг не достиг вершины. Он был огромен, а мачта хлипкая и тонкая, как розга. Думаю, тогда зрелище было бы еще веселее. Все пошло обычным порядком, но атлетические соревнования прервали в середине: приехал заместитель премьер-министра, Венизелос[320]. Все приостановилось, смешалось, оркестр заиграл до нелепости слащавый приветственный марш. Великий человек, пяти футов росту, пересек поле, вызывая представление о диктаторе на отдыхе, за ним толпой следовали разные знаменитости. Краснолицый белобрысый коротышка щедро помахивал всем рукой политика, расточал вежливые улыбки политика и демонстрировал грубовато-добродушные манеры политика. Даже четырехлетний карапуз мог бы догадаться, что популярность этого дяди раздута, что он всего лишь марионетка, ничтожество. Послышались вежливые аплодисменты, один или два энтузиаста что-то выкрикнули. Все презирают Венизелоса. Известно, что он держится только за счет заслуг отца и крупных капиталистов, чьи интересы он поддерживает. И как все же характерно, что греки его терпят, называют «великим», несмотря на всю его очевидную заурядность. Он вознесся, и его чтут. Ни один человек в Греции не добился большего.

Мы с Шарроксом в этот вечер лицезрели писателя Кацимбалиса. Это его Генри Миллер назвал Колоссом в «Колоссе Маруссийском», плохой книге, как мне теперь кажется и в чем я убедился, увидев воочию Кацимбалиса. В нем есть что-то от обманщика и прирожденного болтуна, у которого одна забота — произвести впечатление на окружающих. Дородный, крепкий мужчина лет примерно шестидесяти, седая шевелюра, брюки цвета хаки и трость. Что-то армейское есть в его облике, наигранная веселость. Его портрет в книге Миллера, похоже, так же точен, как описание Пароса[321].

Кацимбалис находился в обществе семейства Тэтем, директора Британского совета в Афинах и его жены. Муж — высокий, весь во власти условностей, типичный англичанин; из тех, про которых понятно, что они преподавали в Итоне, еще до того, как они сами об этом скажут. Жена — великанша с лошадиным лицом, из среды крупной буржуазии. Жеманная, неглупая, пьющая джин женщина, явно презирающая мужа. Он курит трубку — старший офицер, который снизошел до общения с подчиненными. Не могу сказать, чтобы он мне решительно не нравился; ему повезло, что у него такая противная жена, — по контрасту с ней он смотрится неплохо. Это особы, помешанные на карьере, снобы, коллекционирующие знаменитостей, однако они очень влиятельные люди, и потому я предал себя, став послушным пай-мальчиком и энергичным спортсменом. Похоже, литература их не интересует.

Наша пьеса (в основном моя) имела (как мне кажется) успех. В амфитеатре было много народу, тысячи две или около того, над шутками смеялись. Думаю, результат стоил наших мук. После спектакля обычные горячие, неискренние поздравления. А во время представления за кулисами сплошные волнения. В «Сне в летнюю ночь» были заняты двадцать греческих мальчиков, а с ними не очень-то поспишь! Эта необычная труппа обожала торчать за кулисами. Постоянный страх провала и борьба — чтобы его избежать.

После того как все кончилось, мы с Шарроксом пили до 2.30 в таверне «У Георгоса» и любовались морем. Ш. несколько разоткровенничался — сказал, что не умеет быть грубым с людьми. Как обманчива внешность, скрывающая застенчивую, робкую личность! Под конец он напился и, когда мы возвращались, пытался поджечь наш театр на открытом воздухе. Но, увидев, как пламя стало распространяться, быстренько его затушил. Он делал это дважды, но не в его натуре дать себе волю. Думаю, все, на что он способен, — это прожигать в пустом театре дырочки в декорациях.

Сейчас все вернулось к норме, воцарился покой.

11 июня

Пустота и поверхностность нашей школы. Наш коллега Аб-делидес, учитель французского, старый, страдающий заиканием румынский грек, эгоистичный, обидчивый, нервный и злой старик, задал своим дребезжащим, невнятным голосом вопрос на греческом языке Афанассиадису, нашему двенадцатилетнему школьному шутнику. Тот без всякой задней мысли, совсем не желая обидеть учителя, ответил, не подумав, по-английски. Абделидеса это вдруг задело за живое, он вскипел, стал орать и колотить мальчишку, пока тот не разревелся. Абсолютно неадекватная реакция. Когда Абделидес проходил мимо меня, я спросил:

— Mais pourquoi? Qu’est-ce qu’il a fait?[322]

— Je l’ai demandé (типичная грамматическая ошибка) une question, il m’a répondu en anglais. Voilà le type![323]

Бедняга Афанассиадис стоял и рыдал, иногда издавая беспомощные протесты.

* * *

Экзамены Абделидес превращает в фарс. Раздав вопросы, он тут же начинает ходить по комнате, подсказывая ученикам ответы: нужно, чтобы результаты его деятельности пристойно выглядели. Гиппо, присутствовавший на одном таком экзамене, вернулся, кипя от возмущения, и спрашивал меня, как ему поступить. Он был готов закатить скандал. Я посоветовал ему пойти к директору. К моему удивлению — я-то думал, он ищет для себя выгоды, — Гиппо спросил у директора, мог ли он в качестве наблюдателя помешать учителю помогать ученикам. Директор довольно резко ответил, что его обязанность — следить за дисциплиной, и больше ничего, и прибавил, что Абделидес поступает правильно, помогая ученикам.

Тимайгенис, учитель богословия, предупредил учеников, что они получат высший балл, если напишут хотя бы одну страницу на его экзамене.

Иногда на меня нападает тоска — сегодня мне пришлось пять часов надзирать за учениками, готовящими домашние задания. Мальчики с четырех до девяти находятся взаперти, их выпускают только два раза, на десять и на двадцать минут. На сегодня у них такое расписание: подъем в 6.00, занятия 6.00—7.30, завтрак, экзамен 8.00–10.30, занятия 11.00–13.00, обед, сиеста 14.00–16.00, занятия 16.00–21.00, ужин, сон — 22.00. Очень плотный график — сегодня вечером они сидели с остекленевшими глазами, шуршали бумагами, зевали, дерганые, уставшие. Им даже не разрешают плавать — за исключением особых дней, когда они слишком измучены, чтобы заниматься.

