Book: Богатырская дружина Мономаха. Русь в огне!



Богатырская дружина Мономаха. Русь в огне!

Вадим Николаев

Богатырская дружина Мономаха. Русь в огне!

Купить книгу "Богатырская дружина Мономаха. Русь в огне!" Николаев Вадим

Посвящается памяти Бориса Александровича Рыбакова


Какие искривленные, глухие, узкие, непроходимые, заносящие в сторону дороги избирало человечество, стремясь достигнуть вечной истины, тогда как перед ним весь был открыт прямой путь, подобный пути, ведущему к великолепной храмине, назначенной царю в чертоги. Всех других путей шире и роскошнее он, озаренный солнцем и освещенный всю ночь огнями; но мимо него в глухой темноте текли люди. И сколько раз, уже наведенные нисходящим с небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга: где выход, где дорога? Видит теперь все ясно текущее поколение, дивится заблужденьям, смеется над неразумием своих предков, не зря, что небесным огнем исчерчена сия летопись, что кричит в ней каждая буква, что отвсюду устремлен пронзительный перст на него же, на него, на текущее поколение, но смеется текущее поколение и самонадеянно, гордо начинает ряд новых заблуждений, над которыми также потом посмеются потомки.

Н. В. Гоголь, «Мертвые души»

Часть I

Одиннадцатый век

Как делают великих князей

Тринадцатого апреля 1093-го, или по тогдашнему летосчислению 6601 года, великий киевский князь Всеволод Ярославич, много и долго болевший, наконец преставился.

На следующий день в одном из залов княжеского дворца сидели трое мужчин. Точнее говоря, мужчинами можно было назвать только двоих из них – черниговского князя Владимира, прозванного Мономахом (Единоборцем) по имени его деда, ромейского (византийского) императора Константина Мономаха, и еще его родного брата, переяславского князя Ростислава. Оба они были сыновьями покойного Всеволода. Третий, новгородский князь Мстислав, старший сын Мономаха, был юношей почти семнадцати лет.

Каштановые кудри Мономаха, не закрывавшие его высокий лоб (унаследованный и старшим сыном), светились, как красное солнце, рядом с русоволосыми Ростиславом и Мстиславом. Князь был невысок ростом, но отличался крепким и большим телом.

– Что ты беспокоишься, брат?! – горячо говорил Ростислав. – Святополк у себя в Турове, а ты здесь, в Киеве. Кому, как не тебе, быть великим князем?

– Изяслав, отец Святополка, был старше нашего отца, – возразил Мономах. – Что, если Святополк затеет усобицу?

– Какая усобица, брат?! – воскликнул Ростислав. – В наших руках – все дружины Левобережья, а у Святополка только семьсот собственных отроков. Кто он есть против нас? И разве Владимир Святой не был лишь побочным сыном?

Мстислав молчал, внимательно слушая, что говорят отец и дядя. Он всей душой желал, чтобы отец, с которым его связывала крепкая мужская дружба (хотя виделись они не так уж часто), стал великим князем.

Братья еще немного поговорили, после чего отправились в собор святой Софии на погребение Всеволода.

Вечером этого дня в доме боярина Яна Вышатича (того самого, который много лет назад подавил восстание волхвов) собрались виднейшие бояре Киева.

– Все мы знаем, – говорил Ян Вышатич, седобородый старик, – какое воровство творилось при Всеволоде. А князь, будучи болен, и не подозревал об этом.

– Но Мономах не Всеволод, – заметил кто-то из бояр. – Он не потерпит воровства.

– Мономах еще хуже, – решительно сказал Вышатич. – Я знаю, что он из себя представляет. Он захочет полной власти над всеми нами. Разве такой великий князь нам нужен? Нам нужен князь, который был бы нам всем обязан, и такой князь есть.

– Кто же это? – спросили Вышатича.

– Тот, кто и должен стать великим князем по лествичному порядку. У Ярослава Мудрого было три сына – Изяслав, Святослав и Всеволод. То есть, конечно, было больше, но я говорю о главных. Святослав, хоть и был средним сыном, выгнал Изяслава из Киева и беззаконно княжил целых три года. Только его смерть восстановила порядок. Князем снова стал Изяслав и правил два года, вплоть до битвы на Нежатиной Ниве, где он был убит. Ему наследовал Всеволод как последний из сыновей…

– Что ты нам это говоришь? – нетерпеливо перебил молодой боярин. – Мы и так это прекрасно помним.

– Всегда полезно вспомнить прошлое, – мудрым голосом заметил Вышатич и добавил: – Кто не помнит прошлого, у того и будущего быть не может. Итак, Изяславу наследовал Всеволод. Но теперь, когда Всеволод мертв, разве не Святополк, старший сын Изяслава, должен стать великим князем? Ведь лествичный порядок состоит, как известно, в том, что после смерти великого князя ему наследует ближайший из его братьев. И это разумно, что наследует брат, а не сын, потому что дядя, конечно, опытнее племянника. Но когда братьев больше не осталось, престол должен получить сын самого старшего брата. В нашем случае это Святополк.

– Какой-то жалкий князь из Турова, которого пять лет назад изгнали новгородцы? – скептически спросил все тот же молодой боярин.

– Вот именно! – воскликнул Вышатич. – Каково ему будет сразу после Турова получить киевский златой престол? Разве он не будет благодарен нам по гроб жизни?

Решено было немедленно отправить гонца в Туров с известием о смерти Всеволода и с приглашением на великое княжение. Гонцу велено было гнать во весь опор, не щадя лошадей. По расчетам Вышатича двадцать четвертого, в день Антипасхи, Святополк должен был быть в Киеве.

На следующий день у Мономаха состоялась беседа с Вышатичем. Мономах тщательно готовился к ней, понимая, что без поддержки киевского боярства великим князем ему никогда не стать.

– Мы готовы, Владимир Всеволодович, признать тебя великим князем, – начал Вышатич, – но нам нужны определенные обязательства.

– Какие? – спросил Мономах.

– Воровство, творившееся при твоем отце, должно быть прекращено. Я не виню покойного князя, боже упаси, – он был болен и ничего не знал. Но теперь виновные должны быть наказаны, а деньги возвращены в казну.

– Я бы сделал это и без твоего совета, – твердо сказал Мономах.

– Все ложные пени со стороны княжеских судей и сборщиков должны быть отменены, – продолжал Вышатич.

Мономах молча кивнул.

«Они хотят сделать меня боярским князем, – подумал Мономах. – Что же, пусть лишь введут меня в собор святой Софии, а там все равно все будет по-моему».

– Я согласен, – ответил Мономах.

– И ты готов целовать крест святой?

– Да, готов. – Тут же это было проделано.

– Теперь, – сказал Мономах, – я хотел бы спросить: сколько мне еще ждать?

– Дней девять-десять. Я верю тебе, князь Владимир, но не все бояре так к тебе расположены. Я должен уговорить их.

На этом они и разошлись. Мономах доверял Вышатичу не больше, чем тот ему, но думал, что поединок он выиграл.

Между тем происходящее живо обсуждалось в народе. Всеволода ремесленники не то чтобы не любили, но, во всяком случае, не уважали и норовили рассказывать о больном князе веселые байки, высмеивавшие его старческое слабоумие. Все были недовольны воровством и непомерными поборами, все жаждали перемен.

Мономах был для них только сыном своего отца, и видеть князем его никто не хотел. Однако его княжение казалось делом неизбежным.

Тем временем приближался день Антипасхи. Когда Святополк прислал к Вышатичу гонца с посланием о том, что стоит под Киевом и готовится к торжественному въезду в город, Вышатич начал действовать. Его люди распространяли по городу слухи о том, что в Киев въезжает Святополк Изяславич. Народ оживился: в никому не известном Святополке видели долгожданного избавителя, при котором наступит хорошая жизнь.

Двадцать четвертого апреля, как и было рассчитано, Святополк, высокий и худой, въехал в стольный град. Ремесленники встречали его с радостью; особенно покорил туровский князь всех тем, что несколько раз приостанавливал коня и заговаривал с простыми людьми.

Мономах, Ростислав и Мстислав, оповещенные о случившемся, поехали к Софийскому собору встречать Святополка. Мономах проклинал себя за то, что поверил старой лисице Вышатичу и не ввел в город дружины Левобережья.

– Нас коварно обманули, брат, – говорил ему Ростислав. – Но сила по-прежнему на нашей стороне. Мы должны начать усобицу.

Мономаху очень хотелось последовать совету Ростислава, но тогда он, и без того непопулярный, выглядел бы в глазах народа зачинщиком смуты, а этого он не желал.

И он отрицательно покачал головой.

Между тем к собору подъехал Святополк со своей свитой. Два будущих соперника, давно уже не видевшие друг друга, стали лицом к лицу.

Первым заговорил Мономах:

– Приветствую тебя, Святополк Изяславич. Садись на престол отца моего, ибо прежде это был престол твоего отца.

Мономах, как видим, умел держать удар.

– Приветствую и я тебя, Владимир Всеволодович, – елейным голосом отвечал Святополк. – Ценю твое миролюбие и дружбу и торжественно клянусь отвечать тебе тем же.

Князья, бояре и дружинники спешились и пошли в собор. Мономах и Мстислав чуть задержались.

– Как же так, отец? – спросил Мстислав, чуть не плача. – Ведь великим князем должен был стать ты.

– Стало быть, так угодно Богу, сынок, – ответил Мономах, потрепав Мстислава по русым волосам. – И потом, – добавил он чуть погодя, – наше дело еще не проиграно.

Святополк был торжественно введен в Софийский собор, и все, включая Мономаха, принесли ему присягу верности.

– Ты – князь наш, где увидим твой стяг, там и будем с тобой! – выкрикнул кто-то из великокняжеских дружинников.

Никто не знал, что для Руси наступают двадцать тяжелых лет.

Изгой

В те времена окрестности Тьмутаракани, самого дальнего города Киевской Руси, кишели шайками разбойников. Одна из таких шаек ночью поджидала того, кто осмелился бы в поздний час проехать по дороге, ведущей в город.

Наконец на дороге показались два всадника. Оба они были высоки и широки в плечах, особенно тот, что ехал слева. Завидев разбойников, он наклонился к своему спутнику:

– Ну что, Борей, боишься?

– Я ничего не боюсь, князь, – спокойно ответил тот.

Всадники поравнялись с разбойниками.

– Здорово, добры молодцы! – приветствовал их атаман. – Сами отдадите добро или помочь?

– А вы, братцы, знаете, кто я такой? – вопросом ответил всадник, ехавший слева.

– Уж не великий ли князь? – ехидно спросил кто-то.

– А ты не так далек от правды, – серьезно ответил всадник. – Я князь Олег Святославич, и это я должен сейчас сидеть на киевском златом престоле.

– Да что ты врешь?! – возмутился атаман. – Всякому известно, что князь Олег в плену у греков.

– Как видишь, уже не в плену, – сказал всадник.

Тут только разбойники обратили внимание на то, что у всадника не было бороды, а были одни лишь светлые густые усы. Такие же усы (и тоже без бороды) носил, по слухам, покойный князь Святослав.

– Допустим, что ты Олег Святославич, – вступил в разговор тот разбойник, которого считали самым умным и который был правой рукой атамана. – Но разве не Изяслав был старшим из сыновей Ярослава? Вот потому-то его сын Святополк и стал великим князем. Сам Мономах, сын Всеволода, добровольно уступил ему княжение.

Даже здесь, в Тьмутаракани, знали уже о смене князя.

– Мой отец Святослав отнял престол у Изяслава не просто так, а потому что имел бумагу от Ярослава Мудрого, где тот завещал киевский престол ему как самому смышленому из своих сыновей.

– Почему же он ждал так долго? – поинтересовался разбойник. – Изяслав правил в Киеве целых девятнадцать лет, пока Святослав не сверг его.

– Мой отец надеялся уговорить Изяслава, хотел, чтобы тот миром отдал ему власть, – сказал Олег. – Уговоры не подействовали, и отец, не желая смуты, уступил. Больше того, он помогал ему, составил вместе с ним и Всеволодом «Правду» Русской земли. Но Изяслав мало прислушивался к его советам. Из-за него мы проиграли половецкому хану Шарукану битву на реке Альте. И тут же случилось восстание в Киеве. Изяслав и Всеволод позорно бежали из стольного града, а народ провозгласил князем язычника Всеслава Полоцкого. Конечно, потом власть Изяслава восстановилась – при помощи польского войска, но он был бездарным князем, это все видели. И тогда, еще через пять лет, мой отец, поддержанный Всеволодом, сверг Изяслава. Наконец-то Русь получила достойного князя. Моего отца прославлял в своих песнях сам великий Боян. Жаль, что правил отец недолго, – всего три года. Если бы с самого начала выполнили завещание Ярослава, все было бы иначе.

Насчет завещания Олег врал, но эта ложь была хорошо продумана.

Его рассказ произвел на разбойников впечатление, однако умный разбойник не унимался:

– Тебе-то ведь никто ничего не завещал. По какому же праву ты требуешь себе киевский престол?

– Меня поддерживает сам император Алексей Комнин.

– Которому ты продал Русь за власть в Киеве?

– Отчего же? Русь заинтересована в хороших отношениях с греками.

Олег умолчал о том, что в случае прихода к власти с помощью ромейского императора обещал принести тому вассальную присягу. Ради власти он был готов на все.

– И что же, ты собираешься идти на Киев? – ехидно спросил атаман. – Вдвоем со своим слугой?

– А что, Борей, возьмем мы с тобой вдвоем Киев? – весело спросил Олег.

– Отчего же не взять, князь, возьмем, – совершенно серьезно сказал Борей.

Разбойники захохотали.

– Это, конечно, шутка, – пояснил Олег. – У нас пока цель поскромнее – взять Тьмутаракань.

Наступило молчание. Разбойники напряженно обдумывали предложение Олега, казавшееся им вполне серьезным. Ведь Тьмутаракань, которой сейчас владел князь Давыд Игоревич, переходила из рук в руки, как уличная девка. Почему же Олег Святославич (а в том, что перед ними не обманщик, они уже не сомневались), человек, судя по всему, бесстрашный и бесшабашный, не сможет завладеть ею? Ему надо лишь набрать большое войско, а разбойников вокруг города, с которыми они поддерживали самые тесные связи, было, как уже говорилось, очень много.

До сих пор они грабили на больших дорогах, а тут им предлагалось серьезное дело. И кто знает, не войдут ли они в случае успеха в дружину этого родовитого князя, претендующего к тому же на киевский престол и похваляющегося поддержкой ромейского императора?

– Ну как, други, – спросил Олег, – согласны вы помочь мне?

– Согласны, – ответил за всех атаман, и все остальные в едином порыве вскинули руки вверх.

– Много ли вы знаете таких, как вы?

– Достаточно, – сказал атаман.

– Способны ли вы набрать для меня большое войско?

– Способны.

– И как скоро?

– За сколько дней Бог сотворил мир? – снова вступил в разговор умный разбойник.

– Известно за сколько, – произнес Борей. – За шесть. А на седьмой отдыхал.

– Так вот, – теперь уже говорил атаман, – мы тоже постараемся уложиться в шесть. Но на седьмой отдыхать не будем, а пойдем брать город.

– Хорошо, – отозвался Олег. – Действуйте. Только действуйте осторожно. В городе ничего не должны знать, чтобы они не успели подготовиться к обороне.

Атаман кивнул.

– Что же, в добрый час, – подытожил Олег. – А мы с Бореем пока найдем приют в какой-нибудь веси и будем ждать. Обещаю вам, что не забуду этой случайной встречи на дороге. Если дело удастся, все войдете в мою дружину.

Разбойники возликовали.


Князь Олег Святославич, только что появившийся на страницах нашего романа, был весьма примечательной фигурой. В молодости он был дружен со своим двоюродным братом Владимиром Мономахом. Дружба эта началась в 1076 году, еще при жизни Олегова отца, когда оба родича были посланы в Польшу воевать против чешского короля Вратислава. Она оказалась настолько крепкой, что Мономах предложил Олегу стать крестным отцом своего первенца Мстислава, и Олег охотно согласился.

Когда они делили тысячу гривен, взятых у чехов как дань, Мономах во избежание лишних споров предложил поделить деньги по-братски.

– Лучше всегда все делить поровну, – говорил он, – а не считать, кто сделал больше, а кто – меньше.

Олег не возражал.

Затем Олег жил в Чернигове, при дворе своего дяди Всеволода, бывшего тогда местным князем. Никто не знал, что Олег лелеет честолюбивые планы. Он вступил в тайные сношения с другим своим двоюродным братом, Борисом Вячеславичем, который в 1077 году с боем взял Чернигов, однако продержался там всего лишь восемь дней. В следующем, 1078 году Олег неожиданно бежал из Чернигова в Тьмутаракань, где его ждали Борис Вячеславич вместе с родным братом Олега Романом. Главой собранного войска единодушно был признан Олег, как старший сын человека, еще совсем недавно княжившего в Киеве. Поскольку русских воинов катастрофически не хватало, за помощью не побрезговали обратиться к половцам.

Началось все для мятежников более чем удачно. Разбив войска Всеволода на Сожице, неблагодарный Олег со своими половцами вступил в Чернигов и правил им тридцать девять дней. Свою неслыханную дерзость он обосновывал тем, что его отец Святослав княжил в Чернигове раньше Всеволода. Он набирал (в основном из тех же половцев) новое пополнение, готовясь к походу на Киев и уже тогда мечтая о киевском престоле.



Но изгнанный из Чернигова Всеволод обратился за помощью к брату, великому князю Изяславу. Хотя отношения между братьями изрядно охладели после участия Всеволода в заговоре Олегова отца Святослава, Изяслав согласился помочь – не из любви к брату, а из опасений за собственную власть. Олега, считал он, надо было остановить, пока тот не собрал слишком большое войско.

Третьего октября 1078 года состоялась знаменитая битва на Нежатиной Ниве, в которой пал великий князь Изяслав, а со стороны мятежников погиб Борис Вячеславич. Битву мятежники проиграли, и Всеволод стал новым великим князем. Олег отступил обратно в Чернигов, но вскоре в город вошел Мономах, которому отец отдал свое бывшее княжество. Старый друг и кум, располагавший большими силами, изгнал Олега из города, и тот вывел остатки некогда могучего войска через Восточные ворота.

Далее войско Олега распалось на разрозненные дружины, бежавшие в степь по направлению к Тьмутаракани. Одной из этих дружин руководил его брат Роман, красавец, любимец женщин. В черный для Олега день князю сообщили, что брат убит половцами, а труп его брошен на съедение диким зверям. Никто не знал, где лежит труп, и Олег не мог даже похоронить брата. Он не сомневался, что половцы были подкуплены Всеволодом (хотя это было не так, и Роман сам был виноват в своей смерти, проявив излишнюю горячность). Олег поклялся отомстить ненавистному дяде.

В дороге воины умирали от нехватки еды и разных болезней, и в Тьмутаракань Олег явился лишь с горсткой людей. Там его взяли в плен хазары и продали ромейцам. Он и это, обезумев от ненависти, приписывал козням Всеволода.

Более двух лет Олег томился в заключении на острове Родос. От своих стражников он, быстро выучивший греческий язык, знал, что в Киев направлено послание с требованием выкупа. Но Всеволод, разумеется, не собирался платить никакого выкупа за изменника.

Все внезапно изменилось в 1081 году, когда великий доместик Алексей Комнин сместил императора Никифора III и вынудил того постричься в монахи. Алексей не считал себя узурпатором, поскольку его дядя Исаак в пятидесятые годы уже правил Ромеей.

Олег сразу же был приглашен ко двору, и новый император принял его с большим радушием. Русский архонт, как его здесь называли, женился на знатной ромейке Феофании Музалон. Она, правда, вскоре умерла из-за неудачных родов, но свершилось главное – Олег стал для ромейцев своим.

Он все меньше думал о далекой Руси, пировал, наслаждался прекрасными телами ромейских женщин. Император Алексей часто принимал его наедине, они много и подолгу беседовали. Никогда еще Олег не был так счастлив, как в эти ромейские годы.

Но по прошествии двенадцати лет все закончилось так же неожиданно, как и началось. Император пригласил Олега к себе, и Олег пошел, как ходил обычно, никак не ожидая, что эта встреча будет последней.

Он сразу же заметил, что Алексей, обычно приветливый и улыбчивый, на этот раз серьезен и сосредоточен.

– Архонт Олег, – начал император, – беседы с тобой всегда доставляли мне истинное удовольствие. Я чтил и чту твою дружбу. Но я – правитель и обязан даже в часы досуга думать о благе государства. У меня на тебя были и остаются определенные виды. До сих пор не время было для осуществления моих замыслов, но сейчас все изменилось.

– Что же произошло? – спросил Олег, теряясь в догадках.

– Умер великий киевский князь Всеволод.

Даже чувственные наслаждения не доставляли Олегу такой острой радости, как та, которую он испытал, узнав о гибели ненавистного врага. Только одно омрачало его радость – то, что он так и не успел отомстить Всеволоду.

– Кто стал новым князем? – спросил Олег, не сомневаясь в ответе.

Однако ответ был совсем не таким, какого он ожидал:

– Князем стал Святополк, сын Изяслава. Говорят, будто бы Владимир Мономах добровольно уступил ему власть, соблюдая закон старшинства. Но я в это не верю. Здесь ясно видны козни киевской знати. Теперь на Руси неизбежна смута. Она может начаться не сразу, чуть позже, но она неизбежна. И вот тут-то пробил твой час, архонт Олег. Ты должен ехать на Русь и попытаться стать великим князем. Я со своей стороны готов поддержать тебя своим войском.

– На каких условиях? – спросил Олег, понимая, что задаром такая помощь не оказывается.

– Русь должна стать областью Ромеи. Это то, что касается политики. А вот то, что касается веры. Киево-Печерская лавра, враждующая с нашим митрополитом, должна быть упразднена.

Олег согласился не раздумывая. Сумасшедшая жажда власти, казалось бы, угасшая в нем за долгие годы праздности и удовольствий, вновь пробудилась с неистовой силой.

Довольно быстро они обговорили план действий, а на следующий день ромейский корабль уже вез Олега вместе с верным слугой Бореем по Понту Евксинскому к Тьмутаракани.

План, разработанный императором Алексеем и Олегом, был четок и ясен. Сначала Олег, набрав себе войско, берет Тьмутаракань и закрепляется там. Затем, выждав какое-то время, он при помощи половцев отбирает у Мономаха, ставшего после смерти Всеволода главным его врагом, Чернигов. И наконец, на последнем этапе в дело вступает ромейское войско, совместно с которым Олег берет Киев и захватывает власть на Руси.

Атаман сдержал свое слово, и уже вечером следующего дня Олег Святославич проводил смотр войска. Смотром он остался вполне доволен.

Потом, на рассвете, вооруженные до зубов разбойники на конях окружили Тьмутаракань. Город, где, как в библейском Вавилоне, смешались чуть ли не все наречия и народности, не был готов к внезапному штурму и сдался без боя.

Олег жестоко отомстил хазарам за давнишний плен. Он забыл о том, что несчастье помогло счастью и что, если бы не этот плен, он бы никогда не сблизился с императором Алексеем. Он помнил только о нанесенной ему обиде, и по его приказу все жившие в городе хазары были вырезаны до единого человека.

Князь Давыд Игоревич в панике бежал. С горя он стал разбойничать на море и почти полностью ограбил купцов в устье Днепра.

Половцы

Вскоре после прихода Святополка к власти в Киев явилось половецкое посольство. Все прекрасно помнили, как в прошлом, засушливом году половцы штурмовали пограничную линию на реке Суле и захватили русские села на обоих берегах Днепра.

Однако на этот раз половцы, узнавшие о смерти Всеволода, пришли с миром. Но Святополк не стал ни разбираться в этом, ни слушать чьи-то советы. Он давно уже лелеял мысль о том, чтобы разогнать старую дружину и заменить ее людьми, преданными только ему. Боярам подчиняться он тоже не собирался, так что расчеты мудрого Вышатича не оправдались. Святополк, как и Мономах, хотел править сам, но, в отличие от последнего, не отличался большим умом.

Потому-то он и запер половецкое посольство в избе. Половцы были враги, они явно готовили какой-то коварный план, и их следовало изолировать. На более глубокие рассуждения Святополк не был способен.

Половцы, узнав об оскорблении, нанесенном их посольству, стали собирать войско.

В Киеве же были заняты совсем другими делами. Святополк увлекся заменой дружины и подбирал новых людей – в основном известных ему по Турову.

В эти дни к нему во дворец явился Вышатич. У Святополка не было никакого желания говорить с тем, но отказать влиятельному боярину он не мог – это было бы слишком.

– Что ты творишь, князь Святополк? – с самого порога начал Вышатич. – Гонишь старшую дружину и приближаешь своих?

– Я князь. Что хочу, то и делаю. А хочу я, чтобы мне служили верные люди.

– За любую верность надо платить, – заметил Вышатич. – Ты знаешь притчу о прикованном к столбу рабе и о сердобольном прохожем?

– Нет, не знаю. Расскажи, – благодушно предложил Святополк. Слушать притчи он любил.

– Один раб, провинившийся перед своим хозяином, был за то прикован им к столбу, – начал Вышатич. – Раб был наг, в одной лишь повязке, препоясавшей чресла. Было жарко, его кусали мухи, слепни и оводы. Шедший мимо прохожий сжалился над ним и отогнал насекомых. «Что ты наделал? – вскричал раб. – Эти уже наелись, они кусали небольно, я к ним привык. А сейчас налетят новые, голодные, они закусают меня до смерти».

– Пусть мои слуги кусают Русь, как слепни и оводы, – отвечал Святополк. – Пусть медовуха и брага текут у них по усам и попадают в рот, лишь бы они верно служили мне.

– И бояр ты слушать тоже не собираешься?

– Негоже великому князю слушать бояр.

– Неблагодарный! – вскричал Вышатич. – Или ты забыл, что это мы сделали тебя великим князем?

– Великим князем меня сделал лествичный порядок, – невозмутимо сказал Святополк.

– Ты, князь, дурак или глумишься надо мной? – возмутился Вышатич. – Неужто ты не понимаешь, что, не будь моей хитрости, Мономах захватил бы киевский престол?

– Что было, то прошло, – невозмутимо произнес Святополк.

Взбешенный Вышатич вышел из тронной залы, не прощаясь и проклиная себя за жестокую ошибку.


Тем временем в Киев пришло известие о том, что множество половцев осадили город Торческ. Святополк немедля отпустил запертых послов, но было уже поздно: половцы больше не хотели мира, они хотели войны.

Святополк тоже стал готовиться к войне, тем более что новые дружинники жаждали испытать себя в деле. «Иди, князь», – говорили они едва ли не в один голос.

И снова к Святополку явился Вышатич.

– Не вздумай ходить против них, – предостерег он князя. – Мало у тебя воинов.

– У меня семьсот воинов, – возразил Святополк. – Они могут им противостоять.

– Если бы ты выставил хоть семь тысяч, и то было бы худо, – заметил Вышатич. – Земля наша оскудела от войн. Надо искать мира.

– Мира? – повторил Святополк, сам же этот мир загубивший. – А может быть, ты посоветуешь ждать, пока они возьмут Торческ? И после другие города?

– Раз уж непременно желаешь воевать, – сказал Вышатич после паузы, – пошли к брату своему Владимиру. Он поможет тебе.

Вышатич не любил их обоих, но сейчас он думал об опасности, грозившей Русской земле.

Этому совету Святополк внял, поразмыслив, что семиста отроков все-таки недостаточно. Мономах, получив послание, начал спешно собирать воинов, а одновременно написал брату Ростиславу и сыну Мстиславу, чтобы те готовились к битве с половцами.

Когда все трое прибыли в Киев, то встретились со Святополком в монастыре святого Михаила. Был при их встрече и Вышатич.

– Ну что, Святополк Изяславич, – ехидно сказал Мономах, – вольно тебе было запирать половецких послов в избе? Половцы шли на Русь с миром, а благодаря тебе идут теперь с войной.

– Издевайся, Владимир Всеволодович, издевайся, – не полез за словом в карман Святополк. – Я ведь знаю, что не по доброй воле ты уступил мне киевский престол. И представляю, как грызет тебя зависть. Да только ничего теперь не поделаешь. Править мне Киевом до самой смерти.

– Скорей бы эта смерть наступила! – воскликнул Ростислав, поразив даже старшего брата.

– Значит, распри ведете между собой?! – вмешался в разговор разъяренный Вышатич. – А поганые губят Русскую землю. После разберетесь, а сейчас немедленно отправляйтесь навстречу поганым – либо с миром, либо с войною.

– В самом деле, – спокойно сказал Мономах, – оставим распри. Войска готовы, двинемся же в путь.

Они со Святополком поцеловали друг другу кресты.

Стугна

Двадцать шестого мая киевские войска встали на берегу реки Стугны. На другом берегу стояло половецкое войско со стрельцами в первых рядах. Во главе его был сам Тугор-хан, вошедший в русские былины как Тугарин Змеевич.

Князья совещались с дружинниками.

– Пока стоим за рекой, – предложил Мономах, – заключим мир с ними.

Он был тут же поддержан Ростиславом, Мстиславом и дружинами всех троих. Будь здесь Вышатич, он бы, без сомнения, тоже высказался за.

Но молодая киевская дружина хотела войны.

– Хотим биться, – сказал один.

– Перейдем на другую сторону реки, – вторил другой.

– Дело говорите, – кивнул Святополк.

Спорить с великим князем и начальником войска было бессмысленно.

Они стали переходить через Стугну. Вода сильно вздулась, и Мономах подумал о том, что это плохая примета.

Они миновали город Треполь и, став между валами, поставили стяги. Стрельцы, готовясь к бою, выдвинулись вперед. Половцы, подойдя близко к валу, тоже поставили свои стяги, и наконец, после всех этих приготовлений, оба войска ринулись друг на друга.

Святополк шел справа, Мономах и Мстислав – слева, а в центре был Ростислав. Тугор-хан удачно почувствовал самое слабое место и ударил по Святополку. Храбрецы из его дружины бежали почти сразу. Бежал и сам Святополк, запершись в Треполе.

Расправившись с правым крылом, половцы навалились всеми силами на остальных. Тут они нашли гораздо более мужественных противников, и сражение было жарким, но в конце концов Мономах с родичами тоже вынуждены были бежать.

Добравшись до Стугны, Мономах и Ростислав, оба потерявшие в бою коней, решили перейти реку вброд. Однако Ростислав выбрал неверный путь, и его подхватило сильное течение. Мономах бросился на помощь к брату, но едва не утонул сам и был отнесен течением в сторону. Добравшись до другого берега, он тупо стоял там до тех пор, пока волны не прибили к его ногам тело Ростислава. Он вытащил брата на берег, пытался сделать все, что возможно в таких случаях, но это было тщетно.

Кто-то тронул его за плечо. Он обернулся и увидел Мстислава, которого потерял из виду еще во время боя.

– Сынок, – прошептал Мономах, обнимая его, – живой, ты живой.

– И ты жив, отец, – сказал Мстислав. – Благодарение Богу!

Потом оба они молча стояли над телом Ростислава.

Неожиданно Мономах в несвойственном для него страстном порыве упал на колени и, подняв глаза к небу, воскликнул:

– Господи, об одном молю: дай мне отмстить половцам и дай мне покарать Святополка, виновника этого позора и убийцу моего брата!

Мстислав же начал тихо молиться за душу погибшего дяди.

Только одно могло как-то утешить Мономаха, если бы он об этом знал: это было его первое и последнее поражение в бою за всю жизнь.


Половцы, убедившись в полной победе, начали грабить окрестности. Часть их направилась к Торческу, осада которого была ослаблена Тугор-ханом из-за битвы на Стугне.

Когда совсем стемнело, Святополк, в сопровождении всего лишь двух спутников, поскакал в Киев. Прибыл он туда утром и сразу же увидел гроб, за которым шло множество людей. Это хоронили Яна Вышатича, не пережившего известия о разгроме.

На следующий день были другие похороны – хоронили Ростислава. Мстислав немного отстал и теперь нагонял идущих. Неожиданно он услышал сзади такие слова:

– Ну и дела! Утоп, а хоронят как героя.

Мстислав резко обернулся. Этого человека он помнил в лицо. То был один из молодых дружинников Святополка, который рьяно настаивал на битве, а потом в числе первых бежал с поля боя. Мстислав не сдержался и ударил мерзавца по лицу рукояткой меча.

Ростислав был торжественно погребен в Софийском соборе рядом со своим отцом Всеволодом Ярославичем.

Торческ

Половцы продолжали осаждать Торческ. Торки храбро сопротивлялись и убили многих своих врагов. Тогда Тугор-хан усилил осаду; к тому же половцам удалось отвести от города воду. Изнемогая от голода и жажды, люди послали к Святополку, сообщая, что, если он не пришлет им еды, они вынуждены будут сдаться.

Святополк прислал еду, но из-за множества половецких воинов пробраться в город не было никакой возможности.

Тем временем половцы разделились надвое: половина осталась осаждать Торческ, а другая половина двинулась к Киеву, совершив набег в местах между Киевом и Вышгородом.

Святополк, узнав, что половцы подошли почти к самому стольному граду, и зная к тому же, что в набеге участвует только половина половецкого войска, решил, что пробил час для мести за Треполь. Уверенный в успехе и не желавший делить с Мономахом славу, он не счел нужным просить того о помощи.

Двадцать третьего июля он настиг врага на реке Желань. Но мести не получилось, получился новый позор. Снова русские войска бежали, а убитых было еще больше, чем при Треполе.

Назавтра, в день святых мучеников Бориса и Глеба, грек-митрополит по-русски проповедовал в Софийском соборе.

– Да, это Бог пустил на нас поганых, – говорил он. – Но не их он милует, ибо не может Бог миловать поганых, а нас наказывает, чтобы опомнились мы и удержались от злых дел. Вот почему плачем мы в новый праздник земли Русской.

Закончил он свою проповедь словами:

– Да не посмеет никто сказать, что ненавидит нас Бог! Потому и проявил Он к нам ярость, что больше всех мы почтены им были, но горше всех совершили грехи. Вот и я, грешный, часто Бога гневаю!

– А это, пожалуй, верно, – сказал шепотом один монах Киево-Печерской лавры другому.

– Что, не понравилась проповедь? – ехидно осведомился его собеседник.

– Да полная чушь и словоблудие! Как, впрочем, и все, что он говорит. Разве мы не чтили и не прославляли Бога? И когда это мы презрели Его волю? Если за собой это знает, пусть о себе и толкует. А привел Господь поганых и даровал им победу не за наши грехи, а за грехи великого князя, который в гордыне своей не позвал Владимира Мономаха, решив один победить половцев. Который отверг протянутую руку, когда половцы шли к нам с миром. Несчастливое это имя для Руси. Был когда-то проклятый Богом и людьми Святополк Окаянный, и вот теперь его тезка приводит напасти на Русь.



Монах внимательно огляделся по сторонам, но никто, кроме собеседника, его не слышал.


Довольные победой половцы вернулись к Торческу, и обе половины войска воссоединились. Осада города подходила к концу, и наконец измученные голодом торки открыли ворота.

Войдя в Торческ, половцы подожгли город, а жителей поделили между собой. Много рабов было захвачено и в других местах, поскольку половцы основательно опустошили села Южной Руси.

С осунувшимися лицами, почерневшими телами и воспаленными языками, обдирая ноги о колючие травы, голые и босые, шли пленники по незнакомой земле. Часто один, отвечая на вопрос другого, говорил: «Я из этого города», – другой же откликался: «А я из того села». И плакали они, и казалось им, что не только великий князь, но и сам Господь забыл про них.

Марджана

В следующем году Святополк решил, что у него есть только один способ избавиться от половецких набегов. Будучи вдовцом, он решил посвататься к старшей дочери Тугор-хана, юной Марджане.

Тугор-хан, вполне довольный захватом Торческа и приобретением несметного количества пленников, согласился на этот брак, а соответственно, и на мир с Русью.

Марджана в сопровождении свиты прибыла в Киев и сразу же очаровала Святополка. Высокая, с длинными ногами, гибким станом и пышной грудью, с шелковистыми черными волосами и черными же глазами, она была совершенно непохожа на тех женщин, которых Святополк знал раньше.

Во время свадебного пира Святополк думал только об одном: скорей бы все ушли и дали ему насладиться Марджаной. Присутствовавший на свадьбе Мономах, прикинувшись более хмельным, чем он был на самом деле, подошел к двоюродному брату и прошептал:

– А ведь ты не девушку берешь в жены, Святополк Изяславич.

– С чего ты взял? – спросил Святополк тихо, но не шепотом.

– Я по глазам это вижу. У нее глаза женщины, познавшей плотскую страсть.


Мономах вернулся на свое место, оставив Святополка в глубоком смятении. Им двигало не просто желание подразнить врага, он действительно отвечал за то, что говорил. Мономах был уверен, что всегда отличит невинную девушку от порченой. Когда он впервые увидел свою будущую жену, английскую принцессу Гиту, мать Мстислава, то сразу понял, что она невинна, и был пленен ее невинностью.

Пир наконец закончился. Святополк и Марджана остались одни в княжеской опочивальне.

Раздев Марджану, хмельной Святополк захмелел еще больше – при виде ее тела. За свою достаточно долгую жизнь он успел заметить, что, хотя обнаженные женщины и вызывают желание, более изящными они все-таки кажутся в одежде. Одежда создавала какую-то загадку. Однако обнаженная Марджана была прекрасней и изящней, чем одетая, и загадка в ней, как ни странно, оставалась.

Она действительно оказалась не девушкой, но зато она умела такое, о чем Святополк, привыкший к простым, грубым ласкам, не имел ни малейшего понятия. Она открыла ему целый мир изощренных восточных наслаждений, в который он погрузился, как в некую волшебную сказку.

– Марджана, – сказал он уже на рассвете.

– Да, мой повелитель, – ответила она (она говорила по-русски с милым акцентом), сладко целуя его в губы и прижимаясь к нему всей своей роскошной грудью.

– Марджана, – повторил он, тая от ее прикосновения, – я знаю, что взял тебя не девушкой, и прощаю тебе это за твое волшебство в любви. Но скажи, кто тебя этому научил? Ведь кто-то тебя научил.

– Отец, – спокойно ответила она.

– Кто? – переспросил потрясенный Святополк.

– Мой отец, Тугор-хан. У нас, половцев, девушку всегда учит любви отец. Или дядя, если отца нет в живых. Просто мы скрываем это. Ты первый русский, кто узнал. Молчи об этом. Если ты проговоришься, я в отместку стану обычной покорной женой, и все мое волшебство исчезнет. Тебе выпало счастье узнать любовь половчанки, так молчи.

Для Святополка это было совершенным откровением. Он слышал истории о далеких народах, где мужчины живут с дочерьми и сестрами, но всегда считал это небылицами. И вот, оказывается, совсем близко, у половцев…

Сознание того, что Марджану развратил родной отец, вдруг страшно возбудило Святополка, и он, казалось бы, уже истомившийся от ласк, вновь овладел ею – просто и примитивно, как он умел с юных лет. Но Марджана извивалась под ним, как змея, и превратила все в какую-то сумасшедшую, неистовую пляску.

Начались безумные дни: он занимался государственными делами, пировал с дружиной, встречался с князьями и боярами, но на самом деле все его мысли были о предстоящей ночи. Марджана никогда не повторялась, все время выдумывая что-то новое. Иногда ему казалось, что они совершают какой-то жуткий грех, но тут же он одергивал себя: ведь это его законная жена, принявшая христианство и обвенчанная с ним в Софийском соборе. В чем тут может быть грех?

Святополк страшно возгордился: обычные женские ласки, которыми довольствовались те, кто окружал его, и которыми когда-то довольствовался он сам, казались ему пресными, как вода в сравнении с брагой. Он один пил эту брагу, он один владел единственным в Киеве черным бриллиантом, и Марджану он не променял бы на все сокровища мира. Даже власть свою он бы отдал ради нее.

Мстислав

Двенадцатилетним мальчиком Мстислав был оторван от семьи и отправлен князем в Новгород, из которого только что местные бояре изгнали Святополка. Там Мстислав пытался найти друзей среди своих сверстников, но те слишком робели перед ним, и никаких игр между ними не получалось.

Приходилось довольствоваться обществом княжеской дружины, которая относилась к нему одновременно и почтительно, и снисходительно. Напившись браги, захмелевшие дружинники вообще забывали о сидящем с ними Мстиславе и начинали говорить на разные темы.

Особенно любили они вспоминать и обсуждать прошлое Руси. Из этих разговоров Мстислав узнал многое, что противоречило тому, чему его учили. Он узнал, что Владимир Святой, крестивший Русь, был побочным сыном Святослава I от ключницы Малуши и что он отобрал законную власть у своего брата Ярополка. Сначала Владимир (первая жена которого умерла при родах) попросил руки красавицы Рогнеды Полоцкой, дочери варяга Рогвольда, сосватанной за Ярополка. Верная жениху Рогнеда отказала Владимиру, сказав к тому же, что не может обвенчаться с сыном рабыни. Оскорбленный отказом, князь взял боем Полоцк, пожалованный Рогвольду за верную службу отцу Владимира, убил Рогвольда и его сыновей, а несчастную Рогнеду взял в жены, перед этим, как говорят, изнасиловав. Распоясавшись окончательно, Владимир пошел на Киев. Там он вошел в тайные переговоры с одним из воевод своего брата, которому Ярополк безмерно доверял. Воевода уверил Ярополка в том, что киевляне ждут Владимира и составили против законного князя заговор. Напуганный Ярополк ушел в Родню, и Владимир, взяв Киев, осадил брата в этом последнем его убежище. Воины Ярополка изнемогали от голода, и память об этом сохранилась надолго в пословице: «Беда аки в Родне». Изменник-воевода склонял Ярополка к миру, и тот в конце концов согласился отправиться на переговоры. Воевода немедля уведомил Владимира, что брат отдается ему в руки. Один из верных слуг Ярополка, по имени Варяжко, отговаривал того идти к брату, но Ярополк не послушал доброго совета. Он отправился в Киев, где Владимир должен был поджидать его в теремном дворце. Предатель ввел Ярополка во дворец и запер дверь, чтобы дружина не могла войти за ним. Тут же два наемника-иноземца набросились на законного князя и пронзили ему грудь мечами. Варяжко же, опасаясь мести Владимира, бежал к печенегам.

Убив брата, Владимир взял себе второй женой его беременную супругу-гречанку и усыновил ребенка. Помимо Рогнеды и вдовы Ярополка, у него появились еще три жены: одна была из Богемии, вторая – из Руси, а третья – из Болгарии. Последняя родила Бориса и Глеба.

Владимир давно охладел к Рогнеде, родившей ему четырех сыновей и двух дочерей, и предпочитал ей новых жен. Но однажды он все-таки посетил ее уединенное жилище на берегу реки Лыбедь. Рогнеда же задумала наконец отомстить ему за убийство отца и братьев. Когда князь заснул после мерзких для нее ласк, она решила ножом убить его. Однако князь, спавший, казалось бы, крепко, проснулся и легко отобрал у нее нож.

Владимир решил собственноручно казнить Рогнеду. Он приказал ей надеть брачную одежду, сесть на богатом ложе в светлой храмине и ждать смерти. Но когда он вошел в храмину, его маленький сын Изяслав, наученный Рогнедой, подал ему обнаженный меч со словами: «Ты не один, отец мой. Сын твой будет свидетелем». Раздраженный Владимир воскликнул: «Кто же знал, что ты здесь!» – бросил меч на землю и вышел из храмины. Убить Рогнеду в присутствии их сына он не посмел.

Он созвал бояр и попросил их совета. Бояре, сочувствовавшие бедной Рогнеде, в один голос советовали помиловать ее. Владимир внял их словам, повелел возвести недалеко от будущего Витебска город Изяславль и отправил туда мать и детей с глаз долой. Впоследствии Изяслав стал князем Полоцким, получив владения своего убитого деда.

Захватив власть, Владимир изгнал из Киева варягов-наемников, которые помогли ему к этой власти прийти. Затем он решил упорядочить веру в языческих богов и установил культ шести из них во главе с богом войны и грозы Перуном – Аресом и Зевсом в одном лице. Новое изображение Перуна с серебряной головой было поставлено на священном холме близ теремного двора, в окружении других статуй-кумиров. Здесь приносились человеческие жертвы и лилась кровь. Такую же статую Перуна установил на берегу Волхова дядя и воспитатель Владимира Добрыня, брат ключницы Малуши, которого Владимир послал управлять Новгородом.

Но прошло всего несколько лет, и Владимир вдруг увлекся христианством, которое исповедовала его бабка Ольга. Сразу же после взятия Херсонеса и очередной женитьбы, на этот раз на Анне, сестре ромейских императоров Василия и Константина, он, сам приняв крещение, решил крестить Русь. Главной причиной тут, конечно, была не вера, а стремление упрочить союз с Ромеей. Перуна, с таким торжеством установленного на холме, привязали к конскому хвосту, били палками и наконец сбросили с холма в Днепр. Чтобы язычники не вытащили Перуна из воды, княжеские дружинники отталкивали его вплоть до самых порогов, за которыми он был выброшен волнами на берег (это место долго называлось Перуновым). Остальным статуям повезло меньше: они были изрублены или сожжены.

Народ плакал, но не смел защитить своих богов. А на следующий день киевлян, не объяснив им даже сути новой веры, загнали креститься в Днепр. Некоторые говорили, что новая вера должна быть мудрой и святой, раз великий князь предпочел ее вере отцов своих. Крещение проводилось, разумеется, и в других городах. В том же Новгороде дядя Владимира, забыв о Перуне, железным кулаком вводил христианство.

Приняв новую веру, Владимир продолжал жить с пятью женами (впрочем, и давно оставленная Рогнеда на словах продолжала считаться его женой). Кроме того, он имел около трехсот наложниц в Вышгороде, около трехсот в Белогородке и около двухсот в селе Берестове. Со всеми ними Владимир переспал хотя бы раз. Но и этого блудливому князю было мало. Он не пропускал ни одной понравившейся ему женщины, будь то замужняя или невинная дева. Святость браков, невинность – все это было для него пустым звуком. Всякая более-менее красивая женщина или девица боялась привлечь его сладострастный взор.

Очень любил Владимир развлекаться с несколькими женщинами одновременно.

В те времена в Киеве ходила шутка, над которой, по слухам, хохотал и сам князь. Киевлянку спрашивают: «Ты хотела бы отдаться великому князю?» Та отвечает: «Уже нет».


Владимир Святой, которого Мстислав привык почитать как человека, принесшего на Русь истинную веру, как защитника Руси от печенегов, и в честь которого к тому же был назван его, Мстислава, отец, оказался кровожадным, коварным, распутным чудовищем.

Ярослав Мудрый, третий сын Рогнеды, рядом с ним выглядел благородным князем, но и на его совести, как выяснилось, были пятна. Он, как говорили, в последний год жизни Владимира собирался вступить в войну с родным отцом, для чего нанял в Швеции большие отряды варягов (он был женат на дочери короля Олафа и имел со Швецией тесные связи). После всего, что Мстислав узнал о Владимире, он не мог осуждать Ярослава за это. Тем более некоторые утверждали, что войну хотел начать сам Владимир – из-за того, что Ярослав отказался выплачивать Киеву дань. Но было и другое. Как-то прибывшие в Новгород, где княжил Ярослав, варяги передрались с местными жителями во дворе Поромона, и многие из варягов были убиты. Ярослав был страшно разгневан, но затаил этот гнев. Он заманил в свой дворец бояр и воевод новгородского войска, которых изрубил в отместку за варягов. Часть новгородцев в страхе бежала.

Не успела закончиться эта кровавая ночь, как к Ярославу прибыл гонец от его любимой сестры Предславы, сообщавшей, что их отец умер, а между братьями уже разгорелась борьба за власть. Ярославу пришлось покаяться перед новгородцами. Он собрал горожан на вече и обратился к ним с такими словами:

– О моя любимая и честная дружина, которую я вчера в безумии своем изрубил! Смерть их не искупишь теперь никаким золотом… Братья! Отец мой умер. В Киеве беззаконно княжит Святополк, который не был сыном ему. Я хочу идти на Святополка войной – поддержите же меня!

Новгородцы простили своего князя и выставили три тысячи воинов. Простояв три месяца у Любеча на Днепре, Ярослав решил наконец напасть на Святополка и выиграл битву. Святополк бежал, а Ярослав вошел в Киев. Большинство считало, что он в своем праве. Святополк был старше Ярослава, но не был родным сыном, и известно было, что Владимир его не любил.

Однако борьба на этом не закончилась. Святополк Окаянный приводил на Русь то поляков, то печенегов, снова отвоевал и потерял Киев, и только через четыре года после победы Ярослава на реке Альте Святополк был разбит окончательно.

После поражения Святополк повредился в уме. Одни говорили, что он к тому же ослаб и слуги несли его на носилках. По словам других, он быстро проскакал через всю Польшу и (в этом все сходились) умер где-то в неизвестном месте, вдали от Русской земли.

Но тут у Ярослава появился новый враг. Когда он усмирял восстание в Суздальской земле, из Тьмутаракани во главе русско-кавказских войск пришел брат Ярослава Мстислав. Этот князь, победивший в поединке кавказского князя Редедю, очень нравился своему юному тезке. У них совпадали не только имена, но и отчества – Мстислав Владимирович.

Мстислав, прозванный Храбрым, выиграл битву под Лиственом близ Чернигова, обратив Ярослава с его варягами в бегство. Но он не требовал себе Киев. Он предложил брату поделить Русскую землю по Днепру. Себе он просил Левобережье с Черниговом и Переяславлем, а Ярославу оставлял Киев и правобережные земли. Ярослав вынужден был согласиться.

Этот раздел произошел в 1026 году, а спустя десять лет Мстислав Храбрый разболелся во время охоты в черниговских лесах и умер. Наследников он не оставил, и Левобережье снова отошло к киевскому князю. Ярослав Мудрый стал единственным повелителем Руси.

Вообще, над сыновьями Владимира словно витал некий злой рок, заставлявший их расплачиваться за грехи отца. Глеб Муромский был зарезан на корабле под Смоленском собственным поваром, которого подкупил Святополк Окаянный, стремившийся избавиться от соперников.

Святослав Древлянский бежал в Чехию, землю своей матери, но убийцы, подосланные все тем же Святополком, настигли его в Карпатских горах.

Всеволод Волынский сватался к вдове шведского короля Эрика – Сигриде-Убийце – и был сожжен ею вместе с другими женихами на пиру в королевском дворце.

Судислав Псковский был по клеветническому доносу засажен Ярославом в поруб, особую тюрьму без дверей, с маленьким оконцем для передачи пищи, где просидел двадцать четыре года. Только через четыре года после смерти Ярослава его выпустили из тюрьмы племянники, чтобы немедленно отправить в монастырь. Там он и умер в 1063 году, пережив всех своих братьев.

Но самой тяжелой была история смерти Бориса, любимца отца и отцовской дружины, а потому главного соперника для братьев. Он был убит вскоре после смерти Владимира, возвращаясь из похода против печенегов. Мстислав привык считать, что его тоже убили люди Святополка Окаянного. Однако новгородские дружинники говорили другое. По их словам, Бориса убили варяги Ярослава Эймунд и Рагнар, ночью ворвавшиеся в княжеский шатер. Эймунд якобы преподнес Ярославу отрубленную голову Бориса.

По ночам Мстислав мучительно обдумывал услышанное от дружинников. В голову ему лезли совсем уж страшные мысли.

В том, что Бориса убили варяги Ярослава, сомневаться, кажется, не приходилось. Тем более что в «Житии святых Бориса и Глеба», которое Мстислав читал до прибытия в Новгород, также упоминались два варяга (только служившие Святополку), один из которых добил мечом еще дышавшего князя. Упоминалась там и отрубленная голова – но не самого Бориса, а его оруженосца венгра Георгия. Но что, если Глеба и Святослава Древлянского тоже убили люди Ярослава, а из Святополка сделали козла отпущения – просто потому, что он проиграл. И разве не мог Ярослав отравить Мстислава Храброго?

А несчастный Судислав Псковский, четверть века гнивший в тюрьме и сменивший ее на монастырь? Его арестовали вскоре после смерти Мстислава Храброго. Перед этим Ярослав посадил княжить в Новгороде своего старшего сына Изяслава и назначил нового епископа. Он явно укреплял северные рубежи, а Псков тоже располагался на севере. И что удивительного, если он хотел избавиться от последнего брата? Быть может, причиной ареста был не какой-то там донос, а воля Ярослава.

Но, что ни говори, Ярослав сделал много полезного для Руси. При нем в Киеве воздвигли Софийский собор и Золотые ворота, при нем перевели много книг с греческого на русский, создали первые школы. Он сам, без ведома ромейских священников, назначил русского митрополита Иллариона, бывшего пресвитера Берестовской церкви. При нем Антоний Любечанин создал Киево-Печерскую лавру. Теперь от этого обычая отошли: митрополитом снова был грек, враждовавший с лаврой.

И все же предки, которыми Мстислав привык гордиться, начали казаться ему какой-то свирепой бандой разбойников, готовых на все ради борьбы за власть. Даже перед самым его рождением была усобица, пусть не такая кровавая: Святослав отнял власть у Изяслава. А когда Мстиславу было два года, случилась битва на Нежатиной Ниве, где погиб Изяслав.

Дружинники, как это ни странно, не осуждали ни Ярослава, ни даже Владимира. Наоборот, они гордились, что все эти великие князья поначалу княжили в Новгороде.

– И Изяслав Ярославич тоже был нашим князем, – вспомнил как-то один из дружинников. – Как и сын его Святополк одно время. Готовься, Мстислав Владимирович: сидеть и тебе на киевском престоле. Примета безотказная.

Узнал Мстислав и о призвании варягов – Рюрика с его братьями Синеусом и Трувором. Не очень понятно было, правда, кем был Рюрик – полновластным князем или просто приглашенным начальником дружины. Но, видимо, все-таки полновластным князем, раз Вадим, внук Гостомысла, поднял против него восстание.

Особенно же много говорили о Вещем Олеге – преемнике Рюрика, захватившем Киев и дошедшем до Царьграда. Умер Олег то ли в Киеве, то ли в Ладоге, решив, когда подрос Игорь, вернуться на родину, но не доехав. Сходились только насчет обстоятельств его смерти.

Новгородские волхвы предсказали Олегу, что ему суждено умереть от любимого коня. С тех пор он перестал ездить на нем. Прошло четыре года; осенью пятого Олег спросил о коне и, узнав, что тот давно умер, посмеялся над волхвами, довольный, что предсказание не сбылось. Он захотел видеть кости коня – ему их показали. Олег стал ногою на череп и спросил: «Его ль мне бояться?» Но в черепе сидела змея; она ужалила князя, и тот скончался. Мстиславу это казалось явной легендой – красивой, мрачной и мудрой.

Он впервые слышал об этих князьях – Вещем Олеге, Рюрике. И впервые он, к великому своему удивлению, услышал, что Русь началась не в Киеве, а в Новгороде.

Любава

Мстислав взрослел, и его все больше привлекали девушки и женщины. Из разговоров пьяных дружинников он уже достаточно много знал об отношениях мужчин и женщин, но сами эти разговоры вгоняли его в глубокую краску. Такие высказывания, как, допустим: «Попаришься с женой в баньке – и человеком себя чувствуешь», – коробили его страшно. Еще ему очень не нравилось выражение: «Она родила ему сына». Можно было подумать, что себе она сына не родила.

Мстислав был очень целомудренным, но никакое целомудрие не могло заглушить властный голос юной крови. Особенно ему нравилась одна из служанок, по имени Любава, на год моложе его, пухленькая, светловолосая. Она была сиротой и жила при теремном дворце. Мстислав слышал, какой словоохотливой она была в разговорах с подругами, но в княжеских покоях Любава всегда была молчалива, лишь изредка бросая на Мстислава быстрые взгляды, в которых таилось озорство. Мстислав при этом краснел и отводил глаза, как будто это он был девушкой.

Однажды, когда они в очередной раз остались наедине и Любава вытирала пыль с окна, он подошел к ней, положил руки на ее плечи, не осмеливаясь опустить их ниже, и горячо зашептал ей в самое ухо:

– Любава, приходи сегодня ночью на сеновал. Придешь?

Приду, князь, – ответила Любава, как будто речь шла о пустяковой просьбе, и довольно быстро ушла.

Мстислав с трудом дождался ночи. Он был в полном смятении, и мысли его путались. Где-то около полуночи он легко выпрыгнул из невысокого окна и пошел к сеновалу.

Любава уже ждала его. Увидев Мстислава, она сняла с себя платье, потом – рубашку, и он увидел ее свежее девичье тело, прекрасное, как солнце и звезды.

– У тебя кто-нибудь был? – спросил он.

– Никого не было. А у тебя, князь?

– Тоже. Ты боишься?

– Нет, тебя не боюсь.

– Почему?

– Ты нежный и ласковый, я чувствую.

Он действительно изо всех сил старался быть с ней именно таким.

Им не нужно было тех изощренных ласк, которыми Марджана потчевала великого князя Святополка. Им вполне хватало их полудетской чувственности и той невероятной нежности, которую они испытывали друг к другу.