Мелкие интриги, лицемерие, убогость школьной системы душат меня. Атмосфера, близкая к иезуитскому колледжу, здесь — поколение за поколением — губит учеников. Ненормально жесткие порядки, слишком большие нагрузки, нечестность и лживость на всех уровнях — в суждениях, оценках, целях, результатах. Мальчикам следовало бы бегать по острову, им нужно дать больше свободы, достаточное количество времени для разного рода увлечений, игр, а в оценках проявлять больше строгости. Но прежде всего — жесткая система наказаний. Пусть наказанием станет свежий воздух — без него школа навсегда пребудет затхлым учреждением, теплицей, где зреют компромиссы, интриги; местом, презираемым учениками и ненавидимым учителями.

Тем временем наступает время дружной трескотни цикад; солнце непрерывно шлет с неба раскаленные лучи; море синее и, как всегда, ласковое, великолепное. Слава Богу, бриз не прекращает дуть.

Светоний — о Нероне, самом удавшемся злодее в его галерее. Он встал на сторону зла по собственному выбору — логическому, в то время как другие поступали так по традиции или по собственной слабости. Чувствуется, что Нерон мог бы с тем же успехом стать хорошим человеком, — во всяком случае, выдающимся артистом и мыслителем вроде Ницше или Камю. Во многом виновато его положение. Как личность Нерон мог бы проявить себя по-другому, но он понимал, что логическим концом абсолютной власти неизбежно является абсолютное зло.

Его слова: «Ни один правитель еще не знал, какой властью он на самом деле обладает». Страница, на которой описана смерть Нерона, — великолепный образец исторического сочинения, живой, обстоятельный. Его предсмертные слова: «Какого артиста теряет мир!» — отражают сущность абсолютной власти. Вот где была его игра. А его замечание по поводу завершения баснословно дорогого Золотого дома[324]: «Наконец-то я буду жить как человек».

Наше отношение к прошлому. Нерон привлекает меня своей исключительной жестокостью, уникальной сардонической чернотой. Нельзя сочувствовать веку, в котором он был тираном. Слишком далеко отстоит тот во времени. В прошлом предпочитают видеть разнообразие, яркость и жестокость. Любить историю означает любить страдания своих сородичей. Любить беспристрастность суждений, отстраненность удовольствия. Историк — садист. Если мы говорим, что сочувствуем прошлому, то только по традиции. Логически нет никакого смысла жалеть fait accompli[325] и что невозможно исправить. Каким бы варварским ни было прошлое, оно стало истиной, а истина неприкосновенна, неизменяема.

Госпожа Адоссидес, la grande dame[326] Спеце. Мы с Шарроксом посетили ее поместье на противоположном конце острова; там плантация оливковых деревьев и небольшой, но комфортабельный дом, окруженный живописными террасами: яркие цвета, блеск солнца и защита для цветущих кустарников. Сама хозяйка — тучная пожилая дама, седовласая, глаза доброжелательно взирают из-под нависших век, сбоку к ним подходит морщина — она, как говорят, свидетельствует о гуманности натуры. О терпимости и глубине ума.

Она много занимается благотворительностью, свободно говорит на пяти языках, энергичная, умная, прямая. Несколько придирчивая и жесткая старая дама. Всю войну 1914–1918 гг. она работала сестрой милосердия, во время второй ей тоже пришлось нелегко; с тех пор она постоянно сотрудничает с Красным Крестом, отыскивая по всей Европе следы пропавших греков и оказывая помощь жителям пострадавших деревень в Северной Греции. Глубочайшее презрение к ЮНЕСКО, выпускающей брошюры, в то время, когда люди голодают. Она знает много военных историй, подробно рассказывала о кочевниках. Казалось, боль и страдания завораживают ее, несмотря на все старания их облегчить.

Мы сидели и смотрели, как солнце опускается за холмы. На ближайший кипарис села сова и издала зловещий крик. Нас накормили ужином, очень хорошим ужином, на открытом воздухе при свете лампы; звезды мерцали на бархатном небе. Госпожа Адоссидес рассказывала о Сопротивлении, итальянцах, своей неприязни к джазу. Влиятельная умная женщина, политический лидер тысяч людей.

Она вызывает у меня восхищение, но не любовь.

На днях я поймал маленького осьминога. В маске все кажется крупнее, чем есть на самом деле, и он тоже выглядел довольно большим. Я ударил его острием палки, но он уполз под камень, который мне после долгих усилий удалось перевернуть. Несколько деревенских мальчишек с испугом и восхищением следили с берега за моей титанической борьбой. Они явно ждали чего-то необыкновенного. Когда я вышел на берег с малышом осьминогом, извивавшимся на конце палки, и бросил его на камни, чтобы его добили, они не могли скрыть своего презрения. Один, самый маленький, поднял осьминога и сказал примерно следующее:

— А почему вы не вытащили его просто рукой?

Осьминог был не больше фута длиной. На следующий день я видел еще одного осьминога — меньше уже быть, наверное, не может. Но я все равно не мог себя заставить взять эту кроху в руки. В облике осьминога, этой текучей, колышущейся массе, даже если она миниатюрна, есть что-то ужасное.

21 июня

Конец близок. Семестр заканчивается через три дня. Младшие школьники уезжают завтра. Предчувствия грядущих перемен, планы, прощания, чувства как ностальгические, так и прямо противоположные.

Последние недели солнце отчаянно палит, оно повсюду. Весь день дует жаркий восточный ветер, звенят tzitzikia, греческие цикады; они живут на каждой пихте, на каждой ее ветви. Провожу долгие часы в море, плаваю среди рыб. В столовой всегда рядом Гларос, между нами установились особые отношения — вроде идеального (платонического) брака. Его ясные темно-карие глаза с ослепительными белками иногда встречаются с моими. Я заглядываю под его ресницы, мы читаем мысли друг друга. Думаю, он догадывается о моих чувствах, хотя я избегаю физического контакта с ним. Я получаю все большее удовольствие, когда вхожу в помещение, где живут младшие школьники; мне нравится ходить среди них, быть рядом, смеяться над ними и вместе с ними. Все они загорели и стали как маленькие мавры — раскованные, эгоцентричные, полные энергии, — никаких розовых щечек и льстивых речей. Нежные, грациозные линии тел — уже на грани половой зрелости. Не вижу ничего предосудительного в моем восхищении и в том, что позволяю его себе. Можно находиться между пороком и страхом перед ним, жить на краю дозволенного. Ученики восьмого класса, нынешние выпускники, приводят меня в восторг. Они тискают хорошеньких мальчиков из младших классов и нежно им улыбаются. Внезапное осознание преимуществ убежища.

Пытаюсь шантажировать комитет — прошу дать мне расчет, хотя и мучаюсь мыслью: не убиваю ли я утку, несущую золотые яйца. В конце концов, на здешнее существование грех жаловаться — все время светит солнце, нагрузка в среднем два часа в день — и это за 520 фунтов в год. Нет нужды иметь идеалы, чувство ответственности, не надо волноваться, что избрал второсортную métier[327] — ведь на Спеце трудно всерьез считать себя учителем.

Вечером сижу на террасе у моря в таверне «У Георгоса» и смотрю, как солнце опускается за кипарисы и белые домики, ветер стихает, море успокаивается, горы Арголиса постепенно синеют и наконец становятся бархатисто-черными, а над ними загораются звезды. И в этой тишине, жуя оливки и прислушиваясь к разговору рыбаков за соседним столиком, я понимаю, что живу, живет мое тело.

На Спеце я сформировался как мужчина; руки мои стали бронзового цвета, прорезался хороший аппетит, я почувствовал себя сильным, способным плавать, нырять, бегать, ходить под солнцем, жить среди скал, сосен и солнечного света. Возможно, это всего лишь чисто внешняя эйфория. Но начинать надо с элементарного.

22 июня

Сегодня все ученики младших классов уехали в Афины — в школе тихо и пустынно, пустота и в наших душах. Здания кажутся руинами, где никто больше не живет, памятниками прошлому. Отсутствие детских криков, беготни, звонков, смеха пронзает сердце. В таких зданиях особенно быстро воцаряется тишина: белые комнаты, каменные коридоры, море и оливковые деревья со стрекочущими цикадами. Атмосфера печальная и безжизненная, несмотря на зной и солнце.

Сегодня вечером ко мне пришел Стамматояннис из восьмого класса, лучший ученик по английскому языку. Он рассказал, что происходило на пристани, когда отплывали младшие школьники. Восьмой класс в полном составе пришел их проводить. Слезы лились рекой. Ипсиланти, всеобщий любимец, рыдал взахлеб и не хотел уезжать. Он целовал Адрианидеса, друга из восьмого класса. Были и другие рвущие душу сцены расставания. Восьмиклассники плакали, понимая, что больше не увидят своих маленьких друзей. Некоторые, не в силах выдержать такое напряжение, покидали пристань. Младшие школьники заливались слезами, особенно самые популярные из третьего класса — Гларос, Седуксис, Ипсиланти, Кириаколис, Рапас, Афанассиадис, любимцы школы. С. дотошно пересказал мне все подробности, в этом было много комичного. Последние, пронизанные печалью дни, казалось, символизировали отношения между младшими и старшими школьниками. Грусть, похоже, коснулась даже самых бесчувственных восьмиклассников.

С. много говорил о гомосексуализме. Он убеждал меня, что любовь восьмиклассников к младшим ученикам действительно платоническая, чистая. Чушь, конечно, но я верю, что они сами именно так и думают. У греков удивительно развита способность к самообману, они его даже не замечают. По словам С., в школе, однако, процветает гомосексуализм, директор пансиона Кессес знает об этом и только пожимает плечами. Я знаю, что об одном случае директору докладывали две недели назад, но он постарался все замять. Двое юнцов, замешанных в случившемся, продолжали спать в одной спальне. У некоторых учеников младших классов была репутация проституток, и старшеклассники между собой называли корпус, где они жили, борделем.

В прошлом году преподаватель английского языка приглашал учеников в свою комнату для языковой практики и там их ласкал. Бобес, бывший директором два года назад, имел забавную привычку зазывать в свой кабинет красивеньких мальчиков, спрашивать, хорошо ли они помыли ноги, заставлял — под предлогом проверки — снять брюки и (тут история, вне всякого сомнения, превращается в легенду) после этого начинал их вылизывать. С. забавлял тот факт, что ученики за версту чуют в преподавателе гомика и умело это используют. Мы разговаривали в темноте: С. — чтобы, рассказывая о расставании, подавить возникающую при этом боль, а я — потому что любил послушать скандальные школьные истории.

В тот же вечер Гиппо надрался, посвятил нас в свою личную жизнь и высказал свой взгляд на женский пол. Развратный шут — смесь животной глупости, дикой непристойности и такой ребячливой наивности, что мы пришли в восторг. Думаю, глагол «fuck»[328] и его производные никогда не употреблялись так часто за такое короткое время. Его бесконечное презрение к женщинам почти комично в своей ярости. Единственная цель жизни — совокупление, любовь просто смешна. В Греции он и его представления о жизни кажутся почти нормальными.

Мне грустно покидать Спеце. Я привык к своей незамысловатой жизни — ежедневному плаванию, солнцу, послеобеденному сну. Приятно знать, что я еще вернусь сюда. Я с удовольствием обсудил свой круг обязанностей на следующий год с заместителем директора, думал о будущем, об учениках, еще одном спокойном годе.

Я покинул Спеце вместе с Шарроксом. Мы сели на утренний пароход — серое море, прохладный воздух и тяжелые головы, — проводили взглядами отступающий остров, потом спустились в каюту и спали до самого Пирея. Афины такие же оживленные, фальшивые и грязные, как и прежде. У всех женщин обнаженные загорелые руки, сексуальные, волнующие. Кажется, что улицы заполнены жаркими объятиями. Я сразу направился в комитет, где выяснил, что мой шантаж (повышение жалованья или увольнение) сработал: мне вручили премию в сто фунтов. На следующий день я покинул Афины. Две недели мне предстояло провести в одиночестве. Я смутно ощущал, что мой запланированный отдых — своего рода обязательство. Дань прошлому.

1 июля

На следующее утро я выехал в Микены. Путешествие на автобусе в Греции — или любой другой стране — наглядная демонстрация национальных различий. В Греции нет никаких правил, расписаний, элементарного порядка: все постоянно опаздывают, завязываются споры, кого-то ищут — его нет, загружается багаж, люди встречаются, приветствуют друг друга (похоже, в Греции все между собой знакомы). В конце концов все улаживается, никто не отстает от автобуса.