– А почему, князь, ты всегда ложишься сбоку, а не сверху? – спросила как-то Любава. – Мне говорили, что мужчины ложатся сверху.

– Тебе ведь будет тяжело, – ответил Мстислав.

Любава крепко обняла его и поцеловала в губы.

Часто они подолгу лежали рядом, и Мстислав рассказывал ей о своих предках, разумеется, выставляя их в самом лучшем свете. Но Любава знала достаточно много, и ему приходилось оправдывать Владимира Святого, которого он уже терпеть не мог, а также Ярослава Мудрого, к которому он был более расположен.

Любава больше любила говорить об Олеге и Рюрике.

– Запомни, – повторяла она, – из Новгорода, из Новгорода все пошло. И я горжусь тем, что я – новгородка.

А в душе Мстислава все сильнее отпечатывалось, что если Киев был матерью городов русских, то Новгород был их отцом.

Рассказывал Мстислав Любаве и о битве при Гастингсе (ровно за десять лет до его рождения), в которой норманны победили саксов и завоевали Англию и в которой пал его дед по матери, последний саксонский король Англии Гарольд.

– Чудно, – говорила Любава. – Ведь Англия – это где-то там, далеко за морем, а вот ты, сын англичанки и внук английского короля, лежишь тут, рядом со мной. Какое у тебя христианское имя, князь?

– Гарольд, в честь деда, – ответил Мстислав. – Мой отец очень любил мою мать и не отказал ей, когда она попросила об этом.

– Да, странное имя. А какое христианское имя у твоего отца?

– Василий.

– Ну, это попривычнее. И все равно имя не наше, а греческое. А какое было христианское имя у князя Ярослава?

– Георгий.

– Тоже греческое. Приняли чужую веру, а с ней и чужие имена, но боитесь произносить их вслух и зовете себя славянскими именами. Но придет время, и все будете звать себя по-гречески. Да и сейчас среди славянских имен разве не попадаются Олеги да Игори? Ведь все вы потомки варягов.

Мстислав никак не ожидал от шестнадцатилетней Любавы таких речей.

– Кто тебя этому научил? – резко спросил он.

– Чему?

– Про чужую веру, про варягов?

– Меня воспитывал дед, а он был волхв. Никто, конечно, не знал, но он умел заговаривать и лечить. Когда я маленькой сильно занемогла, он вылечил меня.

– И он молился Перуну?

– Не Перуну, нет. Роду. Род был и есть настоящий бог славян. И это он бог грозы, а вовсе не Перун. Перун был просто бог войны, почему князья и дружинники сделали его главным. И до сих пор на украинах тайно молятся Перуну, но только на украинах. А Роду молятся везде. Ведь это он создал все, а вовсе не греческий бог. И еще молятся рожаницам. От них зависит урожай, и от них же – судьба каждого человека. А в день Рода, летом, как я слышала, в деревнях до сих пор юноши и девушки идут ночью купаться на реку, а потом нагие уходят в лес, и каждый может любить каждую.

– Любава, – заговорил взволнованный Мстислав, – то, что мы с тобой делаем, – это блуд. И я это знаю, но не в силах устоять. Но то, о чем ты говоришь, хуже блуда.

– Это не блуд, – сказала Любава, – это любовь.

– Отчего же тогда ты порицаешь Владимира Святого?

– Князь Владимир никого не любил. Он просто тешил свою плоть. А вот если думаешь больше о другом, чем о себе, если стремишься доставить радость, тогда все дозволено.

– Любава, – спросил Мстислав, – неужели ты бы хотела принадлежать кому-нибудь, кроме меня? И неужели ты бы хотела, чтобы я ласкал другую?

– Нет, – ответила Любава, – конечно, нет. Я бы хотела, чтобы мы принадлежали только друг другу. Но это потому, что мы уже испорчены. Мы хотим любить кого-то одного. А любить надо всех, даже некрасивых, убогих, всех. Этому ведь и греческая вера учит, правда? Только любовь у них какая-то неживая, потому что бесплотная. А любовь должна быть живая, теплая, сладкая, как у нас с тобой. И тогда все будут счастливы.

– Любава, – спросил Мстислав, меняя тему, – а каких еще древних богов ты знаешь?

– Есть Сварог, бог-кузнец, есть Дажбог, бог света, есть Велес, бог скота, есть Ярило, бог плодородия, есть Хорс, бог солнца, есть Симаргл, пес, охраняющий семена и посевы, есть Стрибог. Есть Макошь, богиня судьбы, и есть Лада, богиня любви. Дед говорил мне, что и у греков были похожие боги. И Род у них был, только называли они его по-своему – Зевс (в Египте – Амон). А значит, это те же самые боги, и, значит, они есть на самом деле.

Рассказывал мне дед, что правил давным-давно в Египте царь Феоста, – продолжала Любава. – Хоть и царь он был, любил работать в кузне и научился ковать оружие, людей этому выучил. А до того ведь везде, во всех странах, на камнях и на палицах бились. И когда умер Феоста, вознес его Великий Род на небо и сделал Сварогом, богом-кузнецом. Мало тогда еще было богов, и нуждался Род в таких, как он. Греки звали Сварога Гефестом.

Был у Феосты сын по имени Солнце. Только египетское, конечно, это было имя. Он после смерти стал Дажбогом…

– Ты же говорила, что Дажбог – бог света? – спросил Мстислав, умевший прекрасно все запоминать. – Но в земной жизни у тебя его зовут Солнце. И действительно, откуда исходит свет? От солнца. Сейчас, конечно, от звезд и месяца ясного. Но днем – от солнца. И намного ярче дневной свет ночного, сама это знаешь. А бог солнца, по твоим же словам, – Хорс.

Вопреки ожиданиям Мстислава его слова нисколько не смутили Любаву.

– Вам ли, христианам, учить нас этому? Похваляетесь, что верите в единого Бога. Мол, только поганые верят во многих. А сами ведь верите в трех богов. В Троицу вы верите, в Отца, Сына и Святого Духа. И любят говорить попы: Отец – это солнце, Сын – луч, Дух – тепло солнечное. В одном вы правы: у солнца и света солнечного разные боги. У солнца – да, Хорс, которого греки Гелиосом звали. А у солнечного света – Дажбог. Звали его Солнце, близок он был к солнцу, вот Род и сделал его богом света. Но часто путали и путают это, называя Дажбога богом солнца. Путали и греки, звавшие Дажбога Фебом. Но Феб – это блистающий. Нет, дед мой не знал греческого, как и я не знаю, только это слово и смысл его он запомнил точно. И я выучила.

Страшная догадка озарила Мстислава, пока Любава, так хорошо обученная дедом, рассказывала о своих богах.

– Какое у тебя христианское имя, Любава? – спросил он, сам боясь ответа.

– А нет у меня никакого христианского имени! – дерзко воскликнула Любава. – Дед сумел уберечь меня от вашего крещения. Я ношу крест и в церковь хожу, но это только для виду. Каждое утро я молюсь богам, чтобы проклятый крест не причинил мне никакого вреда.

Мстислав с ужасом осознал, в каком положении он очутился. Он не просто предается блуду, он предается ему с некрещеной язычницей, верящей не в христианского Бога, а в какого-то Рода.

Любава, чувствуя, что Мстислав ускользает от нее, заключила его в объятия и прижалась к нему всем своим горячим телом.

– Если тебе мало моего имени, если тебе нужно второе, то вот оно – Великая Лада, богиня любви, – шептала она. – Да, я – Лада, я – рожаница, я – берегиня, я – русалка. В Греции – в той старой Греции, где правильная была вера, – меня звали Афродитой. Я родилась из морской пены. Я околдую тебя, ты, как все новгородские князья, станешь великим князем и вернешь нам право молиться нашим богам. Ты уничтожишь постную веру, которая убивает радость.

И хотя ее ласки по-прежнему были простыми, совсем не такими, как у Марджаны, было в них все-таки что-то колдовское, отчего Мстислав забывал себя, и религия отступала перед любовью.

– Ты вот сказал про месяц ясный, – произнесла Любава, уже окончательно успокоив его своей лаской. – А знаешь, почему месяц в календаре и месяц на небе одним и тем же словом зовутся? Ведь не тридцать дней проходят от рождения до смерти луны и не тридцать один, а меньше.

– Нет, – покачал головой Мстислав, – не знаю. – Он уже просто поражался тому, как много запомнила Любава благодаря своему покойному деду-волхву.

– В Египте, – начала Любава, – сначала годы по дням считали, а месяцев вообще не было. Потом по луне стали считать, по лунным месяцам. И у нас так считали, везде так считали. Вот так слово «месяц» и возникло. Потом сделали солнечный календарь и на двенадцать частей его разделили. Говорят, это тогда вышло, когда стали дань царям платить… Но слово «месяц» в нашем языке все равно осталось. А по-английски как будет месяц? Тот месяц, что в календаре? Раз ты сын английской принцессы, ты должен знать.

– Монс, – ответил Мстислав.

– А луна как?

– Моон.

– Вот видишь. Смотри, облака! – Они оба уже оделись и вышли из сеновала. – В небеса подымаются. К Роду, к богам!

«К настоящему Богу, – подумал Мстислав, – единому в своих трех ипостасях. Там, вверху, рай – последнее небо. Она заслуживает рая, ей просто заморочил голову ее дед. Знания могут быть хуже невежества. Если это неверные знания. Как довести ее до истины? Священники умеют, конечно, лучше, чем я, но нельзя же признаться в таком священникам. А наш блуд мы отмолим после того, как обвенчаемся».


Когда он вернулся живой после битвы на Стугне, Любава, никого не стыдясь, вышла встречать его к воротам. Она, конечно, не обнимала, не целовала его при всех, но сказала еле слышно:

– Я молилась за тебя нашим богам. Вот почему ты жив, а другие погибли, и твой дядя в их числе.

Скрывать их связь больше не удавалось; наоборот, все вокруг только и говорили об этом. Любаву осуждали, Мстислава не осуждал никто – удивлялись лишь, что он ограничился одной любовницей и не смотрит на других девушек. Многие считали, что Любава околдовала его. Никто не знал, что ее дед был волхв, но о том, что он владел заговорами и приворотами, некоторые слышали.

Вспоминали ключницу Малушу и на полном серьезе обсуждали, не станет ли сын Мстислава и Любавы (если у них родится сын) когда-нибудь великим князем, подобно Владимиру Святому.


Счастье Мстислава и Любавы закончилось внезапно – как оно обычно и бывает. Однажды в Новгород впервые за много лет прибыл Владимир Мономах.

Когда они вместе с отцом вошли в залу, Мстислав по лицу Мономаха сразу же понял, что речь пойдет о чем-то очень серьезном, и он не ошибся.

Мономах отослал прочь всех, кроме Мстислава, и начал:

– Сын мой, ты прекрасно знаешь, что браки между сыновьями и дочерьми разных стран укрепляют добрые отношения между странами. Я сам, правда, женился на дочери убитого и свергнутого короля, но ведь все тогда надеялись, что саксы вернут свою свободу. Особенно же заинтересованы мы в хороших отношениях не только с греками, но и со свеями. Ты знаешь, что Ярослав Мудрый был женат на дочери свейского короля Олафа. Его брат Всеволод Волынский сватался к свейской королеве. Правда, это принесло ему страшную смерть, но никто ведь не знал, что Сигрида окажется кровожадной убийцей. Тебе тут, в Новгороде, должно быть, рассказали, что род русский пошел от варягов, от северного народа, и негоже нам отходить от своих корней. В общем, я хочу, чтобы ты женился на свейской княжне Кристине. Согласие свейской стороны уже получено.

На Мстиславе лица не было, и Мономах, подойдя, потрепал его по плечу:

– Я знаю, что у тебя тут есть девушка. Не стану осуждать тебя за это. Я в твои годы тоже был грешен. Я могу даже похвалить тебя: ты любишь одну, а я блудил со многими. Но с тех пор как я женился на твоей матери Гите, я ни разу не изменил ей. Да и зачем мне было изменять, если я любил ее больше, чем самого себя? Когда она умерла, я, соблюдя должный траур, женился вновь – только чтобы не впасть в блуд, которого иначе я бы не миновал. Я не люблю свою нынешнюю жену, но я верен ей. У меня бывают искушения, но я их подавляю. И если ты хочешь, женясь на Кристине, сохранить и свою нынешнюю любовь, отбрось эту грешную мысль. Князья должны подавать своим подданным пример праведной жизни. Твою девушку надобно отослать – от греха подальше, и чем быстрее ты это сделаешь, тем легче тебе будет, поверь.

– Почему я должен жениться на этой Кристине? – спросил Мстислав.

– Потому что князья женятся на равных им по знатности.

– А ключница Малуша?

– Она не была женой великому князю.

– Однако ее сын наследовал ему.

– Не говори мне об этом человеке! – вскричал Мономах. – Это позор нашего рода, и я стыжусь, что меня нарекли в его честь. Тебе тут, вероятно, рассказали о нем много интересного. И ты прекрасно знаешь, каким гнусным образом он наследовал Святославу.

– Но ведь он принес на Русь истинную веру. Разве за это не простятся ему грехи, уже во многом искупленные его сыновьями?

– Быть может, и простятся, – сказал Мономах, подумав. – Но судить об этом не нам, а Господу.

Мстислав стоял молча, сжав кулаки.

– Сынок, – ласково заговорил с ним Мономах, – неужели ты ослушаешься отца?

– Я должен поговорить с ней, – произнес Мстислав.

– Говори, – не стал возражать Мономах.

С тяжелым сердцем Мстислав вышел во двор, где как раз стояла Любава. Он понимал, что в эту минуту за ними наблюдают все – дружинники, слуги, – но ему было все равно.

– Любава, – сказал он, – отец хочет, чтобы я женился на свейской княжне Кристине, а тебя отослал.

– Я молчала об этом, князь, – медленно проговорила Любава, – но теперь настало время сказать. Я жду ребенка от тебя. Клянусь Родом.

Это известие сразило Мстислава наповал, и он опрометью кинулся обратно во дворец.

Когда Мономах услышал новость, его лицо омрачилось, но довольно быстро прояснилось.

– Мы выдадим ее замуж, – сказал он, – и она будет избавлена от позора. Я сам прослежу за этим, тебе незачем беспокоиться. В конце концов, это мой первый внук. Клянусь твоей покойной матерью, что все будет сделано должным образом.

Мстислав снова вышел к Любаве и объявил ей решение отца. Он чувствовал себя безвольной куклой.

– Что же, князь, – тихо произнесла Любава, – я понимаю, что ты не волен в своих решениях. Я сама виновата. Мне надо было тогда сказать тебе «нет». Ведь ты бы не стал меня домогаться?

Никогда, – твердо ответил Мстислав.

Но ты нравился мне, а потом я тебя полюбила. И так лестно было быть подругой самого князя. Только мы слишком разные. Ты – князь, а я – служанка. Ты – христианин, а я – язычница. Ты – потомок варягов, греков и англичан, а я – славянка. Нам суждено расстаться самими рожаницами и богиней Мокошью. И никакая я не Великая Лада, я простая девушка. Давай расстанемся поскорее. Долгие проводы – долгие слезы.

Они поцеловались в последний раз, не обращая никакого внимания на окружающих.

Тем же вечером Любава покинула Новгород. Впоследствии Мстислав узнал, что она живет в какой-то деревне под Ладогой. Она вышла замуж и родила сына, которого назвали Мстиславом. Ребенок был крещен и получил христианское имя Федор.

Кристина

Вскоре в Новгород прибыла с большой свитой шведская принцесса Кристина. Мстислав, не забывший Любаву, был, однако, очарован принцессой. Стройная, белокурая, голубоглазая, с точеными чертами лица, не знавшая ни слова по-русски, она казалась Мстиславу каким-то неземным ангелом. Не переставая тосковать по Любаве, он в то же время, как это ни странно, все сильнее влюблялся в Кристину. Казалось невероятным, что у нее такое же тело, как у Любавы, и что она способна к таким же ласкам.

На свадебном пиру Мстислав, почти не пивший браги, чувствовал себя совершенно хмельным. Его же отец был угрюм и неразговорчив. Мономаха бесило, что великий князь Святополк и жена его Марджана не соизволили почтить своим присутствием свадьбу его старшего сына. Не приехал и крестный Мстислава, Олег Святославич, но у того была уважительная причина: он княжил в Тьмутаракани, а добираться оттуда было далеко. К тому же после того, как Мономах выбил Олега из Чернигова, тот вряд ли горел желанием увидеть своего двоюродного брата.

Когда гости наконец ушли, Мстислав увел Кристину в опочивальню. Та послушно шла за ним. Он старался быть с принцессой таким же нежным, каким был с Любавой, но Кристина никак не отвечала на его нежность. Она оставалась совершенно неподвижной, и, хотя тело ее было горячим, Мстиславу казалось, что она холодна как лед.

Странное дело – встречаясь с Любавой и умом понимая, что он совершает грех, сердцем Мстислав никакого греха не чувствовал. Теперь же, лежа рядом с законной, обвенчанной с ним женой, он испытывал отвращение к ней и в первую очередь к себе. Он словно осквернил какую-то мраморную статую. И даже нельзя было ничего спросить у Кристины: они говорили на разных языках.

Кристина замкнулась в своем мирке, состоявшем из шведских фрейлин. Она выучила некоторые русские слова, но лишь самые основные, без которых нельзя было обойтись в быту. Супружеские обязанности явно были для нее только неизбежным долгом.

Мстислав же потихоньку привыкал к своей нынешней жизни, которая состояла из брачного ложа, приносившего только тень радости, и из со временем утихавшей тоске по Любаве. По ночам, бодрствуя рядом со спящей Кристиной, он мечтал о великих сражениях с половцами, которые позволили бы ему развеяться.

Чернигов

В том же самом 1094 году, когда Святополк женился на Марджане, а Мстислав – на Кристине, князь Олег Святославич, отправив императору Алексею послание, где уведомлял того, что, как и было между ними договорено, оставляет ему Тьмутаракань, пошел со своим разбойничьим войском на север. По дороге, как много лет назад, к войску присоединялись многочисленные половцы, прельщенные обещанной Олегом добычей. Олег шел отвоевывать у Мономаха Чернигов.

Подойдя к городу, он окружил его со всех сторон. Мономаху ничего не оставалось, кроме вынужденного затворничества. Олег тем временем пожег все вокруг города, не щадя даже монастырей.

У Мономаха не было никакой возможности послать за помощью к Мстиславу – тот был слишком далеко и не успел бы, и мертв был утонувший в Стугне любимый брат Ростислав. Посылать за помощью к Святополку не имело смысла – Мономах знал, что великий князь откажет. Когда-то Изяслав, невзирая на личную вражду, помог его отцу в борьбе с Олегом, понимая, что Олег опасен и для него, и поплатился за эту помощь жизнью. Но Святополк был слишком глуп, чтобы понимать опасность Олега для него самого. К тому же Мономаху доносили, что Святополк пленен своей половецкой женой и ни о чем не думает, кроме женских ласк. За это Мономах вдвойне презирал Святополка.

Тем не менее дружина Мономаха восемь дней билась с войском Олега за малый вал и не дала ему войти в город. Но Мономах прекрасно понимал, что это лишь вопрос времени.

Не желая пятнать себя позорным поражением и губить своих воинов в бессмысленной битве, Мономах послал к Олегу гонца с предложением мира. Олег, чувствуя за собой силу, согласился на их встречу.

Увидевшись после шестнадцатилетнего перерыва, двоюродные братья долго разглядывали друг друга. Каждый помнил другого молодым, теперь же оба были зрелыми сорокалетними мужчинами.

– Я согласен на мир, – с ходу начал Олег Святославич, – и ставлю только одно условие. Ты должен отдать мне Чернигов.

Глаза Олега блестели. Все-таки через многие годы, пережив ромейский плен (пусть почетный, но плен), он добился своего.

Мономаху пришлось стерпеть это. Олег был сильнее, и поэтому приходилось подчиняться. Пока подчиняться.

– Хорошо, – спокойно сказал Мономах. – Я отдам тебе Чернигов.

– Вот и прекрасно, – отвечал Олег. – Ты, твоя семья, твои дружинники, отроки и вся твоя челядь сможете беспрепятственно проехать сквозь юрты половцев. Я, Олег Святославич, обещаю тебе это.

– А помнишь, – лицо Олега вдруг смягчилось, – Владимир Всеволодович, поход против чехов? Ведь были же мы когда-то друзьями.

– Были, – резко ответил Мономах, – и я доверил тебе крестить своего сына. Но ты предал нашу дружбу, пойдя против моего отца. И теперь вновь ее предаешь, отнимая у меня мой город.

Лицо Олега вмиг стало суровым.

– Убирайся из Чернигова, – бросил он. – И убирайся скорее, пока я не передумал и не приказал взять город боем.

С этими словами он развернулся и вышел.

Потратив на сборы всего час, Мономах покидал Чернигов, о чем еще утром он не мог подумать. Вместе с ним город покидала его семья, где самым младшим был грудной младенец Юрий, будущий Юрий Долгорукий, а также воины Мономаха и его челядь.

Они ехали сквозь половецкие юрты, и Мономах, как и его дружинники, не отнимал десницы от рукоятки меча. Он не верил обещанию вероломного Олега и готов был к нападению. Но у половцев хватало других забот. С полного согласия и дозволения Олега они в награду за удачный поход грабили окрестности Чернигова (в сам город Олег их не пустил). Снова многие были уведены рабами в далекие земли.

Уже второй раз Олег приводил половцев на Русскую землю, за что в народе его прозвали Гориславичем.

И в тот же год, двадцать шестого августа, саранча, доселе известная русским людям только по Библии, налетела на Русь, поев траву и много жита.


Владимир Мономах решил податься в Переяславль, где после гибели Ростислава все еще не был избран князь. Он рассчитывал, что, как брата Ростислава, его охотно примут там. К тому же в Переяславле когда-то княжил его отец, и там он сам жил ребенком.

Мономах не ошибся в своих ожиданиях. Переяславцы рады были видеть его своим князем.

Снова Мономах оказался в городе своего детства, на самом краю Великой степи, где кочевали половцы. Здесь с древних времен сохранились Змиевы валы, защищавшие земли мирных славян-пахарей от кочевников. Одни племена сменяли другие, а противостояние Руси с Великой степью продолжалось.

Но гораздо больше половцев пугало Мономаха другое – возможный союз между двумя его врагами, Святополком и Олегом, союз, который окончательно втоптал бы его в грязь. Он, когда-то скакавший из Чернигова в Киев к своему отцу за один день и успевавший к вечерне, знал, как недалек путь между двумя городами. Вот почему он распорядился построить прямо посередине дороги между Киевом и Черниговом крепость Остёрский Городок, дабы затруднить связи соперников.

Имел он и другие планы, о которых будет сказано позже.

Три богатыря

В дружине Мономаха было много доблестных воинов, но наибольшим почетом пользовались трое – Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович.

Илья родился в селе Карачарове под Муромом. О нем рассказывали, что до тридцати лет он, несмотря на огромную физическую силу, был парализован и сидел сиднем. Его вылечили от тяжелого недуга какие-то старцы. Исцелившись, Илья отправился путешествовать по Руси. Случилось так, что, направляясь в Киев с желанием посмотреть стольный град, он сбился с пути и попал на дорогу в Чернигов, где разбойничал какой-то мелкий феодал, грабивший проезжий люд. Феодал был костью в горле у Мономаха, только недавно возглавившего княжество, но справиться с ним никак не удавалось – тот был слишком хитер и ловок. Илья вступил с ним в бой, взял в плен и доставил в Чернигов. Мономах был настолько доволен, что, вопреки существующим правилам, ввел недавнего смерда в свою дружину. Это вызвало недовольство остальных дружинников, но очень быстро Илья заставил себя уважать.

Он был немногословен, себе на уме, сторонился женщин (потому, видимо, что та пора, когда кровь в мужчине пылает, как огонь, и когда он получает первые уроки любви, совпала у него с болезнью). Ездил Илья на вороном коне, а его любимым оружием была палица, которой он орудовал легко, словно какой-то былинкой. Использовал он и копье.

Добрыня Никитич, происходивший из небогатого, но знатного рода и женатый на родовитой боярыне Забаве Путятишне, был храбр, прямодушен и прост в общении. Конь у него был белый, а всем видам оружия Добрыня, не мудрствуя, предпочитал меч.

Алеша, сын попа Левонтия, был родом из Ростова. Некоторые считали его трусоватым, но, если бы это было так, он бы никогда не заслужил такого почета. На самом деле Алеша был осторожен. Пожалуй, прав был Илья Муромец, сказавший, что Алеша смел, но не удал. Алеша ездил на кауром коне и прекрасно стрелял из лука.

Послы

Хотя половцы, воевавшие вместе с Олегом, не подчинялись Тугор-хану и тот принес свои извинения за нанесенный Руси ущерб, Святополк предпочел упрочить союз с половцами и в начале следующего, 1095 года выдал замуж за Тугор-хана свою старшую дочь от первой жены, как раз достигшую брачного возраста. Теперь оба они были женаты на дочерях друг друга.

Положение изменилось: уже Святополк хотел мира с половцами, а Мономах – войны. Своим дружинникам Мономах объяснял это тем, что мир с половцами все равно непрочен, что половцы – исконные враги Руси, что он поклялся отомстить за брата. Но была и другая, возможно, главная причина, о которой князь предпочитал молчать, – его вражда со Святополком. Когда Святополк был за войну, Мономах в пику ему был за мир, теперь же – наоборот.

Тугор-хан тем временем решил извиниться и лично перед Мономахом, у которого ему довелось гостить как-то в Чернигове. Они вместе пировали на свадьбе Святополка и Марджаны, после чего Мономах, радовавшийся тогда миру, предложил Тугор-хану по возвращении в степь заехать к нему. Сейчас Тугор-хан направил к Мономаху своих послов Итларя и Кытана.

Но послы ехали к Мономаху не без опаски, понимая, как тот должен быть оскорблен. Каждый был со своей дружиной. Подойдя к Переяславлю, Кытан встал возле крепостных валов и попросил у Мономаха в заложники кого-либо из его детей. Мономах скрепя сердце отдал Кытану своего маленького сына Святослава и поклялся не причинять половцам зла. Только после этого Итларь с дружиной вошел в город, а Кытан остался возле валов.

Итларь был принят со всем возможным почетом.

– Не надо извинений, – говорил Мономах. – Я прекрасно понимаю, что земляки твои, поддержавшие Олега Святославича, такие же разбойники, как и его тьмутараканское войско. Великий хан не должен ни отвечать, ни извиняться за них.

Затем разговор перешел на совсем другую тему.

– Слышал я, князь Владимир Всеволодович, – начал Итларь, – что у тебя племянница на выданье.

Речь шла о молодой Анне Ростиславовне.

– Да, – ответил Мономах, – и, поскольку брат мой погиб (замечу, не убит был твоими земляками, а утонул в реке), я ей вместо отца.

– Могу ли я прислать к ней сватов? – вежливо спросил Итларь. – Я человек знатный; безродного наш хан не отправил бы к тебе послом.

– Присылай, и они будут приняты с радушием, – согласился Мономах. – Отчего же не упрочить мир между нашими народами? Если великий князь дважды породнился с вашим ханом, отчего мне не породниться с его верным слугой? Уверен, что и покойный брат меня бы одобрил. Мы всегда были за мир с вами.

Половцы отправились почивать в самом прекрасном расположении духа, уверенные в том, что посольство их удалось на славу.

Дружина Мономаха тем временем не спала и убеждала князя перебить половцев.

– Как я могу сделать это? Я ведь дал им клятву, – возражал Мономах.

– Нет в том греха, княже, – убежденно сказал старший дружинник Ратибор, у которого ночевал Итларь. – Они тоже дают клятву, а потом губят землю Русскую и кровь христианскую проливают.

– Но у них в заложниках мой сын! – воскликнул Мономах.

– Святослава надо выкрасть, – сказал Ратибор. – Только когда он будет в полной безопасности, мы начнем убивать поганых.

Тут к Мономаху неожиданно прибыл дружинник Святополка Славята по какому-то пустячному делу с обычным наказом во всем повиноваться переяславскому князю, и это разрешило сомнения Мономаха. Лучшего подарка ему трудно было придумать. Теперь можно было втянуть Святополка в затеваемую свару.

Мономах послал Славяту и небольшую часть своей дружины выкрасть сына и убить сонного Кытана вместе с его воинами.

Украсть Святослава оказалось делом нетрудным. Его стражи крепко спали, и дружинники легко подхватили ребенка, глядевшего во тьму грустными глазами. Мальчик, признав своих, не противился. Он не мог только понять, почему отец отдал его половцам.

Оказавшись среди русских, Святослав, не проливший у половцев ни единой слезинки, начал тихо плакать.

– Успокойся, малыш, – сказал Славята, обнимая его, – все уже позади.

Он велел одному из дружинников идти вместе с сыном Мономаха в город, а затем они ринулись убивать половцев. Славята не сомневался, что между Мономахом и его господином существовал тайный договор и что он, Славята, был послан к Мономаху именно за этим.

Кытан и все остальные были убиты – они не успели даже толком понять, что происходит.

А Итларь со своей дружиной, не подозревая об этом, мирно спали на дворе у Ратибора.

В воскресенье, двадцать четвертого февраля, Итларь проснулся необычайно радостным. Ему не терпелось увидеть Анну Ростиславовну, о красоте которой он был наслышан.

Шел час заутрени, но русским было не до церковной службы. Ратибор приказал всем дружинникам и отрокам вооружиться, а затем велел протопить избу.

Тогда же Мономах прислал к Итларю своего отрока Бяндюка, который сказал:

– Князь просит вас позавтракать в теплой избе у Ратибора, а после зовет к себе.

Половцы охотно согласились и вошли в избу, где тут же были заперты.

После этого сын Ратибора Ольбер и еще несколько человек влезли на крышу избы и сделали там дыру. Ольбер взял лук и попал Итларю в самое сердце, сразив посла наповал. По радостному крику Ольбера все, кто не был в избе, поняли, что Итларь убит.

– Ратибор всегда потворствовал своему чаду, – сказал стоявший во дворе Алеша Попович другу Добрыне. – Эх, дали бы мне выстрелить – я бы это сделал не хуже.

– Мало чести в таком выстреле, – отвечал Добрыня. – Добро бы поразить врага в бою.

– Запомню я твои слова, – обещал Алеша, – ох запомню.

Он перекрестился, и оба богатыря полезли в окно добивать дружину Итларя.

Несчастный Итларь вошел в русские былины как Идолище Поганое. Его убийство по ошибке приписали Илье Муромцу, который находился тогда в отлучке по княжескому поручению. Просто-напросто Илья был куда известнее Ольбера.


Когда-то Мономах осуждал Святополка за то, что тот запер половецких послов в избе. Теперь же он сам не только запер их, но и убил, что во все времена считалось тяжким преступлением, однако чем не брезговала даже первая на Руси христианка княгиня Ольга (тогда, правда, она еще не была христианкой).

Как только Тугор-хан узнал об убийстве своих послов и о том, что в этом деле участвовал дружинник Святополка, он не замедлил ответить по достоинству. Нет, больше он уже не отправлял на Русь никаких посольств. Он поступил иначе, отправив в Киев пленного русского раба, для пущей убедительности ослепив его и отрубив ему обе руки. Раба сопровождал русский же поводырь. Обоих заставили наизусть заучить послание хана.

В нем говорилось, что, несмотря на двойные родственные связи со Святополком, он разрывает отныне всякие дружественные связи с Русью. Тугор-хан сообщал также, что только отцовская забота о Марджане не позволяет ему отдать юную дочь Святополка на поругание своим воинам.

Святополк, вынужденный теперь войти в союз с Мономахом, готовился к походу против половцев. Оба они направили послание к Олегу, укрывавшему у себя сына Итларя, чудом уцелевшего после бойни в Ратиборовой избе (он бежал через окно). «Или убей его, или отдай его нам, – писал Мономах, составлявший письмо. – Он враг и нам, и всей Русской земле». Олег ничего не ответил, и хотя обычно молчание считается знаком согласия, на этот раз оно явно было знаком отказа. Олег отказывался и выдать Итларевича, и участвовать в походе.

Поход в этот год, впрочем, так и не состоялся – из-за распрей между Святополком и Мономахом, которого великий князь справедливо считал главным виновником возникших бед. Себе же Святополк, забывший о совершенных поначалу глупостях, о позоре Треполя и Желани, виделся великим миротворцем, установившим прочный мир с половцами, навсегда разрушенный теперь Мономахом.

Половцы тем временем не дремали. Все лето они осаждали город Юрьев и едва не взяли его. Послам Святополка с трудом удалось уговорить их выпустить жителей из города. Святополк приказал построить город на Витичевском холме, без ложной скромности назвав его Святополчим градом, и расселил там юрьевцев, поскольку покинутый людьми Юрьев половцы сожгли.

Мономах же, раздувший пламя новой войны с половцами, казалось, меньше всего о них думал. По его указанию Мстислав присоединял к его владениям Смоленское и Ростовское княжества – действуя не силой, а убеждением. Впрочем, войско при нем тоже присутствовало. В Муроме Мономах посадил своего сына Изяслава, бывшего до этого князем курским, а Олегова посадника изгнал. Он задумал окружить Черниговскую землю с севера, запада и юга, и только с востока оставалось бы Киевское княжество, но Святополк был сейчас противником Олега.

Святополк смотрел на это неслыханное увеличение Мономаховых владений и сознавал, что ничем не может этому помешать. Воевать с Мономахом в нынешнем положении было бы безумием, воздействовать же на него убеждением великий князь никак не мог.

Мстислав был рад поручению отца, отвлекавшему его от невеселой и несчастливой жизни. Но как раз когда он был в Ростове, из Новгорода пришло тревожное известие. Князь Давыд Святославич, брат Олега, уступавший тому в честолюбивых замыслах, но не уступавший в наглости, вторгся в Новгород и провозгласил себя местным князем. Новгородцы, очень любившие Мстислава, немедленно послали за ним в Ростов. Мстислав, уже закончивший там свои дела, поспешил с возвращением.

Оба войска не уступали друг другу, однако Давыд Святославич, понимая, что новгородцы хотят видеть князем не его, а Мстислава, решил отказаться от Новгорода. Но взамен он требовал себе Смоленск. Усобица, предсказанная императором Алексеем Комниным, уже начиналась, хотя пока лишь разгорались слабые ее угольки.

Мстислав направил послание к отцу. Мономах вынужден был согласиться с требованием князя Давыда. Его план, почти уже удавшийся, терпел крах. С севера Олег оказывался поддержан родным братом.

И в тот же год, двадцать восьмого августа, снова пришла саранча на Русскую землю. Она летела к северным странам, поедая траву и просо, и видеть это было жутко.

Возвращение Чернигова

В 1096 году стало известно, что Тугор-хан готовит большой поход на Русскую землю. Больше медлить было нельзя, надо было начинать первыми. Святополк и Мономах вновь отправили послание к Олегу, призывая его прибыть в Киев и заключить договор перед епископами, игуменами и городскими людьми, чтобы вместе оборонять Русь от половцев. На этот раз Олег снизошел до ответа. Он высокомерно написал: «Нелепо судить меня епископу, или игумену, или черни».

– Ты же видишь, – говорил Мономах Святополку, – он не променяет дружбу с половцами на союз с нами. И мы не можем начинать поход, покуда не поставим его на место, а то он поддержит половцев.

Олегу было направлено новое послание, где говорилось: «Раз ты не идешь ни на поганых, ни на совет к нам, так, значит, ты дурное задумал против нас и поганым хочешь помочь, – пусть же Бог нас рассудит». Святополк и Мономах решили идти на Олега к Чернигову.

Мономах ликовал. Он не только не допустил пугавшего его союза между Святополком и Олегом, но, напротив, сделал великого князя своим союзником в борьбе против Олега.

Войска обоих князей вторглись в Черниговскую землю. Третьего мая, в субботу, Олег с войском в панике бежал из Чернигова, рассчитывая соединиться с братом. Но Давыд Святославич не посмел прийти на помощь к Олегу – ведь в войне с тем участвовал сам великий князь, чей авторитет был пока еще весьма высок. Святополк и Мономах преследовали Олега. Тот затворился в Стародубе, где князья-союзники осадили его. Город неоднократно пытались взять приступом, но каждый раз осажденные отбивали атаку. Убитых и раненых с обеих сторон было очень много.

Осада длилась больше тридцати дней. Наконец осажденные изнемогли, и Олег запросил мира. Его допустили к переговорам.

– Ты готов оставить Стародуб и вернуть мне Чернигов вместе со всем моим княжеством? – спросил Мономах, упиваясь победой.

Готов, – ответил Олег сквозь зубы. – Могу ли я пойти в Смоленск к своему брату?

Это был единственный путь, который ему оставался.

– Можешь, – милостиво согласился Святополк. – Иди к брату своему Давыду, но потом оба приходите в Киев к престолу отцов наших и дедов наших, ибо то старейший город во всей земле нашей. Там достойно нам сойтись и договор заключить.

Олег понимал, что это будет унизительный для него договор, что от него потребуют покаяния и, скорее всего, оставят безземельным князем-изгоем, каким он уже был когда-то. Он не мог даже вернуться в Тьмутаракань, принадлежавшую теперь (его же усилиями) Ромее. Однако он вынужден был согласиться на все условия и целовал крест, по-прежнему веря в свою судьбу и не забывая уповать на обещанную помощь императора Алексея. Олег уже представлял примерно, что он будет делать.

В тот же день Олег с войском вышел из Стародуба и направился к Смоленску.

Вернув себе Чернигов, Мономах, к удивлению многих, не возвратился туда, а остался княжить в Переяславле. Он чувствовал, что, будучи владельцем пограничного княжества, он неминуемо стяжает себе славу главного защитника Руси от половцев. Важно лишь, чтобы борьба с половцами оказалась достаточно затяжной, а в то, что она может быть короткой, Мономах не верил. И теперь, когда он взял реванш у Олега, все его мысли были о предстоящем походе.

Поход

И все-таки половцы начали военные действия первыми. Однажды в воскресный вечер половчанин Боняк совершил вылазку под самым Киевом и сжег в селе Берестове, где когда-то Владимир Святой держал своих наложниц, княжеский двор. Примерно в это же время, двадцать четвертого мая, Куря, тезка печенежского князя, убийцы Святослава I, сжег неподалеку от Переяславля город Устье.

Но это было только начало. Тридцатого мая сам Тугор-хан с огромным войском осадил Переяславль. Согласно всем правилам тогдашней этики он напал именно на тот город, где были убиты его послы.

Мономах со своей дружиной находился тогда в Киеве, где тщетно дожидался Олега. Он и Святополк немедленно двинулись к Переяславлю. Из Новгорода на помощь к отцу спешил Мстислав – и успел вовремя.

Придя к Зарубу, они перешли реку вброд. Половцы, заметив их, сняли осаду и построились на берегу реки Трубеж, притоком которой была Альта, печально памятная по поражению трех сыновей Ярослава Мудрого от тех же половцев. Из города к русскому войску вышли и присоединились отроки и вооруженные ремесленники, оборонявшие Переяславль. Все они были счастливы видеть своего князя и его дружину.

Русское войско перешло вброд и Трубеж. Мономах хотел выстроить полк, но его не послушались даже собственные воины. Они ударили по коням и ринулись на врага.

Завязалась кровавая схватка. Илья Муромец носился по всему полю со своей огромной палицей, круша черепа врагов направо и налево. Его усы и борода были забрызганы кровью и мозгами половцев, но богатырь не обращал на это никакого внимания. Не уступал ему и Добрыня, рубивший мечом половецкие головы.

Алеша Попович, напротив, спокойно сидел на своем кауром коне где-то позади, не выпуская из рук лука.

– Что, Попович, страшно? – ехидно спросил его какой-то дружинник. – Не боись – бой как вода холодная: чем быстрее в нее нырнешь, тем легче.

Сказав это, он бросился в бой. Алеша же только усмехался. Он верил, что ему, именно ему предстоит совершить главный подвиг в этой битве.

Уже много половцев было убито, но русские тоже несли потери. Были убиты Ратибор, его сын Ольбер и даже отрок Бяндюк, которого Мономах посылал к Итларю. Погиб и Славята, дружинник Святополка. Узнав об этом, Илья, не одобрявший убийство Итларя, решил малость передохнуть и подъехал к Мономаху, тоже в тот момент спешившемуся с коня поодаль от битвы.

Илья сообщил Мономаху печальные новости и добавил:

– Вот видишь, княже, карает Господь убийц посла. А ведь это ты велел им убивать, и ты разжег эту войну.

Илья умел воевать и был жесток в бою, но его крестьянской натуре больше был люб мир.

Мономах ничего не ответил на дерзкие слова Ильи. Он даже назначил его после боя старшим дружинником вместо погибшего Ратибора, но уже тогда между ними наметился раздор, вылившийся потом в крупную ссору.

Между тем половцы, отброшенные было назад, перешли в контрнаступление. Алеша, не сходя с места, сразу оживился. Отступавшие воины спотыкались о его коня и честили Поповича последними словами, он же терпеливо ждал, когда Тугор-хан подъедет ближе. Он не забыл, как, гостя у Мономаха, хмельной Тугор-хан назвал его, Алешу, смердом.

И вот тот показался – еще далеко, но достаточно близко для выстрела. Алеша пустил стрелу и пронзил сердце половецкого хана. Это был гораздо более красивый и меткий выстрел, чем сделанный покойным Ольбером, не говоря уж о значении этого выстрела.

Вот почему в русской былине сказано, что именно Алеша Попович убил Тугарина.

Добрыня, увидев, что произошло, подскакал к мертвому Тугор-хану и одним ударом снес ему голову. Как от надоедливых мух, обороняясь от половцев, пытавшихся защитить тело своего вождя, он привязал его туловище к крупу коня, а голову передал другу Алеше, который воздел ее высоко над собственной головой.

Узнав о гибели хана, половцы обратились в бегство. Неустрашимый Боняк попытался остановить их, однако не сумел.

Русские, поймав кураж, преследовали бежавших врагов. Было убито еще много знатных половцев, в том числе сын Тугор-хана. Но Боняк остался жив.

– Вот она, достойная месть за Стугну и Желань! – воскликнул Мономах, обнимая Мстислава, также славно потрудившегося в этом бою. – И за брата моего Ростислава. Не зря были убиты послы. Прежний мир, – он выразительно посмотрел в сторону Святополка, – был миром трусов, а сегодня мы победили, как герои!

– Но есть еще один человек, – прошептал он на ухо Мстиславу, – которому тоже следует отмстить. И рано или поздно я отмщу ему.

Речь, понятно, шла о его нынешнем союзнике, великом князе Святополке.

Мономах щедро одарил своих воинов, но самый дорогой подарок – золотой кубок – получил убийца Тугор-хана, Алеша Попович.

Насчет останков половецкого хана между Святополком и Мономахом разгорелся спор. Мономах, справедливо считавший себя главным победителем, предлагал бросить тело поганого на растерзание зверям и птицам. Однако Святополк не мог так поступить с останками своего тестя и зятя. Он довез его тело почти до самого Киева и торжественно похоронил на распутье, между дорогой, ведущей на Берестово, и дорогой, ведущей к местному монастырю.


В великом смятении Святополк вошел в горницу Марджаны. Та сидела и вышивала.

– Как закончилась битва? – спросила она, поднимая глаза от вышивки.

– С Божьей помощью мы победили, – ответил Святополк.

Марджана явно была раздосадована: судя по его лицу, она ожидала совсем другого ответа. Притом ее земляки до сих пор всегда побеждали.

Раздосадован был и Святополк: так, значит, Марджана желала победы половцам. Впрочем, это можно было понять и простить.

– Что случилось с моим отцом? – произнесла Марджана.

– Твой отец убит. Но я не дал бросить его тело на поругание тварям, – продолжал Святополк, – как то предлагал Владимир Мономах. Я похоронил его под Берестовым, и ты сможешь поехать на его могилу.

– А мой брат? – спросила Марджана с поразительным спокойствием и как-то отрешенно.

– Он тоже погиб. Но его тело увезли половцы.

– По крайней мере он будет похоронен в степи, – сказала Марджана все так же отрешенно.

– Пойми, Марджана, – пробормотал Святополк, садясь рядом с ней на ложе, – что я мог сделать? Твой отец сам пошел на нас с войной.

– Он пошел с войной на Переяславль, – процедила Марджана, – где по приказу Мономаха подло убили его послов. Зачем тебе было помогать негодяю, который спит и видит, как лишить тебя киевского престола?

– Да, Мономах – негодяй, я согласен, – кивнул Святополк. – Это он разрушил мир, которого я добился. И о замыслах его коварных я знаю. Но я вынужден был вступить с ним в союз. Твой отец обозлился против всей Русской земли. Он не внял моим письмам, в которых я пытался убедить его, что в убийстве его послов я неповинен, что мой дружинник (упокой Господи душу Славяты) был втянут в это дело обманом. Он убивал моих гонцов. Это он толкнул меня на союз с Мономахом.

– Как смеешь ты в чем-то винить моего отца, убитого тобой?! – воскликнула Марджана. – Ты такой же негодяй, как и Мономах. Ведь ты же его союзник, пусть вы и ненавидите друг друга. Если бы ты оставил его одного оборонять свой проклятый Переяславль, мой отец, убедившись в твоей доброй воле, простил бы тебя. Это ты лишил меня отца.

– Клянусь, – перекрестился Святополк, – что не мои воины убили его. Его убил из лука дружинник Мономаха, некто Алеша Попович.

– Не все ли равно? – сказала Марджана.

– Марджана, – ласково произнес Святополк, попытавшись ее обнять, отчего она увернулась, – я понимаю, ты потеряла отца.

– Не только отца, – с ненавистью в голосе проговорила Марджана. – Он был моим первым мужчиной. Он научил меня любви – не вашей, христианской, а настоящей любви. Он лишил меня невинности так, что мне совсем не было больно. Вы, русские, не способны на это, потому что вы все скоты. Будь ты проклят, Святополк! Я никогда не любила тебя. Я пошла за тебя потому лишь, что мой отец сказал: так нужно для половцев. А ты принес нам великое несчастье.

С этими словами она выбежала из горницы. Великий князь хотел броситься за ней, но усталость, накопившаяся после битвы и утомительного возвращения, словно насильно швырнула его на ложе.

Комкая в руках незаконченную вышивку Марджаны, Святополк созвал слуг, приказав им отыскать и вернуть свою жену. Но никто так и не сумел найти Марджану. Когда позже у берега Днепра был обнаружен ее шейный платок, стали говорить, что Марджана, не пережив смерть отца и брата, утопилась в Днепре. Святополк не хотел в это верить, он приказал продолжать поиски. Однако думать приходилось уже о другом.

Боняк

На следующий день, в пятницу, в первом часу дня к Киеву подошел Боняк. Лишь чудом половцы не вошли в город. Они зажгли предградье, выжгли Стефанов и Германов монастыри, несколько деревень, а затем направились к Киево-Печерской лавре.

Монахи мирно разошлись по своим кельям после заутрени. Половцы поставили перед монастырскими воротами два стяга и произнесли клич. Часть перепуганных монахов бежали через задворки монастыря, другие взобрались на церковные хоры.

Половцы вырубили ворота монастыря и начали высекать двери келий. Из келий они выносили все, что там было ценного. Затем они подошли к церкви и зажгли двери как на северной, так и на южной стороне.

Они ворвались в притвор у гроба старца Феодосия, чьи мощи, перенесенные сюда четыре года назад, чрезвычайно почитались в лавре.

– И они уверяют, что этот старик так хорошо сохранился по воле их Бога, – сказал Боняк. – Да они просто набальзамировали его, как то умеют в Египте.

Он был хорошо образован.

Половцы срывали со стен иконы и разбивали их о землю.

– Где же их Бог?! – воскликнул Боняк. – Что же он не поможет им? Посмотрите, как даже их Бог покровительствует святотатцам!

Потом он поднял глаза на хоры и крикнул жавшимся друг к другу монахам:

– Передайте князю Святополку, что земляки мои хотели надругаться над его дочерью, а потом разорвать ее на части, но я, милосердный Боняк, спас ее от лютой смерти и от позора, сделав своей рабыней.

Наконец половцы оставили лавру в покое. Напоследок они еще запалили Красный двор, поставленный когда-то Всеволодом на Выдубицком холме.

У Боняка было слишком мало людей, чтобы попытаться взять Киев. Он просто хотел большой ложкой дегтя омрачить русским радость от вчерашней великой победы.


Назавтра митрополит снова проповедовал в Софийском соборе.

– Оскорбляли поганые Бога нашего, – говорил он, – и закон наш. Бог же терпел, ведь не настал еще конец грехам и беззакониям их, а они богохульные слова говорили на святые иконы и разбивали их. Огонь насылают они на нас, а на том свете сами обречены огню вечному. Вышли же они из пустыни Етривской, что между востоком и севером, и было их четыре колена: торкмены, печенеги, торки и половцы…

На этих словах монах, уже как-то ругавший митрополита во время проповеди, прошептал:

– Нет, право же, Боняк вчера говорил куда выразительнее.

После чего повернулся и вышел из собора.

Это был Иван Туровский, которому вскоре предстояло стать игуменом Киево-Печерской лавры, потому что прежний игумен после пережитого потрясения тяжело заболел и быстро умер. Именно Иван руководил восстановлением монастыря.

Митрополит же так и не удосужился посетить поруганную половцами лавру.

Киев был погружен в траур, а Переяславль праздновал победу. Но борьба с половцами, как и предполагал Мономах, обещала быть затяжной.

Однако и Мономах не знал, что грядут события, перед которыми это противостояние отойдет на задний план.

Крестный отец и крестный сын

Придя к Давыду в Смоленск, Олег и не подумал идти с ним в Киев. Вместо этого, усилив свою рать воинами, которых предоставил ему брат, Олег двинулся в Муром, где, как уже говорилось, княжил Изяслав, второй сын Мономаха от Гиты, родившийся вскоре после гибели великого князя Изяслава и названный в его память. Изяславу было восемнадцать лет.

Узнав о приближении Олега, Изяслав послал за воинами в Ростов и Суздаль и собрал довольно большое войско. Исполненный юношеского задора, он хотел один победить Олега и потому не послал за помощью к отцу и старшему брату.

Олег направил к Изяславу послов с письмом, где говорилось: «Иди на земли отца своего к Ростову, а это земли отца моего, и здесь сидел мой посадник, коего ты изгнал. Я же хочу, сев здесь, договор заключить с отцом твоим Владимиром Мономахом, что выгнал меня из города отца моего. Неужто моего же хлеба не хочешь мне дать?» Но Изяслав, надеясь на свое войско, отдавать Муром не собирался.

Шестого сентября оба войска сошлись в поле под Муромом. Выстроив свою разношерстную рать, состоявшую из половцев, тьмутараканских разбойников, ушедших с ним черниговцев, а также из смоленцев его брата Давыда, Олег сказал:

– Надеюсь на правду свою, ибо прав я в этом деле. В бой, друзья!

Обе стороны пошли друг на друга. Юный Изяслав, не имевший еще опыта участия в битвах, был убит, а его большое войско, потеряв предводителя, бежало. Многие были взяты в плен. Олег вошел в Муром и был радушно принят его жителями.

Тело Изяслава по требованию Мстислава, первого из родичей, узнавшего о его смерти, доставили в Новгород и погребли в местном соборе святой Софии, на левой стороне. В те же дни Кристина родила первенца, которого Мстислав назвал Изяславом в память о брате, как тот сам когда-то был назван в память о павшем великом князе. Дружинники отговаривали Мстислава, заявляя, что имя это несчастливое, что уже второй князь с таким именем погибает в бою, однако Мстислав был непреклонен.

Олег не унимался и взял Суздаль, второй по значению город Ростовского княжества. Поскольку здесь его приняли уже далеко не так радушно, он арестовал одних, а других изгнал, отобрав имущество. Затем он захватил Ростов, где и обосновался. Во все захваченные города он отправил посадников и начал собирать дань.

Узнав об этом, Мономах начал составлять письмо к Олегу, полный текст которого дошел до наших дней. Письмо было составлено со всем подобающим христианским смирением. Так, Мономах упрекал его за смерть сына и в то же время писал: «Дивно ли, если муж пал в бою? Погибали так и лучшие из наших предков». А главное – он признавал право Олега взять Муром, бывший исконной вотчиной Олегова отца и отнятый у самого Олега; Мономах осуждал только взятие Ростова и Суздаля. Больше того, он валил княжение в Муроме и изгнание посадника на мертвого сына, якобы подученного злыми слугами. Олег прекрасно понимал, что Изяслав никогда бы не вторгся в Муром без воли отца, но эта кощунственная ложь была Олегу на руку, и оспаривать ее он не собирался.

Олег был безмерно рад тому, что сам Мономах вынужден заискивать перед ним. В это время к Олегу прибыл посол и от Мстислава с похожим письмом: «Иди в Муром, не сиди на чужих землях. Помню я, что ты крестный отец мне, и постараюсь помирить с отцом моим. Прощаю тебе смерть моего брата, ибо убит он в бою – в бою же и цари погибают».

Такие миролюбивые послания не могли, конечно, утихомирить разбушевавшегося Олега, который собирался захватить и Новгород. Он послал своего брата Ярослава в разведку к реке Медведице, а сам стал на поле у Ростова.

У Мстислава в то время гостил прибывший с поручением от отца Добрыня Никитич. Мстислав послал его в разведку, дав ему часть своей дружины, сам же с остальным войском собрался идти вслед за ним. За помощью к отцу он не посылал, но не из тех соображений, какие погубили его брата, а потому что знал – Мономах не может оставить Переяславль из-за возможного нападения половцев.

Добрыне удалось захватить даньщиков Олега, ездивших по городам и весям. Ярослав, узнав, что даньщики схвачены и что Мстислав идет к Ростову, в ту же ночь вернулся к брату и сообщил ему все это. Олег, понимая, что Мстислав, к которому перешла большая часть войска Изяслава, превосходит его в силе, оставил Ростов. Придя в Суздаль и узнав, что Мстислав продолжает преследовать его, Олег в бешенстве поджег город. Он пощадил только Печерский монастырь и церковь Святого Димитрия. Затем он отступил к Мурому. Мстислав, войдя в сожженный Суздаль, направил Олегу оттуда такое послание: «Я младше тебя намного, и я твой крестный сын; негоже нам вести переговоры. Посылай к отцу моему, воинов же Изяслава, павшего брата моего, верни, а я тебе буду, как крестному отцу, во всем послушен, если и ты вложишь свой меч в ножны».

Олег пленных не выпустил, но послал к Мстиславу, прося мира. Он обещал немедленно ехать к Мономаху и заключить с тем, а также со Святополком договор. Мстислав поверил ему и распустил свое войско по селам.


В Федорову субботу Мстислав сидел со своей дружиной за обедом. Речь зашла о половцах.

– А верно говорит митрополит, что половцы вышли из пустыни Етривской? – спросил один дружинник, присутствовавший на проповеди митрополита после набега Боняка, но, в отличие от Ивана Туровского, дослушавший проповедь до конца.

– Видимо, – ответил дружинник Гюрята Рогович. – Но я хочу рассказать вот что. Я посылал отрока своего в Печору, которая платит Новгороду дань. Оттуда же мой отрок направился в землю Югорскую.

– Что это за земля? – поинтересовался первый дружинник.

– Там живет югра, народ такой. Язык их непонятен, и живут они на севере, по соседству с самоядью. Но один югорец, разумевший по-русски, сказал моему отроку: «Удивительное мы нашли чудо, о котором раньше не слыхали. Было это еще три года назад. Есть горы, заходят они в лукоморье, высота у них почти до самого неба. В горах тех стоит шум великий и говор, и сечет кто-то гору изнутри, стремясь выйти из нее. И в горе той просечено малое оконце, откуда говорят, но не понять их языка. Показывают на железо и руками машут, прося этого железа. Если кто-то подаст им нож или секиру, они взамен дают меха. Путь же до гор тех почти непроходим из-за пропастей, снега и леса, потому и не всегда до них доходим».

– Это, верно, люди, заклепанные великим царем Александром Македонским, – сказал Мстислав. – Вот что говорит о них Мефодий Патарский.

И Мстислав, много читавший, а к тому же обладавший прекрасной памятью, начал цитировать наизусть:

«Царь Александр Македонский дошел в восточные страны до моря, до так называемого Солнечного места, и увидел там людей из племени Иафетова, и нечистоту их тоже увидел: ели они всякую скверну, комаров и мух, кошек, змей, и мертвецов не погребали, но ели их, как и женские выкидыши, и скотов всяких. Видя это, Александр боялся, как бы не умножились они и не осквернили землю, и загнал их в полуночные страны в горы высокие; и по Божьему повелению почти сошлись за ними горы высокие, не сошлись только на двенадцать локтей, и тут сами собой сотворились ворота медные и помазались синклитом; и если захотят ворота эти взять, не смогут и огнем их спалить, ибо свойство у синклита такое: ни огонь его не сожжет, ни железо его не возьмет. В последние дни выйдут восемь колен из пустыни Етривской…» Это те восемь колен, которые бежали в пустыню, когда Гедеон иссек остальные четыре, – добавил Мстислав от себя. – «Выйдут и эти скверные народы, что живут в горах полуночных».