Выехав из Афин, мы повернули на запад, двигаясь по равнинной прибрежной полосе к Мегаре. Мимо Элефси, к северу от которого вздымаются горы, а к югу ярко синеет море — только этот насыщенный темно-синий цвет был живым в поблекшем от жары пейзаже. Лишенные растительности горы, оливковые рощи, сухая красноватая земля. Остров Саламин спокоен и недвижим под палящим солнцем. Элефси — некрасивый убогий городишко, да и Мегара не лучше. Трудно найти что-нибудь столь же уродливое, как эти вопиюще безобразные, лишенные всякого градостроительного плана провинциальные греческие города. После Мегары горы подходят к самому морю, мы мчались вдоль рыжих разбитых скал — там, где Тесей убил Скирона[329]. Затем вновь выехали на равнину, ее пересекали высохшие русла рек, в изобилии поросшие розовым и белым шиповником. Какие характерные цвета греческого летнего пейзажа? Выжженная пыльно-желтая охра увядшей травы и соломы, красновато-охряной цвет высохшей земли, тускло-зеленый — тех растений, в которых еще остались жизненные соки. Только пихты и кипарисы сохраняют яркий, а не блекло-зеленый или серебристо-серый (оборотная сторона листьев) цвет, какой сейчас присущ оливковой кроне. Серо-лиловые, почти сокрушенные зноем горы окрашиваются в синий цвет, когда на них падает тень от облаков. И сверкающее живое море.

Мы час проторчали в Коринфе — прокол в шине. У города ветхий, неказистый вид, и у меня не было ни желания, ни сил идти его осматривать. К нам в автобус подсела красивая молодая женщина с тремя детьми — стройная, живая, в ярком платье и элегантной соломенной шляпке с красной лентой. Темные горящие глаза, крупный алый рот, ослепительно белые зубы. Она смеялась, болтала, рассаживала старших детей по местам. Затем вышла посидеть в тени ближайшей кофейни и покормить малыша. Кормление на людях и элегантное платье настолько не сочетались одно с другим, что я не мог отвести взгляд от этой картины.

Оставив Коринф, мы миновали крутую серо-рыжую гору под названием «Акрокоринф»[330] и повернули на юг по волнистой равнине к поросшим вереском холмам. Нам встречались высохшие русла рек, где вовсю бушевала зелень, особенно бросался в глаза ярко-розовый шиповник. Я незаметно следил за красивой молодой женщиной — малыш заплакал, и она, просунув руку в вырез платья, вынула грудь. Ее муж смеялся, отпускал шуточки. Она бойко отвечала на них и выглядела довольной. Местность становилась все более дикой и холмистой, и вот наконец мы выехали на Аргивскую равнину, похожую на ту часть Прованса, что расположена ниже Лионских гор. Вокруг горы, к югу море, а посредине равнина, скошенные поля, малоплодородные участки засеяны табаком, кипарисы, оливковые рощи и длинные ряды эвкалиптов.

Я сошел около деревни на основной дороге. Казалось, в ней и было-то всего два-три дома и таверна.

— Микены? — спросил я у хозяина таверны.

Он молча указал на горы. Только тут я понял, что придется идти пешком, и пожалел, что взял много поклажи.

— Eine macrya?

— Tessara kilometres, — ответил он.

Эти четыре километра я прошел неспешно по дороге, обсаженной эвкалиптами, их листва колыхалась при порывах сильного ветра.

Вот где находилась нужная мне деревня. Я остановился в небольшой, гостинице, с наслаждением выпил пива, поел, поспал и продолжил путь к развалинам, испытывая волнение от мысли, что нахожусь от них так близко. Шаррокс говорил, что Микены произвели на него самое сильное впечатление из всего, что он видел в Греции, и мне тоже не хотелось пережить разочарование. Желание мое осуществилось.

Микены окружает тайна, подобная той, что скрывает сфинкс. Вы поднимаетесь по дороге, окаймленной густыми зарослями белой и красной дикой розы. Горы приближаются, подъем становится круче, но по-прежнему нет никаких признаков близости Микен. На дне долины сохранился большой кусок моста, построенного гигантами. Наконец видишь дикое ущелье и слева от него, в окружении стен, Микены — неприступные, как зверь у входа в логово, царственный зверь, жестоко изгнанный из своего убежища и тем не менее сохранивший господство и над равниной, и над прошлым. Мимо прошли мужчина и девушка. Я стоял на дороге и оглядывался, пытаясь понять, где искать гробницу царя Атрея. Из-за куста вышел мужчина, застегивая брюки.

— Вон там! — крикнул он и показал на тропинку за своей спиной.

Я вернулся назад и, немного свернув в сторону, поднялся по тропе к главному входу.

Две огромные стены подводили к большому каменному дверному проему, а за ним… невозможно сказать, что было за ним. Страх, неизвестность, история, внезапно ожившая история, смерть, истоки, прошлое, будущее. Грандиозность и величие, подобное пирамидам. Глядя на этот вход, если ты один, нельзя не испытать благоговейного трепета. Дверь и темнота за ней ужасают и зачаровывают. Я подошел ближе, взглянул на дверную перемычку в 113 тонн и заколебался. Но солнце светило ярко, и я ступил внутрь. Просторный и прохладный каменный улей. Света достаточно, чтобы осмотреться; прошло несколько секунд, глаза привыкли и стали больше видеть. Гробовая тишина. Но стоило топнуть, как послышалось необычное, укороченное, словно вырванное силой эхо. Справа я увидел еще один темный дверной проем, за ним — полный мрак, ритуальное помещение. Там покоилось тело. Я извлек коробок спичек и без особого желания приблизился к двери, за которой — сплошная тьма. Зажег спичку, потом вторую, пятую, шестую, но все они по непонятной причине моментально гасли. Немного постояв, я отошел, так, по сути, и не войдя во внутреннее помещение. Я чувствовал себя подавленным, мне было не по себе, словно что-то поджидало меня. Уже выходя, я вновь почувствовал гипнотическое воздействие массивной таинственной двери.

Незабываемые минуты, пугающая вечность. Она зовет меня назад, внутрь. Делает меня ненормальным, чужим для самого себя, некрофилом.

Я подошел к крепости. По стенам бегали и кричали поползни. В Микенах их множество, почти ручных, они звонко кричат, недовольные вторжением людей.

Львиные ворота — массивные, величественные; грандиозное воплощение в камне звериного начала; в этом есть нечто средневековое. Я прошел в них, осмотрел так называемые гробницы Агамемнона и его семейства, побродил — кое-где пробираясь с трудом — по крепости. Кроме меня, тут никого не было. Груды камней у разрушенных стен, их основания скрыты за сухой сорной травой и увядшими цветами; во всех канавках, ямках — обломки, черепки, они же торчат из стен. Я взобрался на вершину акрополя — туда, где находятся развалины дворца, и окинул взором затянутую дымкой Аргосскую равнину и пышущие жаром серые горы. В восточном ущелье кричали канюки, их крик напоминает плач. По-прежнему в одиночестве прошел вокруг массивных стен, испытывая благоговение и радость оттого, что никто мне не мешает. Отыскал тайный ход, ведущий в подземный колодец, тот, который Миллер называет мрачным и ужасающим[331]. Зажег огарок свечи. Ступени вели вниз, затем резко поворачивали и уходили в темноту. Не скажу, что мне было легко заставить себя спуститься до конца: пугали тишина, темнота, ощущение, что кто-то крадется сверху, и неизвестность впереди. Мне было не по себе, но все же Миллер — неисправимый романтик: на дне не было ничего, кроме сухой земли и засыпанного камнями отверстия. Но Миллер повернул назад, не достигнув дна. А если бы он не описал свой опыт в таких выражениях? Пережил бы прямо противоположное? Три поползня сидели на стене и хором кричали. Глашатаи царства духа. Откуда ни возьмись появилась лисица и замерла на куче камней примерно в пятидесяти ярдах от меня. Я решил, что она, должно быть, необычная лиса, раз устроила нору прямо под гробницей Клитемнестры. Но потом я понял, что передо мной сама Клитемнестра: высокая, худощавая, дикая и прекрасная, совсем не похожая на лисицу. Я шевельнулся, и она залаяла; в лае слышались раздражение и беспокойство. Наконец легкими прыжками она скрылась из вида, помахивая пушистым хвостом, не пряча, а скорее подчеркивая свои грехи. Она испугалась не меня. В стороне шли овцы, а за ними пастух, высокий мужчина в широком коричневом плаще. Позвякивая колокольчиками, отара прошла мимо крепости; вдалеке раздался крик козодоя. Первые звезды, и мертвая тишина. Я пустился было в обратный путь, но что-то заставило меня свернуть к гробнице Атрея. Поначалу я просто постоял у входа. Однако почти невидимая в сумерках дверь властно звала меня.

И я вошел с зажженной свечой в гробницу. Я стоял в самом центре и ждал, что сверхъестественное как-то проявит себя. Где, как не здесь, в наидревнейшем склепе, мертвецам восставать по ночам из гробов! Хотелось необычайных ощущений, хотелось окаменеть от ужаса. Но все было спокойно. Молчаливое всеобъемлющее забвение. Я ждал около пяти минут. Смерть оказалась такой, какой я ее себе и представлял. Потом покинул гробницу — торопливо и с облегчением, испытывая гордость, что прошел «испытание». Я спускался вниз, а все вокруг благоухало. Вдалеке, на равнине, загорались огоньки; ярко блистало серебро молодой луны. На циклопическом мосту[332] кричали совы. Я мог разглядеть их в бинокль. Крики сов повторяло эхо. Вдоль стены мягко двигалась Клитемнестра; вот она замерла, принюхалась, взвыла голодным и печальным воем и растворилась в темноте. Должно быть, почуяла во мне кровь Агамемнона.

Назад в деревню — при свете луны и звуках флейты. Какой-то пастух в полях играл на свирели; я уже съел свой ужин при свете лампы и успел лечь в постель, а он все играл.

На следующее утро я отправился в Герайон[333], обособленно стоящий храм, где встретились аргивяне и их союзники. Именно здесь, по существу, началась Троянская война, здесь же Зевс женился на Гере. Мне пришлось идти на юг вдоль подножия гор. Я пересек Аргивскую равнину, большие участки жнивья, где бродили индейки, овцы, ослы и пони. Эти места славились замечательными индейками, а гомеровское определение «лошадей разводящие» все еще применимо к местным жителям. Я чувствовал себя счастливым: солнце пекло, дул легкий ветерок, и я был один. По пути зашел в маленькую деревушку, спросил дорогу. Меня поняли. Я продолжил путь. Оставил позади гору, на которой, как я предполагал, находилось святилище, спустился в узкую, но восхитительно зеленую и сыроватую долину, где росли кипарисы и лимоны. Там были даже грязные лужи. И две фермы. Казалось, я попал в Шангри-Ла. Выбравшись из долины, я миновал оливковую рощу, где во множестве рос тимьян. Солнце нещадно палило. Мне встретился человек на ослике. На нем была строгая шляпа и залатанные во многих местах брюки. Мы обменялись приветствиями и подозрительными взглядами. От Герайона мало чего осталось. Фундаменты храмов, горы камней, отдельные фрагменты циклопической стены. Я сидел на холмике и смотрел, как два канюка атакуют беркута. Нарядная черно-белая каменка-попутчик мелькала среди руин. Я стал искать какие-нибудь стоящие обломки или черепки — и надо сказать, с большим успехом. Среди моих трофеев — сердоликовая бусина, обломок обсидиановой бритвы, много красивых черепков, странный металлический предмет, найденный в расщелине стены. Я интенсивно продолжал поиски под палящим солнцем, находящимся в самом зените. Обед я решил пропустить. Около двух я вдруг понял, что умираю от жажды. Обратная дорога была ужасной, солнце било прямо в глаза. В прохладной долине я тщетно высматривал какие-нибудь фрукты, но разглядел лишь валявшиеся на земле два старых лимона. Я подобрал их и съел, стараясь, чтобы меня не увидели с ферм. Подгнившие и сухие лимоны дали, однако, мне силы добраться до деревушки, где я выпил целых две бутылки лимонада на глазах изумленных сельских жителей. Теперь домой.

Вечером я пошел осматривать остальные гробницы — темные очертания на стерне и в оливковой роще. На холме за деревней находится современный музей, прекрасно спроектированный. Непонятно почему, он пустой и заброшенный. Из деревни в крепость лучше всего идти мимо него, оставив сбоку темно-синюю стену гор. Занимаясь поисками черепков, я надолго задержался и в гостиницу попал не скоро, решив посетить крепость позднее. Через огромную дверь я проник в местами обвалившуюся, похожую на каменный улей гробницу — в духе архитектуры друидов. В Микенах много сходства со Стоунхенджем.