Интересный разговор был внезапно прерван вестью о том, что Олег стоит на Клязьме.

Олег думал, что Мстислав, лишенный войска, убежит из Новгорода. Но к Мстиславу в тот же день пришло все его войско. Мстислав стал перед городом, и не пошел ни Олег на Мстислава, ни Мстислав на Олега. Так они и стояли четыре дня друг против друга.

Мстислав, оценив силы Олега, понимал, что нуждается в подкреплении. И тут к нему пришло известие о том, что отец посылает брата Вячеслава с войском.

Вячеслав появился в четверг после Федорова воскресенья. А в пятницу Олег двинулся к городу, Мстислав же двинулся на него. Он дал половчанину Куную, давно уже находившемуся на новгородской службе и принявшему христианство, стяг своего отца, поставив Кунуя командовать пехотинцами на правом крыле. На Олега голубой стяг с изображением архангела подействовал как красная тряпка на быка. Обе стороны пошли в бой: Олег против Мстислава, его брат Ярослав – против Вячеслава. На реке Колокше новгородцы сошли с коней, воины Олега – тоже, и началась рукопашная. Мстислав стал одолевать, когда же Олег увидел, что Мономахов стяг заходит ему в тыл, – бежал.

Вернувшись в Муром, он оставил там Ярослава с половиной войска, а сам направился к Рязани. Это разделение войска с братом было большой его ошибкой. Он рассчитывал взять Рязань, набрать там воинов и вернуться к Мурому, который, по его расчетам, осаждать пришлось бы довольно долго, но все вышло иначе. Мстислав, подойдя к Мурому, сумел взять город миром, освободил пленных воинов своего погибшего брата и тоже пошел к Рязани. Не дожидаясь Мстислава, Олег выбежал оттуда; Мстислав же и в этот город вошел с миром, присоединив его заодно к владениям своего отца. Из Рязани он послал к Олегу, говоря: «Не убегай никуда, куда можешь, но пошли к великому князю с мольбой не изгонять тебя второй раз из Русской земли. И я пошлю к отцу своему просить за тебя». Олег каялся и обещал сделать так, как советует Мстислав, хотя это было неслыханным унижением – принимать советы от двадцатилетнего крестного сына. Мстислав вернулся в Новгород с чувством исполненного долга.

Добрыня, все это время бывший с Мстиславом, привез Мономаху грамоту от сына, где было сказано: «Договоримся с ним и помиримся, а брату моему суд Божий был. Не будем за него мстить, но положим то на Бога, когда предстанем перед Ним; а землю нашу не погубим».

– Он по молодости своей, неразумный, смиряется, на Бога все возлагает; я же человек, а не святой, – мрачно сказал Мономах Добрыне, хотя в письме своем писал примерно то же самое. Но тогда Олег был победителем, а теперь – побежденным.


Тем временем Олег внимательно перечитывал письмо Мономаха, которое при получении, упоенный успехом, пробежал мельком. Он понимал, что, хотя положение и изменилось, Мономах не посмеет отречься от единожды написанного. Для Олега важно было, что Мономах признал за ним права на Муром. Сказанное о Муроме можно было перенести и на Чернигов.

В уме Олега созрела смелая мысль. Он решил предложить Святополку и Мономаху устроить съезд всех князей и разрешить спорные вопросы. В письме он обставил это так, что добровольно отдается на суд родичей своих. Казалось бы, это было неслыханной дерзостью – умному, но не слишком образованному Олегу, не победив образованных Мономаха и Мстислава в бою, пытаться победить их в споре. Но Олег рассчитывал на поддержку большей части зависимых князей, которым наверняка захочется воли, как только эта воля замаячит перед ними. Святополка же он, как и Мономах, глубоко презирал и совершенно не боялся. Олег был готов на развал Русской земли ради того, чтобы получить хотя бы Чернигов.

Местом проведения съезда Олег предложил Любеч – одно из немногих владений, которые у него еще оставались. Мотивировал он это, конечно, другим: в Любече родилась легендарная ключница Малуша, мать Владимира Святого, и Любеч, мол, есть родовое гнездо русских князей.

Мономаху вовсе не хотелось ехать к Олегу в гости. Он плевать хотел и на Владимира Святого, и на его мать. Но Святополку понравилась мысль о родовом гнезде. К тому же он считал, что нужно уважить дважды побежденного и смирившегося Олега. Поскольку слово великого князя было решающим, Мономаху пришлось подчиниться. Съезд было решено провести в Любече в следующем году.


А в это время в Западной Европе происходили удивительные события. Двадцать шестого ноября 1095 года на поле близ южнофранцузского города Клермона, где проходил церковный собор, папа Урбан II призвал к крестовому походу. В марте 1096 года, еще до победы русских воинов над Тугор-ханом, крестьяне, горожане, бедные рыцари, нищие и даже воры пошли к Великому Городу. Они забирали себе все, что считали нужным, потому что все Божье принадлежит Божьим воинам. Если на пути им попадались иудейские общины, они громили их и убивали иудеев, мстя им за распятие Иисуса. В конце года в путь отправилось уже крупное рыцарство, более тяжелое на подъем.

Но на Руси это никого не интересовало, кроме, может быть, купцов, торгующих с иноземными странами. Все были поглощены собственными заботами.

Любечский съезд

Любечский замок, принадлежавший теперь Олегу, был, однако, построен Мономахом в ту пору, когда тот был черниговским князем. Он стоял на крутом холме, до сих пор носящем название Замковой горы.

К замку можно было добраться по подъемному мосту, перекинутому через сухой ров. После того как гость проезжал и мост, и мостовую башню, он попадал в узкий проезд между двумя стенами. Бревенчатая дорога вела вверх по холму к главным воротам крепости. По этой дороге предстояло проехать всем князьям, собирающимся на съезд. К крепости примыкали две стены, ограждавшие дорогу.

По обеим сторонам ворот, где надо было спешиться, стояли две башни. За воротами начинался глубокий тоннель с тремя заслонами, преграждавший путь любому врагу. Пройдя все это, гость попадал в небольшой дворик; там находилась стража. Отсюда можно было подняться на стены, где имелись помещения с маленькими очагами, у которых обогревалась стража, а возле них маленький подвал с каменным потолком.

Слева от мощенной бревнами дороги был невысокий глухой забор, за которым располагалось много клетей-кладовых. Здесь находились и рыбные склады, и склады для вина и меда, где хранились сосуды, амфоры-корчаги.

В глубине двора стояло высокое здание – башня-вежа. Это отделенное от крепостных стен сооружение было, можно сказать, вторыми воротами и одновременно в случае осады становилось последним убежищем защитников замка. Этим вежа напоминала донжоны западноевропейских замков. В ее глубоких подвалах были ямы, хранившие зерно и воду.

Вежа соединила все пути в замке. Только через нее попадали и к кладовым, и к княжескому дворцу. В этой большой четырехъярусной башне жил боярин-огнищанин, управитель замка, чью жизнь закон охранял огромной суммой в восемьдесят гривен, что составляло четыре килограмма серебра. Огнищанин видел все то, что делается в замке и за его пределами; он управлял людьми в замке, и без его ведома нельзя было войти в княжеские хоромы. Поскольку Любеч не был столицей княжества и князь постоянно не жил в нем, возможности для воровства у огнищанина были неограниченные.

За вежей располагался парадный двор перед княжеским дворцом. На этом дворе был шатер для почетной стражи. Там же находился потайной спуск к стене.

Сам дворец представлял собой трехъярусное здание с тремя высокими теремами. Нижний этаж дворца разделялся на мелкие помещения. Здесь были печи, здесь была челядь, здесь хранились запасы. Второй этаж был княжеским. Здесь имелись открытая галерея для летних пиров и большая княжеская палата, которую украшали майоликовые щиты, а также рога оленей и туров. Именно в этой палате, где можно было поставить столы на сто человек, и предстояло собраться съезду.

На третьем этаже располагались опочивальни для князя, его семьи и его гостей.

В замке была небольшая церковь со свинцовой кровлей. Его стены состояли из внутреннего пояса жилых клетей и высокого внешнего пояса заборов. Плоские кровли жилищ служили заборам боевой площадкой, бревенчатые сходы прямо со двора замка вели на стены. Вдоль стен были вкопанные в землю медные котлы для кипятка, которым поливали штурмовавших врагов. Во дворце, в одном из складов и рядом с церковью, глубокие подземные ходы выводили в разные стороны из замка.


Съехавшиеся в замок князья обустраивались в отведенных им покоях и оживленно общались между собой. Некоторые из них не видели друг друга много лет.

Мономах неожиданно нашел себе задушевного собеседника в Васильке, князе теребовльском. Теребовль был незначительным городом в верховьях реки Серет. Допоздна они сидели вместе с Васильком и Мстиславом в покоях Мономаха, пили брагу и разговаривали.

Несмотря на молодость (ему не было и тридцати), Васильку было о чем рассказать. Два года назад, когда русские еще были в мире с половцами, он ходил вместе с Тугор-ханом и Боняком на Ромею поддерживать так называемого цесаревича Константина, называемого на Руси Девгеневичем (Диогеновичем). Тот выдавал себя за сына императора Романа Диогена и претендовал на ромейский трон. Император Алексей утверждал, что настоящий Константин пал в сражении под Антиохией, где и был погребен, но многие верили Девгеневичу. Тот был заключен императором в корсунскую тюрьму, бежал оттуда при помощи половцев и очутился в Великой степи, где легко набрал себе войско.

Василько много говорил и об истории неудавшегося похода (Девгеневич был обманом захвачен в плен и ослеплен по приказу императора), и о половцах. Боняк, по его словам, был гораздо опаснее покойного Тугор-хана. В то же время Василько не мог не восхищаться его удалью и умом.

Воевал Василько и в Польше против ляхов.

Захмелев окончательно, Василько начал советовать Мономаху нечто невероятное. Он предлагал собрать всех кочевников-неполовцев (печенегов, торков и берендеев) и с ними за один год завоевать Польшу, а затем захватить Болгарское царство и перевезти болгар в его княжество. После этого, как говорил Василько, можно выступить против всей Половецкой земли. Не менее хмельному Мономаху эти планы казались вполне разумными, и только Мстислав, самый трезвый из троих, скептически качал головой.

Протрезвев наутро, Мономах понял, что Василька занесло. Однако он был рад, что приобрел себе нового друга и союзника, пусть не слишком влиятельного, но зато смелого.

Олег Святославич вел себя как радушный хозяин, проводя при этом свою линию. Он рассказал гостям о печерском иноке Евстратии, который был послан с поручением в Крым, схвачен там и продан иудею-торговцу. Тот требовал у инока отречься от христианской веры, морил голодом, но на привыкшего к постам Евстратия это не подействовало. Тогда иудей распял его на кресте. Узнав об этом, император Алексей уничтожил иудейские общины во всем Крыму.

– А ведь известно, что император недолюбливает нашу лавру, поскольку та враждует с его митрополитом, – говорил Олег. – Но вера христианская для него превыше всего.

Этот лживый, вероятно, самим Олегом и сочиненный рассказ (Алексей Комнин тогда даже в Малой Азии не был полным господином, не то что в Крыму, где Ромее принадлежала к тому же лишь южная часть с Херсонесом и Сугдеей), рассказ, попавший потом, однако, в Киево-Печерский патерик (где даже присочинили, что Евстратий был жив на кресте и славил Бога пятнадцать дней, пока иудей не пронзил его копьем), а также другие разговоры об императоре, защитнике христиан и гонителе их врагов – иудеев, готовили почву для вторжения ромейцев на Русь.

Наконец собрался съезд. Мономах, не бывший ни великим князем, ни хозяином замка, самовольно, ни у кого не спросясь, открыл его:

– Почто губим Русскую землю, сами устраивая в ней распри? А половцы и рады, что мы друг с другом воюем. Объединимся же отныне, как единое сердце, и будем блюсти Русскую землю.

– Да, но пусть каждый владеет отчиной своей, – прервал Олег на правах хозяина заранее заготовленную речь. – Я глубоко раскаиваюсь в том, что посягнул на Ростов и Суздаль, что хотел взять даже Новгород. Но ведь не я первый начал это. Сам Владимир Всеволодович признал, что я имел право на Муром, что сын его Изяслав (царство ему небесное!) княжил там беззаконно. – Олег достал письмо Мономаха и прочел соответствующее место. – Но тогда почему мне никто не возвращает Муром? И по какому праву меня изгнали из Чернигова? Потому лишь, что я якобы уклонялся от похода против половцев? Я не написал ни слова о своем отказе; если написал, то покажите. И вообще, это не повод для лишения княжества. Князь должен спокойно чувствовать себя в своих владениях, зная, что великий князь не отнимет их у него. Негоже брату грабить брата. Мой отец княжил в Чернигове тогда, когда отец князя Владимира Всеволодовича княжил в Переяславле. Чернигов по всем правам надо было передать мне, но Всеволод захватил мой город, почему я и пошел тогда против него. А потом пошел и против его сына, сидевшего в городе отца моего. Пусть Владимир Мономах княжит в Переяславле – никто, кроме половцев, на это не посягает. Мне же верните Чернигов и Муром, куда посажу я брата Ярослава. Клянусь тогда, получив свое, я не буду вести никаких междоусобных войн.

Святополк молчал, Мономах всем своим видом показывал, что ничего отдавать не собирается. Остальные князья также помалкивали, ожидая, что будет.

– И вот еще что, – продолжал Олег, нанося свой главный удар. – Слишком непомерна власть великого князя над простыми князьями, слишком зажаты они во владениях своих. А ведь наши княжества не уступают по размерам западноевропейским королевствам. Подчинение было необходимо в пору становления Русской земли, но теперь мы словно взрослые сыновья, которые должны, почитая отца, зажить своею жизнью. Пусть каждый князь, почитая великого князя, будет полностью свободен на землях своих. Пусть он возьмет себе столько воли, сколько сможет.

Это неожиданное предложение Олега вызвало горячий отклик у других князей. Особенно старались брат Олега Давыд и его тезка, князь-пират Давыд Игоревич, когда-то изгнанный Олегом из Тьмутаракани, но теперь претендовавший на Владимир Волынский и охотно поддержавший бывшего врага.

– В самом деле, – говорил Давыд Святославич, – пора нам опериться и вылететь из гнезда. Киевская Русь как зерно, из которого вырос колос со многими зернами. Она как мать, родившая множество сыновей.

– Князь Олег правильно говорит, – вторил обоим братьям Давыд Игоревич, – наши княжества ничуть не хуже иноземных королевств.

– Что же вы делаете?! – воскликнул Мстислав, для которого все происходившее было как дурной сон. – Вы хотите превратить Русь в союз независимых государств.

Но его никто не слушал. Князья галдели, наперебой поддерживая предложение Олега, который уже чувствовал себя победителем.

Мономах покосился на Святополка. У того на глазах разваливалось его государство, а он словно воды в рот набрал. Он ехал на этот съезд, ожидая покаяния побежденного Олега, которого осудят князья, а потом дадут снисходительно какое-нибудь незначительное княжество, и никак не ожидал такого поворота событий.

Мономах заговорил вновь:

– Опомнитесь, братья! Ведь половцы угрожают нам. Или вы забыли притчу о прутьях? Если забыли, так напомню. Поодиночке каждый прут сломать легко, но связку никогда не сломают.

– Не беспокойся, Владимир Всеволодович, – сказал Олег. – Мы будем соблюдать единство Русской земли перед лицом внешней угрозы и во всем повиноваться великому князю. Собственно, для этого только, – добавил он нагло, – нам и нужен великий князь.

Про себя же Олег подумал: «Ты прав, поодиночке каждый прут будет ломать легко. Но не половцы будут ломать прутья, а греки. А потом при помощи греков я снова восстановлю единство Русской земли, моей Русской земли».

– О каком единстве ты толкуешь, – возмутился Мономах, – если вы уже рушите единство? Восстановить его будет невозможно. Вы, аки волки, рвете Русь на куски по случайным границам княжеств.

– А не боитесь ли вы, любезные братья, – спросил Василько, поддерживая Мономаха и его сына, – что ваши посадники тоже захотят столько воли, сколько могут взять?

– Со своими посадниками, – заметил Давыд Игоревич, – мы как-нибудь управимся.

– Допустим, – заметил Мстислав, – но вы начнете делить княжества между своими сыновьями. Я не знаю, где предел распада, где-то он, конечно, есть, но около двухсот княжеств на месте единой Руси вполне может возникнуть.

Удивительно, но Мстислав почти угадал число.

– Не пугай, Мстислав Владимирович, дорогой мой крестник, – усмехнулся Олег. – У страха глаза велики. Не будет этого никогда. Зато каждый будет владеть отчиной своей, и войны прекратятся.

– Напротив, – заметил Мономах, – лишенные единой власти, вы окончательно передеретесь друг с другом.

Но небольшая партия Мономаха, не поддержанная уступившим толпе алчных князей Святополком, уже проиграла. Князья начали азартно делить Русь сообразно тем правилам, которые предложил Олег. Святополку оставили Киевскую землю, отчину Изяслава, и титул великого князя. Святославичи поделили свою отчину: Давыд закрепил за собой Смоленск, Ярослав получил Муром, а Олег – Чернигов. Так, Мономах, отобравший Чернигов в бою, вновь утратил его в неравном споре. Давыд Игоревич получил вожделенный Владимир, на который, надо сказать, не имел ни малейшего права. Ростов и Рязань, присоединенные Мстиславом к владениям отца, также достались другим князьям, а Мономаху оставался только все тот же пограничный Переяславль.

– Итак, клянемся, – торжественно предложил Олег. – Клянемся блюсти единство земли Русской и подчиняться великому князю перед лицом внешней угрозы. Пусть каждый владеет отчиной своей, закрепленной за ним на съезде. Если же отныне кто на кого пойдет, против того будем мы все и крест честной.

– Да будет против того крест честной и вся Русская земля, – повторил Давыд Игоревич.

Олег первым поцеловал крест, за ним – Святополк, потом начали прикладываться другие князья.

Последним крест целовал Мономах.

– Клянусь, – проговорил он, – и я сдержу эту клятву, пусть навязанную мне. А вот вы, вы клятву нарушите.

С этими словами он покинул палату.

– Ну что, Мономашич, – нахально сказал Давыд Игоревич проходившему мимо Мстиславу, – против времени не пойдешь. Закончилось ваше время. Наступает наше, время удельных князей.


Мономах и Мстислав вдвоем возвращались из Любеча. Василько, которого Мономах звал к себе в Переяславль, поблагодарил, отказался и отправился в Теребовль, опасаясь набега половцев. И отец, и сын ехали молча.

– Что же это такое, отец, – спросил Мстислав, прерывая тягостное молчание, – творится на нашей земле? Не успели мы победить половцев в честном бою, как они разорили лавру. Не успел сначала ты, а потом я победить Олега, как он одолел нас коварством и в один день развалил Русскую землю. Словно зло всегда отвечает добру ударом на удар, и похоже, что зло сильнее. Неужто Сатана равен Богу? Неужто он, страшно сказать, сильнее Бога?

– Не говори так, сынок, – сказал Мономах, – это страшная ересь. Чудно слышать ее от тебя, всегда отличавшегося благочестием и так по-христиански ведшего себя в пору твоей войны с Олегом. За что он по-христиански же нас и отблагодарил, – с горькой иронией добавил князь.

– Но почему тогда творится это зло? – не унимался Мстислав. – Почему Господь не остановит козни Сатаны?

«Я понимаю, за что Бог лишил меня Любавы и покарал нелюбящей и уже нелюбимой женой. Я готов принять это, зная, что Он прав. Но остальное, то, что не касается меня… Чем Русь-то провинилась перед Ним?» – подумал Мстислав.

– Что есть добро и что есть зло? – вопросом же ответил Мономах. – Добро для нас – зло для половцев, и наоборот. Добро для меня – зло для Олега или Святополка.

– Но должно же быть совершенное добро, которое и воплощает в себе Господь, – возразил Мстислав. – Правы мы, а не половцы, потому что мы – христиане, а они – язычники. Правы мы, а не Олег со Святополком, ибо мы радеем о Русской земле, а они только о себе. Почему же совершенное добро не побеждает?

– Хотелось бы верить в твое совершенное добро, – произнес Мономах. – Но на пути к нему надо пройти через испытания и стоять твердо. А насчет Бога и Сатаны… Да простит Господь меня, грешного, но допустим, что Сатана и вправду сильнее Бога. Кто же тогда останется с Богом?

– Я останусь, – сказал Мстислав.

– И я, и Василько, и другие праведные души. Но большинство… Ты сам сегодня видел, как легко все склоняются на сторону победителя, как легко ради выгоды нарушают свой долг. А Сатана пообещает много выгод, как и обещал сегодня устами слуги своего Олега, да гореть тому в адском пламени. Сатана, конечно, обманет, но слишком многие поверят сильному. Так что если такие грешные мысли приходят в голову, молчать о них надо и не смущать верующих. Не говори же никому о своих сомнениях.

Мстислав склонил голову, признавая правоту отца.


Олег праздновал полную победу, пируя со своей разбойничьей дружиной:

– Помните, разбойнички мои, как повстречались мы ночью на темной дороге, а потом вместе брали города. Теперь уже никто не отнимет у нас Чернигов. Сам Мономах крест целовал. А там, глядишь, возьмем и Киев, всю Русскую землю возьмем. Мне-то ведь на клятву наплевать. И мне же еще спасибо скажут, героем сделают – за то, что восстановил единство земли Русской. Ведь развалил-то ее не я, нет. Развалил ее Святополк. С правителя весь и спрос.

Но вечером произошло событие, омрачившее торжество Олега. Тайный гонец, которого видели только он и его верный слуга Борей, доставил ему послание от императора Алексея Комнина. Тот сообщал, что он ввязался в крестовый поход, что крестоносцы помогут ему восстановить полное господство над Малой Азией и что в ближайшие несколько лет, покуда длится крестовый поход, он не сможет ничем помочь Олегу.

Олег, превосходно умевший читать между строк (что он блестяще доказал при чтении письма Мономаха), понял, что дело не только в крестовом походе. Видимо, Алексей, узнав о неудачах Олега, разочаровался в нем. А о его сегодняшнем триумфе император знать еще не мог. Но ничего, Алексей узнает об этом и, когда этот чертов крестовый поход закончится, поможет ему. Надо лишь подождать несколько лет.

Олегу мало было Чернигова – он хотел всю Русскую землю, только что им успешно разваленную.

Василько

Предсказание Мономаха о нарушении клятвы сбылось быстрее, чем мог подумать сам князь.

Давыд Игоревич, опасаясь, что своими активными действиями по развалу Руси он нажил себе в великом князе врага, поспешил к тому в Киев. Принят он был весьма холодно, и тогда новоиспеченный владимирский князь понял, что доверие великого князя нужно завоевывать.

– Кто убил твоего брата Ярополка? – спросил он.

Брат Святополка Ярополк, при подавлении киевского восстания 1068 года казнивший (будто бы без ведома отца Изяслава) семьдесят человек, а многих ослепивший, был убит еще при жизни Всеволода.

– Как говорят, Нерадец, – ответил великий князь.

– Да, но кто направлял руку Нерадца?

– Кто же?

– Василько Ростиславич, князь теребовльский.

«Правда это или ложь?» – думал Святополк, в душе которого проснулась жалость к брату.

– Если ты правду говоришь, Бог тебе свидетель; если же от зависти говоришь, Бог тебе судья, – вымолвил он наконец.

– Правду говорю, истинную правду, – перекрестился князь Давыд. – Только не вся это правда. Или ты не видел в Любече, как Мономах и сынок его затворялись вместе с Васильком? Замышляют они против тебя. Мономах хочет захватить Киев, а Васильку за поддержку обещает мой Владимир. И если не схватим мы Василька, ни тебе не княжить в Киеве, ни мне во Владимире.

Эти слова окончательно разрушили сомнения Святополка. Потеряв Русскую землю, он панически боялся утратить последнее – Киев.

Четвертого ноября Василько, дорога которого лежала через стольный град, въехал в Киев. Он поставил обоз на Рудице и пошел поклониться в монастырь святого Михаила, где и отужинал. Вечером он вернулся в свой обоз.

Утром пятого ноября к нему прислал слугу Святополк, приглашая на свои именины (христианское имя великого князя было Михаил). Василько отказался, заявив: «Как бы не случилось дома войны с половцами». Посылал к нему и Давыд Игоревич, говоря: «Не уходи, не ослушайся брата старшего, ибо великий князь – старший брат нам всем». Но Василько снова отказался. И половцы тревожили его не на шутку, и пировать у Святополка не было ни малейшего желания.

– Не видишь разве? – сказал Давыд Святополку, играя на самых чувствительных струнах. – Почуял уже он волю. Когда же уйдет в свои земли, сам увидишь, как займет твои города – Туров, Пинск и все другие. Тогда помянешь меня.

– Что же мне делать? – спросил растерянный Святополк. Столько напастей свалилось на него за последние два года – гибель (в этом уже не приходилось сомневаться) Марджаны, Любечский съезд, и вот теперь еще этот заговор.

– Призови его ныне, – решительно сказал Давыд, – и отдай мне.

Святополк снова послал к Васильку, передав на этот раз: «Если ты не можешь остаться до именин моих, приходи сейчас, поприветствуй меня, и посидим вместе с Давыдом Игоревичем». Отказываться было просто неудобно, и Василько решил ехать, не подозревая обмана.

Когда он уже сел на коня, его отрок сказал:

– Не езди, княже.

– Почему это? – спросил Василько.

– Чую я, что хотят тебя схватить.

– Как могут меня схватить? – рассмеялся Василько. – Ведь только что целовали крест, говоря: если кто на кого пойдет, то на того будет крест и все мы. – Однако же он перекрестился и произнес:

– Да будет воля Господня.

Василько с малой дружиной приехал на княжеский двор; Святополк вышел ему навстречу и провел в избу. Вскоре пришел Давыд, и они втроем сели за стол.

Святополк вновь начал уговаривать Василька остаться на праздник.

– Не могу, князь, – отвечал Василько. – Я уже и обозу своему велел идти вперед.

Давыд молчал.

– Ну так позавтракай хоть, брат, – предложил Святополк.

– Позавтракать можно, – согласился Василько.

– Я пойду распоряжусь, а вы посидите, – сказал Святополк и вышел из избы.

Василька почему-то не удивило, что великий князь самолично идет распоряжаться о завтраке, а не посылает кого-то. Он увидел в этом одно только гостеприимство. «А неплохой он, в сущности, человек, – подумал Василько, – жаль, слабовольный слишком».

Давыд по-прежнему молчал. Его вдруг охватил ужас перед тем, что он задумал совершить. Василько заговорил с ним, но Давыд словно онемел.

Наконец тот собрался с духом и спросил кого-то из челяди:

– Где князь?

– Стоит в сенях, – ответили ему, как было условлено.

– Я схожу за ним, – сказал Давыд, вставая, – а ты, брат, посиди.

С этими словами он вышел из избы.

Слуги заперли дверь, набросились на Василька и оковали его двойными оковами.

– Смерды, клятвопреступники! – кричал Василько, обращаясь, разумеется, не к челяди. – Ведь вы же крест целовали, крест!

Наутро Святополк созвал бояр и наиболее богатых горожан.

– Вчера мною был схвачен теребовльский князь Василько Ростиславич, – сообщил им великий князь. – Сказал мне мой великий друг, владимирский князь Давыд Игоревич, что Василько подстроил убийство моего брата, а теперь и меня хочет убить, и города мои захватить.

– Тебе, князь, следует беречь жизнь свою, – отвечал тысяцкий Путята Вышатич, брат покойного Яна и отец Забавы Путятишны, Добрыниной жены. – Если правду сказал Давыд, пусть получит Василько наказание. Если же неправду сказал, то пусть сам примет месть от Бога и отвечает перед Богом.

Фактически Путята не посоветовал князю ничего, но все же его слова можно было истолковать как призыв к наказанию Василька, в случае же несправедливости отвечать за нее должен Давыд.

Вскоре Святополка посетил игумен Иван Туровский, употребивший все свое красноречие, чтобы князь отпустил Василька, в чьей полной невиновности Иван был убежден. После беседы с игуменом Святополк начал склоняться к тому, чтобы отпустить пленника.

Тут явился Давыд и сказал:

– Если не отдашь его мне, а отпустишь, то ни тебе княжить, ни мне.

Снова боязнь потерять последнее охватила Святополка, и он отдал Василька Давыду.

В ту же ночь Василька привезли в Белгород – не в нынешний, всем известный город, а в небольшой городок верстах в десяти от Киева. Его привезли закованного в телеге, высадили и повели в малую избу.

Там Василько увидел торчина, точившего нож, и догадался, что его хотят ослепить, как ослепили Девгеневича. Плача, он воззвал к Богу, да не слышал его, видно, Бог. Сновид Изечевич, конюх Святополка, и Дмитр, конюх Давыда, начали расстилать ковер, а разостлав, схватили Василька и хотели положить на этот ковер. Но Василько боролся отчаянно, и повалить они его не смогли. Тогда подошли другие; все вместе они повалили его, сорвали всю одежду, кроме сорочки, связали и, сняв доску с печи, положили ему на грудь. По обеим сторонам доски сели Сновид и Дмитр, но не смогли удержать Василька – тот снова начал вырываться. Тогда подошли двое других, сняли еще одну доску с печи и сели, придавив князя так сильно, что слышно было, как затрещала грудь. Подошел торчин, которого звали Берендий, и был он овчар Святополков, с ножом, собираясь ударить Василька в глаз, но промахнулся и полоснул его по лицу. Этот шрам, проходящий через все лицо, остался у Василька до самой смерти. Тогда торчин сел на корточки и аккуратно вырезал у Василька сначала один глаз, потом другой. Бог все-таки сжалился над Васильком, и тот потерял сознание. Взяв его прямо с ковром, его повалили на телегу и повезли во Владимир. При всем этом деле присутствовал некий поп Василий, приближенный Давыда.

Перейдя Воздвиженский мост, они остановились на торговище и стащили с Василька окровавленную сорочку, дав какой-то попадье ее постирать, а сами пошли обедать. Попадья, постирав сорочку, надела ее на Василька и стала оплакивать его, думая, что он мертв. От плача Василько очнулся и спросил: «Где я?» Попадья ответила: «В Воздвиженске-городе». Василько попросил воды, попадья принесла, и, выпив воды, Василько окончательно опомнился. Он пощупал сорочку и сказал: «Зачем сняли ее с меня и выстирали? Лучше бы в той сорочке кровавой смерть принял и предстал бы перед Богом».

Его палачи, пообедав, быстро поехали с ним по неровной ноябрьской дороге, и уже на шестой день они прибыли во Владимир. Туда же прибыл и Давыд.

Василька положили в Вакееве дворе и приставили стеречь его тридцать человек во главе с двумя отроками княжими, Уланом и Колчой.

И все эти события, вплоть до многих деталей, повторились без малого через три с половиной века при ослеплении великого князя Василия II Дмитрием Шемякой. Как тут не поверить, что существует высшая сила, которая пишет человеческую историю, словно пьесы или романы, повторяя и варьируя сюжеты. И жалко ей, быть может, своих героев, но не может она устоять и творит трагические события одно за другим.

Месть за Василька

Узнав об ослеплении Василька, Мономах впервые в жизни заплакал. Когда он вспоминал, как весело сидели они с Васильком за чашей браги, как рассказывал тот о походе Девгеневича и строил свои хмельные планы, как единственный из неродных князей поддержал его на съезде, когда представлял Мономах пустые впадины вместо глаз и ту непроглядную тьму, которую навеки теперь обречен видеть Василько, слезы невольно катились по лицу князя. Но когда тот заговорил, голос его был совершенно твердым:

– Не бывало еще в Русской земле такого злодеяния ни при дедах наших, ни при отцах наших.

Далее Мономах начал делать нечто невероятное. Он послал к Олегу и Давыду Святославичам, призывая их: «Идите ко мне, да поправим зло, случившееся в Русской земле, ибо нож, ослепивший Василька, в нас брошен. И если этого не исправим, то большее зло среди нас встанет, и начнет брат брата закалывать, и погибнет Русская земля, и враги наши половцы, придя, возьмут ее».

Даже Олег был потрясен неслыханным преступлением Давыда Игоревича. «Такого не бывало еще в роде нашем», – сказал он. Олег искренне жалел, что не убил выродка при взятии Тьмутаракани. Он не был жесток от природы, и бессмысленная, бесполезная жестокость, каковой он считал ослепление Василька, претила ему.

Но возмущение не мешало ему трезво оценивать положение. Мономах был в союзе со Святополком, а теперь ищет союза с ним, Олегом. Это не могло не радовать. Теперь главное – воспользоваться моментом и свергнуть Святополка, а потом постричь его в монахи, как то сделал Алексей Комнин с императором Никифором. И тогда в силу вступит лествичный порядок. Отец Олега был старше, чем отец Мономаха, и, значит, Олегу быть великим князем. Олег даже порадовался, что император Алексей оставил его без своей помощи. Зато теперь он, Олег, будет полновластным правителем совершенно свободной Руси.

Мономах знал планы Олега так хорошо, как будто умел читать мысли на расстоянии. Помнил он и о том, что Олега поддерживает достаточно могущественный брат. Но Олег забыл о киевских боярах, которые когда-то предпочли Святополка Мономаху. Теперь, вынужденные выбирать между Мономахом и Олегом, они, уж конечно, не выберут Олега. А лествичным порядком все равно придется пренебречь – никто же не посмеет отдать киевский престол сыну Святополка. Вот почему Мономах пошел на странный союз с недавним врагом.

Войска Олега и его брата соединились с войском Мономаха, которое стояло в бору не так далеко от Киева. Вместе с ними явились и «враги наши половцы», но Мономах был только рад этому. Зная, что их земляки воюют вместе с Мономахом, половцы вряд ли посмеют напасть на Переяславль. Впрочем, Переяславль сейчас не слишком волновал его – чересчур высока была ставка в игре.

Мономах послал и за Мстиславом, однако сын, к его удивлению, явился без войска, в сопровождении лишь нескольких дружинников и слуг.

– В чем дело? – спросил Мономах, хмуря брови.

– Я не желаю участвовать в твоей войне, отец, – просто ответил Мстислав.

– Не желаешь?! – взревел Мономах. – Да ты с ума сошел, сынок. Не ты ли так складно говорил про зло? И вот совершенно неслыханное зло – коварно ослеплен наш друг и брат, наш союзник Василько Ростиславич, с которым мы пировали в Любече. Мы собираемся отмстить за него, дабы предотвратить еще большее зло, а ты отказываешься нам помочь. Не говорю уж о том, что я давно мечтал отмстить Святополку, и вот он дал новый повод к этому.

– Не о Васильке ты думаешь, отец, – сказал Мстислав. – Если бы ты думал о нем, ты первым делом постарался бы освободить несчастного. И почему ты не послал к его брату, Володарю Ростиславичу? Потому лишь, что это далеко не самый сильный князь? Вместо этого ты послал к Олегу, которого совсем недавно называл слугой Сатаны. Видно, для тебя добро и зло легко меняются местами. Вчера Олег и половцы были врагами, губителями Руси, а сейчас они твои союзники.

Ты много говорил об опасности, исходящей от половцев, ты и сейчас о ней говоришь, что не мешает тебе воевать вместе с ними. Но ведь это ты разрушил хрупкий мир с половцами, убив послов. Я поверил тогда твоим словам о том, что ты убил послов по наущению великого князя, говорившего, что они злоумышляют против Русской земли и хотят обмануть тебя. Впрочем, уже тогда у меня были сомнения. Я хотел расспросить обо всем Славяту, будто бы привезшему тебе послание от Святополка, но Славята погиб под Переяславлем, и расспрашивать было некого. Не самого же великого князя.

Я был слишком юн, когда верил тебе, но теперь мне двадцать один год, и я чувствую, что становлюсь умнее. Я понимаю теперь, что не было смысла Святополку допускать убийство послов Тугор-хана, с которым он был связан двойными узами родства. Что он получил в итоге? Его любимая жена утопилась, а дочь стала заложницей половцев, рабыней Боняка. Зато ты втянул Святополка в союз против Олега и половцев и начал ковать себе славу главного защитника Руси от поганых. Но не лучше ли было сохранить мир? Да, мы убили Тугор-хана, но кто знает, сколько русской крови нам еще предстоит пролить? Ты называл мир с Тугор-ханом миром трусов, но худой мир лучше доброй ссоры. Да что это я, о чем я говорю? Теперь все перевернулось. Теперь половцы и Олег – твои лучшие друзья! А недавно я узнал, что еще при жизни деда ты вместе с половецкой ордой Читтевичей взял Минск, не оставив там ни людей, ни скота. Так что не впервой тебе союзничать с половцами. Но чем же тогда ты лучше Олега Гориславича?

– Ты говоришь, что был юн, сынок, – спокойно отвечал Мономах. – Но ты и сейчас еще слишком юн и мало понимаешь в политике. Ты смел в бою, крепок в вере, но многому тебе еще предстоит научиться. Властитель должен быть хитрым, должен, если надо, лгать, нарушать самые священные клятвы. Ты прекрасно знаешь, что я был в союзе со Святополком, считая его своим врагом, и почему-то это не смущало тебя. А теперь я счел для себя выгодным объединиться против него с Олегом и половцами, продолжая считать их своими врагами. В том и сила великого властителя, – Мономах прямо-таки предвосхищал Макиавелли, – чтобы заставить его же врагов послужить его делу. Или ты считаешь, что быть в союзе с великим князем не так зазорно, пусть даже этот князь – безвольный глупец? Да самого Сатану надо заставить себе служить, прости меня, Господи, если есть такая возможность. Что до Минска, то это город князя-язычника Всеслава Полоцкого, всегда стремившегося отколоться от Руси и презирающего христианскую веру. В те времена он особенно обнаглел. Его надо было поставить на место, и жестокость была необходима. А половцы подвернулись под руку, отчего же было их не использовать? Не забудь, тогда они не были врагами Руси. Ты спрашиваешь, чем я лучше Олега Гориславича. Да тем, что Олег думает о своей выгоде, а я думаю о благе Русской земли. Минска я не стыжусь и внес рассказ о нем в свое жизнеописание. И не свою волю я там исполнял, а волю моего отца, как и ты должен исполнять мою волю, да, я смотрю, не хочешь. И не называй своего крестного Олегом Гориславичем – не подобает это христианину. Я, конечно, ошибся, выбрав тебе крестного, но это мой грех.

– Хорошо, – согласился Мстислав, – я не буду так его называть.

– Запомни, любые средства хороши ради великой цели, любые, – продолжал Мономах. – А разве не великая у нас цель – отмстить за мученика Василька и предотвратить новые усобицы?

– Не о Васильке ты думаешь, отец, повторяю, а о киевском престоле.

– Разве ты не хотел для меня этого престола? – спросил Мономах.

– Хотел, но не такой ценой.

– Вот до чего мы дожили, – печально произнес Мономах. – Сыновья вырастают и начинают хулить своих отцов. Яйца учат курицу.

– Ты говоришь, что я не слушаюсь тебя, отец, – сказал Мстислав. – Это не так. Помнишь, на пути из Любеча ты сказал, что надо пройти через испытания и стоять твердо. Вот я и стою твердо на том, что считаю справедливым.

Мономаху так и не удалось переубедить строптивого сына. Мстислав вернулся в Новгород, и рассчитывать на его помощь не приходилось.

Мономах тяжело переживал обличения сына, хоть и находил их несправедливыми, а тут вдруг у него обнаружился еще один обличитель – его старший дружинник, Илья Муромец.

Однажды после пира хмельной Илья, уставший, по его словам, глядеть на половецкие хари, волочил по двору подаренную Мономахом соболиную шубу, поливая ее зеленым вином и приговаривая:

– Вот так бы волочить поганых! Вот так бы проливать кровь горячую!

Слышавшие это доброхоты передали Мономаху слова Ильи в несколько искаженном виде. Якобы Илья призывал волочить самого князя Владимира. Слова о горячей крови были оставлены без изменений, но получалось так, что они тоже относились к Мономаху.

Мономах, пребывавший после ссоры с Мстиславом в не лучшем расположении духа, немедленно приказал заключить Илью в темный погреб. Позже, немного поостыв, он велел Добрыне Никитичу сходить за Ильей.

Уже совершенно трезвый Илья объяснил Мономаху, что было на самом деле, и попросил уволить его со службы, говоря, что ему уже под пятьдесят и пора уступать дорогу молодым. Мономах, который прекрасно понимал подлинную причину просьбы и которому больше всего хотелось отправить Илью обратно в погреб, сдержался и уважил просьбу богатыря.

Новым старшим дружинником был назначен Добрыня Никитич. Алеша, первым поздравивший друга, в душе затаил против него зависть. «Почему он, а не я? – думал Алеша. – Ведь это же я убил Тугор-хана. Али забыли уже о моем подвиге?» Алеша был прав: все так стремительно развивалось, новые события заслоняли собой старые, и об убийстве Тугор-хана действительно мало кто вспоминал, разве что Мстислав в недавнем разговоре с отцом.

Илья навсегда уезжал от Мономаха, которому верой и правдой прослужил почти двадцать лет. Вот что напишет об этом многие века спустя граф Алексей Константинович Толстой:

Под броней с простым набором,

Хлеба кус жуя,

В жаркий полдень едет бором

Дедушка Илья.

Едет бором, только слышно,

Как бряцает бронь,

Топчет папоротник пышный

Богатырский конь.

И ворчит Илья сердито:

«Ну, Владимир, что ж?

Посмотрю я, без Ильи-то

Как ты проживешь?

Двор мне, княже, твой не диво!

Не пиров держусь!

Я мужик неприхотливый,

Был бы хлеба кус!

Без меня других довольно:

Сядут – полон стол!

Только лакомы уж больно,

Любят женский пол!

Все твои богатыри-то,

Значит, молодежь;

Вот без старого Ильи-то

Как ты проживешь!

Правду молвить, для княжого

Не гожусь двора;

Погулять по свету снова

Без того пора!

Вновь изведаю я, старый,

Волюшку мою —

Ну же, ну, шагай, чубарый,

Уноси Илью!»

И старик лицом суровым

Просветлел опять,

По нутру ему здоровым

Воздухом дышать;

Снова веет воли дикой

На него простор,

И смолой, и земляникой

Пахнет темный бор.

Постранствовав несколько лет по Руси, Илья вернулся в родное село Карачарово. В Муроме теперь княжил брат Олега Ярослав, однако Илью это мало волновало. В Карачарове он неожиданно женился и нажил нескольких детей.


Но это было потом, а пока посланцы Мономаха, Добрыня и Алеша, поехали в Киев к Святополку. Великий князь принял их в теремном дворце.

Заранее было решено, что говорить будет Алеша, намного превосходивший своего друга в красноречии. Он и начал:

– Князь наш и союзники его велели сказать вот что. Зачем сотворил ты зло такое в Русской земле и ударил нас, как ножом? Почему ты ослепил брата твоего? Если было у тебя какое обвинение против него, то обличил бы его перед всеми. И если бы имелась у него вина, поступал бы с ним как хочешь, но только не так зверски. Объяви же вину его, за которую сотворил с ним такое.

– Поведал мне князь Давыд Игоревич, – отвечал перепуганный Святополк, – будто Василько убил брата моего, Ярополка, и меня хочет убить и захватить города мои – Туров, Пинск, Берестье и Погорину. Еще сказал он, что целовал Василько крест с Мономахом, дабы сесть Мономаху в Киеве, а Васильку – во Владимире.

Услышав такую клевету на своего князя, Добрыня схватился за меч, но Алеша осадил его взглядом.

– Мне поневоле пришлось жизнь свою беречь, – развел руками Святополк. – И не я его ослепил, а Давыд. Я даже не знал, что он хочет его ослепить. Я просто выдал Давыду Василька, как тот у меня просил.

– Не отговаривайся тем, что Давыд ослепил его, – сурово сказал Алеша. – Не в Давыдовом городе Василько схвачен и ослеплен, но в твоем городе.

На этой ноте разговор закончился. Святополк понял, что пощады ему не будет, и решил бежать из стольного града.

Войска союзников лагерем стояли под Киевом и собирались перейти Днепр. Никогда еще Мономах не был так близок к киевскому златому престолу, как в те ноябрьские дни 1097 года.

Златой престол

В это время в тереме Путяты Вышатича шел спешно собранный боярский совет.

– Мой чертов зять и его сотоварищ были у Святополка и напугали князя до полусмерти, – сообщал Путята. – Слуги доносят, что великий князь собрался бежать из города. И что тогда? На киевский престол останутся два соискателя – Олег и Мономах. У Олега больше прав, но конечный выбор за нами. Кого мы предпочтем? Кто хуже?

– Оба хуже, – хмыкнул кто-то из собравшихся.

– Не надо говорить напраслину, – выступил какой-то боярин. – Я не больше вашего люблю Мономаха, но он – честный князь, а Олег – разбойник.

– Объединившись с этим разбойником, – заметил Путята, – Мономах приравнял себя к нему.

– А не боишься ли ты, Путята, – спросил боярин, – что и тебя они заставят ответить? Ведь ты не заступился за Василька тогда.

– Я сказал только, что в случае неправедного обвинения отвечать должен Давыд. Ох, не верю я в то, что обвинение было неправедным. В убийстве Ярополка – может быть. Но вот заговор между Мономахом и Васильком явно существовал. Разве своими нынешними действиями Мономах не доказал, что он мечтает о киевском престоле? Однако Давыд сотворил такое, что любое обвинение люди и впрямь теперь признают неправедным. Не то ведь прослывешь извергом рода человеческого. Но надо сделать так, чтобы Давыд, один Давыд за все ответил.

Други, – продолжал он, – все мы, я мыслю, давно разочаровались в великом князе. Первым разочаровался призвавший его мой брат Ян – умнейшая голова, упокой Господи его душу. Святополк безволен, жаден, недавно был еще и похотлив, да, слава Всевышнему, его половецкая ведьма потонула в Днепре. Но нет в нем того бешеного властолюбия, которое снедает и Мономаха, и Олега. В нем даже слишком мало властолюбия, иначе не позволил бы он разделить Русь на удельные княжества. Но до этого нам с вами нет дела. Нам есть дело только до нашего города и наших владений. Пусть Святополк остается киевским князем. Это меньшее зло.


Вскоре Путята в сопровождении нескольких бояр отправился во дворец Святополка. Они застали князя готовящимся к бегству.

– Что, бежать надумал, Святополк Изяславич? – спросил Путята. – Не рано ли празднуешь труса?

– А что делать, Путята? – произнес Святополк, не обращая внимания даже на неподобающий тон. – У меня были дружинники Мономаха, и говорили они со мной, как с последним злодеем. Они даже не ставили мне никаких условий. Мономах и Олег почуяли запах власти, как волки чуют кровь. Не устоять мне против них.

– Погоди, Святополк Изяславич, – успокоил его Путята. – Вот что я задумал. Главный у них Мономах, верно? Мы пришлем к нему вдову Всеволода и митрополита. Мономах старается казаться набожным, а мачеху он почитает, как родную мать. Он не посмеет отвергнуть их просьбу.

Перед Святополком снова забрезжила надежда.


На следующий день митрополит в сопровождении престарелой вдовы Всеволода прибыл в лагерь мстителей.

– Молим, княже, – сказал митрополит Мономаху, – тебя и других, не погубите Русской земли. Ибо если начнете бой между собою, поганые возьмут землю, которую создали отцы и деды ваши трудом великим и храбростью.

По словам летописца, Мономах в ответ расплакался и произнес:

– Воистину отцы и деды наши хранили землю Русскую, а мы хотим погубить.

На самом же деле Мономах не плакал. Он довольно мрачно проговорил:

– Если все это козни Давыда, как утверждает Святополк, пусть он сам идет на преступника и либо схватит, либо прогонит. На этих условиях мы согласны вести переговоры.

Когда митрополит и княгиня, обрадованные успехом, покинули лагерь, Олег в ярости воскликнул:

– Как можно соглашаться на какие-то переговоры, когда все у нас в руках?

Киевский престол, до которого Олег был уже готов дотронуться десницей, таял перед ним, как мираж.

Мономах молчал. Ему было не легче, чем Олегу, но он понимал, что в руках у них пустота. За всем этим стояло проклятое киевское боярство, все эти Вышатичи, уже второй раз тупо предпочитавшие ему, лучшему из русских князей, никчемного Святополка, и предпочитавшие именно по причине этой никчемности. Он мог одолеть Святополка, но против них он был бессилен. Он мог одолеть Олега, но был бессилен против Любечского съезда. С каким бы удовольствием Мономах поотрубал все эти головы былинного змея – бояр, удельных князей, всех, кто противится единой власти. Но он понимал, что на месте одной головы сразу вырастут несколько.

Вскоре Мономах встретился со Святополком. Великий князь согласился на условия двоюродного брата и обещал наказать Давыда. Мономах советовал ему поторопиться, но Святополк и сам понимал, что, если он будет медлить, опасность для его жалкой власти возникнет вновь.

Давыд Игоревич

И тем не менее Святополк постарался оттянуть поход против недавнего «великого друга». Он выторговал у Мономаха, что переждет зиму и отправится в поход весной.

Только накануне Великого поста следующего, 1098 года войско Святополка двинулось в поход на Владимир.

Узнав об этом, князь Давыд Игоревич долго совещался со своей дружиной, а затем вызвал к себе попа Василия.

– На нас идет Святополк по наущению Мономаха, – сообщил он попу. – Василько сказал сторожам своим, Улану и Колче, что хочет послать к Мономаху своих мужей передать его слова. Он, мол, знает, что сказать Мономаху. И тогда Мономах якобы прикажет Святополку возвратиться. Улан и Колча сейчас здесь, вот они. Прошу тебя, Василий, иди с этими отроками к тезке твоему и скажи ему все, что я тебя велю.

– Чудно это, княже, – сказал Василий. – Как может Мономах приказывать великому князю?

– Мономах, а не Святополк правит сейчас Русью, – ответил Давыд, выдавая желаемое Мономахом за действительное. – Иди, Василий. На тебя вся надежда.

Тут же он научил Василия тому, что поп должен говорить.

Василько по-прежнему содержался в Вакеевом дворе. Придя туда, поп сказал ослепленному князю:

– Давыд Игоревич повелел передать тебе, что готов призвать твоих мужей из Теребовля. Если ты пошлешь их к Мономаху и если Святополк воротится, он даст тебе любой город на твой выбор – либо Всеволож, либо Шеполь, либо Перемиль.

– Я согласен послать к Мономаху, – отвечал Василько, – чтобы не проливали ради меня русской крови. Но передай ему, что не нужен мне город его. Мой Теребовль – мое владение и ныне, и в будущем. Передай господину твоему, пусть пошлет за дружинником Кульмеем и еще несколькими мужами. Только не верю я Давыду. Чую я, хочет полякам меня выдать Давыд. Мало он насытился моею кровью – хочет еще больше насытиться, отдав меня им. Ведь много зла я сделал ляхам и еще хотел сделать. И если он выдаст меня полякам, не боюсь я смерти, но скажу тебе по правде, что Бог послал на меня несчастья за мою гордость. За то, что я себя возвысил, низложил меня Бог и смирил. Лелеял я непомерные мечты, о коих умолчу и о коих ведают только Мономах с его сыном, сотрапезники мои в Любече. Но против Святополка и Давыда, как ты, небось, подумал, я ничего не замышлял, клянусь.

Вскоре из Теребовля прибыли Кульмей и с ним несколько дружинников Василька. Они не доверяли Давыду и готовы были положить головы, пытаясь освободить своего князя. Но их приняли с почетом и провели к Васильку. Тот велел им ехать к Мономаху и уговорить князя не начинать усобицу.

Сначала посланники Василька направились в войско Святополка и сообщили ему, с каким поручением едут к Мономаху. Святополк сильно обрадовался и отложил нападение на Владимир.

Мономах помнил Кульмея по Любечу. Он не сомневался, что тот передает ему действительную волю Василька, а не выполнить волю мученика он, объявивший себя мстителем за Василька, не мог. И он сказал Кульмею, чтобы тот ехал к Святополку и передал ему наказ возвращаться, что Святополк охотно и сделал.

Олег вместе с братом и половцами покинули Мономаха. На прощание Олег в сердцах сказал:

– Ты, князь Владимир Всеволодович, такая же кукла, как и Святополк.

Мономах стерпел это молча, не удостоив Олега ответом.

В довершение всего пришло послание от Мстислава, который писал:

«Вот видишь, отец, чем закончилась твоя затея. Стало быть, Господь не одобрил тебя».


Когда наступила Пасха, почуявший безнаказанность Давыд решил захватить княжество Василька. Но на защиту земель брата пошел Володарь Ростиславич, встретивший Давыда у Божеска. Володарь имел ощутимый перевес, и Давыд не осмелился вступить с ним в бой, затворившись в Божеске. Володарь осадил его и направил гонцов со словами: «Почему, сотворив зло, ты не каешься в нем? Вспомни, сколько зла ты натворил».

В ответ Давыд нагло и вдохновенно лгал:

«Разве в моем это было городе? Я сам боялся, что меня схватят и поступят со мной так же. Поневоле пришлось мне войти в заговор и подчиниться Святополку».

«Бог – свидетель, правду говоришь или нет, – откликнулся Володарь, – а нынче отпусти брата моего, и давай заключим мир».

Давыд послал своих людей за Васильком, передал того брату и заключил с Володарем мир. Они разошлись: многострадальный Василько вернулся в Теребовль, а Давыд – во Владимир.

Казалось бы, все наконец закончилось. Но Василько и Володарь думали о мести. Когда стало совсем тепло, они пошли на Давыда и подошли к Всеволожу – одному из тех городов, которые поп Василий от имени князя обещал Васильку. Давыд, знавший о случившемся, остался, однако, во Владимире.

Слепой князь великолепно держался в седле и умело командовал войском. Пустые впадины глаз под алой повязкой уже затянулись пленкой.

В плену у Давыда, ожидая отправки в Польшу, Василько впал в христианское смирение и не желал, чтобы из-за него проливалась русская кровь. Теперь он думал иначе. Оказавшись на свободе, он особенно остро мучился оттого, что никогда уже не увидит света.

Когда Всеволож был взят, Василька обуяла жажда мести, и в нем снова пробудился прежний дух беспощадного воина. Он приказал поджечь город, и всеволожцы бежали от огня. Но воины преследовали их, и по приказу Василька было убито множество неповинных людей – ведь это были подданные его врага, Давыда Игоревича.

Давыд тем временем активно распускал слухи, будто бы к преступлению его подтолкнули собственные дружинники – Туряк и Лазарь, а вместе с ними поп Василий. Братья же подошли к Владимиру и осадили город. Они послали не к князю, а к владимирцам, сказав:

«Не на вас мы пришли, а на врагов своих, на тех, кто подговорил Давыда сотворить злодейство. Выдайте врагов наших, а если желаете биться за них, то мы готовы».

Горожане созвали вече, на котором было решено отправить к Давыду посольство.

– Выдай мужей этих, – сказали владимирцы. – Мы не будем биться за них, только за тебя биться можем. А не выдашь, не станем биться и за тебя. Отворим ворота города, и сам о себе заботься.

– Их здесь нет, – ответил Давыд.

Действительно, накануне он отправил всех троих в Луцк, не желая пятнать себя совсем уж грязной подлостью.

Узнав в Луцке о том, в чем его ложно обвиняют, поп Василий бежал в Киев. Не столь пугливые дружинники вернулись в Турийск, город неподалеку от Владимира.

Владимирцы, узнав об этом, снова потребовали от Давыда:

– Выдай тех, кого от тебя хотят. Не то сдадимся.

Давыд согласился выдать Туряка и Лазаря, успокаивая свою совесть тем, что они, мол, сами были слишком неосторожны, вернувшись в его княжество.

В воскресенье был заключен мир, а на рассвете следующего дня обоих ни в чем не повинных дружинников повесили, и воины Василька закидали их градом стрел, после чего войско братьев отошло от города. Только тогда тела дружинников сняли и погребли.


Мономах пригласил слепого князя погостить к себе в Переяславль. Как раз по прибытии Василька пришло очередное послание от Мстислава:

«Отец! С прискорбием узнал я, что Василько поддался чувству мести. Не следовало ему этого творить. Только Бог должен быть мстителем, вот и надо было возложить на Бога отмщение свое. Погубил в итоге он много невинных людей, в том числе и дружинников Давыда. Ведь ты же понимаешь прекрасно, что ни они, ни поп Василий в этом деле ни при чем. Сам Давыд замыслил злодеяние, и если уж кому надо было мстить, то ему».

Мономах пришел в бешенство.

– Проповедник проклятый! – кричал он. – Давно ли он роптал на Бога, а теперь заявляет, что только Бог должен быть мстителем. На Бога надейся, да сам не плошай, как говорят в народе.

Василько был совершенно с ним согласен.

– Был я в смятении и слаб духом, – говорил он Мономаху, – когда прислал к тебе Кульмея с просьбой отослать войско Святополка. А в одном твой сын прав: Давыду надо отмстить, и жаль, что мы с братом этого не сделали. Но ведь тогда владимирцы поднялись бы на защиту своего князя.