Ночью дул сильный ветер, ставни ходили ходуном. В крепость я не пошел, чувствуя сильную усталость. В отличие от многих я не нашел Микены мрачными или нагнетающими уныние. Скорее загадочными — таинственными и величавыми. Они более основательны, более примитивны, чем Кносс или Фест[334]. Но, как и там, дают представление об идеальном обществе в совершенной среде — это культурный центр в мире, где человек уверенно себя чувствует и с удовольствием путешествует. Воздух, простор, дороги над равниной. Всадники в Львиных воротах. Короли вдоль подножия гор направляются к Герайону, раскинувшемуся на солнечном отроге. Аргос, Тиринф, все ушло. Одни руины.

Восхождение на Парнас. Частично решение было принято под влиянием тепличной атмосферы роскошного отеля в Дельфах — все удобства цивилизации, — частично носило символический характер. Мне хотелось подняться на Парнас, гору поэтов, победить ее физически, что уже было бы символично[335]. Лучшим местом для начала восхождения представлялось местечко Арахова[336], куда я и отправился автобусом ранним утром уже на следующий день. На автобусной остановке были еще англичане — немногословные, остроумные, они обсуждали счет. После вульгарных американцев с сибаритскими замашками, на которых я нагляделся в отеле, поведение англичан было как глоток свежего воздуха, они показались мне удивительно славными. Неожиданный слабый прилив любви к родине. Прибыв в Арахову, я нашел небольшую гостиницу и объяснил, чего хочу. Хозяева подтвердили то, что говорили другие: мне нужен гид и осел. Наверху есть пристанище, но оно высоко и там холодно. Сын хозяйки пришел мне на помощь. Он говорил на ужасающем французском, почти таком же плохом, как мой греческий. Я сказал, что хотел бы поесть. Бледному застенчивому юноше было лет пятнадцать-шестнадцать, и, как я понял, он считал себя на голову выше остальных деревенских жителей. Помощник он был никудышный.

— Мне хочется шоколада, — попросил я.

Юноша нашел магазин, где продавались крохотные шоколадки.

— Мне нужны большие, — сказал я.

— Таких нет, — ответил он и посмотрел на меня с легким недовольством.

Но уже в соседнем магазине лежали большие плитки. То же самое повторилось и с яйцами. Я сказал, что хочу яйца вкрутую. «Oeufs durs» он не понимал, а я не знал, как будет по-гречески «варить», не говоря уж о «кипятить». Мы зашли в две таверны — там нас приняли без особого удовольствия и сказали, что яиц у них нет. Юноша был очень удручен.

— Яиц нет, — сказал он.

Меня это стало раздражать.

— Бог мой, ну должен же кто-нибудь продавать яйца!

— Никто не продает.

— Послушай, все, что мне нужно, — это три или четыре яйца, и пусть кто-нибудь их сварит.

— Нет. Их никто не сварит. On ne peut pas. On ne peut pas[337].

Юноша смущенно уставился в землю, не понимая моей настойчивости. И он победил. Я довольствовался булочкой, сыром и шоколадкой.

Затем мы отправились за ключом от хижины на горе; по мощеному переулку пришли к дому, где в темной комнате с зарешеченным окном за ткацким станком работала женщина. Она к нам вышла. Ключ был у ее отца, а он ушел. «А когда придет?» Женщина пожала плечами, предположила, что через час, но в голосе не было уверенности. Сверху высунулась ее мать, она хотела знать, в чем дело. Из окна соседнего, увитого виноградом дома выглянула женщина с ребенком. Девушка с ведром остановилась и слушала. Греческие нудные переговоры продолжались.

— Ничего хорошего, — сказал юноша, выдерживая свой стиль пессимиста. — Вам нельзя идти. On ne peut pas.

Оставив его слова без внимания, я заговорил по-гречески. Как я понял, требовалось письмо из туристической конторы.

— Это не обязательно, — сказал я. Переговоры возобновились. Мне предложили пуститься в путь завтра.

— Нужен проводник. Дорогу хоть знаете?

— Знаю. — Я назвал расположенное над Араховой летнее селение. Это было ошибкой. Дорога пролегала не там.

— Dexia, — сказала женщина. — Ochi Kalyvia[338].

— Ne, ne, хеrо — dexia[339].

Мои слова их немного успокоили.

— Я должен идти сегодня утром, — настаивал я.

— Он не знает дорогу, — сказала молодая женщина и прибавила, обращаясь к юноше: — Ты должен его проводить.

Юноша дал задний ход.

— Нет, нет… только не сегодня… then boro[340]. — Он прямо зациклился на отрицании всего, чего можно.

Пожилая женщина перешла к главному:

— За ключ вам придется заплатить десять тысяч.

— Понимаю, — сказал я и полез в карман. Атмосфера заметно потеплела. Стало ясно, что перед ними простофиля.

— Хорошо, — согласилась пожилая женщина. — Завтра. Принеси ключ.

Молодая женщина вернулась с двумя ключами и дверной ручкой. Я подумал, что хижина нечто вроде Опасной часовни — до нее не только трудно добраться, но и войти непросто.

Однако приготовления закончены. Я расстался с юношей и пустился в путь — вверх по виноградникам, посаженным вдоль глубокой и широкой Дельфской долины, к Левадийскому плоскогорью. На первоначальные трудности я смотрел как на естественные препятствия, без которых не вырваться из безликой толпы, важный этап в развитии молодого писателя.

Сильно пекло. Ветра не было. Вскоре тропа, по которой я шел, заметно сузилась, и я перебрался на идущую наискось, мимо церкви и высохшего источника, широкую дорогу. Вид высохшего источника заставил меня подумать о воде и о том, что я совершенно не знаю пути. Единственным источником информации была страница из путеводителя Бедекера — там несколько туманных строк посвящались этому восхождению. Женщина говорила, что путь трудный. Я представлял возможные опасности: жажда, падение в пропасть. Бандиты из коммунистов, даже сверхъестественное — как вариант — не упустил. Но несмотря ни на что, я был счастлив. Мимо спускалось много людей из летнего селения в Арахову.

— Yassou[341], — говорили они.

— Yassou, — отвечал я.

Один засмеялся:

— Na[342], англичанин взбирается на Парнас.

— Я иду правильной дорогой? — спросил я.

Они кивнули и указали на скалы наверху. Я продолжил путь и, как впоследствии выяснилось, пересек тропинку, ведшую к хижине. Я шел все по той же широкой тропе, постепенно набирая высоту. Напротив простиралось еще одно высоко расположенное плато с участками вспаханной рыжей земли и ярко-зелеными полями. Внизу, далеко внизу, множество олив. Наконец дорога обогнула небольшую скалу и резко пошла вверх, к перевалу, позволяющему выйти на плоскогорье. Дул прохладный ветер. Плоскогорье лежало ниже меня: две-три мили зеленеющих полей и в дальнем конце — компактная группа из каменных домов. На западе и севере поросшие пихтой склоны. У гор был северный вид, они высились темной стеной. На востоке тоже пихтовые леса; крутые серые склоны по мере подъема становились все более голыми, деревья попадались реже, а потом и совсем исчезли; а над всем этим в форме арки вздымалась гора, к которой я шел, — грандиозная, изогнутая, затянутая облаками. Я спустился по каменистой тропе на плато и там увидел росшую из расщелин в камнях гвоздику и горную петрушку. Каменки распускали, красуясь, свои хвосты. Надо было идти к деревне: на плато никого не было, а я не знал, где та тропа, которая ведет налево. Стая серых ворон — зловещих хищных птиц — подозрительно поглядывала на меня из-за груды камней. Дойдя до деревни, я подошел к двум мужчинам, стоявшим поодаль от пашни. Большинство домов выглядели необитаемыми, обветшалыми. Мужчины оказались любопытными, но помогли: двое подошедших юношей показали мне тропу, вившуюся высоко в хвойном лесу, и я продолжил восхождение, следуя на звук пастушьих колокольчиков.

Я вышел на пастуха — загорелого доброжелательного человека, — расположившегося с семейством (жена и трое сыновей) под развесистой пихтой. Он объяснил мне, как идти дальше, пригласил пообедать с ними — помидорами, огурцами, йогуртом, козьим молоком. Это меню он подробно перечислил, радуясь, что может угостить странника, и чуть ли не умолял меня присоединиться к трапезе. Так я впервые познал удивительное гостеприимство парнасских пастухов. Все они были почти мифически добры. На поверхности молока я заметил частички навоза и попросил стакан воды. Они смотрели, как я пью, и улыбались. Я оглядел их временное пристанище из пихтовых ветвей и каменьев; вместо крыши — натянутая ткань; внутри несколько ковриков, одеяла, много закоптившихся горшков и сковородок. Выше пастухи живут в крошечных, но сложенных целиком из камня домиках; они стоят под нависшими утесами; рядом, за каменной оградой, загон для овец. Однако внутри та же цыганская простота — самодельные коврики, одеяла из овечьих шкур, несколько сковородок, кастрюль. И так они живут все лето.

Тропа круто вилась вверх по пихтовому лесу; казалось, ей нет конца. Вокруг было много птиц — синичек, корольков — и бабочек. Как будто снова вернулась весна. Пролетел черный дрозд. Наконец я вышел на каменистое неровное плато у западной вершины. Холодный ветер дул со стороны облаков, по-прежнему окутывавших горы. Тут тропа разветвлялась. Я заколебался, замедлил ход и впервые почувствовал себя неуверенно. Тогда я еще не догадывался, что пастухи живут и на такой высоте. Было холодно, облака угрожающе потемнели, видимый склон горы отливал серым цветом — холодным, зловещим. Ничего похожего на Грецию. Выбрав одну из троп, я пошел по ней дальше — к долине.

Вдруг я увидел, что за соснами клубится дымок, и воспрял духом. Услышав вдалеке звон колокольчиков, я быстро спустился по склону долины. Противоположный склон был крутой, каменистый, заваленный упавшими деревьями. Костер я нашел, но вокруг не было никаких признаков жизни — только тлеющие ветки, коврик из ползучих искр. Я огляделся и, думаю, не удивился бы, увидев, что меня окружили краснокожие индейцы или по меньшей мере бандиты. Но тут вновь выше меня, в лесу, послышался слабый звон колокольчиков. Я заторопился наверх, обливаясь потом и испытывая нестерпимую жажду. Звон колокольчиков становился все громче, и вот на открытом месте появились овцы. Уже через минуту я был в лагере пастуха. Меня принял глава семьи — суровый на вид, но обходительный старик. Ему хотелось знать обо мне все. К нам присоединились двое юношей и мужчина. Их хижина была просто щитом от ветра. Я видел их ложе: прямо на земле валялось несколько ковриков, шкуры и теплые пальто. Они преподнесли мне флягу, полную воды. Я подарил им сигареты. Похоже, все пастухи здесь без ума от сигарет. Старик предложил мне прилечь отдохнуть, поесть с ними. Но я спросил, как добраться до kataphygeion — хижины. Один из юношей вызвался проводить меня. Он взял свой пастуший посох, плащ и повел меня в гору. Юноша шел привычной для него, пружинящей походкой, широко шагая с камня на камень и сохраняя равновесие с помощью посоха. Со стороны это казалось просто, но я все время отставал. Время от времени он останавливался и задавал мне вопросы; иногда подбирал гильзы, оставшиеся со времен Гражданской войны, говорил о коммунистах. Я понял, что юноша против них, хотя было видно, что он потрясен тем, сколько потребовалось времени и людей, чтобы освободить от них Парнас. Мы выбрались из леса, миновали несколько небольших долин на пути к маячившей впереди вершине. Я спросил, как далеко до центрального пика. Два — два с половиной часа ходьбы, ответил юноша. Путь долгий и трудный. Он пытался объяснить, как туда дойти, но я не понимал многих слов и только еще больше запутался. Мы прошли мимо глубокой и узкой расселины. По словам юноши, на ее дне лежит снег; он остановился и бросил камень в зияющую пустоту. Камень несколько раз ударился о боковые стороны отверстия, а потом воцарилась странная тишина, бесконечная, как будто у пропасти не было дна. Я так и остался при этом убеждении.

Еще несколько минут — и мы у хижины, почти невидимой издали. Небольшой приземистый домик с круглой крышей, выходной трубой, без окон, словно молельня строгой секты. В ржавой железной двери зазубренные пулевые отверстия.

— Communista kaput, — сказал пастух.