– Ты верно говоришь, Василько Ростиславич, – кивнул Мономах. – Мстить Давыду должен Святополк, который уже раз обещал это сделать. Ты тогда освободил его от тягостной для него обязанности, но и ты, и я вправе снова потребовать от него этого.


Мономах сам поехал к Святополку в Киев. Он всячески оправдывал Василька и Володаря за совершенное ими.

– Так, значит, Давыд не виноват, – попытался Святополк повернуть дело выгодным ему образом. – Во всем виновны его негодные слуги. Немедленно прикажу заточить попа Василия в заруб.

Мономаха мало волновала судьба какого-то попа, и он не стал даже говорить об этом.

– Давыд виновен и сам, – убеждал он Святополка. – Князь должен сам отвечать за свои поступки. Зачем он слушал негодных слуг? Ты когда-то поклялся наказать Давыда и уже пошел на Владимир.

– Но Василько не захотел усобицы, и ты сам согласился оставить Давыда в покое, – напомнил Святополк.

– Кто не захотел усобицы? Несчастный узник, павший духом. А я не имел права отказать ему в его просьбе. Но сейчас доблестный, невзирая на слепоту, воин Василько Ростиславич снова взывает к мести. И что вышло из того, что мы простили Давыда? Он и не подумал отпустить Василька, которому обещал целые города за то, что тот пошлет ко мне. Он хотел захватить его земли, и лишь усилиями Володаря Ростиславича удалось отстоять их, а также освободить его брата. Отмстив слугам Давыда, братья не тронули его самого – потому лишь, что ты, не мешавший его злодеянию, должен искупить свою вину перед Богом и людьми, покарав его.

Святополк снова испугался за Киев. Своим худым умом он не понимал, что союз между Мономахом и Олегом больше невозможен, и страшился возобновления этого союза.

Вовремя узнавший о том, какая опасность вновь ему угрожает, Давыд отправился в Польшу искать помощи у короля Владислава. Святополк, узнав в свою очередь об этом, пригласил поляков на совет в Берестье. Владислав, взяв с Давыда пятьдесят гривен золота, обещал помогать ему и примирить его со Святополком, для чего пригласил с собой на этот совет.

Великий князь остановился в городе, а поляки – на Буге. Начинались переговоры, до которых Давыда не допустили, причем с умыслом. Король Владислав решил взять золото и со Святополка в обмен на обещание не помогать Давыду. Обычно скупой, на этот раз Святополк расщедрился.

Владислав, чрезвычайно довольный полученными с обеих сторон дарами, вернулся на Буг и сказал Давыду:

– Не слушает меня Святополк. Иди в свой город.

Давыд вернулся во Владимир, а Святополк, послав за воинами, пошел в свой город Пинск. Затем он пришел в Дорогобуж, где и дождался войска, после чего направился к Владимиру.

Семь недель великий князь осаждал город, пока Давыд наконец не запросился выпустить его с миром. Святополк обещал ему это и в Великую субботу вошел во Владимир. Давыд же с частью войска бежал в Польшу.

Новая усобица

Вскоре после взятия Владимира Святополк получил письмо от Олега Святославича. Тот напоминал, что всегда воевал с Мономахом и его сыном и что бес его попутал пойти против великого князя. Теперь же он клялся Святополку в вечной верности и предлагал свою помощь в любом деле.

Олег, все еще надеясь на киевский престол, продолжал устраивать уже не очень понятные для него самого интриги.

Святополк поблагодарил Олега, сообщил, что помощь ему пока не нужна, но, если потребуется, он рад будет доброму союзнику. Напоследок он поклялся Олегу в вечной дружбе.

Великий князь вполне доверял Олегу. Итак, союз между Олегом и Мономахом теперь невозможен. А значит, у Святополка были развязаны руки. И Святополк, воспрянув духом после многомесячного страха, решил напасть на Володаря и Василька, заявив, что их земли – это волость его отца и «убиенного Васильком брата».

Так Святополк уже вторично нарушил клятву, данную им в Любече. А Олег, сидя у себя в Чернигове, наблюдал за устроенной им междоусобицей. Он мечтал, чтобы в нее ввязался Мономах и был убит. Тогда Олег останется наедине со Святополком, и уж этого соперника он сумеет одолеть.

Но до участия Мономаха дело не дошло. Оба войска выстроились в поле на Рожни. Василько поднял крест и сказал, как будто Святополк мог его слышать: «Его ты целовал, а потом сперва отнял взор у глаз моих, теперь же хочешь взять душу мою, сатана. Да будет между нами крест этот!»

Оба войска двинулись друг на друга в боевом порядке и сошлись. Многих воинов Святополка смущал крест, который, как укор, был поднят над головой слепого Василька.

Святополк проиграл битву и бежал во Владимир. Володарь предлагал преследовать его, но Василько сказал:

– Останемся на своем рубеже.

С великим князем были два его сына, законный, Ярославец, и побочный, от наложницы, два племянника, сыновья Ярополка, а также Святоша, сын Давыда Святославича, позже, в полном согласии со своим прозвищем, постригшийся в монахи. Святополк посадил побочного сына во Владимире, а Ярослава отправил в Венгрию, приглашая венгров воевать против Василька и Володаря. Сам же Святополк вернулся в Киев.

Миссия Ярослава оказалась удачной, и он привел на Русь венгров во главе с их королем Коломаном. При венгерском войске присутствовали также два епископа.

Венгры осадили Перемышль, город Володаря, где в то время находился и сам князь.

Степной волк

Давыд Игоревич вернулся из Польши и сразу же направился в Великую степь, где его уже поджидал извещенный гонцом Боняк. Давыд задумал напасть на венгров, снискав тем самым расположение своих врагов, Василька и Володаря. Ну а Боняку все равно было, против кого воевать, – лишь бы война сулила добычу.

Идя к Перемышлю, русско-половецкое войско остановилось на ночлег. В полночь Боняк отъехал от лагеря и начал искусно выть по-волчьи. Сначала ему откликнулся один волк, а затем завыло целое множество.

Боняк вернулся в лагерь и сказал не спавшему Давыду:

– Хорошая примета, князь. Завтра победим венгров.

Наутро войско выстроилось неподалеку от Перемышля. У Боняка было триста воинов, у Давыда – всего сто. Боняк разделил половцев на три полка; вместе с воинами Давыда полков получалось четыре. Стяг Боняк отдал Давыду, как бы признавая его первенство, хотя на самом деле битвой руководил половчанин.

Боняк отправил нападать на венгров один полк, руководимый Алтунопой, остальное же войско стало сбоку, в засаде. Венгры выстроились в несколько рядов – их было более тысячи. Алтунопа, подскакав к первому ряду и обстреляв его, повернул обратно, и венгры, не чуя ловушки, пустились за ним. На бегу они промчались мимо Боняка, и Боняк с тремя полками (включая полк Давыда) погнался за ними, нападая с тыла. Алтунопа снова развернул свой полк, и они сбили венгров в кучу. Венгры, прорываясь сквозь ряды неприятеля и падая под ударами, в панике бросились бежать. Многие из них утонули в Вагре, реке, на которой стоял Перемышль, а другие – в реке Сан. Они с трудом бежали вдоль Сана по дороге, шедшей в гору, и невольно спихивали друг друга в реку. Половцы и русские преследовали их два дня. Погибли многие знатные венгры и один из епископов. Всего, как говорили, погибло четыреста человек, то есть ровно столько, сколько воевало против них.

Ярославец, сын Святополка, бывший вместе с венграми, остался жив, бежал и прибыл в Берестье.

Так совершилось неслыханное: изувер и подлец Давыд Игоревич вместе с врагом Руси Боняком спасли русский город Перемышль от венгров, присланных великим киевским князем.

– Разве способны на такое христиане без нас, язычников?! – восклицал Боняк. – Четыреста человек победили тысячу.

Все это стало возможным только благодаря блестящему полководческому таланту Боняка, бесстрашного степного волка.

Конец войны

Боняк, вполне довольный награбленной добычей, увел половцев обратно в степь. Давыду так и не удалось уговорить выгодного союзника воевать дальше.

– Вдвоем мы горы свернем, – сказал Давыд.

– Зачем мне горы? – вопросом ответил Боняк.

Слава победителя досталась Давыду. Глубоко благодарный за нежданную помощь Володарь целовал крест от своего имени и от имени брата, клянясь, что они прощают Давыду все грехи, включая самый страшный – ослепление Василька.

Но отнюдь не для благих дел вернулся Давыд Игоревич на Русь. Не задерживаясь в Перемышле, он со своей сотней воинов взял Сутейск и Червен и, усилив там войско, осадил Владимир, который пытался взять приступом.

Во время одной из атак, когда стрелы летели с обеих сторон, как дождь, сын Святополка, стоя на забралах стены и собираясь выстрелить, внезапно был ранен под пазуху стрелой, попавшей в скважину между досок. Его поспешно, но очень осторожно свели вниз.

В ту же ночь, с двенадцатого на тринадцатое июня, он умер.

Его смерть скрывали в течение трех дней и только на четвертый объявили об этом на вече.

– Вот князь убит, – сказал кто-то. – А если сдадимся, Святополк погубит всех нас.

Святополку было отправлено послание:

«Сын твой убит, а мы от голода изнемогаем. Если не придешь, люди хотят сдаться, не могут терпеть голод».

Святополк не захотел прийти, но послал Путяту Вышатича.

Путята с войском пришел сначала в Луцк, где княжил Святоша. В Луцке были дружинники Давыда, которому Святоша поклялся:

«Если пойдет на тебя Святополк, скажу тебе».

Но клятву эту он нарушил. Дружинники Давыда были арестованы, а сам князь пошел вместе с Путятой на Давыда.

Пятого августа, в жаркий полдень, войско Путяты и Святоши подошло к Владимиру. Давыд, разморенный жарой, спал, спали и многие воины на крепостных стенах, когда неприятель напал на город. На помощь воинам кинулись горожане, но силы были слишком неравны. Давыд вместе с племянником и войском бежали из города – казалось, уже навсегда.

Святоша и Путята взяли город, оставив там посадника Святополка, и вернулись: один – в Луцк, другой – в Киев.

У Давыда Игоревича было два пути – в Польшу и в Великую степь. Он выбрал второй и отправился к Боняку. Давыд умолял недавнего союзника о помощи. Боняк сжалился над ним и согласился помочь.

Вдвоем они осадили Луцк. Святоша вскоре сдал город, был с миром выпущен оттуда и ушел к отцу в Смоленск.

– Ну все, князь, – сказал Боняк. – Больше я тебе не подмога. Свой Владимир бери сам.

Давыд вновь пустился в уговоры.

– И не проси, князь, – отвечал Боняк. – Или ты хочешь, чтобы твой город разграбили, как только что Луцк? Не удержу ведь я своих половцев, да и не хочу удерживать. А ты не Олег Святославич, чтобы держать нас в повиновении.

Этот довод подействовал на Давыда.

Но и без Боняка он взял Владимир на удивление легко, выбив оттуда Святополкова посадника. Во многом этому помогли сами жители, уставшие от бесконечных осад и чередования правителей. Они хотели видеть своим князем его, Давыда Игоревича, законно утвержденного на Любечском съезде, а не каких-то посадников и побочных сыновей.

Святополк смирился с поражением – больше на Владимир он не посягал, не трогал и Василька с Володарем. На Русской земле, целый год раздираемой усобицами князей, наконец-то установился мир.

А Мономах радовался тому, что не запятнал себя участием в междоусобных войнах. На его совести был только неудавшийся, бескровный поход на Киев, и он постарался пустить слух, как сам, по доброй воле, прекратил этот поход, тем более что со стороны все выглядело именно так. Теперь он понял, что его сын был во многом прав, и мысленно (но только мысленно) благодарил Мстислава.

Словесная война

1099 год прошел спокойно – никто ни с кем не воевал на поле брани. Но скрипели перья, и велась яростная борьба на бумаге.

Мономах, показав себя блестящим писателем, создал свое знаменитое «Поучение», обращенное к сыновьям. По идее, он действительно мог поучать сыновей, ведь старшему, Мстиславу, было всего двадцать три, однако «Поучение» явно рассчитывалось на более широкий круг читателей.

Уже в самом начале Мономах подчеркивал, что он не участвовал в междоусобице. Затем следовали многочисленные отрывки из псалмов, а также разные христианские и житейские советы. Вспоминая разговоры с Мстиславом о Боге, он уподобил Бога отцу, который бьет своих детей, а затем вновь привлекает к себе.

Но не ради богословских рассуждений написано было «Поучение». Не называя Святополка по имени, Мономах бичевал те недостатки, в которых многие обвиняли великого князя – беззаконие, неумение править, клятвопреступление. Себя же он хвалить не стыдился, как бы доказывая, что именно он тот князь, который нужен Руси. Он всегда воевал с язычниками. Он, в отличие от Святополка, не давал воли уным – своим воинам. Он хорошо относится к купцам, он сторонник правого суда, он умеет успокоить обиженных, он честно соблюдает присягу, он хорошо ведет свое хозяйство, не полагаясь только на помощников, он совещается со своими боярами, он покровительствует церкви.

В это время игумен Киево-Печерской лавры Иван Туровский писал летопись, в которой обличал Святополка как слабого правителя, не сумевшего соблюсти единство Русской земли, многократного нарушителя клятв и разжигателя междоусобиц, не постыдившегося ради захвата чужих земель привести на Русь венгров. Упомянул Иван и об алчности Святополка, отнявшего у монахов соляные промыслы и нажившегося на соляном налоге.

Свою летопись Иван читал только наиболее близким друзьям из числа монахов. Один из них, Нестор, тот самый, что когда-то разговаривал с ним в Софийском соборе во время проповеди митрополита, донес на Ивана великому князю. Святополк пришел в ярость, приказал арестовать игумена и уничтожить летопись. Его особенно возмущало, что против него выступил выходец из города, где он когда-то княжил. В Туров Святополк и сослал Ивана.

Мономах немедленно вступился за опального и предложил Ивану ехать в Переяславль, где обещал место игумена в местном монастыре святого Михаила, а также должность придворного летописца. Пока Иван раздумывал над этим предложением, Святополк, испугавшись такого поворота, вернул Ивана из ссылки и снова сделал игуменом.

Но летопись ему вести было запрещено. Летопись теперь вел другой монах, доносчик Нестор, бывший после доноса в чести у великого князя. Описывая последние годы, Нестор всячески выгораживал Святополка, а в это время сын того Ярославец пытал монахов, дабы узнать, где они скрывают сокровища. Набожный отец, который перед каждым походом приходил молиться к мощам Феодосия, об этом якобы ничего не знал, как не знал когда-то Изяслав о делах своего сына. Семейная традиция, таким образом, продолжалась.

Очень красочно Нестор описал нападение Боняка на лавру четыре года назад, свидетелем которого он был, находясь вместе с Иваном и другими монахами на церковных хорах.

Вряд ли Нестору так уж нравилось славить Святополка, и он все глубже погружался в древнюю русскую историю, проделав огромный труд по сличению старых летописей. Но и здесь он многое приглаживал. Так, Владимир Святой выглядел у Нестора сущим ангелом, а все его многочисленные грехи замалчивались, зато выпячивалось принятие им христианства. Ярослав Мудрый был показан спасителем Руси от выродка Святополка Окаянного (если бы Нестор мог, он бы, конечно, изменил так некстати совпавшее имя), а о его планах пойти против отца, об избиении новгородцев ничего не говорилось. В самых радужных красках Нестор рисовал и Святополкова отца Изяслава.

Святополк был доволен, что его летописец первым пишет историю Руси от самого начала, тогда как назначенный игуменом переяславского монастыря Сильвестр в своей летописи касался только княжения Святополка. Сильвестр поддерживал легенду о том, что Мономах добровольно отдал двоюродному брату киевский престол, но из всего остального вытекало, что избрание Святополка было большой ошибкой, что киевляне должны были уговорить Мономаха стать великим князем.

Тем временем из киевской тюрьмы бежал поп Василий, немедленно направившийся не к своему князю, оклеветавшему его, а в Переяславль. Он просил у Мономаха защиты от Святополка, а также просил примирить его с Васильком и Володарем, клянясь, что он не подговаривал Давыда Игоревича к страшному злодеянию. В благодарность Василий обещал написать повесть об ослеплении Василька и о прочих событиях, свидетелем которых он был.

Мысль эта чрезвычайно понравилась Мономаху. Ему как раз не хватало подробностей, коих не выезжавший из Переяславля Сильвестр не знал и не мог знать.

Поп Василий принялся за повесть и, работая даже ночами, быстро закончил ее. Мономах внимательно ознакомился с повестью и одобрил. Ослепление Василька было описано во всех деталях, и говорилось, что в нем участвовали не только люди Давыда, но и люди Святополка. Вообще, Святополк в повести выглядел необычайно гнусно, гораздо гнуснее Давыда Игоревича.

Мономах попросил сделать только одно исправление – написать о том, что Святополк якобы заранее знал: Давыд хочет ослепить Василька. Поп Василий был готов хоть на сто исправлений, независимо от их правдивости.

Повесть Василия была полностью включена в летопись Сильвестра, несколько нарушив стройность повествования. Однако Мономах сохранил и отдельный ее фолиант – для известных пока лишь ему одному целей.

Святополк

Хотя Святополка тревожили литературные труды Мономаха и приспешников своего врага, все-таки в его жизни наступила передышка. За бурными событиями последних лет он невольно позабыл свою тоску по Марджане и теперь, как ни старался, не мог воскресить эту тоску.

Наоборот, ему стало казаться, что он пребывал в каком-то наваждении, засасывавшем его, как трясина. Он думал сейчас, что именно из-за чар Марджаны он плохо следил за страной, и Русь развалилась. Даже Святополк понимал, что этот развал не мог произойти внезапно, за один день, что развал готовился и назревал долго. А он, великий князь, не предотвратил его.

Все последующие события, не принесшие ему удачи, неизбежно вытекали из этого развала. И, значит, в них тоже была повинна Марджана.

Святополк словно пробуждался от колдовского сна, навеянного дурманной травой. Он снова возвращался к простым ласкам простых женщин, которые позволяли отдохнуть телом и душой, после чего снова вернуться к повседневным заботам.

Он снова был самим собой, и никакой Мономах не был ему страшен. Святополк был уверен, что будет княжить в Киеве до самой своей смерти.

Иудеи

В 1100 году в Киев неведомо откуда прибыли иудеи. Святополк, много слышавший о них, но никогда не видевший, охотно принял иудейское посольство.

Возглавлял посольство старик Исаак. И он, и Святополк владели греческим, так что могли объясниться между собой.

– Император Алексей Комнин согнал нас с родных земель, – говорил Исаак. – И вот мы ищем пристанища у тебя, великий князь.

– А чем вы собираетесь зарабатывать себе на жизнь? – спросил Святополк. – Владеете ли вы каким-нибудь ремеслом?

– Мы собираемся давать деньги в рост, – ответил Исаак. – Дают ли у вас в Киеве деньги в рост?

– Никогда не слышал о таком, – признался Святополк. – Что это?

– Допустим, великий князь, тебе срочно нужны деньги, а взять их негде. Я ссужаю тебе шестьсот гривен (ведь ваши деньги, кажется, называются гривнами), а ты через год, достав деньги, возвращаешь мне долг и к тому же платишь за то, что я ссудил тебе деньги, еще половину долга – триста гривен. Если ты в состоянии уплатить только эти триста гривен, долг сохраняется за тобой, и на следующий год ты снова обязан уплатить долг, опять добавив к нему триста гривен. И так до тех пор, пока ты не выплатишь долг.

– А если я вообще ничего не смогу заплатить? – спросил Святополк.

– Тогда твой долг будет равен уже девятистам гривнам. На следующий год ты должен будешь уплатить долг и половинный рост – четыреста пятьдесят гривен.

– Так можно и по миру пойти, – заметил Святополк.

– А ты плати рост вовремя, и долг не будет расти. А потом накопишь деньги и выплатишь долг.

– Деньги дают в рост во всей Европе, – продолжал Исаак. – Думаю, что и ваша Русь не исключение. Но поскольку христианская церковь это запрещает и считает грехом, ростовщикам приходится прибегать к обману. Допустим, ростовщик дал кому-то сто золотых монет, а рост составляет пятьдесят монет. В расписке сразу же указывают, что к такому-то сроку должник обязан возвратить сто пятьдесят золотых, как будто он столько и получил, хотя на самом деле получил сто. Внакладе же оказывается государственная казна, не получающая налога.

Но нам, иудеям, наша вера позволяет давать деньги в рост. И мы готовы делать это совершенно открыто, платя в казну немалый налог.

– А друг другу вы ссужаете деньги? – поинтересовался Святополк.

– Нет, – ответил Исаак, – ведь Писание запрещает это делать.

– Разве вы чтите Писание? – удивился Святополк.

Исаак только усмехнулся невежеству князя:

– Мы, иудеи, и создали Писание. А христиане лишь заимствовали его у нас.

Святополк не стал пускаться в богословские споры. Почуяв наживу, он стал весел. Иудеи получили право жить в Киеве и построить здесь синагогу, а также полную свободу в ростовщичестве. Благодаря своему богатому опыту и сплоченности они быстро отняли у киевских ростовщиков большую часть дававших деньги.

Добрыня Никитич и киевская ведьма

Добрыня Никитич отправился в Киев с письмом Мономаха, где тот предлагал Святополку созвать новый съезд князей с целью осудить Давыда Игоревича и отнять у него Владимир за совершенные преступления. Это, писал Мономах, навсегда положит конец междоусобицам – после такого наказания уже никому не захочется идти на другого и тем более ослеплять его. Чтобы подчеркнуть важность послания, он специально направил к великому князю своего старшего дружинника.

Святополку понравилось предложение Мономаха. Он считал Давыда Игоревича главным виновником своих бед, последовавших за ослеплением Василька, и очень хотел отобрать у князя Владимир, чтобы вновь посадить там своего сына – на этот раз законного, Ярославца. Кроме того, из письма Мономаха вытекало, что виновным Святополка уже не считают.

Святополк чувствовал себя необычайно уверенно и спокойно. Оба его недавних врага – Мономах и Олег – относились к нему теперь дружелюбно.

Добрыню Святополк принял почти с таким почетом, с каким принял бы самого Мономаха. Именно в эти дни исполнялось десять лет, как Добрыня служил у Мономаха. Основные торжества намечались в Переяславле, но Добрыня охотно начал справлять годовщину уже сейчас, пируя с великим князем и его дружинниками. Обычно пивший умеренно, здесь, в чужом городе, он дал себе полную волю.

Затем хмельной Добрыня бродил, шатаясь, по ночным улицам стольного града, стрелял из одолженного у Алеши лука в голубей. Навстречу ему шел какой-то прохожий – тоже изрядно захмелевший.

– А скажи, друг, – заплетающимся языком спросил Добрыня, – где здесь можно поразвлечься?

– Ты про баб? – отозвался прохожий.

– Про них, – ответил Добрыня.

– А ты, добрый молодец, – поинтересовался прохожий, – женатый али холостой?

– Женатый.

– И что, опостылела жена?

– Мочи нет, как опостылела.

Действительно, донельзя разжиревшая Забава Путятишна, которую Добрыня никогда не любил и на которой его женили родители из-за ее знатности, до того стала ему противна, что он давно уже не уединялся с ней на брачном ложе, отговариваясь тем, что дал, мол, Богу обет не прикасаться ни к одной женщине, даже к собственной жене. Целомудрие, говорил Добрыня, помогает воину в бою. Забава, не верившая в обет, ревновала, делала все возможное, чтобы застать мужа с любовницей, но ничего у нее не получалось, потому что любовниц у Добрыни не было.

Однако в Киеве, вдали от жены, Добрыня решил наконец удовлетворить свой телесный голод.

– А ты сам откуда будешь, добрый молодец? – спросил прохожий.

– Из Переяславля.

– Дружинник Мономаха, небось? Да, ваш князь – великий человек. Не то что наш. Развалил Русь, смерд. Привязать бы его за это к четырем коням и пустить их на все стороны света. Каюсь, и я семь лет назад был за Святополка. Но теперь понимаю, избрали бы тогда Мономаха, так и жили бы совсем по-другому. А ты, брат, служил бы здесь, в стольном граде.

– Так где все-таки можно поразвлечься? – вернулся Добрыня к интересующей его теме.

– А вот в этом доме. Там живет Маринка Игнатьевна. Красавица писаная, сроду таких не видел. Любого мужчину обиходит, если, конечно, гривны в мошне есть.

– Гривны у меня есть, – сказал Добрыня, потряся для убедительности мошной. – А ты-то спал с ней?

– Куда мне, я же простой ремесленник. Больно много берет, нет у меня таких денег. Но мне и моей жены хватает, она мне покамест не опостылела. Хотя, если бы Маринка дала мне бесплатно, я бы не отказался. Да и какой мужчина откажется. Разве что монах, и то не всякий.

– Не ходи туда, добрый молодец, – раздался внезапно скрипучий старческий голос.

Добрыня повернулся. Это говорила какая-то старуха, высунувшаяся из окна своего дома. Ставни были распахнуты настежь – ведь стоял жаркий месяц июль.

– Не ходи, говорю, – повторила старуха. – Знаю я тех, кто побывал у Маринки. Такими бесстыдными ласками потчует их развратница, что не знают они с тех пор покоя, и уж никакая другая женщина им не люба. Готовы они последнюю рубашку продать, да что там рубашку, собственных детей или родителей в рабство к половцам продадут, лишь бы снова побывать у Маринки. Не ходи – от беды спасешься.

– Да все ты врешь, старая, – возмутился прохожий. – Сама грешить уже не можешь, вот и завидуешь молодым.

Добрыня, напротив, поверил старухе. Но ее слова только разожгли в его хмельной голове желание пойти к Маринке.

Он подошел к ее дому и постучал в ворота. Раздался собачий лай, и вскоре ворота отперла молоденькая служанка.

– Ты к кому, добрый молодец? – спросила она.

– К Марине свет Игнатьевне, – ответил Добрыня.

– А есть ли у тебя с собой деньги?

– Есть, – произнес Добрыня и развязал мошну, показав гривны, блестевшие при свете полной луны.

Служанка, не говоря ни слова, провела его в дом. Уже с порога Добрыня обратил внимание на роскошное убранство. На первом этаже был накрыт стол с разными яствами – видимо, гостей здесь ждали постоянно.

Служанка поднялась наверх, а через некоторое время по ступенькам лестницы спустилась сама хозяйка. Она была в длинной ночной сорочке, с распущенными черными волосами.

Увидев ее, Добрыня мгновенно протрезвел. Хотя он видел Марджану только раз, когда сопровождал Мономаха на ее свадьбу со Святополком, этого хватило, чтобы узнать ее, настолько тогда поразила Добрыню ее красота. К тому же у него была потрясающая память на лица.

– Пробудил ты меня от сладкого сна, добрый молодец, – промолвила она, потирая глаза и с совершенно чистым русским говором (что вызвало у Добрыни некоторые сомнения в своей правоте). – Но ради такого статного красавца и проснуться не жалко. Садись за стол, отведай моих кушаний.

– Благодарю тебя, Марина свет Игнатьевна, за твое угощение, – поклонился ей Добрыня. – Да только не обессудь, сыт я. Пировал я сегодня у великого князя Святополка.

– А ты, выходит, человек знатный, – промолвила предполагаемая Марджана. – И одежда у тебя дорогая. А меч какой. Не дружинник ли ты великого князя?

– Нет, – покачал головой Добрыня. – Я дружинник Владимира Мономаха. Приехал в Киев с поручением к Святополку.

Марджана заметно оживилась:

– Дружинник Мономаха? А не знаешь ли ты, часом, убийцу Тугор-хана, Алешу Поповича?

– Как же мне его не знать? – ответил Добрыня. – Ведь я и есть Алеша Попович.

– Ты? – переспросила Марджана, и от Добрыни не укрылось выражение лютой ненависти, лишь на мгновение пробежавшее по ее лицу. – Совсем другим я тебя представляла. Думала, раз сын попа, так хитрый, говорливый. А ты говоришь не торопясь и простой, прямодушный, по всему видно. Но ты и правда Алеша Попович. Вот и лук при тебе, а ведь Алеша, как я слышала, никогда не расстается с луком. Не из этого ли лука был убит Тугор-хан?

– Из этого, – ответил Добрыня, говоря на сей раз чистую правду. И снова в глазах Марджаны на мгновение промелькнула ненависть.

– Так, значит, не хочешь есть? – произнесла Марджана.

– Другой голод меня мучает, – усмехнулся Добрыня.

– Понимаю я, о каком голоде ты толкуешь, – ласково улыбнулась Марджана. – Утолю я его, да так, как тебе и не мечталось. И уж такого славного героя, избавившего Русь от ее врага, я обслужу бесплатно. Но не выпьешь ли покамест браги? Видно, мало ты браги пил у великого князя – смотрю, тверезый совсем.

– От браги не откажусь, – сказал Добрыня. Его сердце часто колотилось, но, не поддававшийся страху в самой лютой сече, не робел он и сейчас.

– Яна, – обратилась Марджана к своей служанке, – поди налей гостю браги.

При этом она сделала пальцами какой-то знак, который Добрыня не должен был увидеть, однако же увидел.

Яна вышла.

– А сколько тебе лет, красавец? – спросила Марджана.

– Двадцать семь, – ответил Добрыня.

Он назвал свой возраст – Алеше было двадцать шесть, и Тугор-хана тот убил в двадцать один год.

– Жаль, тебя спросить об этом нельзя, – добавил Добрыня.

– Отчего же нельзя? – заливисто рассмеялась Марджана. – Нет, я тебе, конечно, не скажу. Но ты можешь и сам посчитать. Я приехала в Киев, когда мне было пятнадцать лет, и было это шесть лет тому назад.

– Двадцать один, – легко подсчитал Добрыня. Марджана, уверенная, что Добрыня ни о чем не подозревает, оказалась слишком неосторожной – она правдиво назвала точный год своего приезда в Киев и свой тогдашний возраст.

– Умеешь считать, – снова засмеялась Марджана.

– А можно, Марина Игнатьевна, задать тебе нескромный вопрос? – проговорил Добрыня.

– Смотря какой, – сказала Марджана.

– Когда ты утратила невинность?

– Ты, похоже, все-таки пил брагу у Святополка, коль задаешь такой дерзкий вопрос. Давно, в тринадцать лет. Так что уже восемь лет изучаю я искусство любви. Ты скоро убедишься, насколько я в этом искусна.

«Значит, правду говорил наш князь, – подумал Добрыня, невольно услышавший на свадьбе шепот Мономаха и Святополка (он сидел слишком близко). – Не девушкой брал ее Святополк. Согрешила она еще девчонкой с каким-то половчанином. Кто знает, может, и с самим Боняком».

Вернулась Яна с большой чашей браги. Добрыня заметил, что служанка бледна и руки ее слегка дрожат.

Добрыня одним залпом выпил всю брагу, понимая, что пьет яд.

– А где, Марина Игнатьевна, у тебя здесь отхожее место? – спросил он, стараясь казаться хмельным.

– Да, ты, видно, сильно переел на пиру, – усмехнулась Марджана. – Недаром от еды отказался. Это на дворе. Яна, проводи гостя.

Добрыня и Яна вышли во двор. Когда они отошли достаточно далеко, Добрыня приставил к горлу Яны меч.

– Говори, змея, – угрожающе прошептал он, – ты ведь подсыпала в брагу яд по приказанию своей хозяйки.

– Прости меня, добрый молодец, – запричитала Яна. – Да, подсыпала. Она бы убила меня.

– Некогда болтать, – оборвал ее Добрыня, отнимая от горла меч. – Показывай, где отхожее место.

Яна показала. Добрыня вошел туда и засунул два пальца в рот, выплескивая вместе с ядом Марджаны все, что он съел на пиру у Святополка. Его рвало впервые в жизни, и это было очень неприятно, но еще неприятней было наступившее чувство сосущей пустоты в желудке.

Он вышел и спросил у Яны:

– Она могла услышать звуки рвоты?

– Нет, это слишком далеко.

– Ты давно у нее служишь?

– Год.

– А сколько тебе лет?

– Четырнадцать. Ох, добрый молодец, избавь меня от нее. Она ведьма, настоящая ведьма. И никакая она не русская, не Марина Игнатьевна. Говорит вроде по-русски, но иногда пробивается у нее иноземный говор. Если приходят двое, а то и больше гостей, она заставляет меня в опочивальню подниматься и ублажать их вместе с ней. А перед тем учила, как это делать, всему научила, что сама умеет, разным похабным ласкам. Часто, когда одна, зовет меня наверх и заставляет себя ласкать, а потом меня ласкает, или наоборот, а иногда одновременно друг друга ласкаем. Это ведь грех содомский. Гореть мне теперь в адском пламени, а чем я виновата, Господи? Я сирота, искала куска хлеба, не знала, к кому нанимаюсь.

– Что же ты не убежишь от нее? – спросил Добрыня, все больше проникаясь жалостью к несчастной Яне.

– Запугала меня она. Не будешь во всем повиноваться – убью. Попробуешь бежать – найду и убью. Пожалуешься кому – тоже убью. Ох, избавь меня от нее, Богом прошу, избавь.

– Избавлю, Яна, – обещал Добрыня, – клянусь, что избавлю. Только и ты мне помоги. Пока ничего делать не надо. Иди к себе и жди. Когда нужна будешь – позову.

Яна обещала ему помочь.

– А что это за знак, который она тебе показала? – спросил Добрыня.

– Она все время ждала, что здесь может появиться ее злейший враг. И если он вдруг появится, говорила она мне, я прикажу тебе принести чашу браги и сделаю этот знак. Тогда ты подсыпешь в брагу яд, который я заранее приготовила, и хорошенько размешаешь, а потом подашь гостю. А не сделаешь этого – все то же: убью. Так, значит, ты ее враг? Но как это может быть? Вы ведь, кажется, видитесь в первый раз.

– Не я – ее враг, мой друг – ее враг. Я нарочно назвался его именем, потому что знаю, кто она и за что хочет отмстить моему другу.

– Кто же она? Погоди… Я сама… Если твой друг – Алеша Попович, убийца Тугор-хана, и она хочет ему отмстить, то, значит, она…

– Марджана, дочь Тугор-хана и жена князя Святополка, – закончил за Яну Добрыня.

– Но все говорили, что Марджана утонула в Днепре, – сказала Яна.

– Как видишь, не утонула.

– А сам ты кто?

– Я Добрыня Никитич, старший дружинник Мономаха. Идем, а то она что-нибудь заподозрит.

Добрыня попросил Яну показать, где колодец, достал ведро воды, зачерпнул воду в пригоршню, тщательно прополоскал рот, а потом залпом выпил почти полведра. После отравленной браги у него сильно пересохло во рту.

Перед тем как идти, Добрыня привлек к себе Яну и поцеловал в губы. И было у него такое ощущение, что он целует Марджану.


Когда они вернулись в дом, Марджана с улыбкой спросила:

– Ну что, облегчился, Алеша? Долго же ты ходил. Я говорю, переел на пиру. Ну а сейчас облегчишь чресла. Идем.

Она пошла по лестнице наверх, в опочивальню. Добрыня покосился на богатый стол. Желудок его был теперь пуст, и он, совсем недавно сытый, изнемогал от голода. Но попросить сейчас еду, от которой он недавно отказался, было слишком подозрительно. Приходилось идти наверх.

От ласк Марджаны Добрыня снова захмелел и забыл даже про голод. Никогда он не мог бы представить, что женщина может так ублажать мужчину. Однако он все время помнил, что эта женщина – лютый враг его друга Алеши, что совсем недавно она пыталась отравить его самого, принимая за Алешу. И это, как ни странно, только делало его наслаждение острее.

Вдоволь поласкав Добрыню, Марджана зевнула и сказала:

– Ну а теперь будем почивать.

– Нет, не будешь ты почивать, Марджана, – отозвался Добрыня и приставил к ее горлу меч, лежавший на полу.

– Что ты городишь, Алеша? – спросила Марджана, побледнев и задрожав. У нее стал заметен легкий половецкий акцент. – Какая Марджана?

– Я не Алеша, – сказал Добрыня. – Я его друг, старший дружинник Мономаха Добрыня Никитич. Я нарочно назвался его именем, чтобы обмануть тебя. И это я отрубил голову твоему отцу после того, как Алеша пронзил его сердце стрелой. Наш князь хотел бросить его на съедение зверям и птицам, да твой перед Богом венчанный муж, Святополк, которому ты изменяешь с первым встречным за деньги, вступился за него и похоронил его, поганого, по-христиански.

Никогда еще Добрыня не говорил так долго и красноречиво.

– А сейчас хочешь отрубить голову и мне? – спокойно произнесла Марджана, беря себя в руки. – Что ж, руби, русский зверь. Но знай, что и тебе не жить. Ведь я приказала своей служанке подсыпать яд тебе в брагу. Яд уже разъедает твое нутро, и тебе не спастись. И я не жалею об этом, коль ты отрубил голову моему отцу, уже мертвому отрубил, изверг. Пусть мой главный враг избег смерти, зато я хоть отмстила другому негодяю. Будьте вы все прокляты, и ваша Русь вместе с вами! Вы уже рвете ее на куски, так рвите, рвите дальше, пока не разорвете совсем, как хотели мои сородичи сделать с дочерью Святополка.

– Типун тебе на язык, как у нас говорят, – ответил на это Добрыня. – Мой князь Мономах восстановит единство Руси, только ты этого, к сожалению, уже не увидишь. А насчет смерти моей рано радуешься. Твоя служанка, славная русская девушка, которую ты запугала и развратила, призналась мне во всем. Я рвотой изверг из себя твой яд и не умру. Для того я и ходил в отхожее место.

– Будь ты проклят! – как змея, прошипела Марджана.

Это были последние ее слова. Добрыня перерезал ей горло мечом, не отрубая головы, и быстро отскочил в дальний угол, уворачиваясь от хлынувшего потока крови. Там он увидел чистое белое полотенце и осторожно вытер окровавленный меч.

Оттуда же он смотрел, как хрипит, корчась в предсмертной агонии, женщина, которая еще недавно с таким упоением отдавалась ему. Видно, и ей ласки смертельного врага доставляли острое наслаждение.

Когда хрипы наконец стихли и кровь перестала течь, Добрыня кликнул Яну. Та, при виде своей госпожи, охнула и заплакала.

– Что ты плачешь, Яна? – спросил Добрыня, ласково обнимая девушку за плечи. – Ты теперь свободна. Сослужи своей проклятой госпоже последнюю службу. Омой ее.

Ступая босыми ногами (он так и не оделся) по пролитой крови, Добрыня подошел к недавнему ложу страсти, поднял на руки тело Марджаны и отнес туда, где его можно было омыть.

Яна сходила за водой и омыла тело мертвой госпожи, вытерла пол в дальнем от кровати углу, где они стояли, а затем смыла следы крови с Добрыни, краснея от смущения и украдкой любуясь обнаженным телом красавца-богатыря.

Затем Добрыня, начав уже одеваться, велел Яне сходить за холстом и веревками. Яна проворно принесла все это.

Одевшийся Добрыня обернул тело Марджаны холстом и крепко обвязал веревками. Одну веревку он оставил, чтобы привязать тело к конскому крупу.

– Тут есть конь? – осведомился он у Яны.

Его собственный конь остался в конюшне у Святополка.

– Да, есть. Госпожа любила скакать верхом.

– Вот и поскачет, в последний раз. Веди меня туда.

Он, как и собирался, привязал обернутое холстом тело к крупу коня. Было еще темно, но уже понемногу начинало светать.

– Ну, я поехал, – простился Добрыня. – А ты беги, Янка. Беги из Киева. Сейчас у нас княжеств много, и в каждом свой князь, так что найдешь себе место и хороших хозяев.

– А можно мне с тобой, в Переяславль? – попросилась Яна. – Буду служанкой в твоем доме, а коли пожелаешь, то и любовницей. Очень уж ты мне полюбился, избавитель мой. Во всем буду тебе послушна.

Добрыня глубоко задумался.

– Нет, – сказал он наконец, – не могу. Жена там у меня.

Забаву Путятишну Добрыня, признаться, побаивался и хорошо представлял себе, как будет ею воспринято его возвращение из Киева вместе с юной, красивой девушкой.

– Ну ладно, – обреченно вздохнула Яна, полагая, видимо, что Добрыня любит свою жену. – Ты выбирайся с заднего двора. А то, не ровен час, заметит кто-нибудь, хоть и рано еще.

На прощание Добрыня еще раз поцеловал Яну в губы, и снова, снова ему казалось, что он целует Марджану.

– Может, еще свидимся, – с надеждой в голосе сказала Яна.

– Как Бог рассудит, – заметил Добрыня.

– Не считаешь меня грешницей? – спросила Яна, и видно было, как заботит ее этот вопрос.

– Не считаю, – ответил Добрыня. – Грешницей, и великой, госпожа твоя была. А тебя просто Сатана заманил в ее сети. Я и сам грешен – изменил жене с ней, но я смыл этот грех ее черной кровью. Молись Господу, замаливай свои невольные грехи. Господь милосерд. Он, конечно, простит тебя.

– Ты в это веришь? – с надеждой в голосе произнесла Яна.

– Верю, – сказал Добрыня.

На том они и расстались.


Со своей ношей Добрыня доскакал до Днепра, где сбросил ее и развязал холст. Голая Марджана лежала перед ним, как живая, только горло опоясывал ярко-красный рваный рубец. Он в ярости начал рубить ее мечом, и роскошное белое тело, которое познали Тугор-хан, Святополк, сам Добрыня и несметное количество других мужчин, постепенно превращалось в кровавое месиво.

Пинками, так, чтобы не испачкать ничего, кроме сапог, Добрыня стал подталкивать то, что осталось от Марджаны, к Днепру и наконец скинул тело в воду, где оно было сразу же подхвачено течением.

Потом он мыл сапоги в реке и бормотал:

– Правы были люди. В Днепре Марджана утонула, в Днепре.

Уже далеко засветло Добрыня, оставив у Днепра чужого коня, вернулся к княжескому дворцу. Навстречу ему попался дружинник Святополка, его вчерашний сотрапезник.

– Ну что, Добрыня Никитич, – усмехнулся тот, – на славу, видать, погулял этой ночью?

– На славу, – кивнул Добрыня.


Предсказание киевской старухи сбылось: Добрыня никак не мог забыть Марджану и ее ласки. Он даже стал оправдывать ее. В конце концов, она мстила за отца, а разве он не отмстил бы за своего покойного отца Никиту Рангуиловича, если бы того убили? И в блуде, точнее, даже в прелюбодеянии (ведь она была венчанной женой Святополка) нельзя было ее винить. Хоть Марджана и приняла христианство, святая вера не вошла к ней в душу – она так и осталась язычницей, а язычники не понимают, что такое блуд.

И в то же время Добрыня знал: он обязан был убить Марджану, которая представляла опасность для его друга (Алеше он, кстати, так ни о чем и не рассказал), да и для него самого тоже. Просто Бог так судил, что они с Марджаной родились в разных краях, а потом стали врагами.

Жена стала теперь для Добрыни еще более противна, и его «обет» все продолжался. Впрочем, он и в самом деле жил в полном воздержании, не ища близости с другими женщинами. Не только потому, что опасался жены, но прежде всего потому, что был уверен: ни одна русская женщина в плотской любви не способна даже отдаленно сравниться с Марджаной.

Суд над Давыдом Игоревичем

Тридцатого августа в Уветичах состоялся второй всеобщий съезд князей. Давыд Игоревич, приглашенный туда, не посмел не явиться, хотя и догадывался, что его там ждет.

– Зачем вы призвали меня? – спросил он, когда съезд начался. – У кого из вас на меня обида?

– А то ты не знаешь, – сказал Мономах. – Или не ты ослепил Василька? Вот свидетельство очевидца, которое изобличает тебя.

Он достал из-за пазухи фолиант с рукописью попа Василия и стал четко, с выражением читать. Все внимательно слушали: пусть каждый давно уже знал об ослеплении Василька, хотелось узнать подробности.

– Кроме того, – продолжил Мономах, закончив чтение, – ты разжигал усобицы на Русской земле.

– Никаких усобиц я не разжигал, – возразил Давыд. – Я защищал отчину свою, город Владимир Волынский, данный мне на Любечском съезде. Защищал от Святополка, который несколько раз беззаконно отнимал его у меня. А что до Луцка, то его я взял потому, что Святоша Давыдович, предательски нарушив договор, бывший между нами, пошел на меня вместе с воеводой Святополка.

– А забыл ты, как, еще держа в плену Василька, пытался захватить его княжество? – спросил Мономах.

И тут в защиту Давыда неожиданно выступил главный пострадавший, Василько.

– Давыд Игоревич спас от венгров Перемышль, город моего брата, – сказал Василько. – Этим он искупил свою вину. Клянусь Богом, что прощаю ему все обиды и ослепление свое прощаю.

– И я клянусь, – произнес брат Василька Володарь.

Это вмешательство спутало Мономаху все планы. Он подошел к Васильку и тихо сказал:

– Не ждал я от тебя такого подарка, Василько Ростиславич, друг ты мой.

– Да уж, великая у нас с тобой дружба, – усмехнулся Василько. – То-то ты стремился освободить меня, когда томился я, слепой, в плену у Давыда. О киевском престоле ты тогда думал. И меня под обвинение подвел: получалось, что я действительно состоял с тобой в заговоре, хоть и Богу, и тебе известно, что это не так.

– Когда ты гостил у меня в Переяславле, – напомнил Мономах, – ты ни в чем не упрекал меня.

– Так негоже гостю упрекать хозяина, – заметил Василько. – Да и не дозрел я еще умом до правды, не отошел от потрясений. И не ты спас город моего брата, а Давыд, желая смыть с себя грех.

– С тобой и с твоим братом он желал помириться, потому что боялся вас, только и всего.

– Так или не так, но Перемышль спас он, а не ты.

– Насколько я знаю, Перемышль спас Боняк, – сказал подошедший к ним Мстислав. – Так, может быть, пригласим его за это на Русскую землю и дадим княжество?

– Давыд использовал воинское искусство Боняка, – отвечал Василько, – но замысел принадлежал ему.

– Ну хорошо, – проговорил Мономах, отошел от Василька и громко произнес: – Прежде чем займемся дальше Давыдом Игоревичем, решим такой вот вопрос. Разве может слепой князь управлять своим княжеством? Пусть Василько идет к своему брату в Перемышль, а Теребовль отдадим кому-нибудь другому.

– Теребовль дан мне на Любечском съезде, – гордо поднял голову Василько, – и никто не вправе отобрать его у меня. Хотите новой усобицы – попробуйте отобрать силой. Мы с братом всегда готовы обороняться.

Ответить на это Мономаху было нечего.

В разговор вступил Олег Святославич, почуявший, что перед ним замаячил последний шанс добыть киевский престол:

– Что мы все говорим о Давыде? Из повести, прочитанной только что князем Владимиром, ясно, что в злодеянии принимали участие как люди Давыда, так и люди Святополка. И больше того, Святополк знал, что Василька хотят ослепить. Будучи великим князем, Святополк отвечает за это куда больше, чем какой-то князь владимирский. И разве может такой человек править Русью?

– Не может, – охотно поддержал Олега Мономах (их интересы на какое-то время опять совпали). – Вспомним также, что именно Святополк, пытаясь захватить владения Василька и Володаря, призвал на Русь венгров. Как тут не вспомнить тезку его Святополка Окаянного, приводившего на Русь поляков и половцев? Нет, не может человек, дважды нарушивший клятву, быть нашим князем. Его надо постричь в монахи – пусть замаливает свои грехи. Я вот клятвы не нарушил и в усобицах не участвовал. Да, я пошел на Киев, дабы отмстить за Василька, но это не было нарушением клятвы. Однако и тогда я не стал проливать русской крови, а согласился на переговоры.

Мономах ненавязчиво давал всем понять, кто должен стать великим князем вместо Святополка.

Святополк же не верил своим ушам. Олег, всего два года назад клявшийся ему в вечной верности, и Мономах, приславший ему совсем недавно такое дружелюбное письмо, вновь, как и раньше, хотят отобрать у него киевский престол, причем отобрать не в бою, а на съезде, что, как уже знал Святополк по горькому опыту, гораздо страшнее. История повторялась: когда-то он ехал в Любеч судить Олега и потерял Русскую землю, теперь же он приехал в Уветичи судить Давыда и может утратить Киев.

– Клянусь, – начал он, запинаясь, – я ничего не знал о том, что Давыд хочет ослепить Василька. Да, я отдал ему нескольких своих слуг, и они могли принимать участие в преступлении, но я-то об этом не знал.

– А мы вот спросим Давыда, – предложил Олег. – Знал Святополк о том, что ты хочешь ослепить Василька или нет? А, Давыд Игоревич?

Давыд понял, что ему выгоднее солгать. Сваливая большую часть своей вины на Святополка, он, глядишь, сохранит за собой Владимир.

– Знал, – ответил он, потупив глаза.

– Ты все врешь, пес! – вскрикнул Святополк, но его голос был заглушен мощным голосом Мономаха:

– И недаром ведь Святополк упрятал в тюрьму попа Василия, очевидца чудовищных событий и автора этой повести. Лишь чудом тот смог бежать ко мне и написать свою правдивую повесть.

Мономах умолчал о том, что в свое время и не подумал вступиться за Василия. Кто же тогда мог знать, что этот поп так ему понадобится?

За смещение и постриг Святополка выступили, помимо Мономаха и Олега, братья Олега, а также сыновья и племянники обоих. Примкнули к их партии и Василько с Володарем, сильно обиженные на Святополка.

В числе прочих за смещение голосовал и Мстислав, прекрасно понимавший, что Святополк в Киеве – это беда для Руси. Несмотря на все ссоры и разногласия с отцом, он по-прежнему любил того и хотел видеть на киевском престоле. Нынешний путь к власти он считал вполне достойным.

Но другие удельные князья, составлявшие на съезде большинство, не поддержали противников великого князя. Их вполне устраивал безвольный Святополк, что бы он там ни натворил. Если же к власти придут Мономах или Олег, то неминуемо положат конец их вольности. Как видим, их взгляды мало чем отличались от взглядов киевских бояр.

Святополк снова и уже окончательно был спасен.

После этого все занялись Давыдом. Единодушно было решено отобрать у него Владимир.

– Да как вы смеете? – возмущался Давыд. – Владимир дан мне на Любечском съезде.

– Это ты уже сегодня говорил, – произнес Мономах, срывая на Давыде зло. – Но как ты смеешь поминать Любечский съезд, подло нарушив клятву, данную там? Вы тогда многое не продумали, братья, – Мономах обращался уже ко всем, – вы решили, что никто не пойдет на другого, полагаясь лишь на клятву и целование креста. Увы, мы видим, как некоторые князья соблюдают клятвы. – Он выразительно посмотрел на Святополка, позволив себе последний, ничего не решавший выпад. – Пусть, раз уж так было решено, каждый владеет отчиной своей, и никто да не вправе отнять ее у него. Но если кто-то нарушит клятву и пойдет на другого, тогда князья имеют право отнять у него отчину.

Все согласились с этим и целовали крест.

Давыд Игоревич был лишен Владимира и отправлен княжить в небольшой город Дорогобуж. Там спустя двенадцать лет и закончился его жизненный путь. Поразительно, что такой мелкой и подлой личности удалось быть одной из самых главных фигур междоусобицы и сыграть значительную роль в русской истории.

Во Владимир Святополк, как и рассчитывал, отправил княжить своего (теперь единственного) сына Ярославца.


– Великое дело мы совершили сегодня, сынок, – сказал Мономах, возвращаясь вместе с Мстиславом из Уветичей. – Теперь долго не будет на Руси усобиц.

– Ты прав, отец, – согласился Мстислав.

Но на душе у Мономаха скребли кошки. Что ему до изгнания из Владимира Давыда Игоревича, если Святополк по-прежнему остается великим князем?

Словно читая его мысли, Мстислав спросил:

– А как же быть с киевским престолом? Неужто на нем так и останется клятвопреступник Святополк? Ведь только ты можешь вновь объединить Русь.

– Наконец-то ты опять заговорил со мной, как подобает сыну, – довольно хмыкнул Мономах. – Видно, поумнел-таки в двадцать четыре года.

– Я по-прежнему вижу твои недостатки, отец, – произнес Мстислав. – Но я знаю, что только ты один можешь объединить Русь. Я бы не смог. Удержать ее – надеюсь, но объединить – нет.

– Согласен, – кивнул Мономах. – Я ведь тоже знаю твои недостатки. Ты слишком благочестив для того, чтобы объединить Русь. А я это могу, ты прав. Но для начала надо получить киевский престол. Чего я только не делал ради этого, и все пошло прахом. А теперь… теперь я больше не вижу путей к этому. Слишком многих устраивает слабый Святополк, устраивает раздробленность. Но все люди смертны. Святополк старше меня лишь на три года: ему пятьдесят, а мне сорок семь. Считай, мы с ним ровесники. Но я крепче телом и надеюсь намного пережить его.

– Но ведь ему будет наследовать его сын Ярославец, нынешний князь владимирский.

– Да, это вероятнее всего. Но кто знает, может быть… Надо надеяться на Бога. Если Бог за меня, если я не прогневил Его, то Он даст мне власть. Ты чище и праведнее меня, Мстислав. Молись же за меня, склони Бога на мою сторону. Пусть Он тоже поймет, что не хвастовство это, не гордыня, что не выживет без меня Русь. Молись.

Эпилог

осле крушения своих планов в Уветичах Мономах стал гораздо больше пить браги и предаваться хандре. Даже свое жизнеописание он забросил, да и за летописью Сильвестра почти перестал следить. Часто он говорил Мстиславу или своим дружинникам, что Русь погибла и ей уже не воскреснуть.

Но долгая хандра была чужда его натуре, и, потосковав немного, он заводил речь о новом походе против половцев, которые не переставали совершать набеги на Русь. Из всех пограничных княжеств только Переяславское с его укрепленной Мономахом границей было спасено от этих набегов.

Олег Святославич окончательно утихомирился. Прошел уже целый год после успешного завершения крестового похода, а от императора Алексея Комнина не было никаких известий. Как видно, император охладел к идее сделать Русь областью Ромеи.

Олег оставил мечты о киевском престоле и решил довольствоваться Черниговом. Зато подросли его сыновья.

Старший сын, Всеволод, названный в честь дяди тогда, когда тот еще не стал врагом Олега, страшный пьяница и развратник, прославился набегами на мирное население, в которых охотно принимали участие дружинники Олега, вспомнившие свое тьмутараканское разбойничье прошлое. Олег Всеволода терпеть не мог и прилюдно называл выродком. Всеволод попал в русские былины как отрицательный герой под именем Чурила.

Средний сын, Игорь, был очень набожен, больше всего на свете ценил книги и духовное пение. Его отец тоже не слишком жаловал.

Любил Олег только младшего сына, Святослава, названного в честь своего деда. Женатый на половчанке, Святослав продолжал дело отца и приводил на Русь отряды своих степных родичей.

Часть II

Двенадцатый век

Всеслав Полоцкий

Начался двенадцатый век, о чем на Руси никто не подозревал, поскольку летосчисление велось от сотворения мира по ромейской эре. И тем не менее последний год прошлого, одиннадцатого века был своеобразным рубежом. На Руси закончились усобицы, закрепилась раздробленность, и окончательно упрочилось незавидное положение великого князя Святополка.

Первый год нового века (а год в те времена начинался в марте) ознаменовался тем, что четырнадцатого апреля скончался один из великих героев века прошлого, старый князь Всеслав Полоцкий, последний из русских князей, кто хоть и был крещен, но открыто исповедовал язычество. Ему было шестьдесят девять лет, и он был единственным князем, кто не явился ни на Любечский съезд, ни на съезд в Уветичах. Он мог бы сослаться на свой преклонный возраст и прислать вместо себя сына Глеба, однако не сделал этого.

Народ обожал его – и за язычество, и за многое другое. Его, удачливого полководца, словно по волшебству переносившегося с места на место и бравшего то Новгород на севере, то Тьмутаракань на юге, считали волхвом. В знаменитой народной былине его назвали Волхв Всеславьевич. О нем складывались самые невероятные легенды. При его рождении якобы тряслась земля (причем землетрясение ощущалось даже в Индии), рыба ушла в морскую глубину, птицы полетели в небеса, туры и олени ушли за горы, а звери – в лесные чащи. Будучи полутора часов от роду, Волхв Всеславьевич заговорил и потребовал от матери не пеленать его, а одеть в крепкие булатные латы, надеть на голову золотой шлем и дать в руку палицу весом в триста пудов. В десять лет Волхв научился оборачиваться соколом, волком и туром. Через много лет после его смерти в «Слове о полку Игореве» говорилось, что он (уже не Волхв Всеславьевич, а Всеслав) серым волком в одну ночь пробегал от Киева до Черного моря, слышал в стольном граде звон полоцких колоколов, рысью исчезал из осажденной крепости в синей полуночной мгле. Великая сила язычества воспевалась в этих легендах.

Повязку, которую Всеслав неизменно носил на голове, считали волшебной.

Что было на самом деле? В семь лет Всеслав начал учиться грамоте и весьма в этом преуспел, однако еще ребенком смущал своих учителей еретическими суждениями. Так, он отказывался принимать установленный когда-то ромейским церковным собором догмат о Святой Троице. В природе, говорил он, бывают только два начала – добро и зло, мужское и женское, светлое и темное, радость и боль. Если я играю с каким-нибудь мальчиком, утверждал Всеслав, нам хорошо и весело вдвоем, но стоит появиться третьему, как мы начинаем друг другу лгать. Третий всегда вносит какой-то раздор и разлад.

Чем больше Всеслав читал христианских книг, тем больше находил в них нелепостей и тем сильнее его тянуло к языческой вере.

В двенадцать Всеслав, после смерти своего отца Брячислава, стал князем полоцким. А через три года, в пятнадцать, он уже лихо руководил дружиной. О дружинниках он заботился, одевая их то в соболиные, то в барсовые шубы.

В двадцать один год Всеслав окончательно порвал с христианством, прилюдно сорвав с себя и бросив в реку нательный крест. То же он велел сделать и своим дружинникам. Многие горожане охотно к этому присоединились.

– Лживую иноземную веру принес на Русь Владимир, братоубийца, многоженец и развратник! – воскликнул Всеслав. – Отречемся же от этой веры, братья!

С тех пор на Полоцкой земле, к огромной, надо сказать, радости большинства ее обитателей, молились только языческим богам, а христианские священники были оттуда изгнаны.

Всеслав был правнуком первой жены Владимира Святого – Рогнеды. При этом он отрицал, что он потомок ненавистного ему Владимира. По словам Всеслава, Рогнеда еще до насильственного замужества с Владимиром сошлась, не венчаясь, со своим любимым женихом, законным князем Ярополком, что в глазах язычника грехом, разумеется, не было. Старший сын Владимира, Изяслав, тезка тогдашнего великого князя, тот самый мальчик, который когда-то спас своей матери жизнь, был, по утверждению Всеслава, сыном Ярополка. Изяслав умер молодым, еще при жизни отца, избежав горькой судьбы большинства своих братьев, но успел оставить после себя сына Брячислава и Всеславу приходился дедом. На основании всего этого Всеслав заявил о своих правах на киевский престол.

– Я единственный прямой потомок последнего законного князя Руси Ярополка, – заявлял Всеслав, – последнего великого князя, который исповедовал нашу исконную веру. Пусть мой дед – незаконный (для христиан) его сын, но разве законным сыном был Владимир?

Пока, впрочем, Всеслав еще не решался пойти на Киев. Он лишь хотел увеличить свои владения за счет северных земель и без особого успеха осаждал Псков. Никто не подозревал, что эта осада была только обманом. Внезапно сняв ее однажды ночью, Всеслав стремительно захватил и сжег совершенно не ожидавший нападения Новгород. Многие жители были взяты в плен; как истинный язычник, Всеслав глумился над церквами и ограбил местный собор святой Софии. Произошло все это в 1066 году, в год норманнского вторжения в Англию и битвы при Гастингсе. Всеславу было тридцать два года.

Такой наглости братья Ярославичи стерпеть, конечно, не могли. Уже на следующий год они захватили Минск, второй город Полоцкого княжества, убили всех мужчин, а детей и женщин взяли в плен, причем женщин отдали на потеху воинам. Всеслав сошелся с врагами на берегах Немана, покрытых глубоким снегом. Эту битву он проиграл.

Но затем он получил послание от Изяслава и его братьев, которые якобы желали с ним примириться. Они клялись святым крестом, что не причинят ему никакого зла. Всеслав поверил и вместе с двумя сыновьями прибыл в лагерь великого князя под Оршей. Тут же, в присутствии Изяслава, все трое были вероломно схвачены и взяты под стражу.

– Вот и верь после этого клятвам христиан, – пробормотал верный себе Всеслав.

В Киеве его заключили в поруб недалеко от княжеского двора. С его головы сдернули чародейскую повязку, и оказалось, что она прикрывала природную язву.

Но еще через год произошло памятное поражение от половцев при Альте, которое всколыхнуло народ. Когда Изяслав и Всеволод вернулись в Киев (Святослав ушел в свой Чернигов), воины и горожане собрали вече на торговой площади в киевском Подоле и послали своих представителей к Изяславу с требованием выдать им оружие и коней для новой битвы с половцами. Великий князь отказал. Тогда участники вече решили расправиться с Коснячкой, главным воеводой Изяслава и одним из авторов «Правды» Ярославичей, которого они считали основным виновником поражения. Они двинулись на киевскую Гору и окружили дом воеводы, однако Коснячка уже бежал. Тогда восставшие разделились на две части: одна пошла к княжескому двору, другая – к городской тюрьме, где томились в погребе сыновья Всеслава, полоцкие дружинники и часть безвинно пострадавших киевлян.

Когда погреб отперли и узников освободили, княжеский двор был уже запружен людьми, упрекавшими великого князя. Изяслав смотрел на восставших из окна, еще надеясь усмирить бунт словами.

– Видишь, князь, народ взбунтовался! – сказал ему боярин Тука. – Усиль стражу возле Всеславова поруба, а то ведь освободят.

Как раз в это время перед дворцом появилась та часть восставших, что выпускала узников, и сами узники. Положение стало совсем угрожающим.

– Дело наше плохо, – произнес Чудин, брат Туки. – Пошли стражу к порубу Всеслава – пусть его подзовут к оконцу и пронзят мечом.

Однако Изяслав не решился на это. Народ же с громкими криками бросился к порубу Всеслава. Увидев это, Изяслав и Всеволод бежали, причем Изяслав не забыл прихватить с собой свою казну (а его несметные богатства поражали правителей Европы). Кое-что впопыхах пришлось оставить, и народ, разграбив княжеский дворец, унес с собой множество золота, серебра, а также куньих и беличьих шкур.

Всеслав был торжественно провозглашен на вече великим киевским князем. В тот же потрясающий день, пятнадцатого сентября 1068 года, утро которого Всеслав встречал в порубе, а вечером пировал в княжеском дворце, по его приказу был убит оказавшийся на свою беду в Киеве новгородский епископ Стефан, проклявший когда-то Всеслава за поругание церквей.

Став великим князем, Всеслав не торопился искоренять христианство на Руси. Братья и племянники Изяслава спокойно княжили в своих уделах. Святослав успешно оборонял Чернигов от половцев, а однажды напал на превосходящее число врагов и выбил их из своего княжества. Вряд ли он мог тогда представить, что его родной сын, при помощи тех же половцев, будет дважды брать Чернигов.

В это время Изяслав в Польше просил помощи у короля Болеслава II. Король, сын Марии, дочери Владимира Святого, сам женатый на одной из русских княжон, охотно согласился помочь, тем более что просьба была подкреплена золотом и серебром из великокняжеской казны. Польское войско подошло почти к самому Киеву, и только тогда Всеслав двинулся ему навстречу, но, оценив размеры войска, предпочел бежать в Полоцк, прокняжив в Киеве всего пять месяцев. Ночью в сопровождении дружины он ушел из стана, никому ничего не сказав. Вообще, годичное заключение в порубе явно сломало Всеслава – его как будто подменили.

Остальные воины, узнав о бегстве князя, возвратились в Киев и собрали вече. Они решили немедленно отправить послов к Святославу. Киевляне признавали свою вину, заключавшуюся в том, что они изгнали законного князя, но, поскольку тот вел с собой иноземцев, они взывали к великодушию князя черниговского. «Врата Киева для тебя открыты, – сказали послы, – иди спаси град великого своего отца Ярослава Мудрого. Если же не исполнишь ты мольбы нашей, мы, обратив Киев в пепел, вместе с женами и детьми уйдем в Греческую землю». «Коли брат мой, – отвечал Святослав, – войдет в город мирно, с малочисленной дружиною, вам нечего бояться. Если же он захочет отдать Киев в жертву ляхам, все честные князья, и я в первую очередь, нападут на него как на неприятеля». Тогда же Святослав известил брата о раскаянии киевлян и посоветовал удалить поляков, забыв про мщение, если тот не хочет быть врагом Руси и родных братьев. Изяслав обещал проявить милосердие, но на самом деле решил сотворить месть чужими руками. Он отправил в Киев своего сына Ярополка, впоследствии убитого Нерадцем. Ярополк, как уже говорилось, сотворил в стольном граде настоящее зверство. Все, кто участвовал в освобождении Всеслава, были казнены.

Второго мая 1069 года Изяслав въехал в Киев в сопровождении Болеслава и небольшого числа поляков. Остальная часть войска была размещена по окрестным селам. Смерды, которые днем вели себя вполне мирно, по ночам избивали, а то и убивали поляков, так что те вынуждены были убраться из Русской земли. Бежал и Болеслав, по ходу бегства осадив Перемышль, но тот был слишком хорошо укреплен.

Изяслав переместил торг, где собиралось вече, с Подола на Гору, ближе к княжескому дворцу. Едва наведя порядок в Киеве, он отправился мстить Всеславу и взял Полоцк, который отдал в удел своему второму сыну, хорошо известному нам Святополку.

Но Всеслав, воспрянув духом, явился под стены Новгорода с большим войском. Новгородцы, ненавидевшие его за события трехлетней давности, сражались отчаянно, разбили Всеслава и обратили в бегство. Затем Всеслав вновь возвратил себе Полоцк и, хотя потом был выбит оттуда Ярополком, в конце концов вернул свой город насовсем.

Он еще послужил (совершенно невольно) поводом для новой усобицы, когда Святослав, стараясь вовлечь Всеволода в свой заговор против Изяслава, которому не мог простить вероломства, убедил брата в том, что Изяслав сговаривается против них с полоцким князем.

Всеслав перестал думать о киевском престоле. Он хотел только обособить языческое Полоцкое княжество от остальной, христианской Руси. При Всеволоде его еще пытались обуздать, чем и вызван был жестокий поход Мономаха на Минск, о котором говорил Мстислав, но затем, ввиду бурных событий, оставили в покое.

Придворный певец Святослава Боян некогда сказал: «Как бы ни был он искусен и удачлив, какой бы успех ни предрекало ему гадание на птицах (которым Всеслав действительно увлекался) – Божьего суда ему не миновать».

Язычество на Руси медленно умирало – смерть Всеслава Полоцкого была одной из самых сильных и одновременно последних конвульсий в этой агонии.

Его сын Глеб, так и не обращенный отцом в язычество и успевший принять крещение еще до отречения Всеслава от веры, был правоверным христианином и восстановил в Полоцком княжестве христианство, но отказываться от линии отца на обособление от Киева ему не было ни малейшего смысла, потому что эту линию поддерживали сейчас почти все русские князья.

Мир с половцами

В том же году половцы неожиданно начали переговоры о мире. Казалось бы, в этом для них не было никакого смысла: они успешно хозяйничали во всей Южной Руси, и только Переяславское княжество было для них недосягаемым. Но преемник Тугор-хана Урусоба всерьез опасался, что Мономаху удастся склонить Святополка на всеобщий поход против половцев, который, как считал половецкий хан, вполне может принести русским победу. «Мы уже достаточно взяли и добра, и пленных, – говорил Урусоба. – Пора и честь знать».

Ярым противником мира был Боняк. Он уже привык грабить южнорусские земли, а поход русских его нисколько не пугал – он надеялся отомстить за поражение под Переяславлем. Но окончательное решение принимал не он, а Урусоба.

На Руси тоже был свой противник мира – им, как нетрудно догадаться, являлся Мономах. Он был крайне заинтересован в сохранении нынешнего положения – ведь он, и только он один, выглядел сейчас грозой половцев. Надеялся Мономах и на большее – на тот самый всеобщий поход, который в случае удачи должен был упрочить его славу.

Но Святополку, растерявшему всеобщее доверие, захотелось опять сыграть роль миротворца.

Чтобы решить этот вопрос, на Золотче собрались пять самых влиятельных князей – Святополк, Мономах, Олег, а также его братья Давыд и Ярослав. Более молодых князей к решению не допустили, что очень обрадовало Мстислава, который был сторонником мира и в то же время не хотел выступать против отца на стороне Святополка и Олега.

Мономах оказался в полном одиночестве. Естественно, что Олег, давний друг половецкого народа, всячески поощрял, как и его братья, стремление Святополка к миру. Напрасно Мономах говорил, что коварным половцам верить нельзя, что они обманут – его не желали слушать. Половцам передали, что, если они действительно хотят мира, пусть едут на совет в город Саков. Мономах в Саков ехать отказался и вернулся в Переяславль.

Без него переговоры с Урусобой и другими знатными половцами проходили очень легко. Обе стороны обменялись заложниками – на случай, если кто-то захочет вероломно нарушить мир. Святополк потребовал, чтобы ему вернули дочь, вдову Тугор-хана и нынешнюю рабыню Боняка. Урусоба признал требование справедливым, однако понимал, что выполнить его будет очень трудно.

Дело в том, что Боняк любил Предславу больше своих жен и содержал ее как жену, а не как рабыню. На просьбу Урусобы вернуть ее отцу он, конечно, ответил отказом. К тому же Боняк увидел здесь хорошую возможность сорвать ненавистный мир.

Слугам Урусобы пришлось прибегнуть к обману. На пиру в чашу Боняка подмешали сонного зелья и, пока он спал беспробудным сном, Предславу похитили прямо с его ложа. Пробудившийся Боняк буйствовал так, что слугам Урусобы пришлось его связать.

Получив обратно дочь, Святополк подписал пятнадцатого сентября мирное соглашение с половцами, после чего и те и другие разошлись в разные стороны.

Предслава со страхом ожидала встречи с отцом. В душе несчастной женщины перемешались два чувства – любовь к отцу, родной земле и любовь к Боняку. К счастью, у нее не было детей – ни от Тугор-хана, ни от Боняка.

Святополк принял ее ласково, и она расплакалась у отца на груди.

– Прости меня, дочь, – сказал Святополк. – Вовсе не такую судьбу хотел я тебе уготовить. Но виной здесь Мономах, который коварным убийством послов разрушил мои дружеские отношения с твоим мужем Тугор-ханом. Он и сейчас был против мира, позволившего вернуть тебя на родную землю, а родную землю спасти от половецких набегов. Но все закончилось хорошо, и, слава богу, мы вместе.

– Что же меня ждет? – спросила Предслава.

– Ты еще молода и могла бы выйти замуж, будь ты только вдовой Тугор-хана, – ответил Святополк. – Но ты была рабыней и наложницей Боняка. Посуди сама, кто тебя теперь возьмет? Тебе осталось уйти в монастырь и замаливать там свой невольный грех, за который Господь, я уверен, простит тебя. Я же обещаю часто навещать тебя в монастыре.

Предслава сразу как-то поникла.

Наутро обнаружили, что она исчезла. В ее опочивальне нашли записку: «Я ухожу обратно в степь, к Боняку. Он всегда любил меня и не сделал мне ничего плохого. Лучше быть рабыней у волка, чем монашкой у псов».

Мужчины имеют обыкновение влиять на любящих женщин, и в этой записке трудно было не почувствовать характерный стиль Боняка.

Святополк в очередной раз оказался в дурацком положении. Он надеялся подписанием мира хоть немного поднять свой престиж, но все было безнадежно испорчено тем, что родная дочь убежала от него к Боняку. И это сразу сделало новый мир непрочным – на радость Мономаху.

Племянник Святополка

В следующем, 1102 году племянник Святополка Ярослав Ярополчич, княживший в Берестье, где ранее княжил его тезка и двоюродный брат, потребовал отдать себе Владимир Волынский, а сына Святополка вернуть в Берестье – на том основании, что его, Ярослава, отец был старше Святополка. Святополк и Ярополк были близнецами, но Ярополк родился первым, и согласно лествичному порядку его сын действительно имел право на лучшие владения.

Однако Святополк не собирался обделять родного сына. Еще жива была его мать, которая охотно согласилась подтвердить, что Святополк родился первым.

Но и Ярослав Ярополчич был далеко не глуп. Прекрасно сознавая свою слабость, он обратился за помощью к Мономаху.

Предвидя такой оборот событий, Святополк пошел на Берестье. Не поддержанный горожанами Ярослав Ярополчич был схвачен и в оковах отправлен в Киев.

Мономах получил послание от Ярополчича почти одновременно с известием об аресте того. Он собирался выступить с предложением созвать новый съезд всех князей для решения возникшего спорного вопроса, но, узнав о свидетельстве (или, если точнее, лжесвидетельстве) вдовы Изяслава о том, что Святополк родился у нее первым, понял, что добиваться здесь чего-нибудь бесполезно.

Святополк не мог не вспомнить Олега Святославича, который точно так же отплатил своему дяде Всеволоду неблагодарностью за все сделанное добро (и точно так же имел на это законное право).

Между тем за Ярослава Ярополчича просили и митрополит, и игумен Иван Туровский. Они объясняли безумный поступок князя его молодостью и, как водится, дурным влиянием советников.

Ярослав Ярополчич дал клятву у гроба святых Бориса и Глеба более не претендовать на киевский престол, после чего с него сняли оковы. Княжения в Берестье его лишили, и он остался жить в Киеве.

Первого октября, нарушив клятву, Ярослав Ярополчич бежал из Киева и принялся собирать войско. Он снова послал к Мономаху, но тот не ответил. Мономах, возможно, и поддержал бы мятежника, если бы тот не давал клятвы. Поддержать клятвопреступника после того, как сам Мономах обличал в своем «Поучении» клятвопреступления, имея в виду Святополка, означало разрушить столько лет лепившийся им образ безупречного князя.

Против Ярослава Ярополчича выступил по поручению отца его тезка, князь владимирский. Их войска сошлись на реке Нуре. Ярослав Владимирский обманом завлек двоюродного брата в свой лагерь якобы для переговоров и взял в плен. Ярослав Ярополчич был доставлен в Киев и посажен в тюрьму. На этот раз за него уже никто не просил.

Одиннадцатого августа незадачливый Ярослав Ярополчич скончался в тюрьме. Учитывая, что он был еще очень молод, можно предположить: он был отравлен или удавлен по приказу своего дяди.

Борьба за Новгород

Святополк не забыл, как много лет назад новгородцы изгнали его, предпочтя ему двенадцатилетнего Мстислава. Теперь он решил, что настало время поквитаться.

Двадцатого декабря он направил новгородцам послание, где предложил им принять в качестве князя своего сына Ярославца. В отдельном послании к Мстиславу Святополк обещал тому принадлежащий Ярославцу Владимир Волынский. Условия, как утверждал великий князь, были достойные: сменить один крупный город на другой.

Святополк, конечно же, лукавил: Владимир Волынский не мог сравниться с таким огромным торговым городом, как Новгород, через который шли связи Руси со скандинавскими странами.

Мстислав понимал, что во избежание усобицы ему придется исполнить волю великого князя. Он не желал, защищая свои права, ссылаться на решения ненавистного ему Любечского съезда, который признал Новгород его отчиной. Но расставание с Новгородом, который успел за четырнадцать лет стать ему родным и с которым были связаны воспоминания его ранней юности и первой любви, он считал трагедией. К тому же это было унижением – и для него, и для его отца.

Однако новгородцы, не такие щепетильные, как Мстислав, вовсе не собирались подчиняться воле какого-то там Святополка. Они отправили тому наглое послание: «Не хотели тебя, не хотим и сына твоего. Если две головы имеет твой сын, пришли его; а Мстислава дал нам дед его Всеволод, и мы сами вскормили себе князя».

Святополк долго спорил с приехавшими в Киев новгородцами, но в конце концов вынужден был уступить и признать очередное свое бесславное поражение. Когда все это дело счастливо разрешилось, Мстислав созвал в Новгороде вече.

– Братья! – воскликнул он со слезами на глазах. – Благодарю вас за то, что вы поддержали меня в трудную минуту. Вы помогли мне, когда меня хотел изгнать из Новгорода Олег Гориславич, – тем ценнее ваша поддержка теперь, когда меня хотел изгнать сам великий князь. Вы сказали, что вскормили меня, и это правда: я вскормлен вами, я – новгородец душой и телом, хоть и родился не в Новгороде, и всегда, клянусь Богом, я буду предан нашему с вами городу.

Ответом ему был восторженный рев толпы. Новгородцы обожали Мстислава.


События 1102 года вызвали много толков. Одни говорили, что съезд в Уветичах ничего не дал и усобицы на Руси продолжаются – пусть с меньшей силой, но то ли еще будет. Другие возражали, что мятеж Ярослава Ярополчича был лишь внутрисемейной распрей (никто даже не подозревал, что в нее мог вмешаться Мономах), а попытка Святополка отобрать у Мстислава Новгород и посадить там своего сына лишь показала, что никто уже не считается с великим князем. Упирали и на то, что все эти события обошлись без пролитой крови, а также на то, что речь шла лишь о перераспределении власти в отдельных княжествах и сложившийся после княжеских съездов порядок оказался незыблемым.

В определенном смысле были правы и те и другие, но вторые правы, конечно, больше. Это были последние волны затихающей бури, что пронеслась над Русью в конце одиннадцатого века, расколов ее на части.

В этом же году игумен Сильвестр, по приказанию Мономаха, прекратил свою летопись, бывшую, по сути, летописью междоусобицы.

Новая война с половцами

Постепенно воспрянувший духом Мономах не оставлял надежды опять разрушить мир с половцами и втянуть Святополка в новый поход, который мог упрочить его, Мономаха, славу. Если бы миротворство Святополка увенчалось полным успехом, Мономах, конечно, не имел бы на это никаких шансов. Но поскольку Предслава убежала к Боняку, можно было рассчитывать, что великий князь затаил злобу на половцев.

В конце концов Мономаху удалось уговорить как всегда непоследовательного Святополка. Правда, и великий князь, и дружина его продолжали медлить. Когда весной 1103 года Святополк и Мономах собрались на совет в Долобске, один из киевских дружинников сказал:

– Не годится весной в поход идти. Смердам пахать надо.

– Дивно мне, – желчно произнес Мономах, – что жалеешь ты смердов и пашню их. Почему не подумаешь ты о том, что вот начнет пахать смерд – приедет половчанин, пронзит его стрелой и лошадь его заберет, а в село его приехав, возьмет его жену, и детей, и все его имущество. Вот, значит, как жалеешь ты смерда.

– Но ведь у нас мир с половцами, – возразил дружинник. – С чего бы им нападать?

– Когда нападут, будет поздно, – заметил Мономах. – Мы должны нанести упреждающий удар.

Дружинник не нашелся что ответить.

Слова Мономаха решили дело. Святополк встал и сказал:

– Я готов.

– Этим ты, брат, великое добро совершишь для земли Русской, – откликнулся Мономах.

Они послали гонцов к Олегу и Давыду Святославичам, говоря:

«Идите на половцев, и будем либо живые, либо мертвые».

Давыд согласился, Олег же отказался, сославшись на нездоровье, хотя истинная причина отказа была всем хорошо понятна.

Отказался участвовать в походе и Мстислав, верный своим убеждениям. Отношения между отцом и сыном снова ухудшились.

Русское войско на ладьях отправилось к порогам Днепра и высадилось около острова Хортицы (легендарного острова Буяна). Здесь часть воинов пересела на коней, а часть – пошла пешком. Через четыре дня, четвертого апреля, все пришли на Сутень.

Хан Урусоба, узнав о приближении русского войска, созвал совет. Боняк на этот совет не явился. Хотя Предслава и вернулась к нему, Боняк не мог простить Урусобе попытку отнять у него любимую женщину.

Отсутствие лучшего половецкого полководца окончательно выбило из колеи и без того ошарашенного внезапным нападением Урусобу. Он считал, что нужно просить у русских мира.

– Ты боишься Руси, а мы ее не боимся, – заявил молодой Бельдюзь. – О каком мире ты говоришь? Они нарушили мир, и мы вправе делать с ними все что хотим. Перебив этих, пойдем в их землю и возьмем их города. Кто их избавит от нас?

Почти все поддерживали Бельдюзя, и Урусоба уступил большинству.

Половцы послали в разведку отряд Алтунопы, так удачно проявившего себя под началом Боняка в битве за Перемышль. Русские также выслали свой отряд, которому удалось окружить половецкий. Все, включая самого Алтунопу, были убиты.

Затем началось сражение. Словно два леса, русское и половецкое войска двигались друг на друга, и ни тому, ни другому не было видно конца за горизонтом. Они столкнулись, как две морские волны, и под напором русских половцы побежали. Урусоба и многие другие знатные половчане погибли в этой ожесточенной сече.

Бельдюзя захватили в плен дружинники Мономаха и привели его к князю. Молодой половчанин, удаль которого куда-то испарилась, дрожа от страха, предлагал за себя золото, серебро, коней, скот.

– Это не мы, а клятва победила вас! Сколько раз, давая клятву, вы все-таки нападали на Русскую землю? – грозно вопрошал Мономах, как будто это половцы напали первыми. – Почему не учили вас отцы ваши не нарушать клятвы, но проливать кровь христианскую? Да будет твоя кровь на голове твоей!

Князь взмахнул рукой, и его дружинники зарубили Бельдюзя.

Захвачено было много добычи – челяди, коней, верблюдов, овец. На общем пиру Мономах сказал, поднимая чашу:

– Вот день, сотворенный Господом! Возрадуемся в этот день, ибо Бог избавил нас от врагов наших, сокрушил головы змеевы и передал им принадлежавшее людям русским!

Войско возвращалось на Русь с победой и славой, ведя с собой множество пленных.

В августе того же года был заново отстроен город Юрьев, некогда сожженный половцами.

Новый брак Святополка

Святополк удачно выдал замуж двух младших дочерей: одну – за нового польского короля Болеслава Кривоустого, другую – за Штефана, сына своего давнего союзника венгерского короля Коломана. Но его беспокоило то, что у него был лишь один сын – владимирский князь Ярославец. Если бы с Ярославцем что-нибудь случилось, власть после смерти Святополка, минуя окончательно сошедшего с политической сцены Олега, явно перешла бы к Мономаху. А если бы Мономах умер раньше Святополка, могла бы начаться междоусобная война между Мстиславом и старшим сыном Олега, Всеволодом. Святополк хотел жениться и завести еще одного сына, но он не был до конца уверен в смерти Марджаны. Даже удивительно, что этот клятвопреступник в вопросе о браке боялся прогневать Бога.

Святополк объявил и о своем намерении жениться, и о своих сомнениях, обещая большую награду тому, кто подтвердит смерть Марджаны. Весть об этом, конечно, дошла до Добрыни Никитича.

Богатырь долго колебался, понимая, что, оказав услугу Святополку, неминуемо повредит Мономаху. Если бы речь шла о денежной награде, даже мысль о том, чтобы рассказать великому князю нужную тому правду, не пришла бы Добрыне в голову. Но он задумал попросить Святополка об одной очень важной для него вещи, которую Мономах при всем желании не смог бы сделать.

Отпросившись у Мономаха, Добрыня поехал в Киев, был принят Святополком и рассказал тому о смерти Марджаны. Великий князь, потрясенный вероломством, жестокостью и развращенностью бывшей супруги, однако же, радовался тому, что может теперь с чистой совестью жениться.

– Я понимаю, что ты не можешь повторить свой рассказ перед всеми, – сказал Святополк. – Но готов ли ты повторить его перед новым митрополитом, чтобы тот дал мне дозволение на брак?

Новый митрополит Никифор был назначен совсем недавно.

– Да, готов, – кивнул Добрыня.

– Сколько гривен ты хочешь в награду? – спросил Святополк.

– Не нужны мне деньги, – ответил Добрыня.

– А что тебе нужно?

– Опостылела мне, великий князь, моя жена, Забава Путятишна. Упроси митрополита дать мне дозволение на развод, чтобы мог я жениться на другой.

Святополк призадумался. Он не хотел отказывать Добрыне, который так ему удружил (да и к тому же заманчиво было склонить на свою сторону старшего дружинника Мономаха), но не хотел и ссориться с Путятой Вышатичем.

– Мне нужно поговорить с твоим тестем, – сказал он Добрыне. – Подожди маленько.

К радости великого князя, Путята, который терпеть не мог своего зятя, был очень даже не против развода. Его волновала лишь причина – он не хотел, чтобы пострадало доброе имя его дочери.

Из Переяславля вызвали Забаву Путятишну, которая исповедалась митрополиту Никифору в том, что муж давно отказывает ей в супружеском ложе, ссылаясь на данный им обет. Митрополит посчитал это достаточным основанием для развода, тем более что детей у супругов не было. Путята Вышатич также остался доволен.

Встретился митрополит и с Добрыней, который рассказал ему о смерти Марджаны, получив сразу и отпущение грехов, и дозволение на развод. Заодно Никифор освободил Добрыню от якобы данного им обета.

Святополк смог жениться в третий раз, и в 1104 году у него родился сын Брячислав. Казалось, ему уже не приходилось беспокоиться насчет того, чтобы титул великого князя навсегда перешел к его потомкам.

Новый брак Добрыни

Добрыня часто вспоминал Яну, служанку Марджаны, но где он мог ее отыскать? Да и не пристало ему, старшему дружиннику Мономаха, жениться на простой девушке.

Добрыня посватался к юной переяславской боярышне Настасье Микулишне. Ее родители, конечно, были рады получить такого зятя, и сватовство прошло успешно.

Зато для девушки, лишь недавно переставшей быть ребенком, замужество обратилось в кошмар. Добрыня заставлял ее делать на ложе то, что делала Марджана, а поскольку у Настасьи это получалось плохо, жестоко бил ее (что в те времена, да и после, было делом обычным – очень немногие мужья, в том числе Мономах и Мстислав, не били своих жен; Святополк же, не смевший поднять руку на Марджану, и первую, и третью свою жену поколачивал частенько).

Настасья понятия не имела о том, как ведут себя на брачном ложе другие мужья, но предполагала, что делают они это не так, как Добрыня. Осторожно расспрашивая других замужних женщин, Настасья убедилась в том, что права.

Она спросила у Добрыни, откуда тот узнал о таких неслыханных ласках. Добрыня ответил, что испытал их в Киеве с одной гулящей женщиной, которая теперь умерла, а равной ей в этом деле нет и быть не может.

Настасья, и без того чувствовавшая себя униженной, теперь вообще боялась поднять глаза на других людей. Ее муж требует, чтобы она вела себя на ложе как гулящая девка!

Некоторая передышка наступила для нее, когда Добрыня отправился воевать на Полоцкую землю. Дело в том, что христианин Глеб Полоцкий сделал то, на что не осмеливался его отец-язычник, – он отказался признавать над собой власть великого князя.

Всеслав никогда бы не сделал этого: раньше – потому что время было другое (он мог сам попытаться захватить златой престол и пытался это сделать, но не мог оспаривать власть великого князя), а сейчас – потому что это была глупость. Власть великого князя за пределами его личных владений существовала лишь на словах, но гордому Глебу, как видно, не хотелось подчиняться кому-то другому даже на словах.

И Святополк, и Мономах, конечно, были возмущены. Впрочем, Мономах сказал Святополку:

– Хорошо еще, что Глеб не требует себе златого престола. Ведь чтобы там ни говорил в свое время его безбожный отец, прадед Глеба Изяслав считается старшим сыном Владимира Святого… святого, прости меня, Господи. Точнее, старшим был Вышеслав, но он ведь не оставил детей. А значит, согласно лествичному порядку потомки Изяслава Полоцкого должны править Русью.

– По-твоему, и Всеслав имел право на златой престол? – спросил Святополк, делая вид, что не замечает явного намека на незаконность своей власти.

– Конечно, имел. Вообще, после смерти Ярослава Мудрого великим князем должен был стать несчастный Судислав, единственный из его братьев, кто остался жив. Но он сидел в порубе, и это позволило твоему отцу (при согласии моего, не спорю) пренебречь лествичным порядком. После же смерти Судислава киевский престол должен был получить Всеслав Полоцкий. И захватил он его по праву, хотя и портил себе игру тем, что отказывался признать своего деда сыном Владимира. Но можно ли было допустить, чтобы язычник правил Русью? Да, поначалу он не посягал на истинную веру, но кто знает, что бы он сделал потом, когда его власть упрочилась бы. И в любом случае нельзя было позволять язычнику сидеть в Киеве. Вот и суди сам, насколько справедлив лествичный порядок. Править должен тот, кто достоин.

Мономах говорил уже практически открыто, и надо было быть последним болваном (каковым Святополк, безусловно, не был), чтобы не понять, куда он клонит. Святополк обозлился, однако посчитал за благо молчать. Он радовался уже одному тому, что открытой вражды между ним и Мономахом нет, а наоборот, они действуют в союзе. Святополк понимал, что и в войне с половцами, и в войне с Глебом Полоцким без Мономаха ему никак не обойтись.

Но, конечно, поход против мятежного Глеба нельзя было сравнить с походами против половцев. Поэтому ни Святополк, ни Мономах не захотели самолично возглавить его. Войско, выставленное великим князем, вел Путята Вышатич; войско, выставленное Мономахом, – сын переяславского князя Ярополк. Мстиславу Мономах это поручать не захотел, поскольку их отношения из-за разных взглядов на войну с половцами по-прежнему оставляли желать лучшего.

Участие в походе неожиданно принял и Олег Святославич. Его мало интересовало Полоцкое княжество, да и вообще мало что уже интересовало, но буйный некогда князь черниговский захотел встряхнуться и сам возглавил свое войско.

На сторону главных князей перешел и родной брат Глеба со своей дружиной. Он надеялся в случае неизбежной, как ему казалось, победы стать князем полоцким.

Казалось, что против таких объединенных сил Глеб будет совершенно бессилен. Но Глеба активно поддержали его подданные, многие из которых продолжали оставаться язычниками – Глеб их за это не преследовал в память об отце. Смерды исподтишка нападали на воинов; останавливаться на ночлег было небезопасно – вполне могли убить. Войскам пришлось повернуть обратно, не дав ни одного боя, и оставить Глеба Полоцкого безнаказанным.

Мономах опасался, что теперь и другие князья могут последовать примеру Глеба. Пока Русь остается единой хотя бы на словах, можно объединить ее и на деле. Но если титул великого князя окажется упразднен, как тогда объединять Русь? К счастью, другие князья, видимо, не были слишком уверены в своих подданных и не искали добра от добра.


Пока Добрыня был в походе, его жена часто ловила себя на мысли о том, что желает мужу гибели. Она гнала от себя эту грешную мысль, но та возвращалась вновь. Еще на свадьбе Настасье приглянулся Алеша Попович. Позже он, как лучший друг Добрыни, часто бывал у них в доме, и ее симпатия к нему (а быть может, уже и любовь) все крепла. Она была совершенно уверена, что Алеша не стал бы так обращаться с ней, а возможно, и бить бы не стал.

Алеше было уже тридцать лет, но выглядел он моложе и благодаря своей красоте и славе пользовался у женщин большим успехом. Говорили, что у него есть незаконные дети, но Алеша все еще оставался холостым. И почему к ней посватался Добрыня, а не он?

Конечно, он тогда ее не знал. Но теперь он ее знает и, как казалось Настасье, небезразличен к ней. Она была готова даже пойти на грех, совершить с ним прелюбодеяние, однако прекрасно понимала, что Алеша никогда так не поступит по отношению к другу. Но вот если бы Добрыня погиб, то по истечении положенного траура Алеша, возможно, посватался бы к ней. Однако Добрыня вернулся домой живой и невредимый.

Тем временем Добрыня все чаще замечал, что Мономах смотрит на него косо. Князь, конечно, понял, что неожиданная поездка Добрыни в Киев, получение им дозволения на развод и получение Святополком дозволения на третий брак связаны между собой.

Поскольку главным результатом великой победы над Урусобой и нанесенного упреждающего удара стало то, что половцы возобновили набеги на южнорусские земли, Мономах, единственный, кто чувствовал себя в безопасности, решил, однако, укрепить рубежи княжества и поручил Добрыне создать несколько новых застав.

Вскоре в Переяславль пришла весть о том, что Добрыня отправился в ночной дозор, из которого не вернулся. Никто не знал даже, погиб он или попал в плен к половцам.

Узнав об этом, Настасья пришла к Мономаху и спросила, что ей делать.

– Должна ли я, – спрашивала она, – надеть траур и считать себя вдовой?

Надо ли говорить, как ей этого хотелось?

– Возможно, что Добрыня жив, – отвечал Мономах. – Негоже носить траур по живому. И вдовой при живом муже тоже жить нельзя.

– Но Добрыня может быть и мертв, – заметила Настасья. – А если он и жив, еще неизвестно, вернется ли он? Что же мне, так и жить без мужа?

– Ты женщина молодая, – сказал Мономах, – ты хочешь иметь мужа и детей. Я это понимаю. Но, как видно, не слишком ты любишь Добрыню. Любящая жена ждала бы, несмотря ни на что. Как ждет его мать, Офимья Александровна.

– Жена обязана слушаться своего мужа, – возразила Настасья, – и я всегда его слушалась. Над любовью же никто не властен. Сердцу не прикажешь.

– Вольно ты все это толкуешь, – рассмеялся Мономах. – Но если в сердце у тебя другой… я даже догадываюсь кто… Сколько тебе будет через девять лет?

– Двадцать четыре.

– Это еще не так много. В общем, ежели и через девять лет о Добрыне не будет ничего известно, можешь выходить за кого вздумаешь.

– Но ведь, если не станет точно известно, что Добрыня погиб, – догадалась смышленая Настасья, – на такой брак, наверное, придется просить дозволения у митрополита.

– Обещаю тебе добиться такого дозволения, – сказал Мономах.

Вечером того же дня Алеша Попович пришел в дом Добрыни принести Настасье, а также Добрыниной матери свои соболезнования. Когда Настасья вышла, Алеша спросил:

– Почему же ты не в трауре?

– Я сегодня была у князя, – ответила Настасья, – и он сказал, что негоже носить траур по живому, а Добрыня, возможно, жив.

– Так, значит, ты и вдовой не считаешься?

– Нет, не считаюсь.

Она заметила, что ее ответ явно огорчил Алешу.

Известие о смерти друга Алеша воспринял двояко. С одной стороны, он был очень огорчен и надеялся на то, что Добрыня все-таки остался жив, а с другой – не мог избавиться от мыслей о том, что теперь, вероятно, Мономах назначит его старшим дружинником (как оно вскоре и случилось).

Но еще больше он думал о Настасье. Она действительно очень нравилась ему, и по ее глазам ему казалось, что она несчастлива с Добрыней. Видимо, это так подействовало на его тонкую и понимающую женщин душу, что в какой-то момент Алеша понял: он любит Настасью, и, больше того, он никогда раньше так не любил женщину. Он потому не хотел жениться, что дорожил своей свободой, но теперь он и думать забыл о свободе. Вот только Настасья была женой (или все-таки вдовой?) его лучшего друга.

– Еще князь сказал, – продолжала Настасья, – что, если и через девять лет о Добрыне не будет ничего известно, я смогу выйти замуж за того, кто мне люб.

Повисло молчание, которое первым нарушил Алеша:

– Я готов ждать девять лет.

– Не надо, Алешенька, не жди, – произнесла Настасья сквозь слезы. – Тебе тридцать лет, тебе давно уже пора жениться и детей завести.

– Дети у меня есть, – усмехнулся Алеша.

– Я о законных детях говорю. Через девять лет тебе будет сорок без одного года. В такие лета у людей уже внуки появляются.

– Но и детей завести не поздно, – сказал Алеша. – Вон великий князь в пятьдесят четыре года сына завел. Я буду ждать тебя, Настасья, – повторил он, подходя к ней ближе.

Она крепко обняла его, но поцеловать не осмелилась, а он не настаивал.

Охота Мономаха

В отличие от своего сына Мстислава, Мономах очень любил охоту. Вскоре после описанных в предыдущей главе событий он отправился на очередной лов.

Лов удался на славу – собакам удалось выйти на след лося. Вскоре Мономах с дружинниками увидели и самого зверя, который тщетно пытался уйти от погони. Лось был необычайно крупным.

Мономах приказал дружинникам отогнать собак и оставаться на месте. Он хотел сам поразить лося копьем.

Но как только он приблизился, отчаявшийся зверь неожиданно бросился на князя, сбил его с коня и собрался уже топтать ногами.

Мономах был очень силен – достаточно сказать, что он мог собственноручно ловить и стреноживать диких лошадей. Но против лося он был, конечно, бессилен. Дружинники в ужасе замерли. Они привыкли к отваге князя, не раз видели его схватки с животными, однако такого еще не видели.

Один Алеша сохранял присутствие духа. Он быстро подскакал к лосю и ткнул зверя копьем в бок, отвлекая внимание на себя. Когда разъяренный лось оставил в покое князя и ринулся на Алешу, тот молниеносно развернулся, отскочил в сторону, снова развернул коня и, бросив мешавшее копье, выстрелил в лося из лука. Стрела угодила лосю прямо в глаз, и тот медленно осел на землю. Алеша выпустил еще несколько стрел и окончательно добил зверя.

Мономах поднялся на ноги и отряхнулся – так, как будто ничего страшного не произошло.

Потом, когда он сидел вместе со всеми у костра, а слуги свежевали лосиную тушу, Мономах говорил:

– Сын мой Мстислав, непонятно почему не постригшийся еще в монахи, говорит: негоже-де христианину убивать беззащитных тварей Божьих. Ежели так рассуждать, то и мяса их есть не следует, а как мужчина, тем паче воин, может не есть мяса? Ну, женщина еще куда ни шло, хотя и женщине, покуда она рожает детей, следует укреплять свое тело. Поэтому и посты… Ну ладно, об этом не буду. А что до беззащитности тварей Божьих, сами видели сегодня, как они беззащитны. Тем и отличаюсь я от того же Святополка, что не поражаю с безопасного расстояния добычу, которую пригнали мне мои слуги, а смело иду на зверя, как на поединок с врагом. Многие из вас были свидетелями тому, как другой лось, да и олень бодали меня, как дважды туры поднимали меня с конем на рога, как вепрь сорвал у меня меч с бедра, медведь укусил потник на колене, а рысь однажды повалила вместе с конем. Может, и глупо мне, князю, надежде Русской земли, так рисковать собой, но ничего я не могу с этим поделать, жизни своей не представляю без этого. Сколького лишает себя Мстислав – а храбрый ведь воин, хоть и любитель мира – тем, что не любит ловы.

Мономах повернулся к Алеше:

– Не стану, однако, спорить, что, если бы не ты, вряд ли бы я сидел сейчас с вами. И как ловко ты все это проделал! Думаю, мой союзник Святополк дорого заплатил бы тебе, чтобы и ты бездействовал, как остальные. – Упрек, прозвучавший в его словах, был довольно мягким. – Но далеко не все продаются. – Это уже, понятно, относилось к без вести пропавшему Добрыне. – И именно те, кто не продается, получают награду за верность. Проси у меня все что хочешь.

– Все, князь? – переспросил Алеша, пытаясь поймать Мономаха на слове.

– Неужто я откажу в чем-нибудь моему спасителю?

– Тогда, – произнес Алеша с сильно бьющимся сердцем (когда он спасал Мономаха от лося, сердце его билось гораздо слабее), – позволь мне жениться на Настасье Микулишне.

Мономах, с одной стороны, обрадовался тому, что догадки его подтвердились, а с другой – не знал, как выходить из создавшегося положения.

– Ты просишь у меня того, – сказал он после паузы, – что я никак не могу сделать. Разве можешь ты быть уверен в смерти Добрыни? А если не можешь (как и все мы), то неужто согласился бы отнять жену у живого еще, возможно, мужа?

– Значит, ты все-таки отказываешь мне, князь? Мне, своему спасителю? – довольно дерзко спросил Алеша. Он сам не ожидал от себя такой дерзости, но это любовь говорила за него.

Мономах не знал что и ответить. Положительно, после Ратибора не везло ему со старшими дружинниками. Илья Муромец не одобрял многие его дела, Добрыня, которому он бесконечно доверял, столковался у него за спиной со Святополком, теперь вот и с Алешей возникли трения. А все потому, что Ратибор звезд с неба не хватал, эти же все, как на подбор, богатыри, слава земли Русской. О них, поди, сказы после смерти начнут сочинять.

– Нет, я не отказываю тебе, – нашелся наконец Мономах. – Если через девять лет о Добрыне не будет ничего известно, я добьюсь разрешения на твой брак с Настасьей Микулишной. – Он, конечно, не подозревал, что Алеше известно о таком же обещании, данном Настасье.

– А если будет известно? – спросил Алеша.

– Если он вернется или хотя бы узнают, что он жив, тогда, я думаю, ты и сам не захочешь безбожного брака. Но, как я погляжу, не очень-то ты радеешь о жизни друга?

Алеша промолчал.

– А чтобы не ждать тебе целых девять лет (тем более все мы желаем возвращения Добрыни), – продолжал Мономах, – проси у меня и другой награды. Гривны или дорогую вещь – все получишь.

– Мне ничего не нужно, – гордо ответил Алеша, что Мономаху, конечно, пришлось не по вкусу.

Однако, когда все возвращались, Мономах подъехал к Алеше и тихо сказал ему:

– Прости, Алеша, что пришлось надолго отложить выполнение твоей просьбы. И сам, думаю, понимаешь, что никак не возможно тебе сейчас жениться на Настасье Микулишне.

Алеша вынужден был согласиться. На какое-то время ему показалось, что, спася Мономаху жизнь, он получил право исполнить самое немыслимое желание; теперь же он понял, что князь – это еще не Господь Бог. Та злость, которая возникла было у него на Мономаха, сразу улетучилась. Вот так Мономах умел задобрить человека ласковым словом.

По пути домой Мономах заметил, что потерял (очевидно, при падении с коня) золотой амулет в виде змейки, подаренный ему когда-то первой женой Гитой, матерью Мстислава. Поскольку уже стемнело, поиски решено было отложить на завтра. «А лучше бы на девять лет», – подумал про себя острослов Алеша.

На следующий день Мономах лично, в сопровождении слуг, отправился на ту поляну, где недавно чуть не лишился жизни. Амулет искали весь день, но так и не нашли: как видно, лось втоптал его глубоко в землю. Мономах был сильно опечален этой потерей. Во-первых, это был подарок единственной женщины, которую он любил в своей жизни. Во-вторых, Мономах, как и все люди того времени, был суеверен и считал, что амулет приносит ему удачу.

Прошло больше семи веков, прежде чем этот амулет был найден.

Сон Мстислава

Примерно в эти же дни Мстиславу приснился странный сон.

Ему снилось, что он сидит за столом в той зале, где он обычно делил трапезу со своей дружиной, но на этот раз в зале никого не было, и только напротив Мстислава сидел какой-то человек – черноволосый, похожий на иноземца. Усы и борода у него были пострижены так, как никто не стрижет их на Руси.

– Кто ты? – спросил Мстислав, и незнакомец ответил, говоря по-русски абсолютно чисто:

– А то ты не знаешь?

Мурашки пробежали у Мстислава по коже – он понял, кто перед ним.

– И зачем же ты пришел ко мне?

– Думаешь, за твоей душой? Души меня не интересуют. Пришел я, чтобы сказать тебе: что-то плохо Бог награждает своих рабов, и тебя в том числе. Признайся честно, разве ты счастлив? Из моих же слуг (заметь, не рабов – рабы мне не нужны) никто еще не пожалел, что согласился служить мне.

– Тебя правильно называют лукавым, – сказал Мстислав. – Но как глупо ты замыслил меня обмануть. Разве я сам не видел, какую награду получили твои слуги? Святополк лишился власти над Русью и с трудом удержал власть над Киевом. Олег Святославич не смог захватить златой престол. Давыд Игоревич был лишен Владимира и сослан княжить в Дорогобуж.

– А кто тебе сказал, что это мои слуги? – усмехнулся Сатана. – Ты, Мстислав, полон наивных представлений о добре и зле, каковые существуют только в человеческих головах. Своих врагов ты сразу же готов назвать моими слугами. Но разве они когда-нибудь разговаривали со мной, как ты сейчас? Разве они соглашались мне служить? Они, как и многие, действовали в своих, и только в своих, интересах. И получили они не так уж мало, если вспомнить о том, с чего они начинали. Лучше править в Киеве, чем в Турове. Лучше править Черниговом, чем находиться в ромейском плену. Лучше княжить в Дорогобуже, чем быть князем-изгоем или, того хуже, быть казненным за ослепление Василька. Ведь, с твоей точки зрения, это заслуживало казни, да? Олег не достиг того, о чем мечтал, и он единственный из троих, кто недоволен жизнью, потому что не умеет довольствоваться тем, что есть. А остальные двое довольны. Не так уж нужна была Святополку власть над Русью, и не так уж нужен был Давыду Игоревичу Владимир Волынский.

Твой отец тоже действует в своих интересах. И ты, и он, конечно, уверены, что они совпадают с интересами Руси. Да, если он станет великим князем, он сможет снова объединить Русь, только нужно ли это Руси? Ты, конечно, уверен, что нужно. Но вспомни тогда о том, как твой отец – при твоем, кстати, деятельном участии – увеличивал свои владения. На какое-то время он стал чуть ли не могущественнее Святополка. Разве не вело это к распаду Руси? Вспомни, как он был то за мир с половцами, то за войну – в зависимости от того, что было ему выгодно.

На самом деле его уныние уже прошло, и он вполне счастлив у себя в Переяславле. Потому что это город его детства, и там ему жить приятнее всего. Вот почему он остался там, когда отвоевал у Олега Чернигов, а вовсе не из тех соображений, которые он приводил, обманывая самого себя. Если он все-таки станет великим князем и переедет в Киев, на какой-то срок исполнение мечты опьянит его, но он не будет так счастлив в Киеве, как теперь в Переяславле. Да и опасно исполнять мечту – ведь тогда становится не о чем больше мечтать. Олег потому отчаялся, что окончательно потерял надежду, ему не к чему больше стремиться, а довольствоваться тем, что есть, как я уже говорил, он не умеет. Не умеет и твой отец, но он все еще верит в чудо, в то, что Бог пошлет ему златой престол. И он не просто ждет – он действует, он опять затеял войну с половцами, чтобы еще больше упрочить свою славу в ожидании звездного часа. И эта великая мечта делает его таким счастливым, каким никогда не сделает ее исполнение.

А ты, Мстислав, разве ты доволен своей жизнью? В угоду интересам отца, которые никакого отношения к тебе не имеют, ты потерял любимую и женился на нелюбимой. Ты привык к своей нынешней жизни, но ведь она жалкая тень настоящего счастья. Ты думаешь о судьбах Руси, а подумал бы лучше о себе. Или поручи это мне, и я сделаю тебя счастливым. Не надо никаких бумаг, подписанных кровью, – все это поповские выдумки. Просто скажи, что готов мне служить, и я выведу тебя на верную дорогу. Тебе двадцать восемь лет – еще не поздно изменить свою жизнь. Просто следуй за мной.

– Сам ведь знаешь прекрасно, что никогда этого не будет.

– Ты, верно, боишься наказания. Но не сам ли ты предположил в разговоре с отцом, что я сильнее Бога? Ты рассудил так потому, что вокруг тебя побеждает то, что ты считаешь злом, – а проще говоря, то, что тебе не нравится. Но вспомни, что говорил твой отец, человек, бесспорно, мудрый: зло для одних – добро для других. Ты веришь в свое добро, потому что, в отличие от прочих, способен думать не только о себе. Но на самом деле ни добра, ни зла нет, и нет твоего совершенного добра, которое, как ты мнишь, воплощает в себе Бог (а почему, интересно, не я – только потому, что тебя так учили?). Истин тоже нет: то, что сегодня истинно, завтра становится ложным. Вчера истиной было то, что Русь должна быть единой, а сегодня истина в том, что ей выгодно быть раздробленной.

– Это я уж слышал от Олега Святославича на Любечском съезде, – сказал Мстислав. – Может, он и не твой слуга, но он явно говорил по твоему наущению.

– Олег говорил в корыстных целях, и говорил вовсе не то, что считал правдой. Однако это не помешало ему высказать истину. Ваш Любечский съезд хорош тем, что он удовлетворил интересы большинства, а не какие-то умозрительные интересы столь же умозрительной Руси. Что есть Русь, как не люди, живущие на ней, люди, представляемые своими князьями, поскольку иначе в ваше время быть не может. И смотри: междоусобицы постепенно стихли, жизнь стала спокойной. Вот и войну с половцами удалось прекратить, но твой отец, обуреваемый жаждой личной власти, возобновил ее. Ты, я знаю, осуждаешь отца за это, но почему ты тогда поддерживаешь его стремление к неограниченной власти? Почему ты осуждаешь следствие, но не осуждаешь причину? Сколько еще веков, а то и тысячелетий, такие чистые души, как ты, будут попадаться в эту ловушку, будут поддерживать честолюбцев, закрывая глаза даже на то, что многие, слишком многие их действия, с вашей точки зрения, зло. О каком же добре и зле можно говорить, если в конечном итоге вы неизбежно придете к выводу, что любые действия, направленные на достижение того, что вам кажется добром, сами не есть добро. И как бы отвратительны эти действия ни были для вас сами по себе, вы оправдаете их.

Ты, конечно, пытаешься держаться своих принципов и даже споришь со своим отцом. Ты хочешь, чтобы твое добро достигалось только благородными средствами, хотя это невозможно. Но и над тобой довлеет самый главный, незыблемый для тебя принцип – единство Руси любой ценой. Ты не хочешь даже задуматься над тем, что Русь прекрасно живет и процветает без единства. Ты и твой отец можете перегородить на какое-то время реку времен плотиной, но течение реки все равно сметет вашу плотину. Против времени не пойдешь.

– И это я уже слышал – от негодяя Давыда Игоревича, – заметил Мстислав. – И ты еще будешь говорить, что они не твои слуги? Нет, единство Руси – это действительно незыблемый принцип, хотя я не считаю, что его следует достигать любой ценой, и мечтаю о том, чтобы мой отец добился этого праведно…

– Каким же образом, – спросил Сатана, – если у Святополка есть два сына? Никто не отменит ради твоего отца лествичный порядок, и он не сможет законным путем добиться власти.

– Если Богу это угодно (а Ему не может быть не угодно объединение Руси), Он поможет моему отцу. Не знаю как, но поможет. И я все время молюсь об этом.

– И о смерти Святополка, стало быть?

– Нет, конечно, нет. Я не люблю Святополка, и на то у меня есть все основания. Но молиться о чьей-то смерти, пусть даже и о смерти врага, – это грех.

– Да, ты, конечно, не произносишь этого вслух, но, желая власти своему отцу, ты тем самым желаешь смерти Святополку. Ведь при жизни Святополка твой отец уж никак не может получить власть… Ты опять полон наивных заблуждений; ты считаешь, что Бог обязательно должен хотеть того же, что и ты. Но, повторяю, нет незыблемых принципов и незыблемых истин. И у единства, и у распада есть свои преимущества и свои недостатки; в какой-то момент одна чаша весов перевешивает другую, только и всего. Греки называют это диалектикой, что означает «искусство спора». Их мудрецы всегда любили записывать свои споры с другими мудрецами, а то и сами выдумывали эти беседы. Каждое высказывание нуждается в отрицании со стороны другого или же со стороны себя самого, хотя с собой спорить гораздо труднее. К тому же всегда есть опасность так вжиться в роль своего противника, что поневоле перейдешь на его позиции.

Меня называют духом отрицания, но в действительности отрицание одинаково воплощаем в себе и я, и Бог. Если один из нас утверждает что-то, другой тут же принимается это отрицать. Отношения твоего отца со Святополком, равно как и отношения многих других князей разных стран и эпох, прошлых, настоящих и будущих, лишь отражают на земном уровне мой великий спор с Богом. Когда Святополк хотел войны с половцами, твой отец хотел мира, потом они поменялись местами. Они были союзниками, потом враждовали, потом снова стали союзниками, но никогда не становились и не могут стать друзьями. Вот так и мы с Богом. Наши интересы могут в чем-то совпасть, но у каждого из нас свой путь. Мы существуем в вечном единстве и вечной борьбе, но это не единство добра и зла, как подумал бы ты, это единство двух противоположных сил.

– Ты говоришь, что, если один из вас утверждает что-то, другой тут же принимается это отрицать. Но тогда, – торжествующе заявил Мстислав, – Бог явно за единство Руси, раз ты выступаешь против единства.

– Возможно. Но не забудь, что наши интересы могут и совпасть, что по какому-то вопросу мы можем достичь согласия… И что ты все о своем? Как ничтожно это ваше единство, да и сама ваша Русь, в сравнении с нашим великим спором. Все это преходяще. Уже не будет не только Руси, но и самой Земли, а наш спор будет продолжаться вечно.

Итак, я равен Богу. А значит, я могу защитить своего слугу от его гнева. Все эти россказни об адских муках, которыми вас пугают, чтобы держать в повиновении, основаны на том, что я якобы слабее Бога. На самом деле мы не так уж и отличаемся друг от друга. Но, конечно, каждый считает себя лучшим. И у меня есть на это основания. У Бога – рабы, а у меня – слуги. Рабов не считают за людей, а слуг любят. Я волен сделать своего слугу счастливым. Я и тебя, хоть ты не был моим слугой, однажды сделал счастливым. Ведь это я послал тебе Любаву.

– Я так и думал, – сказал Мстислав, перекрестившись. – Бедная девочка! Хоть бы Господь простил ее. Она же ничего не знала. Так, значит, это тебя она называла Родом.