Я попытался отпереть дверь ключом — она не поддавалась. Тогда пастух ее попросту выбил ногой — ключ не пригодился. Внутри — лежанки, матрасы, печка, лампы, пила, даже пара лыж. Меня приятно удивило, даже поразило, что греки смогли устроить такой пристойный приют. Я немного поговорил с пастухом; страшно хотелось есть, но не было желания делиться. Наконец, выкурив три сигареты, он ушел. Осмотрев запасы, я принялся за еду — съел треть сыра, треть булки, плитку шоколада. Было около трех часов. Я раздумывал, стоит ли сейчас штурмовать вершину или подождать до утра. В конце концов пришел к компромиссу: сегодня пойду на разведку, намечу путь, а восхождение отложу на завтра.

Надев лыжную куртку, я вышел из хижины; дул холодный, резкий, неожиданно сильный ветер. Я стал взбираться по каменистому склону прямо к нависшим облакам. Крутой и изнурительный подъем. Каждые несколько минут приходилось отдыхать. Цветы множились — колокольчики, мелкая розовато-лиловая горечавка и еще неизвестные нежные цветы насыщенного ярко-красного цвета. Попадалась заячья капуста, лихнис, цветущая камнеломка, торчавшая из торфяных щелей. Неожиданно сверху донесся — совершенно невероятный на такой высоте — звон пастушьих колокольчиков. На фоне неба, почти из облаков, выросла фигура с посохом, в туго перепоясанной шинели. Пастух тоже шел вверх, иногда останавливался и смотрел на меня сверху вниз. В просвете между проносившимися облаками я видел высоко над собой его коз. Я продолжал идти; каждый шаг давался все труднее. Но лучше преодолеть этот каменистый склон сейчас, решил я, и не повторять подъем завтра. Так легче. И вот я достиг высшей точки крутого склона; ветер с бешеной силой налетел на меня, от него перехватывало дыхание, обдавало ледяным холодом, я еле удерживался на ногах. Однако внизу, к моему величайшему изумлению, лежала широкая котловина; наклонно поднимаясь, она в двух местах переходила в остроконечные вершины и седловину, за которой высились еще пики. Справа я видел места névé[343], снег ослепительно сверкал на скалах и каменистом склоне. Внизу, в котловине, местами зеленела трава; в одном углу разбил лагерь пастух. Я оказался в раю верхнего Парнаса.

Эта огромная котловина в окружении горных пиков — совершенно особый мир с низинами, поросшими сочной травой и цветами, стойбищами пастухов. Горное убежище. За то время, что я добирался до седловины, небо расчистилось и мир стал прекрасен. Я почувствовал себя свободным, здоровым, без малейших признаков усталости. По камням я пробирался со скоростью пастухов, получая удовольствие от необходимости постоянно принимать мгновенное решение и проявлять чудеса ловкости. Взобравшись на седловину, я увидел сразу несколько пиков. Проблема заключалась в том, чтобы определить, какой из них Ликерий[344], самая высокая точка Парнаса. Все казались примерно одной высоты, хотя самый дальний, по другую сторону огромной котловины, был вроде бы выше остальных. Я видел двух пастухов, но они были очень далеко от меня, слишком далеко, чтобы идти и спрашивать. Я склонялся к компромиссу: можно взобраться на один из ближайших пиков, сочтя его самым высоким, — все равно я уже на Парнасе. Солнце клонилось к закату. Я спустился и вновь поднялся на другую седловину. Горные вороны кружили над головой; цветы были повсюду — горные астры, золотисто-желтые, похожие на маргаритки цветы и множество ярко-розовых гераней. Когда я оказался наверху новой седловины, то до того момента невидимый пик-великан обрисовался четко. Правильная форма, округлая вершина; но расположен слишком далеко, чтобы успеть подняться на него до темноты, — так, во всяком случае, мне казалось. Почувствовав разочарование, я попытался лгать самому себе. Можно сочинить историю о том, как я забрался на вершину, полагая, что именно она — высочайший пик Парнасских гор. Ближайший пик был с южной стороны, туда я и решил направить свои стопы. За ним находилась еще одна котловина, богатая растительностью, — там паслась крупная отара овец и стоял пастуший лагерь.

Почти все облака разошлись, и вид с вершины пика был превосходный. Но в миле к востоку все тот же непокоренный округлый купол вздымался надо мной, по-прежнему дразня и мучая. Я сел рядом с пирамидкой, сложенной из камней, и съел немного шоколада. Заходящее солнце подчеркивало все контуры, темно-синие тени, фиолетовые холмы внизу — в долинах и на равнинах. Вдалеке виднелось голубое море. Мною овладела усталость, я испытывал удовлетворение, но не совсем полное. Я вновь посмотрел в бинокль на Ликерий, бессознательно припомнив тот символический смысл, какой придавал его покорению.

И вдруг, почти бессознательно, я направился к Ликерию, несмотря на поздний час и сильную усталость. Прежняя решимость вдруг ожила во мне и заставила идти. Я почти бежал вниз по склону к подножию Ликерия и стал взбираться на пик с немыслимой скоростью. Но подъем был слишком крутой — не взбежишь. Я замедлял шаг, останавливался отдохнуть, смотрел на мир у моих ног. Ближе к вершине наткнулся на цветущие фиалки, крупные пурпурные цветы, — изумительное зрелище; неподалеку цвела золотистая камнеломка. Вспугнул двух глухарей и крупных коричневых куропаток, с шумом вспорхнувших с земли. Дальний склон Ликерия обрывистый — просто огромная пропасть. В состоянии нарастающей экзальтации я, совершив зигзаг, ступил наконец на ровную плоскость, на которой тоже была выложена каменная пирамидка. Чувство победного ликования, полного удовлетворения охватило меня — наслаждение чуть ли не на молекулярном уровне. Солнце еще не опустилось за горизонт. На расстоянии двадцати миль ни одного облачка, небо чистого и ясного синего цвета; и пьянящее ощущение, что высоко вознесенный над миром ты теперь вдали от всего — городов, обществ, тревог, верований, времен, — ты центральная точка во Вселенной: ведь ты решился, достиг цели и теперь пожинаешь плоды. Природный монастырь духа.

Вокруг были другие горы, долины, равнины, моря, но у меня не было никакого желания знать их названия — достаточно просто сознавать, что их великое множество. Горные стрижи рассекали воздух, падали вниз, в пропасть, или проносились на сумеречный восток. По позолоченным вершинам тянулись длинные тени.

Кто-то написал на прекрасном классическом греческом языке слово φωζ — «свет», выложив его камнями рядом с пирамидой. Даже я загорелся и решил оставить письменное свидетел