– Род существует только в воображении язычников. Так же как и ваш христианский Бог весьма далек от настоящего. Впрочем, в Писании верно сказано о его жестокости, о его обращении с людьми (даже со своими любимцами) как с рабами. Поразительно, что можно любить и считать воплощением добра тирана, способного в любой момент поступить с тобой так, как ему заблагорассудится. Но ведь земных тиранов, подобных Богу, как раз любят и прославляют в веках. Право, в этой вашей любви к жестокому Богу Писания, в тяге к сильным правителям есть что-то младенческое.

– Ты говорил, что ни добра, ни зла нет, и это, конечно, ересь. Но теперь ты утверждаешь совсем уж неслыханное: Бог – это зло, а ты, стало быть, добро.

– Ты не слушаешь меня, Мстислав, – грустно произнес Сатана. – А я вот слушаю и отвечаю. Я, конечно, не могу быть справедлив по отношению к Богу, но и не могу не признать, что он все-таки не так гнусен, каким его изобразили в Писании. И поразительно, что вот это изображение для вас воплощает добро. Вы просто слепцы. Еще раз повторяю: никакого добра и зла нет, но поскольку вы, люди, привыкли называть добром то, что приятно и полезно для вас, то меня, как противоположность Бога, вы вправе считать воплощением добра. Хотя в действительности мы оба причиняем людям и вред, и пользу. Но я, в отличие от него, люблю людей.

– Почему ты так хочешь подчинить меня себе? – спросил Мстислав. – Потому что знаешь, насколько это невозможно?

– Для меня не бывает невозможного. Но это трудно, я не спорю. Ты чужой среди своих современников, ты как гость из другого времени, но и ты пропитан предрассудками века. Ты и через тысячу лет был бы чужим среди людей, но тогда, возможно, нам легче было бы столковаться.

– И через тысячу лет я бы не столковался с тобой! – воскликнул Мстислав. – И мой отец, которого ты обвиняешь в том, что он следует только своим интересам, тоже не подчинился бы тебе. Я знаю, я говорил с ним об этом после Любеча. Думаю, что и Святополк, и Олег Святославич все-таки не твои слуги. Даже они не осмелились бы продать тебе душу.

– Я уже говорил, что души меня не интересуют. Ты прав, никто из троих не согласился бы стать моим слугой. Но это лишь потому, что они испугались бы наказания. Святополк, столько раз нарушавший клятву на кресте, боялся все-таки вступать в брак, не убедившись, что его прежняя жена мертва. Правда, твой отец сказал, что самого Сатану надо заставить себе служить, если есть такая возможность. Но это он явно сказал в пылу спора. И заметь, не моим слугой он хотел стать, а меня своим сделать, хотя я даже Богу не стану служить. Если бы они понимали, что я равен Богу, они бы призадумались.

– Нет, – возразил Мстислав. – Мой отец не согласился бы служить тебе, даже если бы знал, что ты сильнее Бога. Мы говорили и об этом.

– Мало ли что он тебе сказал. Как все-таки ты наивен, Мстислав! Хотя это свойственно людям.

– Какое полное или даже временное согласие может быть между тобой и Богом?! Кто ты и кто Он?

– Кто я? – переспросил Сатана. – Тебе ведь известно, что князь Всеслав Полоцкий опроверг догмат о Святой Троице? И как ты к этому относишься?

– Как к ереси.

– Ну естественно. До чего оглупляет вера даже самых умных. А Всеслав ведь был прав: в мироздании могут быть только два начала. И о Святом Духе надобно забыть. А значит, остаемся мы с Богом, но не единые в одном лице, а, как я уже говорил, пребывающие в единстве и борьбе.

– Что ты несешь?! – возмутился Мстислав. – Как будто я не знаю, кто Сын Божий!

– Ничего ты не знаешь, Мстислав. Но я не говорю, что я Сын Божий. Даже с точки зрения вашей веры нелепо и кощунственно утверждать, будто Бог создал меня. В Писании сыновьями Божьими называют ангелов, и в Книге Иова я отнесен к их числу. А ты говоришь, что знаешь, кто Сын Божий. Многовато что-то у Бога сыновей. Но я, как и Он, существую от века, никем не сотворенный, а значит, я не сын ему, а брат-близнец. Это поняли в далекой от вас восточной стране, где назвали нас Ариманом и Ормуздом. Однако и они назвали одного (кого только?) полным воплощением добра, а другого – полным воплощением зла.

– Надоели мне эти бредни, – сказал Мстислав, у которого голова уже шла кругом.

– Куда как просто называть бреднями все, что противоречит твоим представлениям… Итак, ты не хочешь служить мне? Вспомни, как ты был счастлив со своей Любавой. Разве ты не хочешь быть таким же счастливым всю оставшуюся жизнь – и не только в любви. И нужно ведь лишь согласиться – остальное пойдет само собой. Все твои желания (но только касающиеся лично тебя) будут исполняться мною. Я, быть может, приду к тебе еще раз и попрошу о какой-нибудь услуге, но, скорее всего, этого не будет. Всякий, кто счастлив, уже тем самым служит мне, а не Богу. Слуги могут быть счастливы, а рабы – нет.

– Хоть ты и не веришь в это, – ответил Мстислав, – но рано или поздно тебе придется подчиниться Богу. А вот я никогда не подчинюсь тебе. И свое счастье я найду, служа Богу, а не тебе.

– Вымолишь, значит, у Бога смерть нелюбимой жены? – съехидничал Сатана. – И снова будешь свободным?

– Опять ты за свое? Никогда я не стану молиться о смерти – ни о чужой, ни о своей. Но на все воля Божья.

– Наконец-то я вижу в тебе нечто общее с собой, – рассмеялся Сатана. – А то ты прямо ангел какой-то… Что ж, Мстислав, я уважаю тебя. Знаю, что ты отказался не из страха, а из убеждения. Не адских мук ты боишься – ты боишься погубить свою душу в самом прямом смысле этого слова. Но никогда уже я не дам тебе шанса.

С этими словами Сатана встал и растворился в воздухе.

Мстислав проснулся в холодном поту. Голова его раскалывалась от услышанного во сне. Но сон ли это был? Никогда прежде у него не было таких четких и связных снов. Мстислав, как верующий человек, не сомневался, что Сатана действительно приходил к нему и искушал его, отличив тем самым от Святополка, Олега Святославича и Давыда Игоревича (тех не имело смысла искушать – они и без того, думая о своей выгоде, делали все так, как угодно Сатане).

Но Мстислав устоял перед искушением.

Евпраксия

Спустя два года на Русь возвратилась Евпраксия, дочь Всеволода и сестра Мономаха. В молодости ее выдали замуж за германского императора Генриха IV, и она стала императрицей Адельгейдой. Недавно пятидесятитрехлетний Генрих, ровесник Мономаха, умер, и Евпраксия, невзирая на просьбы своего сына, унаследовавшего престол, покинула Германию и отправилась к брату в Переяславль.

В декабре 1106 года Евпраксия приняла постриг в местном женском монастыре.

Мономах отправил Мстиславу послание с приглашением посетить их общую родственницу. Понятно, что это был еще и жест примирения – отец и сын не виделись уже несколько лет.

Мстислав был рад увидеть отца; ну и, конечно, ему интересно было поговорить со своей теткой, которую он никогда не видел и которая столько лет прожила в далекой, незнакомой ему Германии. Он гадал, почему она решила уехать из Германии, где пользовалась бы большим почетом как мать нового императора. Это, конечно, можно было объяснить тоской по родине. Но и на родине ее ждал почет, пусть гораздо меньший, – отчего же она ушла в монахини? Из-за печали по скончавшемуся мужу? Или по другой причине?

И при встрече во дворце Мономаха, и по дороге в монастырь обоими не было сказано ни одного слова об их разногласиях.

Игуменья вывела к ним Евпраксию. Седая женщина с изможденным лицом выглядела какой-то отрешенной. Она поздоровалась с Мстиславом, спросила его о жене и детях, но мысли ее явно блуждали где-то далеко.

Разговора, которого ждал Мстислав, не получилось.

Выехав из монастыря, Мстислав и Мономах долго скакали молча – как после Любечского съезда.

– А я ведь хорошо помню ее юной, веселой, красивой девушкой, – сказал наконец Мономах. – Каково мне было увидеть ее такой?

– Что же с ней случилось? – спросил Мстислав. – Она была несчастлива там, в Германии?

– Несчастлива – это не то слово, – ответил Мономах. – У нас на Руси мало интересуются тем, что происходит в других странах. Даже греки нас волнуют постольку, поскольку это имеет отношение к нам. Мы выдаем своих сестер и дочерей замуж за иноземцев, а после не думаем об их судьбах. Но меня волновала судьба любимой сестры, и я многое узнал о ней и ее муже, хотя ничем, увы, не мог ей помочь.

Многое я узнал и об их вере. Мы приняли христианство поздно, и к нам оно пришло чистым, без языческих примесей. Не то было у них. Первые монастыри там были общими для мужчин и женщин. Несчастные грешники предавались пьянству и свальному греху, думая, что тем самым они приближаются к Богу. В монастырях существовали особые ямы, куда монашки сбрасывали прижитых ими младенцев. И никаких угрызений совести они не чувствовали, ведь младенцы были окрещены, а значит, должны были попасть на небо.

Постепенно подлинная вера, конечно, вытесняла язычество. Но насколько же труднее с ним бороться, если оно прикрывается именем истинного Бога. И свальный грех среди верующих, и блуд среди священников и монахов продолжали оставаться в порядке вещей. Изменил все Григорий Гильдебранд.

Он происходил из крестьян, но стал архидиаконом и при пяти папах влиял на дела церкви. Он решительно боролся с развратом и язычеством. Благодаря ему ввели обязательное безбрачие для духовенства. И это правильно: тот, кто служит Богу, не должен быть связан с мирской жизнью. Многие утверждали, что обязательное безбрачие только потворствует пороку, в том числе и такому диковинному для нас, как мужеложство. Но это, конечно, неверно, ведь и до этого порок чувствовал себя вольготно. Запретили стараниями Гильдебранда и продажу церковных должностей, которая процветала ранее. При этом Гильдебранд добивался папской тиары любыми средствами, понимая, что только он способен окончательно закрепить обновление церкви. – Мономах явно сближал Гильдебранда с собой. – За три года до твоего рождения он стал папой Григорием VII.

А в это время император Генрих, за которого выдали замуж мою несчастную сестру, вступил в секту, где предавались свальному греху, но уже не прикрывались ни служением Богу, ни даже язычеством, а открыто служили Сатане. Генрих справлял во славу Сатаны ночные черные обедни. Происходили они в церкви, и на алтаре должна была возлежать обнаженная женщина. Он привлекал к этому многих женщин, и в том числе свою жену. Он заставлял Евпраксию раздеваться догола и ложиться на алтарь, а потом у него на глазах и к его большому удовольствию она отдавалась другим участникам шабаша.

– Как же он мог так поступать со своей женой? – потрясенно спросил Мстислав.

– Нам с тобой это невозможно понять, – ответил Мономах. – Любой, даже самый закоренелый грешник у нас на Руси никогда бы не стал служить Сатане. Но у них, как видишь, все по-другому. Генрих устраивал свои шабаши тайно, однако не особенно скрывался. Многие знали об этом и, как ни удивительно для нас, одобряли, мечтали сами в этом участвовать, чтобы и похоть свою потешить, и к императору стать ближе. Но, конечно, одобряли далеко не все.

О делах Генриха узнал Гильдебранд. И он стал первым папой, который не побоялся пойти против мирской власти. Считают, что всякая власть – от Бога, но на самом деле, конечно, не всякая. И уж конечно, никак не может быть от Бога власть человека, который поклоняется Сатане.

Гильдебранд отлучил Генриха от церкви, а это означало, что подданные Генриха стали свободны от данной ему присяги и могли сами избрать себе нового императора. Так, служа Сатане, Генрих поставил свою империю на грань распада.

Ему пришлось каяться перед папой и вымаливать прощение. Вместе с семьей и небольшой свитой Генрих прибыл в замок Каносса, где находился Гильдебранд. Тебе тогда еще не исполнилось года.

Три дня Генрих в длинной рубахе из грубой ткани, с непокрытой головой простоял во внутреннем дворе замка – босиком на снегу, под сильным ветром. Лишь на третий день Гильдебранд впустил Генриха в замок и согласился принять его покаяние. Он снял с него отлучение и отпустил грехи. Евпраксии Гильдебранд тоже отпустил ее невольный грех.

Но германских князей, уже почуявших запах воли, трудно было остановить, как трудно остановить и наших. Началась междоусобица. Евпраксия бежала к своей подруге, графине Матильде, но Генриху удалось достичь соглашения с князьями, и ей снова пришлось вернуться к ненавистному мужу. Тот, утратив прежнее могущество, снова принялся за свои сатанинские забавы, и Гильдебранд вновь отлучил его от церкви, а после смерти Гильдебранда новый папа не снял отлучения. Но Генрих говорил, что отлучить человека от церкви, как и казнить, можно только один раз.

Он так и умер нераскаявшимся грешником и попадет теперь в ад. Его смерть освободила бедную Евпраксию. Только, боюсь, жизнь потеряла для нее всякий смысл. Чую я, недолго она протянет.

И действительно, жить Евпраксии оставалось меньше трех лет.

«Вот, значит, как Сатана награждает своих слуг, – думал Мстислав, до сих пор вспоминавший тот сон. – Стоя перед замком Гильдебранда, Генрих мог отдаленно представить те адские муки, которые ему предстоят. А Сатана просто воспользовался им, чтобы развалить его же империю. Как видно, он любой стране желает распада.

Быть может, Генрих был счастлив во время своих диких шабашей, но меня не прельщает такое счастье. С Любавой мы предавались блуду, но мы были почти еще дети, и в нашей любви (прости меня, Господи) было много чистого. А что может быть чистого в таких извращенных наслаждениях? И в любом случае они закончатся вечными муками. Я же, верю, замолил свой грех; надеюсь, что замолил и грех Любавы.

А Евпраксия? Папа дал ей отпущение грехов, но после этого муж опять втянул ее в грехи, которые она теперь замаливает. Только она ни в чем не виновата, и Бог, конечно же, простит ее».

Шаруканский поход

В мае следующего года умерла вторая жена Мономаха. Мономах, которому шел пятьдесят четвертый год, решил больше не жениться. Он уже пресытился женскими ласками и не боялся впасть в блуд.

Пожалуй, больше, чем смерть жены, его волновало то, что почти в те же дни Боняк, казалось бы, давно угомонившийся, совершил дерзкую вылазку и захватил коней у Переяславля. Мономах недоумевал, каким образом Боняку удалось благополучно миновать многочисленные заставы, и у князя закралась мысль, что тому помогал хорошо знавший расположение застав Добрыня.

Боняка Мономах считал главным врагом Руси. Достаточно сказать, что в «Рассказе о своей жизни» Мономах упомянул Боняка шесть раз, а Тугор-хана, как и Урусобу, – лишь один раз.

Вскоре пришли донесения о том, что половцы готовят новый поход. Ханом после гибели Урусобы стал престарелый Шарукан, уже носивший когда-то этот титул и разбивший русских на Альте, но затем лишенный власти Тугор-ханом, отцом Марджаны. Вернуться к власти Шарукану помог Боняк. Боняк и сам мог бы стать ханом, но ему вполне хватало своей огромной славы и той любви, которую питали к нему половчане.

Боняка мучили угрызения совести. Из-за личной неприязни к Урусобе он не принял участие в битве четырехлетней давности, что, как он считал, и вызвало поражение половцев. Уже тогда он задумал собраться с силами и отомстить за это поражение, и вот сейчас половцы были наконец к этому готовы.

Когда-то пятнадцатилетним мальчиком Мономах участвовал в битве на Альте. Он помнил, как бежали по степи стада гнедых туров, которых спугнул топот половецких коней. Это была его первая битва, и победа молодого еще Шарукана надолго оставила след в его душе. И теперь, спустя почти сорок лет, он обязан был разбить Шарукана и разбить Боняка.

Узнав о предстоящей войне, в Переяславль приехал Мстислав. По выражению его лица Мономах понял, что на этот раз предстоит разговор по душам.

– Вот к чему привели твои дела, отец, – начал Мстислав. – У нас с половцами был мир, но тебе опять надо было его разрушить. Урусоба был неплохим для нас ханом; даже узнав о том, что приближается наше войско, он не терял надежды договориться, да на беду не был поддержан своими сородичами. Хотя он в любом случае не смог бы с тобой договориться. Твое мнение известно: никаких переговоров с врагами земли Русской. А что в итоге? Половцы снова нападают на Русскую землю, и, хуже того, на Русь идет Боняк. Тебе повезло тогда, что Боняк поссорился с Урусобой, но теперь он впервые самолично возглавляет войско, ведь Шарукан к этому уже не способен. А какой Боняк полководец, ты знаешь и без меня.

– Я тоже не лыком шит, – заметил Мономах.

– Не спорю, отец, ты хороший полководец. Но только время покажет, кто из вас двоих окажется сильнее в день битвы.

– А ты, конечно, опять не поможешь мне?

– Неужели я приехал бы сюда только ради упреков? Для них хватило бы и письма. Сейчас половцы идут на нас, а не мы – на них, и как я могу не участвовать в битве?

Мономах крепко обнял сына.

В битве, помимо Мстислава, готовились участвовать два его брата – Ярополк и Вячеслав, когда-то помогший Мстиславу в сражении с Олегом Святославичем.

На словах главой войска считался Святополк, но его полководческая бездарность уже проявилась ярко в самом начале правления, и войском на самом деле, как и четыре года назад, командовал Мономах.

К двенадцатому августа русское войско успело прийти под Лубны и перейти Сулу. Войско Боняка и Шарукана шло быстрее, и битву пришлось давать на территории Переяславского княжества. В случае победы половцев взятие Переяславля оказалось бы неминуемым.

Боняк удачно продумал тактику битвы, поначалу половцы получили перевес, но затем преимущество постепенно начало переходить на сторону русских, и в конце концов половцы побежали. Русские воины гнали их почти до самого Хороля. Был убит брат Боняка, а сам Боняк – тяжело ранен. Удалось взять в плен знатного половчанина Сугра и многих других его соплеменников, Шарукан же едва избежал плена. В довершение всего удалось захватить и половецкий обоз.

Но и русских воинов погибло очень много. Все поле боя было усыпано телами убитых и раненых.

По полю ходил высокий широкоплечий старик-монах, державший в руках какой-то кусок корабельного днища, полный воды. Это был шестидесятисемилетний игумен Даниил, автор антиязыческого «Слова об идолах», когда-то сам бывший в Чернигове дружинником Мономаха. Только что Даниил вернулся из путешествия на завоеванные крестоносцами земли, где свел знакомство со знаменитым Балдуином. Впоследствии игумен написал «Хожение» об этом своем путешествии и «Повесть о Шаруканском походе».

Сейчас же Даниил искал на поле боя своего сына Михайлу. И ему удалось найти сына, который оказался не убит, а только ранен.

Отец бережно склонился над ним и омыл раны ключевой водой, привезенной из путешествия.

Смерть волка

Раненого Боняка половцы несли на носилках, а затем, добравшись до первой вежи, уложили в походном шатре. Из всех жен и рабынь с Боняком была только Предслава, к тому времени родившая сына.

– Лишь немного удачи не хватило нам, чтобы победить русских, – сказал Боняк, произнося слова медленно, но отчетливо. – А теперь все… Я умираю, и пока жив Мономах, нам не знать над ними побед.

Он жестом подозвал к себе Предславу:

– Я даю тебе волю. Если хочешь, можешь возвращаться к себе на родину. Только сына моего оставь здесь.

– Я не хочу идти в монастырь, – ответила Предслава. – И с сыном расставаться не хочу. Я теперь половчанка, – беседа шла на половецком, – и останусь у вас.

– Хорошо же, – по лицу Боняка пробежала довольная улыбка. – Но если остаешься, то ты так же свободна, как любая из наших сестер и дочерей. Ты вольна выйти замуж за кого угодно.

– Никто другой мне не нужен, – твердо сказала Предслава.

– Ты еще молода и можешь потом передумать. Не связывай же себя клятвой. А если кто-то, – Боняк возвысил голос, – обидит ее или нашего сына, я сам встречу обидчика в царстве мертвых, и горе этому человеку!

Меньше чем через час Боняк умер. Предслава рыдала; плакали и половецкие воины.

Такого героя у половцев никогда уже не было.

Спустя шестьдесят лет какой-то другой Боняк – возможно, потомок легендарного полководца – тоже приходил на Русь и тоже был разбит.

Очередной мир с половцами

Ближайшей зимой, в январе, Святополк и Мономах заключили мир с новым ханом Аепой (Шарукан скончался вскоре после поражения половцев). Поскольку сыну Мономаха Юрию только что исполнилось пятнадцать и он достиг брачного возраста, Мономах женил его на дочери Аепы.

С этим Аепой уже породнился Олег Святославич, женивший на его старшей дочери своего сына. Теперь и Мономах с позиций победителя мог позволить себе породниться с половцами.

Мономах в разговорах с половцами ни словом не обмолвился о Добрыне, зато Мстислав, приехавший вместе с отцом, расспрашивал о богатыре всех, кого только мог. Он хорошо помнил Добрыню, помнил, как тот помогал ему и мечом, и советом во время войны с Олегом Святославичем, и очень хотел узнать о его судьбе, надеясь на лучшее. Но никто из половцев, с которыми говорил Мстислав, ничего не знал о Добрыне.

Мир вновь оказался недолгим – уже не по вине Мономаха. Не прошло и двух лет, как Аепа умер, и половцы возобновили свои набеги.

Впрочем, и русские отвечали им достойно. Мономах все больше думал о том, чтобы перенести тяжесть действий в Великую степь. Зимой там шли обильные снегопады, и скот не мог питаться травой. Кочевники оказывались прикованы к местам своих зимовок. Даже при хорошо подготовленных зимовках скот их сильно тощал. Особенно тощали ездовые кони, а значит, ослаблялась военная мощь.

Конечно, большие походы зимой были невозможны, но отдельные нападения совершать никто не мешал. И в декабре 1109 года посланный Мономахом воевода Дмитр Иворович разгромил половецкие вежи у Дона. Воловьи упряжки с семьями и утварью половцев не могли уйти от русской конницы и были захвачены.

Весной следующего года Святополк и Мономах опять решили совместно пойти на половцев и уже отправились в путь, но по дороге разругались и возвратились, дойдя лишь до Воиня.

Половецкая проблема казалась неразрешимой. Зато Мономах мог успокаивать свою совесть и думать, что мир с половцами в любом случае не может быть долгим, – независимо от его желания.

Киевское восстание

В 1113 году в возрасте шестидесяти трех лет скончался великий князь Святополк Изяславич. Закончились двадцать лет самого бесславного правления за всю историю Руси. Уже на пятом году своего правления Святополк позволил развалить доставшееся ему великое государство. Он позорно проиграл половцам те битвы, которыми руководил сам, неоднократно нарушал клятвы, позволил ослепить Василька Теребовльского, привел на Русь венгров, чтобы захватить Перемышль, не брезговал никакими способами, чтобы пополнить свою казну. Дважды он чуть не потерял и последние остатки власти, но его полная бездарность как нельзя лучше устраивала удельных князей и киевских бояр.

Народ все это время терпел, отводя душу в разговорах. Хотя Святополка никто не любил и не уважал, врожденное, доставшееся от предков почтение к титулу великого князя сдерживало киевлян. Когда Святополк умер, плотину прорвало. Семнадцатого апреля горожане кинулись громить дома ростовщиков-иудеев. Нельзя было сказать, что большинство киевлян так уж сильно пострадали от ростовщиков; просто их раздражало богатство инородцев и иноверцев.

Но не забыли они и о своих. После иудеев киевляне кинулись громить дома бояр, в том числе дом Путяты Вышатича. Сам тысяцкий был в отъезде, зато его дочь Забава Путятишна, жившая после развода у отца, в самом буквальном смысле слова умерла от страха.

Киевские бояре укрылись в Софийском соборе. Казалось, повторяются события 1068 года, которые если кто и застал, то в раннем детстве, но о которых все были наслышаны. Тогда народ, не спросясь бояр, избрал князем Всеслава Полоцкого. Кого изберут на этот раз? Ответить было нетрудно: конечно же, Мономаха.

Теперь это был уже не тот мало кем любимый властитель Чернигова, которому не только бояре, но и убежденные Яном Вышатичем горожане предпочли Святополка. Мономах не зря столько лет ковал славу сильного и мудрого князя, защитника Руси от половцев. Не только киевляне, но и почти все русские люди хотели видеть его великим князем, не сомневаясь, что он восстановит единство страны.

Избирать в таких обстоятельствах законного наследника – Ярослава Владимирского – было безумием. Надо было опережать события и самим звать Мономаха, единственного, кто способен утихомирить народ.

Бояре послали в Переяславль такое письмо:

«Приезжай в Киев, князь! Если не приедешь, будут большие несчастья: и не только Путятин двор, дворы сотских и дворы ростовщиков будут разгромлены, но пойдут на вдову покойного князя, на монастыри и на всех бояр. Ты будешь в ответе, если разграбят монастыри!»

С письмом к Мономаху отправился митрополит Никифор.

Восстание длилось еще четыре дня, охватив и окрестные деревни. Но прежнего размаха уже не было, так как распространился слух о том, что бояре избрали Мономаха. Когда Мономах со своей дружиной вошел в город, восстание прекратилось.

Однако Мономах понимал, что должен немедленно чем-то порадовать горожан. Поскольку трогать киевское боярство ему было невыгодно, козлами отпущения должны были стать, конечно, иудеи.

Но казнить ростовщиков, получивших от Святополка законное дозволение на свой промысел, было делом немыслимым, тем более что многие из них, включая женщин и детей, и так погибли от рук восставших. Мономах поступил иначе. Он даже не стал отбирать у них имущество. Он просто приказал всем иудеям покинуть страну, объявив, что отныне любой иудей, приезжающий на Русь, окажется вне закона.

– Куда же нам идти? – спросил у Мономаха старейшина иудеев Исаак.

– Туда, откуда пришли, – спокойно ответил князь.

– Но наши земли захвачены императором Алексеем.

– Тогда идите куда глаза глядят.

Иудеи отправились в Германию, где, как они знали, жило много их единоверцев. И в течение многих веков ни одного иудея не было на Русской земле.

Но Мономах нашел, что запрещать среди христиан ростовщичество, которое все равно существовало бы в обход казны, – невыгодно. Приняв в Софийском соборе присягу на верность (в золотой остроконечной шапке с соболиной отделкой, привезенной когда-то его матерью из Ромеи вместе с другим приданым), Мономах начал составлять «Устав Володимира Всеволодовича». Согласно этому «Уставу» ростовщичество разрешалось (церковь в нынешней ситуации не могла возражать князю), но на очень умеренных условиях. Если, допустим, человек задолжал ростовщику шесть гривен и в течение следующих трех лет, не будучи в состоянии выплатить весь долг, выплачивал на обычных иудейских условиях каждый год по три гривны, через три года его долг считался выплаченным. Ведь должник возвратил взятые шесть гривен и сверх того – три гривны роста. Прибыли ростовщиков снижались на целых две трети, а соответственно, снижалась и прибыль, поступающая в казну, зато это было в пользу народа, с народом же, так неожиданно принесшим ему власть, Мономах стремился ладить.

Вот почему он так облегчил в своем «Уставе» положение закупов – крестьян и горожан, работавших у богатых людей за долги. Теперь закуп имел право открыто уйти с господского двора, если он отправлялся на поиски денег либо шел жаловаться судьям или князю. Он не отвечал за имущество своего господина, если то расхищалось другими. За несправедливые наказания, нанесенные закупу, его господин платил пеню своему князю. Еще большая пеня полагалась в том случае, если закупа самовольно продавали как холопа, закуп же в таком случае становился свободным. Кроме того, «Устав» позволял закупу быть свидетелем в судебных делах.

Тем самым Мономах давал понять, что он опирается не на дружину, как Святополк, и не на бояр, а на весь народ.

Объединение

Шестьдесят лет было Мономаху, когда исполнилась его самая заветная мечта. Но ему не нужна была ничтожная власть Святополка. Он хотел полной власти над Русью. И те огромные военные силы, которые он собрал за годы переяславского княжения для сражений с половцами, он мог теперь использовать для объединения Руси.

Однако воевать ему пришлось только с сыном Святополка Ярославом Владимирским, который, естественно, требовал отобранный у него киевский престол – и не только требовал, но и собирал войско. Прекрасно сознавая свою слабость, он посылал другим князьям письма, в которых просил поддержать его, обещая выполнять решения княжеских съездов и пугая тем, что Мономах эти решения, конечно, нарушит. Но другие князья, боясь Мономаха, не торопились поддерживать владимирского князя.

Мономаху на руку были претензии Ярослава Святополчича. Новый великий князь не прочь был посадить во Владимире Волынском одного из своих сыновей, но нельзя же было, отобрав у Ярославца киевский престол, отбирать еще и Владимир. Теперь Ярославец сам напрашивался на это.

Ярослав Святополчич пошел войной на Мономаха, был, естественно, разбит и после двухмесячной осады выгнан из Владимира. Новым князем стал сын Мономаха Андрей. Ярослав же Святополчич бежал в Польшу к мужу своей сестры, королю Болеславу Кривоустому. Никто из его бояр и дружинников не последовал за ним, не последовала за ним даже его жена.

На новом княжеском съезде в Выдобиче, куда не явились только Олег Святославич (впрочем, не предпринимавший против Мономаха никаких действий) и, понятное дело, Глеб Полоцкий, никто из князей не перечил Мономаху. Пример Ярослава Святополчича, который должен был стать великим князем, а стал изгоем, не вдохновлял никого. Нынешний ростово-суздальский князь покорно согласился уступить свои владения двадцатилетнему Юрию Владимировичу и удовольствовался каким-то мелким княжеством.

Теперь Мономах контролировал через своих сыновей важные пограничные форпосты: Владимир Волынский – на западе, Ростов и Суздаль – на востоке. Северную границу держал Мстислав, южную – Ярополк, унаследовавший Переяславское княжество и ходивший оттуда на Дунай удерживать местные города в составе Руси.

Хотя решения Любечского съезда и не были отменены, от прежней княжеской вольницы не осталось и следа. Князья и пикнуть не смели при одном только упоминании имени Мономаха. Казалось, что страна пробудилась после дурного сна, что она и не была никогда разделена на удельные княжества, что распад существовал только в головах захмелевших от свободы князей.

Мономах не мог не видеть в той неожиданной легкости, с какой он восстановил государство, перст Божий. Он окончательно уверился в том, что был избран Богом для этого великого дела.

Спустя шестнадцать лет Русь снова стала единой.

Возвращение Добрыни

Еще до того как Мономах пришел к власти, мать Добрыни Офимья Александровна тяжело заболела. Она уже не надеялась выздороветь и молилась Богу только об одном – чтобы увидеть сына, хотя и мало надеялась на то, что Добрыня жив.

Тем временем приехал из Киева митрополит Никифор с неожиданным письмом о смерти Святополка, о вспыхнувшем восстании и о том, что бояре призывают Мономаха на княжение. Мономах и его дружинники поспешно начали собираться в стольный город.

Настасья Микулишна, все это время прожившая в доме Добрыни – не то вдовой, не то женой, ждущей мужа, – отправилась к Мономаху, страшно боясь, что не успеет и не застанет князя в городе.

Однако она успела.

– Помнишь ли, князь Владимир Всеволодович, что ты обещал мне девять лет назад? – спросила Настасья.

– Полные девять лет еще не прошли, – отвечал Мономах, чьи мысли были заняты совсем другим.

– Я знаю, – кивнула Настасья, – и не требую ничего раньше срока. Боялась я просто, что уедешь ты из города и забудешь обо мне. А ведь теперь, когда ты станешь великим князем, тебе легко будет выполнить свое обещание.

– Великим князем надо еще стать, – заметил Мономах. – Не говори раньше времени, а то спугнешь удачу. – Впрочем, очевидно было, что он не сомневается в своем успехе. – Не забуду я о тебе, а коли вдруг забуду, Алеша напомнит. Он ведь, я знаю, часто тебя навещает. Только ли беседы вы с ним ведете?

– Как ты мог такое подумать, князь Владимир?! – вспыхнула Настасья. – Неужели в доме мужа, под одним кровом с его матерью, я могу позволить себе грех?!

– А в другом каком месте можешь? – продолжал дразнить Настасью Мономах, сам прекрасно понимавший, что подозревать ее не в чем. – Ладно, остынь. Как только стану князем и добьюсь того, ради чего хочу им стать, пришлю за тобой. Там как раз и срок подойдет. Жди покамест.

Настасья ждала, и теперь, когда счастье было уже совсем близко, ожидание казалось ей невыносимым. Однажды ей доложили о приехавшем из Киева человеке, и она чуть не лишилась чувств, увидев Алешу Поповича.

– Князь, вернувшись со съезда, сразу же послал меня за тобой, – радостно произнес Алеша. – Труды его и многолетнее ожидание не пропали даром, и Русь снова стала единой под его властью. Нам с тобой тоже пришлось ждать, и теперь князь выполнит свое обещание. Митрополит Никифор сдружился с нашим князем и, конечно, даст тебе дозволение на брак со мной.

Настасья, не помня себя от счастья, бросилась собираться. Сборы оказались недолгими, но предстояло еще проститься с Офимьей Александровной.

– Что ж, поезжай, если князь зовет, – сурово сказала умирающая, выслушав слова Настасьи. – Знаю, что никогда не любила ты Добрыню, да и о том, что Алеша не зря так часто тебя навещал, давно догадалась. Верю я, что сын мой жив, и если выйдешь ты замуж при живом муже, пусть даже с согласия князя и святой церкви, не простит тебя Бог.

Настасья с трудом удержалась от резких слов. Негоже было грубить умирающей, да и к тому же все эти годы свекровь хоть и обращалась с ней довольно сухо, но не обижала ее.


На следующее утро после отъезда Настасьи к дому подошел оборванный, заросший бородой бродяга. Несмотря на русый цвет, в его волосах была заметна сильная проседь. Открывшие слуги с трудом признали в нем Добрыню.

Его провели в покои матери. Добрыня, уже знавший от слуг о том, как тяжело больна его мать, боялся открыться ей и умертвить слишком сильной радостью. Слуги сказали, что Офимья Александровна плохо видит, и, если уж слуги не сразу узнали его, узнать сына она могла только по голосу.

– Кто ты, добрый молодец? – спросила Офимья, когда ввели чужого человека.

– Я друг Добрыни, – ответил богатырь, сильно изменив голос.

– Друг Добрыни? – спросила Офимья, замирая при мысли о том, хорошее или плохое известие ей предстоит услышать. – Да ведь Добрыни, поди, и в живых нет?

– Жив он, – сказал Добрыня. – Вместе мы вырвались из половецкого плена, да по пути он приболел слегка и остановился в деревне неподалеку, меня же послал вперед. А где жена его, Настасья Микулишна?

– В Киеве она, – ответила Офимья, сама не зная, верить ей незнакомцу или нет. – Владимир Всеволодович стал великим князем и добился дозволения на ее брак с Алешей Поповичем.

– На брак с Алешей?! – От неожиданности Добрыня забыл даже изменить голос. О том, что Мономах стал великим князем, он уже знал от половцев. Собственно, поэтому они его и отпустили, опасаясь держать в плену того, кто был старшим дружинником нового правителя Руси. Половцы помнили, как Мстислав расспрашивал о Добрыне, и думали, что тот делал это согласно поручению отца.

Но мысль о том, что Настасья не дожидается его, и тем более мысль о ее браке с Алешей не приходили ему в голову.

– Так это ты, Добрынюшка?! – воскликнула Офимья Александровна. – Услышал Господь мои молитвы… Езжай же, езжай скорее в Киев. Знаю я, что ошибся ты, выбрав Настасью, что не любила она тебя никогда, но не позволяй им глумиться над честным именем своим. И ее, какая бы она ни была, не вводи в тяжкий грех. Езжай, ты еще успеешь.

– Не могу я оставить тебя, матушка, – сказал Добрыня.

Несмотря на возражения матери, Добрыня остался у ее постели. Вскоре она заснула. Ночью во сне Офимья Александровна умерла.

Утром так и не спавший Добрыня вымылся в бане, оделся в чистое платье и приказал подстричь себя. Он похоронил мать, на что ушло еще несколько дней, и только после этого отправился в Киев.


Подскакав к великокняжескому теремному дворцу, занимаемому теперь Мономахом, Добрыня по звукам, доносящимся оттуда, понял, что там идет пир. От прохожих он узнал, что это женится старший княжеский дружинник – нетрудно было догадаться, кто именно. Свадьбы, как и похороны, тоже устраиваются не сразу.

Добрыня спешился с коня и направился к дворцу. Два совсем молодых, незнакомых ему дружинника, стоявшие на страже, спросили, кто он.

– Добрыня Никитич, – ответил он, – бывший старший дружинник князя Владимира, девять лет томившийся в половецком плену.

Судя по лицам молодых дружинников, его имя было им хорошо знакомо.

Когда объявили о появлении Добрыни, в палате, где только что гуляла свадьба, все сразу стихло. Настасья, недавно сиявшая от счастья, побледнела, Алеша тоже выглядел растерянным. Даже Мономах, как ни старался, не мог сохранить невозмутимость.

Вскоре вошел Добрыня. Уже третий раз он бывал в этой палате: девятнадцать лет назад – на свадьбе Святополка и Марджаны, тринадцать лет назад на пиру у Святополка и вот сейчас – на свадьбе собственной жены.

– Замуж выходишь, Настасья? – с упреком спросил он. – А разве не мне ты отдана Богом в жены? Или мы разведены с тобой?

– Великий князь, – смело ответила Настасья, – обещал мне после того, как ты пропал, что, если за девять лет о тебе ничего не будет известно, я смогу выйти замуж за Алешу. Митрополит Никифор дал согласие на наш брак. И мы уж обвенчаны с Алешей.

– Хорошо, пусть, – согласился Добрыня. – Хоть и не по душе мне такие обещания. Разве можно заново венчать неразведенную, если неизвестно, точно ли мертв ее муж?

– Я спрашивал о тебе у половцев, – нагло соврал Мономах, – и они подтвердили, что ты мертв. Несмотря на это, я ждал еще пять лет и, как видишь, дождался-таки твоего возвращения.

– Мог я и опоздать, – ехидно заметил Добрыня. – Смерть моей матери, которую Настасья Микулишна бессовестно оставила больную в Переяславле, задержала меня. Проживи моя мать чуть дольше, опоздал бы я на вашу беззаконную свадьбу. Но теперь митрополиту придется отменить свое дозволение.

– А верно ли я думаю, – спросил Мономах, – что снюхался ты тогда с Боняком? Больно уж ловко прошел он все заставы.

– И как не стыдно тебе, князь, – возмутился Добрыня, – возводить на меня напраслину?! Четырнадцать лет я верой и правдой служил тебе; служа тебе, попал в плен к половцам и девять лет терпел у них лишения, а ты вместо благодарности клевещешь на меня! Уж несколько лет, как нет в живых Боняка, и ты, пользуясь этим, обвиняешь меня в предательстве.

– Ты прав, – признал Мономах. – Жаль, что не удалось взять Боняка живым и допросить. А теперь что толку обвинять. Зато в другом могу тебя обвинить. – Впервые Мономах заговорил об этом открыто. – Разве не сообщил ты Святополку (да будет земля ему пухом!) нечто, доказывающее смерть жены его Марджаны? После этого он смог вновь жениться, и у него родился второй сын, после чего Святополк был уверен, что его потомки получат киевский престол. Хорошо, что киевляне рассудили здраво и призвали меня. А ведь могло этого не случиться. Но и Ярослав Святополчич мог каким-нибудь образом умереть. Второй сын необходим был Святополку, и ты помог ему в этом, презрев интересы своего господина.

Только теперь Добрыня убедился, что коварный Мономах специально послал его тогда проверять заставы, желая ему смерти или плена. Впервые в жизни испытал он желание ударить или даже убить Мономаха, но, конечно, подавил в себе это страшное желание. Отпираться он тоже не стал (ведь и митрополит мог все подтвердить):

– Великим князем был тогда Святополк Изяславич, и он был моим первым господином. Да и не взял я у него денег, хоть и предлагал он мне, а лишь попросил посодействовать мне в разводе с постылой женой.

– Вот, стало быть, ради чего предал ты меня, – ядовито проговорил Мономах. – Ради того чтобы жениться на молодой красавице.

Ненависть к Мономаху продолжала бушевать в Добрыниной душе. Ища, на ком бы сорвать зло, он обратился к Алеше Поповичу:

– А ты, ты ведь считался моим другом! И ты хотел взять за себя мою жену?

Он бросился на Алешу с кулаками, готовый его убить. Прочие дружинники еле оттащили Добрыню.

– Тихо! – возвысил голос Мономах. – Еще драки вашей мне тут не хватало. Успел вовремя, так забирай свою жену и убирайся вон.

Алеша, вскочивший и готовый уже драться с Добрыней, снова опустился на скамью.

– Все люди женятся, – тихо сказал он. – Одни удачно, другие – нет, как бывший мой друг, а теперь враг Добрыня Никитич. Но никто не женился удачней, чем я. Сами все видели, сколько прожил я со своей женой.

Тут не выдержала Настасья Микулишна:

– Князь, люди добрые, не губите вы меня! Если грешна – в монастырь пойду замаливать грех, но только не к Добрыне! Вы ведь и не подозреваете, что я от него вынесла. Он меня заставлял такое делать на ложе, на что и не всякая гулящая девка согласится. Приказывал на четвереньки становиться, как собаке… Да не могу я вам пересказать весь этот позор! А хотя что мне терять… Уста мои осквернил он своим поганым удом!

Мономах был совершенно ошеломлен, да и дружинники, включая Алешу, смотрели на Добрыню, как на какого-то выродка.

– Зачем ты все это рассказываешь? – пробормотал Добрыня. – Ты же не только меня, ты себя позоришь. Неужто ты думаешь, что он, – Добрыня указал на Алешу, – захочет теперь взять тебя в жены?

– Я от нее не отступлюсь, – заявил Алеша. – Жена обязана во всем повиноваться мужу, и невиновна Настасья Микулишна в том, что ты от нее требовал. Ей, конечно, надо было исповедаться священнику, да по молодости лет не решилась она это сделать. Но я-то уж такого срама от нее не потребую и никогда ее не обижу. А если, свет Настасьюшка, не смыл я еще всю скверну с твоих уст, то смою сейчас! – С этими словами он крепко поцеловал Настасью. Добрыня снова бросился на него, и снова его оттащили.

Мономах мучительно думал, что же ему делать. Эта задача оказалась посложнее объединения Руси. Он любил Алешу и за девять лет службы в качестве старшего дружинника, как и за все двадцать три года службы (Алеша служил ему с шестнадцати лет), ни в чем не мог его упрекнуть. Помнил Мономах и о том, как Алеша во время охоты спас ему жизнь.

Настасья тоже нравилась Мономаху – и красотой, и решительным характером. Да и не мог он после всего услышанного оставить ее на поругание Добрыне.

Наконец Мономах понял, как именно ему нужно действовать. Правда, начать он решил издалека – с вещи, важной лично для него. Не мог же он, стремясь помочь влюбленным, забыть о государственных интересах. Неизвестно было, чего ожидать от вроде бы сломленного Ярославца, и кто знает, как поведет себя другой сын Святополка, Брячислав, которому пока что было девять лет. Вдова Святополка, набожная женщина, раздавшая монастырям почти все богатство мужа, отреклась за своего сына от киевского престола, но согласится ли с этим отречением сам Брячислав, когда вырастет? Причем если он взбунтуется, то, скорее всего, уже после смерти Мономаха, и кашу эту придется расхлебывать Мстиславу.

– Позовите митрополита, – распорядился князь. – Надобно узнать, что именно рассказал Добрыня о смерти Марджаны. Быть может, доказательства ее смерти ненадежны, и, стало быть, последний брак Святополка был незаконным.

– Я и сам могу все повторить, – заметил Добрыня.

– Нет у меня к тебе веры, – отрезал Мономах.

Довольно быстро явился митрополит Никифор. Увидев Добрыню, он переменился в лице.

– Поведай нам, отче, – ласково попросил Мономах, – что сообщил тебе Добрыня Никитич о смерти Марджаны, жены покойного князя Святополка Изяславича.

– Он сообщил, – ответил Никифор, – что, будучи тринадцать лет тому назад в Киеве по твоему поручению, хмельной зашел в дом гулящей женщины, в коей узнал исчезнувшую и считавшуюся мертвой Марджану. Ошибиться он не мог, ибо это потом подтвердила ему и она сама. Не подозревая поначалу о том, что Добрыня узнал ее, Марджана пыталась его отравить, но он счастливо избежал смерти, провел у нее ночь, а наутро убил. Конечно, следовало передать Марджану в руки ее законного мужа, тогдашнего великого князя, но это сделать было сложно, а Марджана, конечно же, представляла опасность. Вот почему, учитывая особые обстоятельства, я отпустил Добрыне и грех убийства, и грех прелюбодеяния.

– Все это правда, – сказал Добрыня, – но я умолчал о том, что Марджана хотела уничтожить Алешу Поповича, которого ненавидела как убийцу своего отца. Узнав, что я дружинник князя Владимира Всеволодовича, она стала спрашивать, не знаю ли я Алешу. Догадываясь, какие чувства она может питать к Алеше, я назвался его именем. Она поверила мне, благо при мне был одолженный у Алеши его знаменитый лук, и мне пришлось выпить отравленную брагу, которую потом я исторг из себя. Спасая Алешу от опасности, я убил Марджану, взяв грех на душу. И вот – благодарность друга!

Алеша был заметно смущен.

– Ну, теперь все понятно, – Мономах смягчился, хотя его политическая цель и не была достигнута. – Всем известно, как околдовала в свое время Марджана князя Святополка. Околдовала она и Добрыню. У нее и пристрастился он к богомерзким ласкам. Стремясь испытать их снова, он задумал развратить невинную девушку, ведь и гулящая девка-христианка не согласится на такое. Зато жена обязана повиноваться мужу, но Забава Путятишна была из тех жен, которых мужья побаиваются, да и надоела она Добрыне. Вот почему решил он, вопреки моим интересам, сослужить службу Святополку… Но, как видишь, и Настасье Микулишне, которой все мы лишь глубоко сочувствуем, и нам, как христианам, противны эти распутные ласки. Не найдешь ты русскую женщину, которой будет это по душе. – Он вспомнил свою несчастную, уже покойную к тому времени сестру Евпраксию, втянутую в разврат императором Генрихом. – Быть может, в половецком плену нашел ты вторую Марджану?

– Да меня к половчанкам и близко не подпускали! – воскликнул Добрыня. – Грех прелюбодеяния мне уже отпущен митрополитом, и повторять этот грех я не собираюсь. Но разве в Писании или у святых отцов есть запрет на какие-то ласки между мужем и женой?

– Если бы святые отцы, – не полез за словом в карман Мономах, – сочли нужным коснуться этого вопроса, они бы так и сделали. Но и без того все ясно. Всякая часть тела ищет себе подобную. Уста мужа ищут уст жены, и негоже совать уд жене в рот. Для него другое, столь же срамное, однако важное для продолжения рода, место уготовано. – Дружинники захохотали, и даже Настасья Микулишна улыбнулась. – Лишь то соитие благословенно Богом, которое ведет к рождению детей, а не слыхал я что-то, чтобы женщина зачинала через рот. – Снова раздался взрыв хохота. – И вообще, если церковь учит, что жена должна во всем повиноваться мужу, то, значит, муж должен ложиться сверху. Все же иные способы – от лукавого. Я прожил жизнь, дважды был женат и знаю, что говорю. А скажи, отче, – спросил он Никифора, – в чем была причина развода Добрыни с Забавой Путятишной? Быть может, и она жаловалась на что-то подобное?

При этом Мономах выразительно посмотрел на митрополита. Тот прекрасно понял, чего хочет князь. Никифор знал, что церковь должна подчиняться мирской власти, данной от Бога, как жена – мужу. В том и был смысл Песни песней, включение которой в Писание смущало многих еретиков. Не о плотской любви там шла речь, а о любви царя Соломона к церкви святой. Следуя Писанию, Никифор служил Святополку, а теперь должен служить Мономаху. И про Марджану, вероятно, не следовало говорить правду, но его мог оспорить Добрыня, и это осложнило бы дело. Зато теперь митрополит имел возможность сказать чистую правду, но так ее истолковав, что это должно было понравиться Мономаху.

– Нет, – ответил Никифор, – там дело было совсем в другом. Забава Путятишна жаловалась, что Добрыня отказывает ей в супружеском ложе, ссылаясь на данный им обет целомудрия. – Слово «целомудрие» в сочетании с именем Добрыни вызвало у дружинников новый приступ хохота. – Но мы знаем, что по крайней мере один раз этот обет был Добрыней нарушен – и не с женой. Я освободил Добрыню от данного им обета после того, как дал ему дозволение на развод, но ведь вместе с этим отпал и повод для развода. Наконец, развод дают в том случае, если жена провинилась перед мужем… – Митрополит запнулся, понимая, что начинает уже обличать самого себя.

– Не оправдывайся, отче, – пришел ему на помощь Мономах. – Ты заблуждался искренне, и главное, что ты признаешь свои заблуждения. Итак, развод Добрыни с первой женой следует считать недействительным. Хотя Забава Путятишна недавно и скончалась, – Добрыня впервые слышал об этом, но испытал одно только облегчение, радуясь, что его по крайней мере не заставят вернуться к первой жене, – к тому времени, как он вступил в брак с Настасьей Микулишной, та была еще жива, и, значит, новый брак следует тоже считать недействительным. Недействительным его можно считать и из-за тех неслыханных вещей, которые требовал Добрыня от новой жены. Жена должна повиноваться мужу, только если тот повинуется Богу. – В тот вечер Мономах, восполняя упущения святых отцов, изрек столько богословских истин касательно брака, что их хватило бы на целый трактат. Наконец он спохватился, вспомнив, что оглашать решения о таких вопросах должны все-таки служители церкви. – Но, быть может, я ошибаюсь, отче? Можем ли мы сказать, что брак Алеши Левонтьевича и Настасьи Микулишны вполне законен?

– Конечно, можем, – с готовностью подтвердил Никифор.

Мономах встал из-за стола, не без труда поднимая огрузневшее тело. Алеша с Настасьей упали перед ним на колени, и он положил руки им на головы со словами:

– Благословляю вас, дети мои!

– А ты, Добрыня, – произнес Мономах, снова садясь, – хорошенько задумайся над своей жизнью. Взять я тебя на службу, извини, не могу, не станут уважать тебя дружинники, как уважали прежде. Но тебе сорок лет, ты не такой старик, как я, ты можешь еще жениться, поскольку законная твоя жена умерла. Не требуй от новой жены того, чего требовал от бедной Настасьи Микулишны. И года не пришлось ей терпеть, пока тебя, к счастью для нее, не взяли в плен половцы. Другой терпеть придется дольше; она или сбежит, или руки на себя наложит.

– Да кто за него пойдет при такой-то славе, – хихикнул кто-то из молодых дружинников.

Добрыня круто развернулся и, весь горя от гнева и стыда, без слов прощания навсегда покинул великокняжескую палату.

Встреча с Яной

Добрыня продал свой дом в Переяславле и поселился в небольшом замке под Киевом, который входил в приданое его первой жены. Поскольку его развод с Забавой Путятишной задним числом отменили, никто не мог отобрать у Добрыни этот замок.

Возле замка располагалась деревушка, но Добрыня, сторонившийся даже собственной челяди из опасения, что тем могло стать известно о его позоре, никогда в этой деревушке не появлялся. Целыми днями он скакал на коне по окрестным полям и лесам, а вечером, усталый, возвращался в замок и после трапезы сразу же ложился спать, чтобы утром встать как можно раньше и вновь отправиться на конную прогулку.

Не таким Добрыня представлял свое возвращение из плена. Девять лет он мечтал о пирах с друзьями, о новых битвах с половцами, которым хотел отомстить за то, что они держали его в рабстве, и, конечно же, о ласках потерянной теперь для него Настасьи. И вот сейчас, когда его князь стал повелителем Руси, он, Добрыня, вынужден вести однообразную жизнь, нагонявшую на него глубокую тоску.

Все глубже Добрыня осознавал свою вину перед Мономахом. Он предал князя ради плотских утех, а в итоге и счастья не обрел, и доверие княжеское утратил. Однако и Мономах поступил с ним бесчестно. Князь мог бы откровенно поговорить с ним, прогнать из дружины, а он вместо этого предпочел тихо отправить Добрыню навстречу смерти или плену.

Нельзя сказать, чтобы Добрыня по-прежнему любил Настасью. За девять лет плена не было ни дня, когда бы он не вспоминал о ней, а теперь, спустя несколько месяцев, он почти уже ее забыл. Если и осталось у него в душе какое-то чувство к Настасье, то одна лишь злоба. Не мог Добрыня простить ей того срама, который пережил по ее вине.

Однако желание женских ласк, которых он не знал уже девять лет, так сильно пылало в Добрыне, что иногда он чуть ли не до смерти загонял коня, дабы забыться в бешеной скачке. Тем не менее своих служанок он сторонился, хотя многие из них явно были не прочь согрешить с новым хозяином. Но обычные ласки были ему не нужны, а требовать того, что было ему нужно, после пережитого позора Добрыня не осмелился бы. О новой женитьбе Добрыня и не помышлял – несмотря на всю свою злобу к Настасье, он понимал, что она была несчастна с ним, а значит, несчастной станет и другая. Ласки Марджаны, которых он так опрометчиво пожелал той теплой киевской ночью, легли на его жизнь каким-то страшным проклятьем.

И без того не слишком разговорчивый Добрыня почти не заводил бесед со своими слугами. Те, зная, что Добрыня побывал в половецком плену, объясняли его нелюдимость именно этим.

Однажды Добрыня все-таки решил проехаться по соседней деревне. Большинство крестьян были в поле, дорога, вдоль которой стояли дома, пустовала, и навстречу ему шла какая-то женщина с коромыслом. Это считалось недобрым предзнаменованием, но Добрыня лишь мрачно усмехнулся. Разве может с ним случиться что-то худшее, нежели то, что уже случилось? Даже смерть была бы для него избавлением, хотя, как христианин и воин, он не допускал и мысли о самоубийстве. Сам половецкий плен казался ему лучше нынешней его жизни. В плену у него была мечта о свободе; теперь он получил эту свободу, но не знал, куда себя деть.

Женщина поравнялась с ним, и Добрыня, присмотревшись, заметил, что она похожа на Яну, служанку Марджаны. Конечно, мало было общего у этой взрослой женщины с четырнадцатилетней девочкой, которая чуть не отравила его по приказу своей хозяйки, а потом помогла ему, но ведь Яна и не могла за эти годы не измениться.

Женщина тоже, кажется, узнала его и поставила ведра на землю. Добрыня спешился.

– Яна, это ты? – спросил он неуверенно.

– Да, – еле слышно ответила она.

– Яна! – Впервые за много лет на лице Добрыни появилась счастливая улыбка. – Ну расскажи, как ты, что с тобой было? Ты замужем?

– Нет, не замужем. Я с тех пор, как бежала тогда из Киева, скиталась по разным княжествам, замаливала грехи. Думала в монастырь пойти, да слишком уж волю люблю. Один священник дал мне отпущение грехов, но все равно душа томится. Не все ведь я ему сказала, ох не все. А потом потянуло к родным местам. Я ведь родилась и выросла в этой деревне. Рано осиротела, подалась в Киев и там на беду свою попала в служанки к Марджане. Хорошо, хоть ты вызволил меня из ведьминой кабалы.

Уже пять лет, как я снова живу здесь. В поле не работаю. Держу коров, коз, одежду шью для соседок. Этим и кормлюсь. Одна я, без родных, помочь мне некому.

– Что же ты замуж не вышла? – спросил Добрыня. – Неужто не сватался никто?

– Сватались, – ответила Яна. – И в других краях сватались, да и здесь тоже. Но куда мне замуж? Не девушка ведь я, да и грехи давят. А теперь мне уж двадцать семь, скоро никто и не возьмет.

Знала я, что ты здесь, в замке. Ты ведь человек известный – все о тебе говорят. Но не решилась к тебе пойти. Боялась, что забыл ты меня.

– Как я мог тебя забыть? А что еще ты обо мне знаешь?

– Что был ты много лет в плену у половцев, а теперь попал в опалу к великому князю Владимиру Всеволодовичу. Что жена твоя безбожная при живом муже вышла замуж за твоего друга, которого ты тогда спас. Неужто это все правда?

– Правда. Еще мать моя умерла. Хорошо, хоть успела меня дождаться, умерла у меня на руках. Один я теперь на свете, совсем один. Хотя… тебя вот встретил, так, может, и не один теперь.

Он неожиданно обнял Яну и горячо зашептал ей на ухо:

– Помоги мне, Яна! Одна ты можешь мне помочь. Околдовала меня твоя хозяйка своими шальными ласками. Не мог я уже без них жить и решил завести молодую жену, чтобы обучить ее этому. Прежнюю жену я не любил, и давно у нас с ней ничего не было. Тут покойный князь Святополк объявил награду тому, кто докажет ему смерть Марджаны. Я и рассказал ему все, а он в благодарность помог мне с разводом. Женился на юной девушке, пытался приохотить ее к Марджаниной любви, да ничего у Настасьи не получалось, и невзлюбила она меня крепко, а полюбила друга моего бывшего, Алешу. Тут и Мономах смекнул, что оказал я услугу врагу его закадычному. Послал меня проверять заставы, и угодил я в плен к половцам. А когда вернулся, жена моя уж обвенчана была с Алешей, митрополит же, готовый, как Марджана, все для князя сделать (прости меня, Господи, но правда ведь это!), признал наш брак недействительным, хотя сам ведь дал мне развод. Просто великий князь тогда был другой, а теперь сменился. Вот откуда все мои беды. Но по-прежнему не могу я прожить без этих ласк. Ты, помню, говорила мне тогда, что Марджана обучила тебя всему.

– Обучила, – кивнула Яна, краснея. – Не сказала я тебе тогда, постыдилась, но не всегда мне было у нее плохо. Нет, ее ласкать мне всегда было противно, не терплю я этот грех содомский. Но вот с мужчинами… часто мне было хорошо. Сначала все делала по принуждению, а потом во вкус начала входить. Вот о чем не сказала я тому священнику, тоже постыдилась. Большая это радость – когда от похоти саму себя забываешь. И потом часто я все это вспоминала. И гонишь от себя эти мысли, а никуда от них не денешься. Но только не былое я вспоминала (те мужчины и в памяти у меня стерлись – все были как на одно лицо), а представляла, что делаю это с тобой. Люблю я тебя, Добрыня, своего избавителя, – вот почему еще я замуж не вышла. Потому и в замок не ходила; боялась пуще смерти, что забыл ты меня и прогонишь. Все надеялась, что сам ты у нас в деревне появишься и меня узнаешь, молилась Богу об этом – и дождалась-таки. Так что могла бы я тебе помочь (и себе тоже), все бы тебе разрешила. Но это ведь блуд, грех… да нет, хуже блуда. Ни одна гулящая девка себе такого бесстыдства не позволит. Вижу, не избавиться нам с тобой от этих грешных мыслей, никогда не избавиться. Но надо молиться – и Господь простит нас. Может быть, простит.

– Зачем же быть нам несчастными?! – воскликнул Добрыня. – Не для того Господь позволил нам встретиться, чтобы мы были несчастны. Можем мы друг другу любовь и радость великую подарить, так неужто вместо этого станем жить в тоске? Разве угодно это Господу? И какой может быть блуд, какой грех, если любят друг друга двое, если повенчаны они перед Богом и людьми?

– Повенчаны? – переспросила Яна. – Да разве ты можешь обвенчаться со мной? Не ровня я тебе.

– Говорят, – произнес Добрыня, – что Мстислав Новгородский, сын Мономаха (лучший человек, которого я встречал), всю жизнь – а уж тридцать семь ему, на три года только моложе меня, – всю жизнь несчастлив из-за того, что расстался с простой девушкой, которую любил в юности. Так велел ему отец, и он послушался. А я, как уж сказал тебе, один на свете. И кто вправе мне указывать, ровня ты мне или не ровня?

Яна не верила своему счастью. Да и Добрыня тоже.

На следующий день они обвенчались в местной церкви, и в тот же вечер состоялась свадьба.

Были только челядь из замка и крестьяне из Яниной деревни. Никого из своих прежних друзей и товарищей Добрыня не пригласил.

Слуги не скрывали своей радости. Хозяин женится, в замке появится хозяйка, причем из простых, и жизнь должна пойти веселая.

«Горько! Подсластить бы надо!» – кричали гости, отхлебывая брагу, и Добрыня всласть целовал Яну в предвкушении ночных половецких ласк.

Но снова, как и тринадцать лет назад (он вспомнил вдруг: Яна моложе его именно на тринадцать лет), Добрыне показалось, что его целует Марджана.

Спор за Владимир Волынский

Между тем Ярославец, живший при дворе Болеслава Кривоустого, вовсе не собирался сдаваться. Поначалу он был рад уже тому, что нашел где-то убежище, но постепенно начал приходить к мысли, что игра его далеко еще не проиграна.

Он часто беседовал наедине с королем и убеждал того напасть на Русь.

– Ты выступишь не как захватчик, – говорил Ярославец Болеславу. – Ты поможешь мне вернуть законную власть, бессовестно отобранную у меня злодеем Мономахом. Вспомни, как дед твой и тезка Болеслав II помог моему деду сделать то же самое. Сделай и ты для меня то, что твой дед сделал для моего. Я в долгу не останусь. – О том, что законным правителем был тогда как раз свергнутый поляками Всеслав Полоцкий, как и о том, что впоследствии Болеслав II присвоил себе сокровища Изяслава, Ярославец не вспоминал.

Болеслав Кривоустый действительно стал склоняться к тому, чтобы помочь Ярославцу, но Мономах, известный сторонник упреждающих ударов, и тут решил действовать первым. Он велел сыну Андрею, новому князю владимирскому, вторгнуться в польские владения, что тот и сделал. Поход оказался успешным – взяли и пленных, и другую добычу.

В ответ поляки во главе с Ярославцем напали на приграничный город Червен, но их нападение было не без труда отражено здешним наместником Фомой, сыном того самого Ратибора, который был когда-то старшим дружинником Мономаха, и братом Ольгерда, убийцы половецкого посла Итларя.

После всех этих событий у Болеслава Кривоустого пропало желание воевать против Руси.

И тут удача снова улыбнулась Ярославцу. Скончался венгерский король Коломан, которому наследовал его сын Штефан, также женатый на сестре Ярославца (Святополк, словно предвидя трудности, с которыми столкнется старший сын, выдал дочерей именно за западных соседей). Штефан согласился помочь свойственнику – помимо всего прочего, ему хотелось отомстить за поражение своего отца под Перемышлем. В собранное Штефаном войско, помимо венгров, вошли поляки, все-таки присланные Болеславом, а также чехи.

Присоединились к ним и братья Ростиславичи – Василько и Володарь, герои событий 1097 года. Дело тут было вот в чем. Володарь, князь перемышльский, много раз совершал набеги на польские земли (как ранее его брат Василько). В конце концов Болеслав Кривоустый подослал к нему одного поляка, который поступил к Володарю на службу, выдав себя за обиженного Болеславом. Он ездил с Володарем на охоту и однажды в лесу обманом при помощи своих слуг схватил князя, увезя в польский плен. Все это случилось совсем недавно. Брат и сын с трудом выкупили Володаря, отправив полякам на возах много золота, серебра, драгоценных одежд и сосудов, а сверх того заключив союз с польским королем. Поскольку же Болеслав, сам не участвуя в походе, выставил своих воинов, братьям тоже пришлось присоединиться к Штефану и Ярославцу. Но, опасаясь гнева со стороны Мономаха, Василько и Володарь отправили великому князю письмо, где объясняли всю вынужденность своих действий и изъявляли желание быть посредниками между Мономахом и Ярославцем.

А руководители похода совещались между собой.

– Сначала, – сказал Ярославец Штефану, – мы отобьем у Мономашича мой Владимир. А потом пойдем и на Киев.

– Это потом, – остужал его пыл Штефан. – А сейчас главное – ударить внезапно, чтобы Мономах не успел собрать войско. Закрепимся во Владимире, а там посмотрим.

Ярославец не мог не согласиться с тем, что и возвращение ему Владимира – это уже само по себе неплохо.

Планы Штефана удались на славу. Нападение оказалось настолько внезапным, что застало врасплох Мономаха, у которого были свои счеты с венграми. Год назад престарелый уже Коломан женился на его дочери Евфимии, но, когда та забеременела, заподозрил в неверности и отправил домой. Уже на Руси Евфимия родила сына Бориса, отцом которого, по слухам, был не кто иной, как Штефан.

И вот теперь огромное войско Штефана двигалось к Владимиру. На счастье, в Киеве в то время находился Мстислав, которого Мономах и отправил с малой дружиной на помощь к юному Андрею. Перед самой отправкой войска (если его, конечно, можно было назвать войском) Мономах тайно вызвал к себе двоих дружинников. О чем они говорили, было известно только им троим.

Мстислав успел прибыть во Владимир лишь незадолго до того, как к городу подошло войско Штефана и Ярославца. Многострадальный Владимир Волынский после тринадцатилетнего затишья вновь сделался предметом княжеских раздоров. Город перенес уже осаду, а сейчас дело пахло штурмом.

Опьяненный удачным началом, Ярославец, не послушав отговоров Штефана, с небольшим отрядом подъехал к крепостным стенам.

– Ну что, Андрей?! – крикнул он зычным голосом. – Недолго тебе пришлось княжить в моем городе. А вы, верные подданные мои на протяжении тринадцати лет? Разве хуже жилось вам при мне, чем при Давыде Игоревиче? Разве не принес я на вашу землю покой? Скажете, мол, что сам я его и нарушил, пойдя против Мономаха? Но не мог же я стерпеть то, что похищает у меня этот подлец златой престол, по праву мне принадлежащий. Сдавайтесь, или всех вас истреблю как изменников. С вами говорит не только князь владимирский, но и великий киевский князь!

Из города в ответ не донеслось ни звука. Большинство горожан и рады были бы сдаться, но понимали, что Мономах и Мономашичи в конце концов должны взять верх. Избегая возможной завтрашней расправы (а они все же надеялись на милость князя, правившего ими столько лет), они рисковали в итоге нарваться на беспощадный гнев Мономаха. Кроме того, прибытие Мстислава сильно укрепило позиции Андрея.

Ярославец же не подозревал о том, что Мстислав находится во Владимире. Если бы он знал это, то сильно бы обрадовался. Убить или взять в плен сразу двух сыновей Мономаха, включая самого старшего, – разве можно было желать лучшего начала для войны с их отцом?

Ярославец объехал весь город и, не говоря ничего вслух, наметил для себя место, откуда завтра следовало начать штурм. В успехе штурма он не сомневался.

Пребывая в прекрасном расположении духа, Ярославец на обратном пути не скакал, а почти летел к своему лагерю. Он не знал, что те два дружинника, с которыми тайно говорил Мономах, незаметно вышли из города и засели у дороги, по которой возвращался князь-изгой. Увидев Ярославца (а они знали его в лицо), дружинники набросились на него и пронзили копьями.

– Не получилось из тебя второго Олега Гориславича, – сказал один из убийц, после чего оба скрылись.

Подоспевший отряд застал своего предводителя еще живым и перевез в лагерь, однако ночью Ярославец умер.

После смерти союзника Штефан оказался в незавидном положении – у него отпал всякий законный повод воевать с русскими. Тем не менее он собирался взять город, дабы отомстить за смерть Ярославца. Но воеводы Штефана отказались повиноваться ему и сняли шатры. Король вынужден был возвратиться в Венгрию.


По возвращении Мстислава в Киев тот, естественно, встретился с отцом. Мономах поздравил сына с победой.

– Помилуй, какая победа, – поморщился Мстислав. – Если бы подученные тобой люди не убили Ярославца…

– То Ярославец убил бы тебя и Андрея, – закончил за него Мономах. – А не убил бы, так захватил в плен. Ярославец внезапно напал на нас, приведя с собой ляхов, богемцев и давних друзей своего отца, венгров, – разве не заслужил он тем самым смерти? Сам Бог был на нашей стороне, внушив Ярославцу его неосторожность.

Мстислав не знал что говорить. Порицать отца за проявленное им коварство, возможно, спасшее ему и брату жизнь, не поднимался язык, однако убийство Ярославца все равно казалось подлым и недостойным честных воинов.

– Если я и взял на душу грех, – продолжал Мономах, – пусть этот грех падет на меня. Зато никто больше не угрожает единству Руси. Ярославец оставил после себя лишь дочерей. Правда, есть и другой сын Святополка. – Лицо Мономаха омрачилось. – Ох и удружил мне сластолюбец Добрыня Никитич! Ну да понадеемся, что все обойдется.

– А ты прикажи убить Брячислава, – посоветовал Мстислав. – Вот и не будет никакой опасности. Неужто подымется рука на ребенка? Видит Бог, нет и не может быть у меня в душе никакой любви к Ярославцу. Помню я, как хотели они с отцом лишить меня Новгорода, знаю, как пытал он монахов, – и хвала Богу, что вдова Святополка вернула монастырям награбленное. Но ведь по закону, по лествичному порядку Ярославец, а не ты должен был получить златой престол. Богу было угодно совершить чудо и вручить тебе власть, позволившую объединить Русь. Тем самым Бог дал понять, что для него ты прав. Но разве мог это осознать Ярославец? Он видел одно только нарушение людского закона, и это подвигло его на союз с иноземцами. Не лучше ли было проявить милосердие и оставить ему Владимир Волынский – не сейчас, а еще тогда. Ты ведь был сильнее, что тебе стоило заключить мир?

– Опять ты про мир, – недовольно проворчал Мономах. – В который уже раз проявил ты свою храбрость, не побоявшись ехать во Владимир. Отчего же ты предпочитаешь мир войне? Понимаю, если бы так говорил трус! Да, я мог оставить Ярославцу Владимир, но кто знает, что бы он еще натворил – и при моей жизни, и после моей смерти. Эту гадину следовало истребить, и вот он истреблен. Да и какой еще может быть разговор с человеком, который пытал монахов?!

– Не спорю, что Ярославец был негодяй, – признал Мстислав. – Но почему ты должен становиться на одну доску с негодяем, опускаясь на его уровень? Судил бы тогда его за те преступления, в которых обличаешь.

– Потому что иначе нельзя, – твердо сказал Мономах. – Сам ведь знаешь, что доказать его преступления было невозможно.

Спор их в который уже раз остался незавершенным.


Василька же и Володаря, явившихся к нему с повинной, Мономах великодушно простил, произнеся фразу, вошедшую с тех пор в поговорку:

– Повинную голову меч не сечет.

Смерть Олега Святославовича

Первого августа 1115 года в так и оставленном ему Чернигове умирал князь Олег Святославич. Еще за три месяца до этого он был бодр и даже затеял с Мономахом спор о месте саркофагов Бориса и Глеба, переносимых в новую, каменную вышгородскую церковь. Но вскоре силы начали оставлять его, и вот теперь он лежал на своей постели еле живой.

Верный Борей не оставлял своего господина и не отходил от его ложа. Были в замке, конечно, и другие слуги, а вот из трех сыновей умирающего не присутствовал никто.

Неожиданно за окнами раздался конский топот, а через некоторое время в спальню вошел Мстислав.

Олег Святославич не без труда подал Борею знак рукой, и слуга оставил их наедине.

– А… крестник, – пробормотал умирающий. – Не ждал я тебя. Спасибо, что пришел. Двадцать лет назад воевали мы с тобой. Давно это было… Давно, а как будто вчера. Но я уже старик, умираю вот, а ты немногим моложе, чем я тогда. Сколько тебе сейчас?

– Тридцать девять, – ответил Мстислав.

– А мне сорок два было. На три года только старше, чем ты теперь. Уже и дочери замужем, небось?

– Замужем, – ответил Мстислав.

– За северянами, наверно, – предположил Олег Святославич. – Ты ведь новгородец, все к северянам льнешь. Вот и женился на свейке.

– За северянами, – ответил Мстислав. – Старшая за норвежским королем Сигурдом, вторая – за Канутом, конунгом ободритским.

– И внуки есть?

– Есть один внук. Вторая моя дочь Шалфрида, жена Канута, родила сына. Его назвали Вольдемаром в честь моего отца – Владимира.

Впоследствии старшая дочь Мстислава овдовела и вышла замуж за датского короля Эрика Эдмунда. А овдовев второй раз, немало сделала для того, чтобы ее племянник Вольдемар стал королем Дании.

– Старшему моему сыну Изяславу восемнадцать лет, еще нет у него семьи. Всего же три сына у меня есть. Три сына и три дочери. Младшей десять лет, ребенок, не скоро замуж выходить.

– Десять? Не успеешь оглянуться, как подрастет и пора будет замуж выдавать. Быстро, быстро время идет.

Мстислав не стал упоминать, что его второго сына зовут Всеволод, в честь деда, ненавистного Олегу Святославичу. Тот тоже назвал старшего сына в честь бывшего великого князя, но имя было дано еще до серьезной размолвки, да и не любил Олег Святославич этого своего сына.

– Ты о законных сыновьях, – заметил Олег Святославич. – А незаконные есть?

– Есть один, – покраснел Мстислав. – Самый первый. – Он в который раз подумал о том, что надо найти Любаву, узнать, как она живет, увидеть, возможно, их сына. Мстислав прекрасно понимал, почему словно бежит от их встречи. Он хотел оставить в своей душе юную, прекрасную Любаву, не хотел увидеть постаревшую уже женщину.

– Потом Любечский съезд был. К стене вы меня тогда прижали, – снова предался воспоминаниям Олег Святославич. – А я взял и отбился. Да и Русь заодно развалил. Но все равно… победил твой отец, победил. И меня, и всех… А когда единожды воевал я вместе с ним против Святополка, не поддержал ты своего отца тогда.

Мстислав молчал. О чем было говорить, если Олег Святославич сам спокойно вспоминал о своих грехах? Но это был крестный отец Мстислава. Лишь потому Мстислав и приехал сюда.

– И все-таки оставался ты ему сыном и остаешься, – продолжал Олег Святославич. – А мои сыновья меня бросили. Всеволод где-нибудь грабит или пьянствует, Игорь книги читает или Богу угодные песни поет. И только Святослав… Нет, верю я в своего младшего сына. Должен он приехать. Хоть на похороны мои. Недаром я назвал его в честь отца.

Потом у умирающего начался бред, и говорил он вещи, которых никогда не сказал бы при Мстиславе в своем нормальном состоянии. Олег Святославич проклинал императора Алексея Комнина и четко пояснял, за что проклинает.

Не мог он узнать о том, что шестидесятисемилетнему ромейскому императору остается жить только три года, – порадовало бы это Олега Святославича. Порадовало бы и то, что внук Алексея Мануил вознесет, а затем погубит мощь великой Ромейской империи.

Мстислав же не верил тому, что слышал. Все-таки ведь это был бред… нет, не бред это был в буквальном смысле слова. Но неужели Олег Святославич готов был продать Русь Ромее ради своей власти, неужели ромейский император лелеял такие коварные замыслы? И только крестовый поход, а значит, сам Иисус Христос помешали русскому горю.

Наконец Олег Святославич заснул. Мстислав вышел из спальни; Борей ждал у двери. Он, наверное, слышал слова своего господина, но ничего не сказал об этом. Не сказал и Мстислав. Он сообщил верному слуге, что хозяин заснул, и Борей вернулся в спальню.

Олег Святославич умер во сне. «Но ведь во сне умирают праведники», – поражался Мстислав.

Борей попросил Мстислава остаться на похороны своего крестного отца, если Мстислав, конечно, этого захочет. Тот согласился.

Вскоре, словно выполняя предсмертную волю отца, приехал Святослав Олегович и очень сокрушался (искренне ли?), что не застал отца живым.

Вечером Святослав и Мстислав пили вдвоем в память об умершем, но разговор их, так и не склеившийся, все время обрывался.

Мог ли Мстислав знать, что его младший брат Юрий построит далеко от Киева, на реке Москве, на Боровицком холме, замок (вроде Любечского), где четвертого апреля 1147 года примет для заключения союза Святослава Олеговича. Это будет первым упоминанием будущей столицы в летописи и станет считаться формальным годом ее основания, хотя о том, что Юрий Долгорукий заложил град Москву, летописец напишет только через девять лет.

А самым старым слугой на том пиру (скорее почетным гостем, чем слугой) будет девяностолетний Борей.

Святослав и Мстислав чуть не стали на этих похоронах единственными родственниками усопшего. Родной сын и крестный сын. Крестный сын, и он же двоюродный племянник.

Однако незадолго до похорон прибыл Ярослав, князь муромский, брат покойного. Он явно хотел стать новым князем черниговским – и действительно стал им.

Бывший архонт Олег был погребен рядом с могилой своего отца Святослава. Возвращаясь в Новгород, Мстислав заехал в ближайшую церковь и помолился за упокой Олега Святославича. Он понимал, что после Страшного суда его крестный отец должен отправиться в ад, но все равно помолился, а также попросил прощения у Господа за то, что вопреки данному обещанию на новгородском вече назвал крестного отца Гориславичем.

Войны Мономаха и его сыновей

На следующий год Глеб Полоцкий подошел к левым притокам Припяти и поджег Слуцк. Он захватывал людей между Припятью и Двиной. Глеб по-прежнему не подчинялся Киеву, и теперь это уже имело смысл.

Шестидесятитрехлетний Мономах, все еще способный держаться в седле и руководить войском, отправился воевать против Глеба вместе с двумя сыновьями – смоленским князем Вячеславом и переяславским князем Ярополком. Поддерживали Мономаха и Олеговичи, сыновья Олега Святославича.

Вячеслав взял Орск и Копыс, а Ярополк, мстя за Слуцк, опустошил Друцк и вывел его жителей в новый деревянный город Желди, специально для них построенный. Сам Мономах взял Вячеславль и осадил хорошо знакомый ему Минск.

Тогда Глеб Полоцкий (любивший, кстати, играть в шахматы) сделал совершенно неожиданный ход. Пользуясь отсутствием князя Вячеслава Владимировича, Глеб захватил Смоленск.

Мономах срочно оставил в покое Минск и отправился к Смоленску. Ему пришлось вести переговоры с Глебом, который соглашался оставить Смоленск, но при одном условии: его собственное княжество не тронут. Тогда шел Великий пост, и это дало Мономаху возможность заявить, что он не хочет проливать кровь в такие дни. Глеб откровенно усмехнулся: ведь пост уже шел, когда Мономах начал эту войну.

– Это Полоцкое княжество какое-то заколдованное, – сокрушенно говорил Мономах. – Неужто никогда оно не присоединится к Руси?

Мстислав не участвовал в этом походе, потому что вместе с новгородцами и псковитянами ходил против чуди, называвшейся потом чухонцами и эстонцами. Он захватил город Оденпе, или Медвежью Голову. А впереди… впереди было Балтийское море, открывался путь к столь далеким и милым для Мстислава странам, где он никогда не бывал, но где жили две его дочери и внук Вольдемар.

Мстислав, конечно, рассказал отцу о предсмертных признаниях Олега Святославича. Мономах сильно возмутился наглостью Алексея Комнина, да и покойному Гориславичу от него досталось.

– Русь хотел продать грекам ради власти, – повысив голос, говорил Мономах. – Но нет, не вышло. Не продал и даже не развалил. Слишком сильна Русь, чтобы ее развалить.

Уже почти забылась, да и не была широко известна печальная судьба ослепленного Девгеневича, но оставался у бывшего императора Романа Диогена, кроме Константина, еще один сын, настоящий, – зять Мономаха Леон, живший на Руси.

Получив от Мономаха войско, усиленное на берегах Черного моря, Леон успешно захватил несколько дунайских городов. Однако пятнадцатого августа Леон был подло убит в Доростоле двумя сарацинами, которых подослал император.

Мономах отправил воеводу Ивана Войтишича учредить посадников в сдавшиеся Леону дунайские города. Его сын Вячеслав вместе с Фомой Ратиборовичем пытался захватить Доростол, однако вынужден был отойти от города.

Все же напугали Алексея Комнина, очевидно, сильно (ходили уже слухи о том, что Мономах пошлет Мстислава с огромным войском завоевывать Фракию). И вот в Киев приехал Неофит, митрополит эфесский. Митрополит привез с собой роскошные дары – крест животворящего дерева, чашу сердоликовую, а также венец, златую цепь и бармы Константина Мономаха, деда великого князя. Больше того, склонив Мономаха к миру с Ромеей, Неофит венчал его в Софийском соборе императорским венцом и провозгласил кесарем Руси. Венец, скипетр, цепь и древние бармы хранятся вместе со знаменитой шапкой Мономаха в Оружейной палате. Русские цари надевали их в день своего торжественного венчания.

Мономах, конечно, был доволен тем, что император Алексей, собиравшийся сделать Русь областью Ромеи, готов теперь объявить его кесарем (русские говорили – царем). Но сам он продолжал называть себя великим князем и приказывал называть только так. Больше того, Мономах говорил, что он первый, а не единственный князь Руси.

Захваченные Леоном дунайские города после мирных переговоров вернулись в состав Ромеи.

Вдова Леона Мария, дочь Мономаха и сестра Мстислава, стала монахиней, а ее сын Василий верно служил Руси.

Ярополк Владимирович, став переяславским князем, должен был продолжать вечное дело своего отца и бороться с половцами. Вначале в Переяславле правил его брат Святослав, переживший ребенком в этом городе сильное потрясение, но он умер, не дожив до тридцати пяти. Ярополк занял его место.

Он сражался с половцами в окрестностях Дона и захватил три их вежи, ставшие потом городами, – Сугров, Чешлюев и Балин. Ярополк взял в плен много живших тут ясов, а дочь ясского хана так понравилась ему, что он на ней женился.

Побежденные русскими половцы в ответ разбили берендеев, печенегов и торков (не тех торков, что уже жили на Руси, а торков-язычников). Изгнанные половцами с Дона племена пошли к Переяславлю, но Ярополк при помощи отца избавился от них. Впрочем, избавился только от тех, кто грабил. Многие (да и половцы, как ни странно) остались, не имея княжеств, но подчиняясь киевской власти. Называли их по-разному – свои поганые (поскольку почти никто не принял христианство – их и не заставляли это делать), черные клобуки, черкесы. Так впервые появилось в русском языке слово «черкесы».

Тогда же охотно были приняты Мономахом беловежцы-хазары, жившие когда-то в Козарской крепости на Дону – ее взял Святослав I. Они тоже спасались от половцев и построили в верховье реки Остёр, в ста двадцати верстах от Чернигова, город с каменными стенами, башнями и воротами, который, как и старый, назвали Белая Вежа.

Начиналось то, что было характерно для Руси, а потом и для России – единение разных народов.

Но и войны еще не прекращались. Ростово-суздальский князь Юрий, которому было двадцать три года, единственный сын Мономаха от второй жены, уже показал свои способности и не уступал старшим братьям. Он по Волге плавал в землю казанских болгаров, победил их и вернулся с добычей.

«Повесть временных лет»

В конце бурного этого года Мономах велел Сильвестру, который переехал вместе с ним из Переяславля и стал игуменом в монастыре святого Михаила, довести до нынешнего времени оборванную когда-то летопись, а также разобраться с летописью Нестора, завершенной в 1106 году, еще до смерти Святополка. За несколько месяцев Сильвестр довел современные события, описанные им, напомним, совсем не так, как у Нестора, до 1110 года, но в общей части несторовской летописи почти ничего не исправил и откровенно признался великому князю, что запутался в своей работе.

– Если бы только собственную летопись дописать, это, княже, нетрудно. Но Нестором написанное… Не знаю, что и делать, – сказал Сильвестр.

Мономах отобрал у Сильвестра обе рукописи, будучи разгневанным на монаха, но никак того не наказав. Нестор уже умер, не было в живых и Ивана Турского, чью летопись, видимо, сожженную Святополком, Мономах очень хотел бы прочитать.

Он рассказал обо всем этом Мстиславу, как раз приехавшему в Киев. Мстислав неожиданно почувствовал, что, кажется, возникла возможность выполнить главное дело своей жизни.

– Слышал я от нашего игумена, – сказал Мстислав, – что есть в ладожском монастыре монах Григорий, очень умный человек, прекрасно знающий русскую историю. Живой летописью прозвали его. Может быть, у него получится? А я готов помогать ему и направлять его. Не жалко мне на это времени.

Мономах призадумался.

– Что ж, попробуй, – сказал он наконец и отдал сыну обе рукописи.

Мстислав приехал в Ладогу, любуясь практически новым каменным городом, который был заложен по его приказу меньше трех лет назад. Чуть раньше Мстислав сильно увеличил Новгород и построил в княжеском дворе церковь святого Николая.

Игумен местного монастыря привел гостя в келью монаха Григория. Тот уже явно был готов ко встрече с новгородским князем. Григорий встал из-за своего стола, на котором лежали рукописи, – невысокий, полноватый, с длинными, пышными, гладко расчесанными темно-русыми волосами (где немного пробивалась седина), с густыми усами и широкой бородой. На вид он был немногим старше Мстислава.

Они поздоровались. Мстислав объяснил ситуацию и протянул Григорию обе полученные у отца рукописи.

– Я изучу их, – обещал монах.

На следующей неделе Мстислав снова приехал в Ладогу. На этот раз он шел в келью один, хорошо запомнив дорогу, но, подойдя, постучал.

– Входи, князь, – раздался голос Григория.

– Как ты узнал, что это я? – спросил Мстислав, войдя и поздоровавшись.

– Монахи никогда не стучат. Князья, я думаю, тоже, но ты… Я, как нетрудно догадаться, много слышал о тебе. Наша встреча подтвердила то, что я о тебе думал.

– Что же?

– Ты не такой, как все, – ответил Григорий. Мстиславу нравилось, что монах свободно ведет себя.

– Не такой, как все… Это хорошо?

– Очень хорошо. Будь ты таким, как все, я думаю, ты бы никогда не взялся за это дело… С рукописью игумена Сильвестра все просто. Он писал то, что было нужно твоему отцу. Владимир Всеволодович – наш великий князь; пусть все так и останется. Но вот Нестор…

– Нестор тоже выбил тебя из колеи? Как и Сильвестра, – усмехнулся Мстислав.

– Ничуть. Я знаю, где он врет; знаю, где он говорит правду. Первого, к сожалению, больше… Значит, моя работа за один год не закончится.

– Наша работа, – заметил Мстислав. – Я, конечно, не смогу сделать столько, сколько ты, и у меня достаточно других дел, но то, что я смогу, я сделаю.

Он протянул Григорию руку, и они обменялись рукопожатием.

– Я же говорю, ты не такой, как все, – улыбнулся монах. – Твой отец – великий человек, и он снова объединил Русь, но я не могу представить, чтобы он помогал игумену Сильвестру работать над летописью.

– И еще пожал бы ему руку, – заметил Мстислав.

Они оба рассмеялись.

– Я очень рад, князь, – сказал Григорий, – что ты говоришь: наша работа.

– Только не надо хвалить меня, Григорий. – Мстислав впервые назвал монаха по имени. – Мне просто хочется это делать.

– И прекрасно! Начать же разговор о нашем деле я предлагаю… с самого начала и с самого главного. Ты ведь новгородец, князь.

Мстислав прекрасно знал, что не только в Новгороде, но и во всем княжестве его считают своим.

– Тебе, конечно, известно, что родился я не в Новгороде. Но столько лет! Боже мой, почти тридцать лет! На словах я пришел сюда князем. В двенадцать, мальчиком, у которого еще не сломался голос? Нет, я стал здесь князем. Ты прав, Григорий, я – новгородец.

– А я – ладожанин. Не потому, что я сейчас в местном монастыре; я и родился здесь. Но ведь Ладога недалеко от Новгорода. И как же мне (да и тебе, я думаю) после этого читать такое – Кий, Щик, Хорив и сестра их Лыбедь? Кий был перевозчиком через Днепр, отсюда и название города. И Нестор вынужден это упомянуть (слишком известно), хотя и называет обидной для киевлян мыслью. Мол, не мог Кий быть перевозчиком, а то не ходил бы к Царьграду. Кто его в Царьграде видел? Нет, не нужно добавлять недоказанное, если на то нет необходимости.

Григорий не мог подозревать, что он на два столетия предвосхитил знаменитую фразу Уильяма Оккама: «Не умножай сущностей без необходимости».

– Велик же был город, название которому дал перевозчик через Днепр! – иронизировал Григорий. – А к перевозчику добавили двух братьев, ведь в сказке должно быть три брата. Сестра тоже из сказки – княжна Лебедь. И мы должны относиться к этому серьезно?

– Ты предлагаешь это убрать? – спросил Мстислав, не удержавшись от смеха.

– Ни в коем случае, – неожиданно возразил сам себе Григорий. – Это все известно очень многим. Я думаю, что в этом куске из Нестора не нужно убирать ни слова. Не знаю, как ты, но я не удержался бы и убрал слишком много. Пусть сказочка останется. Имеющий глаза да прочитает.

Но есть и другое, о чем тоже знают многие, пусть даже только в здешних местах. И о чем Нестор молчит.

– Я понимаю, о чем, – кивнул Мстислав. – Призвание варягов. Рюрик, Синеус и Трувор.

– Тоже три брата, кстати, – качнул головой Григорий. – Но это уже не сказка, это просто ошибка. «Синехус» по-шведски «свой род», а «труворинг» – «верная дружина». То есть Рюрик пришел со своим родом и верной дружиной. А это завоевание, между прочим. Вовсе не призвание. Поэтому лучше помолчать и оставить трех братьев. Остальное-то все здесь правильно – Рюрик пришел и основал Новгород, новый город. Да, о многом приходится умалчивать… Ты согласен, князь?

Мстислав несколько растерянно кивнул. Он явно уступал Григорию и понимал это, нисколько не обижаясь. Уже все больше и больше людей в разных странах уходили в монахи, чтобы заниматься наукой. Другой возможности еще не было. Перед Мстиславом сидел ученый. Который огорошил его словами о Синеусе и Труворе.

Григорий снова коснулся этой темы:

– В Изборск и на Белоозеро, где якобы княжили Трувор и Синеус, я думаю, Рюрик просто посылал сборщиков дани. Нет, завоевание; конечно, завоевание… Ты когда-нибудь задумывался о значении слова «варяг»?

– Нет, – покачал головой Мстислав.

– Ворог, враг, – уверенно объяснил Григорий. – С ними, с разными северными народами, приплывавшими из-за моря, воевали еще до Рюрика.

Это явно не была мысль, осенившая его сейчас; он, конечно, считал так уже давно.

Мстислав, еще больше ошарашенный, продолжил беседу:

– Я узнал об этом еще мальчиком. Не о завоевании, конечно, – о призвании. В Новгороде от дружинников. Но я только слышал. Есть летописи, где можно прочитать об этом?

– Есть одна такая летопись, – кивнул Григорий, беря ее со стола и протягивая Мстиславу. – Закончена она в 1050 году, когда мы с тобой еще и не родились, а написана новгородским посадником Остромиром. Почитай ее, князь. А когда прочитаешь, тогда и обсудим. Подлинная рукопись хранится в Киеве, однако я переписал слово в слово.

На прощание Григорий с улыбкой рассказал:

– Ходил я сегодня в город, игумен послал по делу. Говорил там с одним горожанином. Чудные вещи он мне поведал: «Здесь, когда заслоняет небо туча великая, находят наши дети стеклянные глазки, и большие, и маленькие, а другие у Волхова их собирают, когда вода выплескивает». Вот только не показал этих глазок – мол, все дома хранятся. Около ста у него вроде бы там лежит. Усомнился я в этой околесице, а горожанин мне сказал: «Неудивительно мне это; живы еще старики, что ходили за Югру и за Самоядь и видели в тех северных странах, как спустится туча и из нее молоденькие белки выпадут, словно только что они родились, а когда вырастут, расходятся по земле. В другой же раз из тучи маленькие олени падают и тоже, когда вырастают, по земле расходятся». Ссылался на посадника Павла и вообще на всех ладожан. Увидев мое неверие, говорил: «Ты человек грамотный, так читай Хронограф. Там ведь сказано, что в царствование Прова во время дождя из тучи падала пшеница, с водою смешанная, которую собирали и засыпали в большие закрома. И при Аврелии падали на землю серебряные крупинки, а в Африке три громадных камня упали». То ли книгочей, то ли научили его хорошо, но правильно все говорит. Правильно, да неправду. Это ересь дохристианская.

– Когда три года назад, – отозвался Мстислав, – перестраивали Ладогу и был я тут, меня другое интересовало – древние бусы, которые из земли вода вымывала. Любопытно было, как отличаются они от нынешних.

– Ты правильно понимаешь, князь, чем надо интересоваться, – одобрил его Григорий. – Может быть, эти бусы и есть их глазки.

Выходя из монастыря, Мстислав сказал игумену, что Григорий занят очень важным для Руси делом, что исполняет он поручение великого князя. Поэтому, велел Мстислав, не нужно посылать Григория с какими-то поручениями и вообще обременять его какой-то другой работой. А вот если сам Григорий захочет выйти в город, мешать ему не надо. Игумен в ответ лишь послушно кивал головой.


Остромирову летопись Мстислав прочитал за одну ночь и, проспав лишь несколько часов, снова отправился в Ладогу. По приезде Григорий благодарил его за данные игумену приказы:

– Свободен я теперь, как птица в небесах. Только Господу подчиняюсь и тебе.

– Если хочешь мне подчиняться, – произнес Мстислав, – так объясни, как все это понимать. Пишет Остромир, что Новгород не Рюрик построил, а сами словене. А затем то, к чему привык я с детских лет.

– Ну да, – усмехнулся Григорий. – «Наша земля и велика, и обильна, но порядка в ней нету. Приходите к нам княжить и править нами». Веришь ты, князь, в такое призвание?

– Удивляюсь, что раньше верил, – ответил Мстислав.

– Оставим, как написано. Пусть и Новгород был до Рюрика, хотя я уверен, что, завоевав эти земли, Рюрик построил новый город. Ему нужен был свой город, чтобы править там. Рюрик, видимо, называл его по-своему. Это славяне называли новым городом – так в итоге и осталось. Думаю, вначале он правил в Ладоге. По крайней мере ладожане толкуют об этом. Но ведь нельзя же говорить о завоевании… Это повредит самолюбию народному, князь. Все давно минуло, и мы едины. Извини, князь, за такой вопрос, но есть ли в тебе хоть капля славянской крови?

– Как же ты забыл? – улыбнулся Мстислав. – Есть одна тридцать вторая часть этих капель через ключницу Малушу. На одну шестнадцатую с половиной я варяг, на восьмую – свей (что, в общем, одно и то же), на четверть – грек, наполовину – англосакс.

– А я – чистокровный славянин, словенец, – сказал Григорий. – Хоть и ношу греческое имя, да ведь это христианское имя. А славянское, прости, и называть не буду. Негоже это монаху.

– Что же, мы совсем разные с тобой? – спросил Мстислав.

– Отнюдь нет. Мы говорим и думаем на одном языке, а это главное. Это, а не кровь. Кто начнет думать о крови, тут же Сатане служить начнет. Наше главное различие в том, что ты – князь, а я – монах. Так зачем же напоминать о том, что князья у нас не той крови?

– И однако мы пишем о Рюрике, – заметил Мстислав.

– А как же нам быть? – покачал головой Григорий. – О нем все равно не забудут. Или начать летопись нашу со Святослава, первого князя со славянским именем. Забыть о матери его славной, первой нашей христианке Ольге-Хельге. Уж с нее и с мужа ее Игоря все равно пришлось бы начинать, как начал Нестор. А знаешь ли ты, что имя Игорь в некоторых летописях пишется как Ингвар?

Мстислав этого не знал.

– Ингвар – свейское имя, – пояснил Григорий.

Мстиславу стыдно стало, что он, знавший четыре иностранных языка (греческий, латинский, половецкий и англосаксонский), так и не выучил шведский. Не выучил, имея в жилах шведскую кровь и будучи женат на шведке. Английский он выучил благодаря матери, но мать была очень близка к нему, любила его. Мечтала, кстати, что саксы свергнут норманнов и пригласят ее сына, старшего наследника короля Гарольда, стать английским королем. Вместо этого в двенадцать Мстислав расстался с ней, уехав в Новгород, а вскоре она умерла. Если бы Кристина не отделилась от него с самого начала?.. Но разве вправе мужчина обвинять жену за то, что она не полюбила его? Кристина не изменяла Мстиславу (как и он ей), а любить… любить насильно не заставишь.

– Надо отдать должное Остромиру, – продолжал Григорий. – Он прошел между Сциллой и Харибдой (так греки называли два острова в далеком южном море, разделенных узким проливом, по которому очень трудно проплыть, и превратили эти острова в сказочных чудищ). Лучше, чем он, тут не сделаешь… Изгнали варягов, стали воевать между собой и снова призвали варягов. Зачем народу знать, что варяги нападали, были изгнаны, но потом войны между славянскими племенами помогли Рюрику захватить наши северные земли? И три брата, пусть по ошибке они получились, очень кстати.

– Хотя я англосакс по матери, – произнес Мстислав, – не могу не признать, что когда-то саксы завоевали принадлежавшую бриттам Англию (Британией она тогда называлась). Ведь саксы – германское племя, и есть в Германии герцогство Саксония. Англы, соединившиеся с ними, тоже германское племя. Часть бриттов погибла, часть – была изгнана, хотя многие, конечно, продолжали жить там, где раньше. Но досталась мне от матери рукопись «Деяния саксов», привезенная ей из Англии. Написана эта рукопись на латыни. Там говорится, что на бриттов постоянно нападали враги, и, узнав о победоносной славе саксов, бритты направили к ним послов. Все так же, как и у нас, – призвание, просьба о помощи. И саксы якобы послали три корабля с тремя князьями.

– Как похоже! – воскликнул Григорий. – Но ведь никто у нас не знал «Деяния саксов».

– Откуда? – рассмеялся Мстислав. – На всей Руси есть только одна рукопись, о которой мало кто слышал. И появилась она после Остромира, а он ведь не придумал то, о чем писал. Рукопись эту читали трое – моя мать Гита, мой дед Всеволод и я. Ее не читал мой отец – он не знает латыни.

– Я знаю латынь. Дай прочитать, князь, – попросил Григорий. – Согласись, это надо прочитать. Хотя… главное ясно даже с твоих слов. Те, кто придумал легенду о призвании завоевателей-варягов, уж конечно, не слышали легенды бриттов и саксов. Просто когда творятся одинаковые события, их и объясняют одинаково. Победителям приятно показать себя миролюбивыми, если они соединяются с побежденными. Ведь, как я слышал, язык англосаксов близок к германским языкам, но достаточно далек от языка германских саксов.

– Мне известен только один из этих языков, – не стал скрывать Мстислав, – и, я думаю, понятно какой – англосаксонский. Но я тоже слышал, что он достаточно далек.

– И не только из-за англов ведь, – сказал Григорий. – Значит, бритты повлияли на саксов. А когда норманны завоевали прибрежный север Франции и основали свою Нормандию, уже через век они говорили по-французски.

– Но сейчас, – с горечью проговорил Мстислав, – я знаю, что они ведут беседы с саксами при помощи толмача. Это уже почти через полвека после завоевания.

– Потому что они по-прежнему слишком привязаны к Франции, – объяснил Григорий. – Но вернемся к нашей стране. Игорь-Ингвар и Ольга-Хельга назвали своего сына славянским именем. Сами они наверняка уже говорили по-славянски. А вспомни первый договор русских с греками. «Мы от роду Русского»… И дальше, – Григорий стал читать по памяти, как любил делать Мстислав, лишний раз убедившийся, сколько у них общего с этим монахом, – Карл Ингелот, Фарлов и другие. А спустя тридцать семь лет, и тоже от рода Русского?… Вначале – Вуефаст, Слуду, Прастен Акун и другие. Все как прежде, причем Слуду и Прастен Акун – племянники князя Игоря. Потом начинается ославянивание в концовке, и часто очень сильное – Прастен Тудоров, Либиар Фастов и в таком духе. Наконец купцы. Сначала варяжские имена – Адунь, Адулб и остальные. И вдруг совсем славянские – Вузлев, Синко, Борич. Скорее всего, ни одного славянина там не было (разве что трое последних). Но ославянивание началось. Вот такие победители и хотят показаться миролюбивыми. А побежденные, теша свое самолюбие, хотят показать, что они просто призвали победивших.

– А считаешь ли ты, что слова «Русь», «русский», «росс» пришли из других стран? – спросил Мстислав, сам давно уже в этом убежденный.

– Конечно, – ответил Григорий. – Есть же на севере Германии такой народ, как пруссы. Есть в Швеции город Руслаген, в Норвегии – город Русенборг, на севере Германии – город Росток. У нас же, заметь, слово «росток». А откуда появились в нашем славянском языке такие слова, как «русый», «роса»? Реку Рось так назвали, когда она вошла в состав нашей земли при Ярославе Мудром. Конечно, многие слова и названия появились уже позже, когда страну все называли Русью, а народ – русскими и россами. Но ни одно не появилось раньше. Зато те же пруссы называли северный рукав Немена Руссою. Отсюда, возможно, и название их земли – Пруссии. Мы сейчас называем окрестности этой Руссы Порусьем – не похоже ли? И наконец, я точно знаю, что за двадцать лет до прихода в наши края варягов был в Швеции народ россы. Не те ли варяги, которые пришли к нам?

Мстислав остался вполне удовлетворен.

– А три брата, три друга часто встречаются в сказках, – продолжил Григорий прежнюю тему. – Вообще, число три очень ценили в языческие времена. Как видно, души этих язычников чувствовали Святую Троицу.

– Не только три брата – три сестры тоже, – сказал Мстислав. – Моя мать рассказывала мне легенду об одном из бриттов, королей Англии, – короле Леаре и трех его дочерях. Легенду, очень похожую на сказку. Леар будто бы вступил на престол больше двух тысяч лет назад. Две его старшие дочери были хорошими, а третья – плохой, но потом, конечно, все оказалось совсем наоборот. Как это похоже на сказки о трех братьях.

– Очень похоже! Вот, я говорю, и оставим трех братьев.

– А как быть с Вадимом? – спросил Мстислав.

– Не стоит о нем, – покачал головой Григорий. – Хоть и велика память почти через два с половиной века, не стоит. Рюрик убил Вадима Храброго и его соратников, а потом много новгородских мужей бежали из Новгорода в Киев. Это, конечно, правда, но не должно такого быть после призвания. Не будем поминать и деда его Гостомысла… Кстати, не узнаем мы никогда их настоящих имен. Не удивляйся, ведь это не имена, а прозвища. «Вадим» от слова «вадить», то есть подстрекать – подстрекать к восстанию. «Гостомысл» – тот, кто мыслил в пользу гостей, купцов. Ведь после завоевания приплывающие сюда варяги были уже не грабителями, а купцами.

Мстислав и Григорий не могли, конечно, представить, что имя Вадима не забудется и станет христианским, из-за чего придется придумать какого-то ромейского святого со славянским именем, якобы жившего за много веков до этого.

– Что же до Аскольда и Дира, то раз мятежные новгородцы бежали к ним, то, значит, эти два варяга отделились от Рюрика. Надо сказать об этом, но не слишком резко.

– Может быть, так, – предложил Мстислав, – Рюрик раздавал своим мужам Ростов, Полоцк, Муром, Аскольд же и Дир, не родственники ему, но тоже варяги, отпросились со своей родней в Царьград, а по дороге оказались в Киеве и остались там.

– Спасибо, князь, – поблагодарил Григорий. – Знал я, что ты поможешь мне. К тому же Аскольд и Дир действительно ходили к Царьграду, хотя удачи там не снискали.

– Можно еще сказать, что Рюрик сначала жил в Ладоге, а через два года переехал в Новгород. Вроде бы и не говорится о том, что город построили, но…

– Имеющий глаза… Еще раз спасибо, князь. А дальше – главное, то, что было на самом деле. Одного мы так и не узнаем, были споры между Рюриком и Олегом или нет. Думаю, что были, не могло их не быть. Рюрику хватало завоеванных земель, а Олегу хотелось большего. Но раз не знаем, так и промолчим. И без того хватает правдивых событий. Легенду о смерти Олега тоже оставим, как и его торжественные похороны в Киеве на Щековиче. Хотя посадник Павел (и не только он) уверен, что Олег похоронен в Ладоге. Я думаю, что, подписав договор с греками, на следующий год он решил вернуться на родину, оставив править уже взрослого князя, но по дороге, неподалеку от Ладоги, его укусила змея. Отсюда и возникла известная нам легенда.

– Вот что меня смущает, – продолжил Григорий. – Написано, что был у Рюрика сын Игорь, которого Олег при взятии Киева показывал Аскольду и который до смерти Олега женился на Ольге. Этот Ингвар, как ты знаешь, погиб, когда второй раз пришел к древлянам за данью. Жадность погубила Ингвара… Все эти истории про сжигание бани, про раздачу воробьев и голубей кажутся мне сказкой. В отравление опоенных медовухой древлян я верю, но, опять-таки, не будем ничего менять (не зная к тому же, что там было на самом деле). Одно ясно – отомстила Хельга за своего мужа и ходила, конечно, воевать на древлянскую землю. И, конечно, не могла она не взять с собой своего сына Святослава, нового великого князя. Только он ведь был еще ребенком! Но, поскольку Олег княжил тридцать один год, а Игорь – тридцать три, Игорю в год его гибели было больше шестидесяти четырех лет. Ладно, маленького ребенка можно иметь и в такие годы (хотя поздновато, конечно). Да и не его это может быть ребенок – прости меня, Господи. Старшие же сыновья могли, допустим, умереть. Но ведь читаем мы, что в 6411 году привели ему из Пскова невесту Ольгу. Она могла быть псковитянкой, но, уж конечно, не славянкой (со своим-то именем Хельга). Допустим, в том году ей было пятнадцать лет. Значит, в пятьдесят восемь (или около того) у нее был маленький ребенок (что невозможно). За год до этого к ней сватался древлянский князь Мал. Это, конечно, можно объяснить его желанием стать великим князем. Но зачем через восемь лет (то есть когда ей было приблизительно шестьдесят четыре) к ней сватался император Константин? Умерла же Хельга примерно в восемьдесят лет. Такое возможно, женщины живут дольше мужчин, но невозможно все остальное.

Обрати внимание, князь, и на то, что с 6429 по 6448 год мы находим только два сообщения, притом довольно коротких и касающихся одной Ромеи. То есть за целых девятнадцать лет у нас ничего не отмечено. Следующий подобный пропуск мы находим между 6456 и 6463 годами – всего семь лет.

Я думаю, что было два Ингвара – сын Рюрика и его внук. Отсюда и упоминание у Остромира об Игоре Старом. О первом Ингваре сказано мало, и совсем необязательно его жену, упомянутую только раз, звали Хельгой. Это жену второго, безусловно, звали именно так.

И почему так много о Ромее? Не была ли Русь тогда областью Ромеи? А летописцы потом вымарали все. Если так, становится понятно, почему в 6449 и в 6452 годах Ингвар Второй нападал на Царьград, и об этом уже летописцы писали подробно.

– Но ведь, если Русь была областью Ромеи, мы должны были принять христианство, – заметил Мстислав.

– Его мог принять Ингвар Первый, и, если так, он, конечно, крестил своего сына. А Ингвар Второй, как позже Всеслав Полоцкий, от христианства отрекся. Сколько лет было во время сражения с древлянами Святославу? Судя по тому, как он бросил копьем в древлян, лет пять, я думаю. Если так, он родился в тот год, когда его отец первый раз напал на Царьград. Он не мог крестить своего сына, тот и родился, и погиб язычником. А вот Хельга была крещена и оставалась христианкой. Быть может, она ездила в Царьград именно для того, чтобы подчеркнуть это. И я верю в то, что она призывала своего сына принять христианство, но сын уже управлял дружиной.

– Почему же она не сделала этого, когда он еще был маленьким? – спросил Мстислав.

– Быть может, влияние мужа отторгло ее от веры, – ответил Григорий. – Но затем вера вернулась, и потому Хельга поехала в Царьград. А сыну уже было (возможно) четырнадцать лет – на него, конечно, влияла дружина.

Мстислав не забыл, каким он сам был в четырнадцать лет, и кивнул.


Но снова все осталось так же, как у Нестора. Мстислав уже начал разочаровываться в Григории – не в Григории-человеке (как человек тот был ему очень даже симпатичен) и не в Григории-ученом, выдавшем столько интересных предположений, а в окончательном авторе летописи. Однако это разочарование сразу прошло, когда Григорий заявил, что о князе Владимире хочет писать чистую правду.

От Григория Мстислав узнал много неизвестного ему о принятии христианства.

– Люди воевали за свою веру, – рассказывал Григорий. – А проигрывая превосходившим их в силе, сжигали свои дома, погибали вместе с собственными детьми, чтобы те не стали христианами. А все эти крещения – в Киеве, в Новгороде, в других городах. Людей загоняли в реку, и, если они не хотели креститься, их просто топили. Как это могло не подействовать на остальных?.. А ведь христианство надо вводить не силой – духом надо вводить.

Обо всем этом Григорий, правда, писать не хотел.

– Язычество погибает, дотлевают только огарки. Но пусть этот огонь не разгорится вновь, пусть не погаснет уже пламенно горящий наш светильник. Это их светильник должен окончательно потухнуть, как в Книге Иова. Помнишь пятый и шестой стих шестнадцатой главы?

Про остальную жизнь князя Владимира Григорий писал, не стесняясь ничего. Мстислав понял, как мудр Григорий, как точно он знает, что нужно сохранять, о чем умалчивать.

– Люди еще не дозрели до того, чтобы полностью знать историю, – пояснял сам монах. – Рано или поздно они дозреют.

Понимал Мстислав и то, что нужно будет спрашивать разрешения отца. Когда Григорий закончил писать о Владимире, Мстислав поехал в Киев, и Мономах ознакомился с этой частью рукописи. Мягко говоря, не любивший своего, как он сам говорил, проклятого тезку, Мономах вычеркнул лишь некоторые места (например, о том, что князь любил развлекаться сразу с несколькими женщинами одновременно). Остался даже рассказ о том, как убили во имя языческих богов двух варягов-христиан, отца и сына. О том, что к этому имел отношение сам князь (как то было на самом деле), не упоминалось. Но фраза про то, как Владимир со своими людьми приносил жертвы статуям-кумирам, была оставлена.

Однако Мономах настаивал на введении известной легенды о выборе Владимиром веры после разговоров с представителями разных религий.

– Конечно, – говорил великий князь, – этот многоженец и развратник думал только о выгодных отношениях с Ромеей. Но для силы христианства разумнее оставить сказку. Интересно, конечно, получается, – усмехнулся Мономах. – Решил принять христианство и потому отправился брать христианскую Корсунь. Херсонес по-гречески. Ну да ладно.

– А как быть с тем, что, приняв христианство, Владимир остался многоженцем и развратником? – спросил Мстислав.

– А вы перемешайте места, – посоветовал Мономах. – Расскажите о многоженстве и разврате до тех пор, как он примет христианство. Но только не упоминайте, что, женившись на Анне, он отказался от прежних жен, от наложниц, перестал блудить со всеми с кем ни попадя. Достаточно просто сказать, что он жил в христианском законе. Еще… Упомяните смерть Анны, но упомяните и смерть Рогнеды, а также еще одной жены Владимира, Малфриды.

– Почему смерть только этих двух?

– Потому что они умерли раньше Анны.

Когда летопись стала известна многим, это сильно пошатнуло их почтение к Владимиру Первому. Конечно, он оставался святым; но уже через пару веков был лишь местным святым в одном из княжеств. Потом кровавое принятие им христианства все-таки одержало свою победу. Владимир вновь стал святым на всей Руси. Больше того, его кощунственно назвали равноапостольным (равноостопольным, как шутили в кабаках).


Но самое поразительное началось, когда Григорий стал писать о приходе к власти Ярослава Мудрого.

– Святополк Первый, – говорил Григорий Мстиславу, – как и Святополк Второй, был туровским князем. Стал он им в восемь лет, и об этом упомянуто в перечне. Однако во втором перечне, после смерти Вышеслава, Святополк не назван (как и Изяслав Полоцкий). И почему он вдруг оказался в Киеве, когда умер его отец? Сам знаешь, из Турова в Киев скакать долго, помнишь, как долго добирался в стольный град другой Святополк. Если Святополк Первый скакал из Турова, узнав о смерти отца, он должен был оказаться там восьмого, девятого, десятого августа. А пишут, что еще двадцать четвертого июля по его приказу убили Бориса, и при этом Святополк якобы уже находился в Киеве.

О том, что Бориса, возможно, убили варяги Ярослава, Григорий знал и обратил внимание на некоторые детали:

– Нестор, скорее всего повторяя старого летописца, пишет, что обезглавленное тело принадлежало Георгию Угрину, хотя сам утверждает, что тело не было опознано. Как могли убийцы, уже везя тело Бориса, убедиться, что тот дышит? Как мог об этом узнать Святополк, приславший своих варягов? Или он проверял?.. Нет, князь, гораздо убедительнее то, что говорили твои дружинники, и то, что я сам давно слышал у нас в Ладоге. Я знаю, князь, что у твоей жены есть какой-то свейский перевод норвежской рукописи. Не попросишь ли у нее? Вдруг там что-то найдем?

– Конечно, попрошу, – сказал Мстислав.


Кристина с присущими ей спокойствием и медлительностью принесла мужу рукопись. На следующий день Мстислав снова был в Ладоге.

– Это «Эймундова сага», – радостно сказал Григорий. – Эймунд – норвежский конунг, побратим Олафа II Святого. Олаф захватил власть над землями девяти конунгов (включая землю Эймунда) и стал королем Норвегии.

Он начал быстро просматривать другие страницы, а потом рассказал Мстиславу о прочитанном:

– Эймунд не желал враждовать с ним и отправился на Русь, которую они называли Гардарики (у нас ведь, в отличие от них, было много городов). Он пишет, что конунг Вальдемар (конечно, Владимир) разделил власть между тремя своими сыновьями. Ярицлейв (Ярослав) держал Хольмгард. Хольмгард – это Новгород, ведь Ярослав княжил именно там. Видимо, так город назвал еще Рюрик, и жаль, что мы не можем об этом упомянуть. Окончательно все подтверждает то, что Ярицлейв был женат на дочери Олафа, ведь Ярослав действительно был женат на дочери Олафа (и потому радушно встретил Эймунда с его отрядом). Партилью держал Вартилав – Брячислав Полоцкий. Тут Эймунд ошибся, ведь Брячислав не сын, а внук Владимира, его отцом был уже умерший Изяслав. Но самую большую часть получил Бурислав. Он держал Кенугард – как пишет Эймунд (скорее он, конечно, не писал сам, а говорил), лучшее княжество во всех Гардариках. Киев, конечно же, Киев… Бурислав… Борислав… Вот оно! Меня всегда смущало это имя. Глеб – тут понятно, вариант свейского имени Глен. А Борис? Похоже на французское Морис… Но нет, это не полное имя, это сокращение. Его полное имя – Борислав!

У Мстислава мурашки шли по коже.

– Что же дальше?

– Борис (будем все-таки называть его так, как привыкли) потребовал у Ярослава отдать часть земель. Да, Борис, уже якобы убитый. Ярослав отказался и победил Бориса. Возможно, Ярослав даже захватил Киев. Через год Борис напал на город, где правил Ярослав (Киев?), но был отбит. Однако Ярослава ранили в ногу, и хромал он до самой смерти. Хромцом летописцы впервые назвали его в 6524 году, через год после смерти Владимира. Воевал он якобы со Святополком, но, согласно Эймунду, чьи слова, как слова чужестранца (тем более близкого к Ярославу), вызывают гораздо больше доверия, воевал с Борисом. А еще через год…

– То есть было три битвы? – уточнил Мстислав.

– Две. Первая состоялась на Днепре в год смерти Владимира. Вторая – в Киеве – на следующий год. Ты обращал внимание, как похожи у Нестора описания двух битв Ярослава – якобы со Святополком. Даже многие слова совпадают – «поидоша противу собе», «и оступишися», «одоле Ярослав». Это просто описано одно сражение – киевская битва Ярослава и Бориса в 6524 году. Третья же битва не состоялась, хотя Борис готовился к ней.

– Потому что его убили, – кивнул Мстислав, – варяги Ярослава Эймунд и Рагнар. Эймунд… Тот самый Эймунд?

– Да, – произнес Григорий. – Эймунд признается, что лично, своей рукой отрубил голову Буриславу. Я думаю, что Борис был действительно убит в ночь на двадцать четвертое июля, только не в 6523-м, а в 6526 году. И поскольку Святополку (а мы-то уже знаем, что воевал Борис) приписывают союз с печенегами, то, значит, Борис включил в свое войско печенегов.

– Против которых, как принято считать, он сражался?

– Мог и сражаться. А потом сделать своими союзниками.

Не Мстиславу надо было объяснять, что в их роду это вещь обычная.

– Не случайно даже Нестор пишет, – продолжал Григорий, – что Бориса, которого киевляне якобы хотели видеть великим князем, похоронили в Вышгороде. Объяснить, конечно, легко – похоронили тайно, дабы не узнал об этом Святополк Окаянный.

– А где был Святополк? – спросил Мстислав.

– Я полагаю, что он был отправлен отцом в темницу и потому не поминается во втором перечне, – сказал Григорий. – После смерти Владимира Святополку удалось бежать – в Польшу, к своему тестю королю Болеславу Храброму. Пока Ярослав и Борис бились между собой, он готовился к тому, чтобы отвоевывать златой престол, на который, как старший сын (пусть приемный – это неважно), имел полное право. И через год после смерти Бориса польско-немецкие войска во главе со Святополком и Болеславом Храбрым взяли Киев. Даже Нестор вынужден упомянуть о том, что Ярослав бежал в Новгород. Нестор только умалчивает, что Ярослав бросил на произвол судьбы свою мать и восемь сестер. К одной из них, Предславе (как утверждается, любимой сестре Ярослава), за четыре года до этого неудачно сватался Болеслав. Можно представить, какая ужасная участь ждала несчастную. Но винить в том надо, конечно, не Святополка, а Болеслава Храброго и – это главное – Ярослава.

Святополка же киевляне встретили весьма дружелюбно. Поляки и немцы через пару месяцев покинули Киев. А Ярослав собирался бежать в Швецию, к королю Олафу. Это новгородцы отговорили его и практически заставили отвоевывать Киев. Отвоевать, как известно, удалось. Святополк скрылся неизвестно куда и где-то умер. Но тот летописец, у которого взял эти слова Нестор, указывает почему-то на могилу в пустынном месте. Ты знаешь, князь, отчего так сказано?

– Отчего?

– Вспомни «Левит»: «А козла, на которого выпал жребий для отпущения, поставит живого перед Господом, чтобы совершить над ним очищение и отослать его в пустыню для отпущения и чтобы он понес на себе их беззакония в землю непроходимую».

– То есть, – поразился Мстислав, – летописец намекал, что Святополк – козел отпущения? – Это выражение уже тогда стало нарицательным.

– Да, именно так, – кивнул Григорий. – Обрати внимание и на то, что Изяслав Ярославич назвал своего сына, хорошо памятного всем нам, Святополком. Почему-то никто об этом не задумывается. Значит, тогда бедного князя еще не считали братоубийцей.

– Моя жена Кристина больше не может рожать детей, – произнес Мстислав. – Если бы у меня вновь родился сын, я бы назвал его Святополком.

Григорий считал, что Глеба тоже убили по приказу Ярослава, но произошло это совсем не так, как принято было считать, и произошло позже.

– То, что написано у Нестора, вообще ни в какие ворота не лезет. Если Глеб торопился, желая застать отца живым, зачем он устроил какой-то кружной путь через Смоленск? Я думаю, что он, уже зная о смерти отца, ехал в тот город, где стал князем. Это княжество ему мог дать только брат Борис, получивший златой престол (раз княжил в Киеве). Утверждение Эймунда о разделении земель между тремя братьями, достойное более ранних времен, – это просто ошибка. Он назвал трех самых сильных князей. Русь, конечно, оставалась единой, хотя не в первый и не в последний раз ее постигла междоусобица. Глеб должен был воевать на стороне Бориса и, возможно, погиб в бою.

– Заметь, князь, – сказал Григорий, – никого из своих сыновей Ярослав не назвал Борисом или Глебом, не назвал их христианскими именами Романом или Давидом (Давыдом). Как мог он называть сыновей в честь своих врагов? Только его внуки получили эти имена – Давыд, Роман, Глеб. Причем отец у троих был один – Святослав Второй. Четвертый внук – Давыд Игоревич. Еще язычник Всеслав Полоцкий назвал сыновей Глебом и Борисом.

– Считаешь ли ты, – казалось бы, сбиваясь с темы, спросил Мстислав, – что Святослав Древлянский был убит по приказу Ярослава?

– Считаю.

– Почему же тогда Ярослав назвал своего сына Святославом?

– Святослав Древлянский, – ответил Григорий, – я думаю, не принимал участия в междоусобице. Но, видя братолюбие Ярослава, решил бежать. Ярослав, возможно, опасался, что брат решил собирать войска против него (он не был законным князем, как и его отец, он мог опасаться чего угодно; позже твой тезка, Мстислав Храбрый, подтвердил это). Однако Святослав Древлянский был убит за пределами Руси, вину Ярослава могли предполагать, но доказать не могли. Ярославу даже выгодно было назвать своего сына Святославом.

Мстислав остался вполне удовлетворен таким ответом.

Он поделился с Григорием своими давними мыслями о задуманном аресте Судислава, о возможном отравлении Болеслава Храброго. Григорий вполне допускал возможность этого.

– И ты, – поражался Мстислав, – начинавший править летопись совсем иначе (а точнее, совсем не править), готов написать как правду то, что не доказано, то, что ты… точнее, мы с тобой только предполагаем.

– Я знаю, когда надо молчать, и знаю, когда надо говорить, – смело произнес Григорий. – У нас получилось с Владимиром – спасибо твоему отцу. Надеюсь, что получится с Ярославом и Святополком. И не забудь поблагодарить свою супругу за такую ценную рукопись.


Мстислав снова поехал в Киев. Однако Мономах, не испытывавший никакой антипатии к Ярославу Мудрому, отказался переделывать устоявшийся взгляд на историю. Он позволил лишь написать об убийстве Ярославом новгородцев, о его бегстве из Киева (но не упоминая про мать и сестер), о том, что Ярослав отказался платить дань отцу (хотя это был лишь один из двух возможных ответов на спорный вопрос).

Огорченный Мстислав заговорил о другом – о том, о чем он заговорил бы в любом случае:

– Надеюсь, отец, ты не забыл про мою первую любовь. Я сейчас, как ты знаешь, часто бываю в Ладоге. Могу ли я знать, в какой деревне под Ладогой живет Любава?

– Когда ты был молодым, я бы не ответил тебе, – сказал Мономах. – Но теперь тебе сорок два, на год больше, чем было мне, когда ты отказался от своей девушки и женился на Кристине. Ты отец взрослых сыновей и замужних дочерей. Только… Решай сам, но я бы не стал этого делать на твоем месте. Насколько она моложе тебя?

– На год.

– Ты увидишь постаревшую женщину. Лучше бы она осталась в твоей памяти юной и прекрасной.

– Я уже принял решение, отец.

И Мономах сказал Мстиславу, в какой деревне живет Любава.

Встреча с Любавой

Сначала Мстислав приехал в Ладогу и огорчил Григория, сообщив ему об отказе отца.

– Жаль, – вздохнул монах, – очень жаль. Но о Владимире нам удалось сказать большую часть правды. А Святополк… Когда-нибудь люди разберутся во всем. Ведь есть же сага. А те, кто умеет думать, на Руси никогда не исчезнут.

Потом Мстислав поехал к Любаве. Сердце у него колотилось так, как будто он снова стал юным.

Оказавшись в деревне, он спросил у первой же шедшей навстречу женщины, где живет Любава. Та, поклонившись, рукой показала ему на дом, который находился совсем недалеко, а потом спросила:

– Что, княже, наказывать ее будут?

Мстислав уже давно привык к тому, что его узнают незнакомые люди. Удивил его вопрос. За что должны были наказывать Любаву?

У дома стояла тучная старуха, задумчиво глядевшая вдаль. Не дряхлая старуха, но уже старая женщина. Мстислав понял, что это и есть Любава, пусть ему не хотелось верить в такое.

Любава узнала его сразу.

– Здравствуй, князь, – улыбнулась она, показав, что у нее сохранились не все зубы. – Приехал все-таки. Я уже думала – никогда не приедешь.

Из дома вышел молодой бородатый мужчина. Мстислав понял, что это его сын, старший сын. Тот не без интереса посмотрел на Мстислава (однако не поклонился), а матери не сказал ни слова.

Потом появился мужчина намного старше. Это явно был муж Любавы. Он поклонился Мстиславу, а на жену посмотрел с какой-то лютой ненавистью в глазах. Потом оба сели на коней и ускакали.

– Он тебя бьет?! – крикнул Мстислав, хватая Любаву за плечи. – Скажи, и я прикажу покарать его!

– Успокойся, князь, – сказала Любава, убирая его руки. – Кто не бьет свою жену? Ну, ты не бьешь, конечно.

– Мой отец, – заметил Мстислав, – никогда не бил своих жен.

– Вас, – засмеялась Любава, – наверно, только двое таких на всей Руси.

– Мой муж, – она почему-то понизила голос, хотя их никто не слышал, – любит нашего сына как родного. Других детей я не родила – не хотела. Меня дед научил определять по звездам, когда можно зачать. И я ловко обманывала мужа, говоря, что у меня кровь течет, хотя кровь не текла. Посты мне тоже помогали… Хоть какая-то польза от христианства. – Любава снова засмеялась.

Мстислав понял, что Любава родила от него сознательно. Она, конечно, хотела выйти за него замуж.

– Мне показалось, – произнес Мстислав, – что твой муж не любит тебя.

– Это мой сын не любит меня, – почему-то безо всякой печали в голосе призналась Любава, – а муж меня ненавидит. И мы давно не спим в одной кровати. Да меня многие здесь ненавидят, – спокойно добавила она.

– За что? Твоя соседка, – сказал Мстислав, – у которой я спрашивал, в каком доме ты живешь, спросила, накажут ли тебя. Чем же ты провинилась? И как может сын не любить родную мать?

– Первые годы здесь я очень тосковала по тебе, – начала Любава. – И однажды, в день Великого Рода, который христиане называют днем Ивана Купалы… Ох, до чего смешны эти попы! Домовой и кикимора живут за печкой, а попы внушают людям, что кикимора живет на болоте. И многих уже убедили, столько сил положили на это. А кикимора, как и раньше, живет за печкой. – Любава расхохоталась, а Мстислав почувствовал, что старая на вид Любава осталась молодой в душе.

– Ты видела домового и кикимору? – спросил Мстислав.

– Не видела. Но я много раз, потеряв какую-то вещь, клала на стул свой лучший платок (так положено) и просила их помочь найти. Всегда находила. – Она улыбнулась, а Мстислав подумал: «Кажется, она счастлива. Странно! Ее ненавидит муж, ненавидят многие соседи, не любит сын…»

– Расскажи про день Ивана Купалы, – попросил он.

– Великого Рода, – поправила его Любава. – Я, тогда еще не старая (да я и сейчас не старая!), созвала юных парней и девушек отметить праздник ночью в лесу. Сказала, что мы будем прыгать через костер (кто захочет), купаться в реке. Тут и христианское название помогло (это потом я рассказала о Роде и других богах, богинях), да и купаться ведь летом приятно, даже ночью.

Я первая разделась догола, это сделали многие другие, особенно парни… Наконец это сделали все. И случилось то, что должно было случиться.

– Каждый любил каждую?

– Ты хорошо все помнишь, князь. Конечно, за один раз этого получиться не может. Но мы стали встречаться часто. День Рода, конечно, отмечали всегда, но это особый день, а есть и другие.

Я еще давно говорила тебе, что такое происходит в деревнях. Здесь этого не происходило, но я это начала и продолжаю. Жалко, что девушек меньше, чем парней. Но я нашла выход. Девушки отдавали мне свои отрезанные волосы, а я из них делала девичьи прически для ребят. Надеть такую прическу, накраситься, и парень превращается в девушку. Один лучше, другой хуже, но превращаются все. И другой парень любит такого, как девушку.

Мстислав вспомнил, как, рассказывая о германских мучениях несчастной Евпраксии, его отец употребил слово «мужеложство». Мстислав тогда постеснялся спросить, но попробовал сам догадаться, что это такое. И, как выяснилось, догадался.

– Девушки тоже любят друг друга, – не прерывала свой рассказ Любава. – И я люблю девушек, а они – меня. И парни любят меня. Уже не один говорил мне, что приятно после юной девушки любить меня – разнообразие получается. И я знаю, что они говорят искренно. Мы ведь все любим друг друга. Зимой (терпеть не могу зиму!) встретишь своего или свою, улыбнешься, получишь улыбку в ответ – и теплее на душе становится. Не только на душе – даже тело теплеет.

Мне странно теперь, как можно страдать от несчастной любви (а ведь я страдала). Столько чудесных людей вокруг! Я по-прежнему люблю тебя, князь, и с радостью отдалась бы тебе (только ты, конечно, этого не захочешь). Немного выделяю как своего первого, но теперь я люблю других правильно.

Конечно, после того как об этом узнали в деревне, девушек к нам приходит меньше. Многие пришли бы, но им ведь хочется выйти замуж. Зато тех, кто все-таки пришел, мы никогда не потеряем – замуж их никто не возьмет. И я уже выбрала себе преемницу, которая годится мне в дочери.

– И никто не забеременел? – иронически спросил Мстислав. – Звезды?

– Не только. Парень может вовремя вылить на тело девушки то святое вещество, из которого исходит жизнь, а девушка – обмазать тело святым веществом. Есть и другие способы, которых вы не знаете; которых мы с тобой тогда не знали.

Мстислав пошатнулся и вцепился в своего коня, рядом с которым стоял.

– Парни, конечно, хотят жениться и завести детей. Некоторые после этого становятся нашими врагами. Но большинство, и женившись, остаются с нами. Из взрослого мужчины, понятно, девушку не сделаешь. Только нам и юных парней хватает.

– Неудивительно, – сказал Мстислав, – что тебя не любит сын, ненавидят муж и многие соседи.

– Они писали на меня доносы, я знаю. Ты получал эти доносы?

– Нет. Я все узнал только сейчас, от тебя.

– Значит, в твоем окружении не забыли, что я была твоей подругой. Потому доносы до тебя и не доходят.

Мстислав понимал: он должен прекратить свальный грех, который творят в одной из деревень его княжества. Понимал он и другое: то, что никогда этого не сделает. Любава явно не сомневалась в этом: на ее лице не было ни тени страха.

Мстислав ускакал, так и не простившись. Он много лет хранил память о первой и единственной любви; теперь от этой памяти ничего не осталось.

Скача в Ладогу, он старался не думать о Любаве и посмотреть на все шире. Ведь такое, как когда-то рассказывала ему Любава, происходило не в одной деревне. Язычество умирало, но оно явно умрет не сразу. Века через два забудут о Роде, но в день несчастного Иоанна Крестителя все равно многие будут совершать свальный грех. Только Бог силен; рано или поздно это прекратится.

Приехав в Ладогу, Мстислав зашел в местную церковь и, попросив оставить его одного, долго молился за Любаву, понимая, однако, что отмолить грехи развратившей многих некрещеной язычницы невозможно.

«А может быть, и не надо мешать Любаве, мешать тем, кто с ней, жить по-своему, – неожиданно подумал Мстислав. – Это дьявол, – тут же сообразил он, – приносит мне такие мысли. Неужели он еще надеется сбить меня с пути истинного?»


Когда Мстислав в следующий раз был в Киеве, отец спросил у него:

– Ну как, встретил свою первую любовь?

– Встретил, – ответил Мстислав.

– И что скажешь?

– Ты был прав, отец. Лучше бы мне было ее не видеть.

Мономах остался доволен таким ответом. Он всегда был доволен, если оказывался прав.

Шахматистка

В начале 1118 года Григорий закончил свою летопись, потратив на нее меньше двух лет. Незадолго до этого умерла жена Мстислава Кристина.

Хоть Мстислав и не любил Кристину, он привык к ней, она не сделала ему ничего плохого, у них были общие дети. И он переживал из-за ее смерти. Умерла она внезапно – еще вечером была такой, как обычно, а проснувшись, Мстислав увидел ее мертвой.

Григорий решил назвать летопись «Повестью временных лет» (и Мстислав, и Мономах одобрили это название). Она не сохранилась до наших дней, но ею открывались сохранившиеся русские летописи. Первой из них была Лаврентьевская летопись 1377 года, автор которой внес в «Повесть» некоторые добавления, в основном касавшиеся религии, а не истории. К сожалению, там было потеряно описание последних семи лет, которое сделал Григорий.

Автор Ипатьевской летописи двадцатых годов XV века, сделав вступление от себя, привел отрывок. Не обошлось, однако, без серьезного искажения. Оказалось, что Ярославец якобы не был убит, а заключил мир с Мономахом. Но другие летописи открыли правду. Завершалась «Повесть временных лет» в Ипатьевской летописи так же, как у Григория, – известием о смерти императора Алексея Комнина, названного царем, и о приходе к власти его сына Иоанна.

В этом же году Мономах, справедливо не доверявший киевским боярам, призвал в столицу новгородских бояр. Призвал он и Мстислава. Еще достаточно сильный, несмотря на старость, но чувствовавший, что становится слабее, он нуждался в помощи старшего сына. Заодно Мономах собирался готовить Мстислава к златому престолу.

Мстиславу было очень грустно расставаться с Новгородом и новгородцами. Однако он был согласен с отцом и понимал необходимость своего переезда в Киев. К тому же не со всеми новгородцами он простился.

Конечно, Мономах оставил в Киеве лишь часть новгородских бояр (тех, кому он особенно доверял, во многом полагаясь при этом на мнение Мстислава). Остальные дали ему присягу на верность и возвратились в Новгород. Боярин Дмитрий Завидович был назначен посадником.

Некоторые, кого Мономах в чем-то заподозрил, попали в острог. Совершенно ни за что ни про что пострадал друг его юности Ставр Гордядич.

Василиса, молодая жена старого боярина, просила за мужа, но ничего не добилась. Вытирая слезы, она вышла из залы.

Заметив, что отец увлечен и не смотрит на него, Мстислав тоже вышел и догнал Василису. Он знал ее еще маленькой девочкой; когда она подросла, они часто играли в шахматы. Уже во время первой партии Мстислав почувствовал, что Василиса поддается ему. Он смешал фигуры и велел девушке играть в полную силу, сказав, что на поражение не обидится. Ему так и не удалось ни разу обыграть Василису; даже ничью с ней он считал большой удачей.

– Предложи моему отцу сыграть с тобой в шахматы, – сказал Мстислав Василисе. – Мы с ним нередко это делали; он играет примерно так же, как я. Ты его точно обыграешь.

– Я поняла, – благодарным голосом произнесла она. – Сыграть, попросив, чтобы, если я выиграю, он отпустил моего мужа. И, ты думаешь, он согласится?

– Думаю, да, – ответил Мстислав. – Он человек азартный.

– Но ведь и он у меня чего-то попросит, надеясь выиграть.

– Ты его все равно обыграешь, тебе нечего бояться. И он ведь не знает, что ты умеешь.

Василиса, только что плакавшая, заулыбалась.

– Да… Я с тобой давно не играл – с тех пор как ты вышла замуж. Ты играла все это время? – спросил Мстислав.

– Играла, с мужем. Всегда выигрывала, даже ни одной ничьей не было.

– Тогда тебе точно нечего бояться.

Василиса быстро пошла обратно в залу. Мстислав, немного выждав, тоже вернулся туда.

Он увидел, что Мономах играет с Василисой на той же доске с золотыми фигурами, на какой обычно играл с ним. Вокруг собралось немало зрителей, но Мстиславу, разумеется, уступили место.

– Что ты делаешь, отец? – спросил Мстислав.

– А ты не видишь? – отозвался Мономах. – Играю в шахматы с женой заключенного в острог боярина Ставра. Обещал ей, что, если она выиграет, освобожу ее мужа. Только выиграю, конечно, я, и она сама отправится в острог… Да она ведь новгородка. Ты с ней не играл?

– Нет, – соврал Мстислав. – Я не играю с женщинами в шахматы.

– И правильно делаешь, сынок. Женщина не может на равных играть с мужчиной. Не скажу, что женщины глупее мужчин, это не так. Просто Господь сотворил их ум иначе… Вот уже подставила мне ладью. Даже не заметила, что я напал. – Мономах радостно снял с доски белую ладью (он позволил Василисе начать игру) – роскошное изображение судна, а не ту ладью, какой играют теперь.

Мстислав не без труда сдержал улыбку. Он-то знал эти уловки Василисы и каждый раз, проигрывая ей, надеялся отыграться в следующий раз. Но Василиса придумывала новую, совершенно неожиданную уловку.

Очень скоро положение фигур и пешек Мономаха стало плачевным, а потом он получил мат.

– Надеюсь, под стол мне лезть не надо? – мрачно осведомился Мономах.

– Да ты что, великий князь? – испуганно проговорила Василиса.

– Освободите ее мужа, – приказал Мономах. – Я свои обещания держу. Переночуйте и убирайтесь в Новгород. – Его явно намного больше огорчило не поражение, а то, что он оказался не прав, говоря, будто женщина не может на равных играть с мужчиной в шахматы. Минуты через две он прогнал всех и оставил только Мстислава, с которым говорил о делах государственных.


Уже за полночь Мстислав шел в свою новую опочивальню. Он держал в руке свечу и почти открыл дверь, когда увидел, что к нему идет Василиса. Она была в ночной рубашке и тоже держала в руке свечу.

– Спасибо тебе, князь, – сказала она.

– Я уже не князь, – заметил Мстислав.

– Ну тогда – Мстислав Владимирович. Спасибо, что подсказал мне. Я так переживала за мужа, что и забыла о шахматах.

– Говорил же мой отец, – улыбнулся Мстислав, – Господь сотворил женский ум иначе.

Василиса не без труда сдержала смех.

– Что ты делаешь, князь? Расхохочусь и разбужу всех. Выйдут, увидят нас с тобой – и что подумают? Можно я зайду к тебе? – довольно робко спросила она.

– Можно, – ответил он.

Они зашли в его опочивальню, где была уже расстелена постель, и поставили свои свечки в изголовье.

– А что твой муж? – поинтересовался Мстислав.

– Он спит уже, в остроге заснуть не удавалось. Я его действительно очень люблю, но как отца. А по-другому любить не могу… Стар он уже, не может у него ничего быть с женщинами. И я… представь… я и замужняя женщина, и невинная девушка.

– Ты переживешь мужа и выйдешь второй раз замуж красавицей-вдовой, – сказал Мстислав.

– Я действительно люблю его и хочу, чтобы он долго прожил. А я буду уже старой, и никто меня замуж не возьмет. Это на судьбе мне написано, я чувствую. Ты овдовел, князь… У тебя были с тех пор женщины?

– Не было.

– А ты ведь хорош… Ты до сих пор очень хорош. Слушай, князь, лиши ты меня этой проклятой невинности!

Мстислав чувствовал сильное влечение к Василисе и не знал, как это влечение подавить. Наконец он понял, что подавить влечение невозможно. Они обнялись и поцеловались; все началось…

Когда они оторвались друг от друга, Василиса грустно сказала:

– Мне пора уходить. Надо привести себя в порядок, пока муж не проснулся. Ты скоро приедешь в Новгород?

– Не знаю, – честно ответил Мстислав.

– Все равно я тебя уже не забуду. Ты такой нежный… Я знала, что ты хороший; ты не мог не быть нежным.

Она поцеловала его на прощание и ушла, унося свою свечу.

Свеча Мстислава продолжала гореть. Он подошел к иконе и молился, каясь в совершенном грехе. Но почему-то ему казалось, что он не совершал никакого греха.

Ульяна

Еще до неожиданной истории с Василисой Мстислав думал о том, что ему надо второй раз жениться. Теперь он окончательно решил, что сделает это, и даже понял, на ком именно он женится.

Дочь нынешнего посадника Дмитрия Завидовича он, как и Василису, знал маленькой девочкой. Только она была моложе, и сейчас ей было пятнадцать лет.

Ему часто бросалась в глаза эта странная девочка, которая сторонилась своих ровесниц и играла одна, бормоча что-то себе под нос. Многие считали ее сумасшедшей, но Мстислав понял, что она разыгрывает для себя какое-то представление, говоря в два или три голоса; может быть, голосов было больше. Он слышал, как она сама задает себе вопросы и сама же на них отвечает. Еще Мстислав знал, что она хорошо рисует.

У нее было христианское имя Юлиана, а в обиходе ее называли Ульяной.

Мстислав послал сватов в Новгород и, конечно же, получил согласие. Дмитрий Завидович, боявшийся, что на его безумной дочке никто не женится, был счастлив, что жениться решил сам Мстислав. Посадник не верил своему счастью. Он, естественно, считал, что Мстислав хочет таким образом сохранить связь с Новгородом.

Ульяна приехала в Киев на свадьбу вместе с родителями и другой близкой родней. Свадьбу справляли с роскошью, достойной будущего великого князя. «Горько!» – кричали часто, но Мстислав лишь мягко прикасался к губам своей невесты, по большому счету даже не целовал ее, хотя всем казалось, что целует. Однако он чувствовал, что Ульяна боится его. Он понимал, в чем ее отец видит причину сватовства; возможно, тот говорил об этом своей дочери, а если и не говорил, она, скорее всего, думала так же. Мстислав же поставил на кон всю свою судьбу: он хотел наконец добиться того счастья, которое, как ему казалось, он заслужил.

Когда они остались вдвоем в опочивальне, он почувствовал, что Ульяна вся дрожит. «Я старше ее на двадцать семь лет! – подумал он. – Кто я для нее? Чужой бородатый дядька».

– Сегодня ничего не будет, – сказал он.

– Что? – удивленно спросила Ульяна.

– Сегодня ничего не будет, – повторил Мстислав. – Этой ночью. Ты должна сначала привыкнуть ко мне.

Он почувствовал, как в глазах Ульяны исчезает страх и как появляется там благодарность.

– Я отвернусь. Переодевайся в ночную рубашку и ложись.

Он отвернулся и смотрел через окно в темноту, слыша за спиной легкий шелест. Потом Ульяна прошептала:

– Всё.

Мстислав смотрел на нее, лежащую под их общим одеялом, а затем попросил:

– Теперь ты тоже повернись к стене.

Она повернулась; он переоделся в ночную одежду и лег рядом с Ульяной. Та перевернулась на спину, в некотором отдалении от Мстислава; ее тело перестало дрожать.

Он тоже лежал на спине и смотрел вверх, испытывая странное чувство: он не воспринимал сейчас эту юную девушку, бывшую моложе его дочерей, как женщину, хотя и понимал, что скоро будет так ее воспринимать. С этими мыслями он заснул.

Проснувшись, он увидел, что Ульяна лежит с открытыми глазами.

– Ты не заснула? – спросил он.

Она помотала головой.

– Не бойся, – предупредил он, взял нож, расстегнул рубашку и порезал кожу у себя на груди. На простыню пролилась кровь.

– Теперь они увидят то, что хотели, – сказал Мстислав.

– Ну как, сынок? – спросил Мономах, когда они утром встретились.

– Я совершенно счастлив, – честно ответил Мстислав.

Мономах улыбнулся, улыбнулся и Мстислав. У них с Ульяной уже была тайна, известная только двоим.

На вторую ночь они разговаривали, хотя больше говорил Мстислав. Он спросил у нее, как она играла одна, устраивая представления, но Ульяна постеснялась отвечать. К тому же, не спавшая накануне, она довольно быстро заснула. Она явно доверяла Мстиславу.

Только на третью ночь она стала для него женщиной. Они целовались, потом Мстислав произнес:

– Если тебе вдруг будет больно, сразу говори.

Но он был таким же нежным, как раньше (с Любавой, с Кристиной, с Василисой), и боли не было. А на простыню (уже замененную слугами) не пролилось никакой крови.


Началась именно такая жизнь, на какую Мстислав надеялся. Они с Ульяной много разговаривали в постели; он рассказывал ей о своей жизни, она ему – о своем детстве. И эти ее рассказы звучали не менее серьезно.

Мстислав наконец-то нашел и любимую женщину, и самого близкого ему человека. Ему было с кем поделиться тем, чем он хотел поделиться, и у них не было тайн друг от друга.

Как раз тогда в Киеве готовили красивую рукопись «Повести временных лет»; ее делали монахи с изящным почерком. Ульяна, одобренная и Мстиславом, и Мономахом, приняла в этом активное участие. Она и придумывала картинки, и сама рисовала их. Змея означала у Ульяны половцев, собака – ссоры между князьями, кот и мышь – победу над соседом. Делала она также миниатюры, посвященные важным событиям, в том числе не слишком давним, и особенно любила изображать на этих миниатюрах Мстислава. Ульяна продолжала успешно рисовать и потом; ее поздние рисунки сохранились, а ранние были тщательно скопированы через много лет.

Когда она родила сына, Мстислав решил назвать его Святополком. Ульяна, знавшая от Мстислава правду о Святополке Окаянном, вполне одобрила это.

Остальные недоумевали: не мог же Мстислав испытывать симпатии ни к Святополку Изяславичу, ни тем более (с их точки зрения) к Святополку Окаянному. Правду знали только четверо: он сам, его отец, Ульяна и, конечно, живший в далекой Ладоге Григорий.

Последний путь Мономаха

Девятнадцатого мая 1125 года семидесятидвухлетний Мономах ехал в Переяславль к своему сыну Ярополку. Все чаще великий князь думал о смерти. Он, сохранив здравый ум, пережил и библейский срок, и тем более годы, которые выпадали на долю почти всем людям. Мономах не мог не беспокоиться о том, как рассудит его Господь.

Мономах вспоминал свою жизнь и, признавая за собой много грехов, все-таки считал, что они искупятся главным его благом – объединением Руси.

«Гита… Я встречу на небе Гиту», – думал великий князь. В последние годы он все чаще вспоминал о своей первой жене.

Неожиданно он увидел ее – она стояла поодаль, возле дороги, и движением руки призывала его к себе. Мономах, полулежавший в своей повозке, потянулся к Гите и тут же упал на спину. Повозку остановили, но он уже был мертв.

Ему так и не довелось в последний раз побывать в городе своего детства. Повозка развернулась и поехала обратно в Киев.

Вскоре Мономах был похоронен в Софийском соборе. На похоронах были все его сыновья и другие родственники.

Ни один из них не обсуждал, кто станет новым великим князем. Все понимали, что им станет Мстислав.

Новый великий князь

Мстислав, которому не хватало только года до пятидесяти, вдруг осознал, что он совсем не готовился к златому престолу. Он понимал, что отец его уже очень стар, понимал, что наследует ему, но все равно не думал ни о смерти отца, ни о своей предстоящей власти.

Он знал, что ему просто необходим помощник. По распоряжению Мстислава Григорий был вызван из Ладоги и стал игуменом Андреевского монастыря.

Митрополит Никифор уже умер, а нового митрополита-грека ни Мономах, ни теперь Мстислав назначать не хотели, идя наперекор Ромее. Мстислав предложил Григорию стать новым митрополитом, но Григорий ответил:

– Не знаю, хочу ли этого. Да и не время пока. Ты и так, князь, слишком возвысил меня, сделав ладожского монаха игуменом киевской обители. Такое возвышение обычно не любят, и я еще должен расположить к себе духовенство.

Мстислав не стал настаивать. Ему хватало того, что Григорий будет его правой рукой.

– А не исправить ли нам теперь, когда решения принимаю я, «Повесть временных лет», – предложил он. – Оправдать Святополка и рассказать правду об убийце братьев, в том числе святых Бориса и Глеба, Ярославе Мудром.

– Это невозможно, князь, – покачал головой Григорий. – Книгу уже многие прочли и рассказали о ней многим, кто не читал. Можно написать летопись твоего правления, начав, конечно, со смерти твоего отца. Но правление только начинается…

Когда-то Мстислав сказал отцу, что не сможет объединить Русь, однако надеется – способен удержать ее объединенной. Это было первое, что он просто обязан был сделать, потому что нашлись те, кто считал его намного слабее Мономаха.

Всеволод Олегович захватил Чернигов, выгнав оттуда своего дядю Ярослава и перебив его дружину. Оправдывал он все это тем, что Мстислав занял златой престол, обойдя Ярослава Святославича. Выяснилось, что половцы, которых брат Мстислава Ярополк и пять лет назад, и после этого просто не смог найти на Дону, своим семитысячным войском должны были поддержать Всеволода в случае ответа со стороны Мстислава. Но их послы были схвачены дружинниками Ярополка у реки Сейм, и переяславльский князь успел послать к брату своего вестника. Мстислав, собрав войско, оказался в знакомых местах до прихода половцев, которых при участии Ярополка загнал, как говорили в народе, даже не за Дон, а за Волгу. Потом он вернулся в Киев. Там уже были и Всеволод, который каялся, и его дядя, который требовал мести племяннику и осыпал дарами бояр, сразу же его поддержавших. Но Мстислав отказался разговаривать с обоими, сославшись на то, что ему надо подумать.

Разговаривал он с Григорием.

– Ты не хуже меня знаешь, что Всеволод Олегович – человек не слишком хороший, – заметил монах. – Но он подчинялся твоему отцу и воевал вместе с ним. Сейчас он кается перед тобой. Разве тебе нужен враг?

– Конечно, не нужен, – ответил Мстислав. – Но дело ведь не только в этом. Проклятый лествичный порядок! Брячислав Святополчич уже взрослый, но ни на что не посягает. Зато может посягать на златой престол Ярослав Святославич. После смерти брата Давыда только он один. И если я поддержу его, неизвестно, что он задумает или уже задумал. Поддержка бояр мне тоже не нравится – опять захотели боярского князя. И междоусобицу, которую удалось погасить, начинать совсем не нужно. Итак, я поддержу Всеволода, тезку моего деда.

Мстислав вышел в наполненную людьми парадную залу дворца и сказал:

– Покайся, Всеволод Олегович, в том, что, имея право на Чернигов, ты не пришел ко мне напомнить об этом, а устроил то, чего уже давно не было на Руси. Да еще половцев захотел в распри втянуть.

– Каюсь, великий князь, – пробормотал Всеволод.

– Прощаю тебя. Замаливай свои грехи. А Чернигов оставляй за собой, раз ты имеешь на это право как старший сын Олега Святославича. Ты ошибся тогда, что не приехал на похороны своего отца, на которых я, кстати, был. Твой дядя оказался хитрее, но справедливость все-таки восторжествовала.

Всеволод упал на колени, и Мстислав понял, что тот для него уже неопасен.

Ярослав Святославич хотел сказать о своих правах на златой престол, но внезапно почувствовал – если Мономах постоянно доказывал другим и себе, насколько он силен, то Мстиславу не нужно никому ничего доказывать.

– Твой же удел – Муромское княжество, – повернулся Мстислав к проигравшему. – Ты уже княжил там, вернись туда опять.

Это последний из Святославичей и сделал. Через два года он умер и оставил Муром в наследство своим сыновьям.

Еще не зная о том, что после смерти Мономаха сила великого князя ничуть не ослабела, сыновья покойного князя Володаря, правившие там, где завещал им отец (Владимирко – в Звенигороде, Ростислав – в Перемышле), рассорились друг с другом. Точнее, ссору ту начал Владимирко, решивший отнять у брата Перемышль. На стороне Ростислава были оба сына Василька, и Владимирко отправился в Венгрию за помощью короля Штефана. Тот отказался ехать сам, однако дал воинов. Не успели венгры добраться до Звенигорода, как город осадил Ростислав. И русские, и венгры оборонялись так, что он отступил, и они уже готовились брать Перемышль, когда вдруг появилось не слишком большое войско Мстислава. Начавшаяся, но не принесшая пока жертв война закончилась переговорами в Серете. Мстислав объяснил, что каждый князь должен владеть своим уделом, что он очень не хочет проливать кровь, но, если хоть где-то не остановятся междоусобицы, кровь пролить придется. Эти слова подействовали на обоих братьев, междоусобица прекратилась, а венгры вернулись на родину.

Мстислав радовался: он дважды победил удельных князей при помощи их же оружия. Больше не было никаких свар и распрей. Мстислав понял, что он показал свою силу и удержал в руках объединенную отцом Русскую землю. Теперь он хотел сделать то, чего не смог добиться даже его отец.

Взятие Полоцкого княжества

Понимая, как сложно это сделать, Мстислав знал: нужно придумать что-то совершенно неожиданное. Он много размышлял об этом, но ни к нему, ни к Григорию, с которым он продолжал советоваться, никакое решение в голову не приходило.

В следующем году Мстиславу пришлось думать совсем о другом. В Новгороде была очень холодная зима, вымерзли озимые, и снег лежал до тридцатого апреля. Потом, когда снег растаял, вода затопила поля; из-за неурожая и отсутствия припасов возник голод. Как же Мстислав мог не помочь своему любимому городу, своему бывшему княжеству (впрочем, он не оставил бы в беде и другое княжество)? По приказу Мстислава туда послали много еды; о том, чтобы еду послали Ставру Гордятичу, Мстислав распорядился отдельно, указав, что именно нужно посылать. Он знал, что его заботу о старом боярине очень хвалили, не понимая, что заботится он о Василисе. Отдельные распоряжения Мстислав дал и насчет своего тестя, новгородского посадника. До окончания голода была отменена выплата Новгородом пошлин.

Уже в следующем, 1027 году Новгород жил нормальной жизнью и возобновил торговлю с иноземцами (купцы плавали на судах в Данию и Голландию). В том же году к Мстиславу, который лежал в постели, недавно проснувшись, пришла совершенно неожиданная мысль. Подождав, пока проснется Ульяна, он обнял и расцеловал жену.

Мстислав призвал в Киев двух своих братьев, двух старших сыновей, еще некоторых князей и объяснил им, что они должны делать. Затем князья вернулись в свои города. Если в Полоцке что-то и узнали, то могли подумать лишь о каком-то совещании, их не касавшемся.

Во время этого совещания Мстислав сказал всем, когда они должны повести свои войска к Полоцкому княжеству. Поскольку расстояние у них было разное, он рассчитал, во сколько каждый должен начать, чтобы границу все перешли одновременно. Лишь в таком неожиданном и мощном нападении (не только в один день, но и в один час) Мстислав видел единственную возможность разрешить задачу.

Его братья Вячеслав, князь смоленский, и Андрей, князь владимирский, его сыновья Изяслав, князь курский, и Ростислав, князь туровский, сын Святополка Брячислав, князь клецкий, сын Давыда Игоревича Всеволодок, князь городницкий, все три Олеговича перешли границу в назначенный час. Вспомнив о том, что два Изяслава погибли в битве, Мстислав послал полк, который присоединился к войску его старшего сына. Братьев Ярополка и Юрия, находившихся слишком далеко, Мстислав решил не звать в этот поход. Олеговичи вместе с отрядом торков, которыми командовал боярин Иван Войтешич, взяли город Борисов, названный в честь нового полоцкого князя, брата уже умершего Глеба, и пошли к Минску. Изяслав взял Логожск и направился к городу, названному по имени его тезки, сына Рогнеды, который уже осадили его дяди. Там был князем сын Бориса Всеславича, пытавшийся бежать к отцу, но на пути схваченный Изяславом. И с ним, и с другими пленными обращались так мягко, что жители Изяславля, осажденные теперь тремя князьями, узнав об этой мягкости, сдались в первую же ночь осады. Олеговичи вместе с Войтешичем и торками взяли Минск, а остальные (подошло и новгородское войско) – Полоцк, который даже не оборонялся при таком натиске.

Мстислав сделал Изяслава князем полоцким. Свергнутого Бориса Всеславича, его братьев, сыновей и племянников он отправил к Черному морю, откуда тех на ладьях повезли в Ромею.

В народе с восхищением обсуждали все это и нередко говорили, что Мстислав, пожалуй, даже лучше своего отца. «Мстислав Владимирович не любит насилия, – сказал один киевлянин, – однако же он взял Полоцкое княжество, что не удавалось Владимиру Всеволодовичу. Не сам брал, но сам все подготовил, осенила его нежданная мысль. Да, такого великого князя у нас еще не было».

Мстислав Великий

Мстислав был совершенно счастлив. Он не поддался предложениям Сатаны, но сбывалось все, чего Мстислав хотел, и даже то, о чем он не мог мечтать. Он не только удержал в своих руках крепкое государство, восстановленное его отцом, он возвратил отколовшийся осколок. У него была любимая жена, годившаяся ему в дочери, но любившая его не меньше, чем он ее. И он чувствовал себя таким же здоровым, как в молодости.

Однако он не собирался жить спокойной жизнью, он хотел присоединить северные земли, хотел, чтобы границы Киевской Руси дошли до Балтийского моря.

Мстислав не мог знать, что умрет через три года пятидесятипятилетним, вернувшись после удачного (но только начинавшего задуманное) похода на Литву и успев распорядиться, чтобы пленных расселили по деревням. Не мог он, конечно, знать и то, что всего лишь через несколько лет после смерти его причислят к лику святых. Это могло бы случиться и раньше, если бы не споры с ромейской церковью, где не могли простить Мстиславу то, что он не назначил митрополитом грека, а явно хотел назначить русского.

В 1032 году монахи, не договариваясь друг с другом, вносили в летописи слова о том, что умер Мстислав Великий.

Эпилог

Проживи Мстислав столько, сколько прожил его отец Владимир Мономах, или хотя бы ненамного меньше, Русь, скорее всего, не развалилась бы снова. Мстислав не ждал смерти, но перед походом на Литву, допуская гибель в бою, сказал брату Ярополку, что тот – его наследник и что, правя в Киеве, он должен отдать Переяславль сыну Мстислава Всеволоду. После внезапной смерти Мстислава Ярополк так и сделал, однако Всеволод был князем переяславским всего несколько часов; его изгнали дяди Андрей и Юрий, впоследствии за любовь к набегам на чужие и далекие от него русские земли прозванный Долгоруким. Наводить порядок и защищать брата отправился старший сын Мстислава Изяслав. Договориться с дядями ему удалось, но он не знал, что из ромейской ссылки после известия о смерти Мстислава вернулись отпущенные императором Иоанном родственники уже умершего Бориса Всеславича, бывшего князя полоцкого. Они воспользовались отсутствием Изяслава, и племянник Бориса объявил себя князем. Вернувшийся Изяслав отстоял Минск и окрестные города, став князем минским.

Переяславль Ярополк решил отдать опытному брату Вячеславу, а Всеволода отправил княжить в Новгороде, где настоящая власть оставалась за привыкшим к ней тестем Мстислава Дмитрием Завидовичем.

Вячеслав, сказав брату, что отправляется в Переяславль, на самом деле отправился в Туров и завоевал княжество своего племянника Ростислава, а потом, оставив посадника, вернулся в Смоленск.

Ярополк, потрясенный тем, что творят его братья, в преданности которых он был уверен, отдал Переяславль все еще находившемуся там Юрию в обмен на часть его княжества для ставшего изгоем Ростислава.

Вдова Мстислава Ульяна уехала вместе с сыновьями Святополком и Владимиром к отцу в Новгород. Отец начал говорить ей, что она должна снова выйти замуж, но она не хотела обсуждать это.

– Ты должна меня слушаться, – даже не возмущенно, а удивленно произнес Дмитрий Завидович.

– Я вдова великого князя Мстислава, – сказала Ульяна, – чьи братья после его смерти из агнцов в козлищ превратились. Ты не вправе указывать мне.

Ее отцу нечего было ответить. У него было странное ощущение, что Мстислав здесь, рядом, и слышит разговор.

Всеволод ходил подавлять взбунтовавшуюся Чудь, сделал это и вернул Руси Юрьев.

– Только ты продолжаешь дела отца, – сказала ему Ульяна, когда он вернулся в Новгород.

Вдохновленный своим успехом, Всеволод обещал брату Ростиславу сделать того суздальским князем, но дошел только до реки Дубны и возвратился, когда посланные им доложили о полном превосходстве Юрия. Недовольные новгородцы, считавшие Всеволода только начальником дружины, требовали от него выполнить обещание и захватить Суздаль. Новый митрополит Михаил (как раз после его приезда в Киев ромейская церковь перестала полностью отрицать, что Мстислава можно признать святым) специально поехал отговаривать от междоусобицы, но его даже не пустили в Новгород. Как раз тогда Григорий отказался от поста игумена. Ему прислали письмо из ладожского монастыря, где он провел столько лет, сообщили о смерти настоятеля и предложили занять место покойного. Вначале Григорий все-таки приехал в Новгород, потому что хотел увидеть Ульяну.

– Вот, – упрекнула его Ульяна, – что произошло из-за того, что не захотел ты стать митрополитом. Тебя бы новгородцы впустили. И снова митрополит у нас грек, чего не хотел мой муж.

– Признаю свою вину, – согласился Григорий.

– А в Киеве ты уже ничего не мог сделать? – спросила Ульяна.

– Если бы мог, не возвращался бы в Ладогу, – ответил Григорий. – Ярополк хочет продолжить дела брата и отца, но не хватает ему способностей к этому. Если бы я помогал ему, хуже точно бы не было. Только он не хочет моей помощи, и я понимаю почему. Твой муж Мстислав доверял моим советам, потому что знал себе цену. Тот, кто знает свое превосходство, не княжеское, а человеческое, легко слушает других. А Ярополк, как я чувствую, и понимает свою слабость, и бежит от таких мыслей. Он доказывает себе свою силу, и ему не нужен такой помощник, как я.

– А был бы ты митрополитом, он не мог бы не слушать тебя, – заметила Ульяна.

Григорий вздохнул, а потом сказал:

– Я попробую убедить Всеволода не слушать никого и не нападать на Суздаль.

Всеволод согласился разговаривать с Григорием.

– Я знаю, как ценил тебя мой отец, – почтительно произнес Всеволод. – Ты хочешь отговорить меня от похода на Суздаль?

– Конечно, – кивнул Григорий. – Разве ты забыл, что твой отец ненавидел междоусобицы?

– Нет, не забыл. Я поклялся брату сделать его суздальским князем. Но я узнал, что поход мой не имеет смысла. А брат прислал мне письмо, где снял с меня клятву. Еще Ростислав написал: «У меня есть там какие-то земли, и это хорошо». И если бы не новгородцы… Ты не хуже меня знаешь, что у меня нет здесь настоящей власти. Я должен их слушаться.

– Чтобы князь слушался своих подданных… Такое давно уже не могло и присниться, – поражался Григорий.

– Не воевать же мне с ними? – горько усмехнулся Всеволод.

Несмотря на зиму, новгородское войско отправилось в поход. Двадцать шестого января произошла кровавая битва у Ждановой горы. Погибло и много новгородцев, и много суздальцев, но битву новгородцы проиграли.

Юрий Долгорукий и ростовчане в битве не участвовали; Юрий Владимирович отстаивал Переяславль. Братья Олеговичи, участвовавшие по приказу Мстислава в захвате Полоцкого княжества, а потом ходившие вместе с ним на Литву, теперь вместе с половцами напали на Переяславль и взяли город. Затем они направились к Киеву, сжигая и грабя города и села, позволяя половцам брать русских в рабство, но под стольным градом их ожидало войско Ярополка. Олеговичи все-таки не осмелились сражаться с великим князем и заключили под Киевом мир. При заключении мира Ярополка поддерживали приехавшие из Новгорода Мирослав, сын Дмитрия Завидовича и брат Ульяны, а также епископ Нифонт. Ярополк отправил в Переяславль брата Андрея, а Ростислава сделал князем владимирским. Юрий получил обратно отданные Ростиславу земли и снова владел всем Ростово-Суздальским княжеством, к которому присоединил еще и принадлежавший Всеволоду Черниговскому город Остёр.

Уже через несколько месяцев хорошо подготовившиеся Олеговичи снова напали на Переяславль, а потом была битва на реке Супой, которую Ярополк проиграл и в которой погибла почти вся его дружина. Среди погибших был Василий, сын ромейского принца Леона и внук Мономаха. Олеговичи захватили даже знамя великого князя и стояли на берегах реки Лыбедь. Ярополк не решился на вторую битву и подписал позорный мир, отдавая противникам Переяславль и Курск.

В 1136 году новгородцы осудили своего князя Всеволода на изгнание, предъявив ему несколько надуманных обвинений. Всеволода заперли в епископском доме вместе с женой, детьми и тещей, одного из его ближайших друзей сбросили в Волхов, а князем избрали явившегося им на помощь Святослава Олеговича. Ярополк дал Всеволоду Псков, и новгородцы его туда отпустили.

Ульяна, давно уже с горечью смотревшая на то, что происходило после смерти ее любимого мужа, теперь видела, как новгородцы, а главное – ее отец, изгнали ее пасынка. Она не выдержала и уехала в Ладогу. Часто она посещала монастырь Григория и исповедовалась тому.

– Ты исповедуешься, – говорил Григорий, – а где же грехи? Их не может быть, ведь ты праведница. Ты просто хочешь побеседовать со мной.

На следующий год умер Дмитрий Завидович. Ульяна приехала на похороны отца и с удивлением наблюдала, как ее брат Мирослав поднял восстание против Святослава Олеговича, призывая вернуть Всеволода. Восстание не удалось, после чего Мирослав и главные его соратники отправились в Псков, радушно принятые Всеволодом Мстиславичем. Туда же поехала и Ульяна вместе со своими сыновьями.

Святослав Олегович, не позабыв призвать половцев, решил захватить Псков, но город окружали дремучие леса, где псковитяне завалили все дороги. Войску Святослава Олеговича пришлось вернуться, а Псков стал свободен от набегов. Всеволоду потом наследовал его брат Святополк, старший сын Ульяны.

Новгородцы же, как и полочане, объявили, что не подчиняются великому князю. Новгородцы лишились подвозов, еды стало меньше, поднялись цены на хлеб. Во всем этом обвинили Святослава Олеговича, изгнали его и примирились с Ярополком, который послал к ним князем Ростислава Георгиевича, внука Мономаха. Святослав Олегович, разлученный с женой и детьми, поехал в Чернигов к старшему брату, но был схвачен в Смоленском княжестве местными жителями и заперт в Смядынском монастыре.

Это заточение ожесточило двух остальных Олеговичей. Они (и, как всегда, вместе с половцами) в очередной раз захватили Переяславль, откуда пришлось бежать князю Андрею Владимировичу, а потом пошли на Киев. Но Ярополк объединился с остальными русскими князьями, заключил союз с венграми; при нем было около тысячи конных берендеев и торков. Всеволод Олегович, князь черниговский, перепугавшись, хотел бежать с половцами, однако его же подданные требовали от него заключения мира, что тот и сделал.

Но, вернувшись в Киев, двадцать второго февраля 1139 года Ярополк умер. Вскоре в город вошел Всеволод Олегович и занял златой престол, устроив роскошный пир митрополиту и боярам. Новым князем черниговским стал его двоюродный племянник Владимир Давыдыч. Великий князь отдавал и другие волости своим родственникам, но все семь лет его правления были постоянной междоусобицей между Олеговичами и потомками Мономаха.

После смерти Всеволода Олеговича в 1146 году златой престол, как и хотел его старший брат, занял Игорь Олегович. Но этот набожный князь, хотя и участвовал в войнах и междоусобицах, к власти был совершенно непригоден. Это прекрасно понимал Изяслав, старший сын Мстислава. Игорь Олегович доверял и Ивану Вышатичу, и тысяцкому Улебу, но те поддержали Изяслава, когда тот решил взять Киев. Его победа в битве оказалась необычайно легкой, а спасавшегося Игоря Олеговича схватили в болоте, где увяз его конь, и заточили в темницу. Там не просидевший на златом престоле и года князь заболел, просил Изяслава выпустить его. Изяслав сжалился над ним и выполнил просьбу. Позже Игорь Олегович принял монашество.

Через год Юрий Долгорукий, заключив союз со Святославом Олеговичем и сыновьями Давыда Святославича, напал на Киев и захватил стольный град, начав раздавать волости своим сыновьям. Во время захвата Киева недовольный этим нападением народ ворвался в монастырь, где жил Игорь Олегович, и убил того. «Теперь меня назовут убийцей Игоря, – сказал Изяслав, узнав об этом. – Видит Бог, что ни словом, ни делом не принимал я в том участия. И Бог рассудит нас в жизни иной». Но, не желая ссориться со своими сторонниками, великий князь не наказал виновных. Бежав из Киева, Изяслав начал собирать войско против дяди и вернул себе златой престол, правя до самой смерти в 1154 году. Ему наследовал старший из братьев Ростислав, который пошел на Чернигов, где правил другой Изяслав, Изяслав Давыдыч. Тот объединился с Глебом, сыном Юрия Долгорукого, и с половцами. Увидев перед собой большое войско, Ростислав бежал в Смоленск. Изяслав Давыдыч занял Киев, но не стал великим князем, а уступил златой престол Юрию Долгорукому. Сбылась мечта младшего сына Мономаха, сбылась, но только на два года, пока его не отравили на пиру. Великим князем стал Изяслав Давыдыч, но и он правил два года, хотя не до своей смерти. На Киев шел Ростислав, и теперь уже Изяславу Давыдычу пришлось бежать. Ростислав правил восемь лет, заболел, находясь в Смоленске, и умер по дороге в Киев. Ему наследовал сын, названный в честь своего деда Мстислава Великого. Мстиславу Ростиславичу пришлось два года воевать с Андреем Боголюбским, сыном Юрия Долгорукого, проиграть очередную междоусобицу и переехать во Владимир Волынский. Андрей Боголюбский, еще двенадцать лет назад перенесший столицу своего княжества во Владимир Клязьменский, основанный Мономахом, сделал этот город столицей Руси. В Киеве правил брат Андрея Глеб, но киевский князь подчинялся теперь великому князю владимирскому.

В начале XIII века Русь была разделена примерно на полсотни великих княжеств, и титул великого князя, хотя и существовал, не означал власти над Русью. А на востоке уже захватывало земли племя, перед которым меркли и половцы, и печенеги. И, когда пришли монголо-татары на Русь, не поддержал великого князя, самоотверженно сражавшегося и погибшего, его родной брат, заключивший союз с врагами. В следующем веке платившая дань Русь была разбита на 253 удельных княжества. И продолжалось монголо-татарское иго почти два с половиной века, пока не прекратил его Иван III, венчавшийся на великое княжение в почти забытой уже шапке Мономаха и начавший снова объединять Русь.

Что бы сказал Мстислав с присущей ему мягкой улыбкой, если бы узнал обо всем этом? Наверное, он сказал бы: «Правое дело всегда побеждает, хотя может победить не скоро».



Купить книгу "Богатырская дружина Мономаха. Русь в огне!" Николаев Вадим

home | my bookshelf | | Богатырская дружина Мономаха. Русь в огне! |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу