Book: Жизненный план



Жизненный план

Лори Нелсон Спилман

ЖИЗНЕННЫЙ ПЛАН

Купить книгу "Жизненный план" Спилман Лори Нелсон

Глава 1

Голоса разносятся в пространстве, эхом поднимаясь по лестнице темного дерева, расплывчатые, гулкие, навязчивые. Дрожащими руками запираю за собой дверь. Мой мир замолкает. Прислоняюсь головой к двери и делаю глубокий вдох.

Комната все еще полна ее запахов — туалетной воды «О де Хадриен» и мыла с козьим молоком. Железная кровать тихо скрипит подо мной. Этот звук действовал на меня успокаивающе, как перезвон музыкальной подвески или бархатные интонации ее голоса, когда она говорила, как любит меня. Я заползала на эту кровать, когда она делила ее с моим отцом, и жаловалась на боли в животе или прячущихся в моей спальне монстров. Каждый раз мама прижимала меня к себе, гладила по голове и нашептывала: «И для нас выглянет солнце, любимая моя, ты только подожди». А следующим утром, словно по мановению волшебной палочки, на кружевных шторах в моей комнате появлялись янтарные ленты.

С облегчением скидываю черные лодочки и потираю ступни. Устраиваюсь на подушках в наволочках с желтым рисунком и погружаюсь в прошлое. Решено, эту кровать я оставлю себе. И не важно, если кто-то еще захочет ее взять, она будет моей. Я буду скучать по этому дому. «Он такой же крепкий, как и наша бабушка», — любила говорить о нем мама. Но мне казалось, что крепок не дом — такой же крепкой, как наша бабушка, была ее дочь — моя мама — Элизабет Боулингер.

Внезапно в голову прокрадывается мысль. Поморгав, смахиваю слезы и соскакиваю с кровати. Она должна была спрятать где-то здесь, я уверена. Но где? Распахиваю дверцу шкафа. Руки непроизвольно начинают ощупывать дизайнерские костюмы и платья. Тяну в разные стороны шелковые блузы на вешалках, и они разъезжаются, словно театральный занавес. Вот же она. На полке, в отделении для обуви, будто младенец в колыбели, лежит бутылка «Крюг», прятавшаяся здесь последние четыре месяца.

Чувство вины пронзает меня до кончиков пальцев. Шампанское принадлежит маме, не мне. Это возмутительно дорогое приобретение было сделано по дороге домой после ее первого приема у врача и припрятано здесь, чтобы не перепутать с бутылками попроще, хранившимися внизу. Мама объяснила, что она должна стать символом обещаний, которые непременно сбудутся. Предполагалось, что мы разопьем этот редкий напиток в день окончания лечения, после получения листа с идеальными результатами анализов, за торжество жизни и случившегося чуда.

Поглаживаю серебристую фольгу и до боли закусываю губу. Я не смогу его открыть. Его надо пить в компании, произнося поздравительные тосты, а не в день скорби и не мне одной — дочери, не сумевшей досидеть до конца поминального обеда.

Внезапно мой взгляд падает на плоский предмет, зажатый между бутылкой шампанского и парой замшевых туфель. Протягиваю руку. Это небольшой красный блокнот — возможно, дневник, — перевязанный желтой лентой. Кожаная обложка местами потрескалась. На приклеенном сверху листке в форме сердечка написано: «Для Брет. Сохрани до того дня, когда станешь сильнее, а сегодня подними бокал за нас, моя милая. Нам было хорошо вместе. С любовью, мама».

Провожу кончиками пальцев по строчкам, написанным не слишком аккуратным для красивой женщины почерком. В горле саднит. Несмотря на веру в счастливый конец, мама знала, что придет день, когда меня надо будет спасать. Для такого дня она оставила мне шампанское и кусочек ее жизни, ее сокровенные мысли и мечты, предназначавшиеся будущему.

Но я не могу ждать. Смотрю на книжицу, снедаемая непреодолимым желанием прочитать прямо сейчас. Только быстро загляну, и все. Тяну за желтую ленту, и перед глазами встает образ мамы, качающей головой, осторожно порицая мое нетерпение. Еще раз пробегаю глазами строки с предупреждением подождать того дня, когда стану сильнее, душа разрывается между исполнением своего желания и ее воли. Уверенно откладываю блокнот в сторону.

— Ради тебя, — шепчу и целую трещинки на обложке, — я подожду.

Из груди рвется стон, разрубающий тишину. Сдерживаю его, зажимая рот рукой, к сожалению, слишком поздно. Сгибаюсь пополам, ребра сдавливает от боли, непереносимой боли за маму. Как я пойду по жизни без нее? Я ведь все еще остаюсь ее маленькой дочкой.

Сжимая коленями бутылку шампанского, пытаюсь вытащить пробку. Она выстреливает и сбивает пузырек китрила на маминой прикроватной тумбочке. Таблетки от тошноты! С трудом доползаю до тумбочки, высыпаю треугольные пилюли в ладонь и вспоминаю, как впервые дала их маме. Это было после первой химиотерапии, она фальшиво бравировала, ради меня, разумеется:

— Я хорошо себя чувствую, правда. Бывало, ежемесячные боли доставляли мне больше проблем.

В ту ночь тошнота нахлынула на нее, как цунами. Мама проглотила белую таблетку и вскоре попросила еще одну. Я лежала с ней рядом, пока лекарство смилостивилось и подействовало, и тогда позволила себе заснуть. Я устроилась, свернувшись калачиком в этой самой постели, гладила ее по голове и прижимала все ближе, как это когда-то делала она. А потом, переполняемая отчаянием, закрыла глаза и стала молить Бога спасти мою мать.

Он меня не услышал.

Таблетки падают с ладони обратно в пластиковый пузырек. Не закрывая крышку, я оставляла их для мамы на тумбочке рядом с бутылкой воды, чтобы она могла дотянуться. Но мамы больше нет. Таблетки ей уже не понадобятся.

Необходимо выпить шампанского.

— Вот, мама, за тебя, — шепчу я срывающимся голосом. — Я горжусь, что была твоей дочерью. Ты ведь и сама знаешь, правда?

В мгновение ока комната идет кругом, но боль немного стихает. Ставлю бутылку шампанского на пол и откидываю стеганое одеяло. От прохладной простыни веет ароматом лаванды. Непростительное упадничество прятаться здесь от людей, собравшихся на первом этаже. Закутываюсь в одеяло, позволяя себе полежать в тишине еще немного, прежде чем спуститься вниз. Всего одну минутку…

Громкий стук заставляет меня очнуться. Поспешно сажусь в постели и через секунду понимаю, где нахожусь. Черт, поминки! Вскакиваю с кровати и несусь к двери, споткнувшись о бутылку шампанского.

— Вот черт!

— Ты в порядке, Брет? — На пороге стоит моя невестка Кэтрин. Прежде чем я успеваю ответить, она вбегает в комнату и, присев, поднимает с ковра бутылку. — Бог мой! Ты разлила «Крюг» 1995 года?

— Я больше выпила. — Опускаюсь рядом с ней на колени и промокаю восточный ковер подолом платья.

— Господи Исусе, Брет, эта бутылка стоит больше семисот долларов.

— Угу. — Заставляю себя подняться и вглядываюсь в циферблат наручных часов. Цифры расплываются перед глазами. — Который сейчас час?

Кэтрин встает и разглаживает подол черного льняного платья.

— Почти два. Обед уже подали. — Она заправляет упавшую мне на лицо прядь за ухо. Рядом с ней я ощущаю себя растрепанным ребенком, хотя она ниже меня на добрых пять дюймов. Мне даже кажется, что Кэтрин сейчас лизнет кончики пальцев и начнет приглаживать мои непослушные волосы.

— Ты выглядишь неряшливо, Брет, — укоряет она, поправляя нитку жемчуга на моей шее. — Твоя мама первая сказала бы, что, несмотря на горе, ты обязана следить за собой.

Нет, это неправда. Мама сказала бы, что я очень мило выгляжу, несмотря на то что наложенный макияж уже давно смыт слезами. Она бы сказала, что от влажности мои вьющиеся волосы стали пышнее и вовсе не похожи на разворошенное гнездо, а опухшие, красные глаза по-прежнему трогательно-одухотворенные.

Отворачиваюсь, понимая, что сейчас расплачусь. Кто поможет мне сохранить уверенность в себе, если мамы больше нет рядом? Наклоняюсь, чтобы поднять бутылку, но пол кренится в сторону. О боже! Я оказалась в шлюпке в штормовом море. Хватаюсь за спинку кровати, словно за спасательный круг, и пережидаю шторм.

Кэтрин вскидывает голову и внимательно смотрит на меня, потирая нижнюю губу идеально ухоженным ноготком.

— Послушай, милая, может, тебе лучше посидеть здесь? Я принесу тарелку с едой.

Сама лучше посиди в заднице! Это поминки по моей матери. Я обязана спуститься вниз. Комнату словно заволакивает туманом, и я не могу найти туфли. Топчусь, оглядываясь по сторонам. Что же я искала? Шлепаю босиком к двери и вспоминаю.

— Да, туфли. Эй, выходите, выходите, где вы? — Приседаю и заглядываю под кровать.

Кэтрин хватает меня под мышки и тянет вверх.

— Брет, прекрати. Ты пьяна. Я уложу тебя в кровать, и ты проспишься.

— Нет! — Сбрасываю с себя ее руки. — Я должна там быть.

— Но ты не можешь. Твоя мать не хотела бы…

— Ах, вот вы где. — Вытаскиваю новые лодочки и пытаюсь всунуть в них ноги. Бог мой, за последний час ступни стали размера на два больше.

Как могу быстро иду по коридору, наполовину натянув туфли, с вытянутыми в стороны руками болтаюсь от стены к стене, как шарик в пинболе. За спиной слышу суровый, но негромкий голос Кэтрин.

— Брет! Немедленно остановись! — цедит она сквозь зубы.

Очень глупо думать, что я пропущу поминки. Я должна отдать дань маме. Моей красивой, любящей маме…

Добираюсь до лестницы, задержавшись, чтобы втиснуть, наконец, ноги в эти чертовы туфельки Барби. Уже на середине лестничного марша нога подворачивается.

— Ой-ой!

В одно мгновение все гости, собравшиеся почтить мамину память, поворачиваются в мою сторону. Краем глаза успеваю заметить распахнутые от ужаса глаза женщин, прикрывающих рот руками, и мужчин, с криком бросающихся мне на помощь.

Приземляюсь посередине гостиной, платье задрано, одна туфля потеряна в полете.


Меня будит перезвон посуды. Утираю слюну в уголке рта и сажусь. Пульсирующая боль в голове прорывается сквозь плотный туман. С усилием моргаю и оглядываюсь. Я в доме моей мамы. Это хорошо. У нее обязательно найдется аспирин. Гостиная погружена во мрак, туда-сюда шныряют люди, собирая посуду в коричневые пластиковые контейнеры. Что здесь происходит? Внезапно меня словно ударяет бейсбольной битой. Горло сдавливает, и я прижимаю к губам ладонь. Вся боль, острые иглы тоски и грусти вновь впиваются в мое сознание.

Мне говорили, что долгая схватка с раком много хуже короткой, но я не уверена, что это истина для желающих выжить. После того как маме поставили диагноз, смерть пришла так быстро, что все происходящее напоминало сюрреалистический бред, кошмарный сон, окончание которого мы ждали. Я до сих пор жду, что очнусь, вскрикнув от радости пробуждения, но вместо этого все чаще просыпаюсь, забыв о трагедии, и заставляю себя вновь и вновь переживать все заново, как Билл Мюррей в фильме «День сурка». Привыкну ли я когда-то жить без самого дорогого мне человека, любившего меня безоговорочно?

С остервенением тру виски, и короткие фрагменты всплывают в моей памяти одиночными вспышками, напоминая о фиаско на лестнице. Возникает желание умереть.

— Эй, соня! — Ко мне приближается Шелли, еще одна моя невестка, с трехмесячной малышкой Эммой на руках.

— О боже, — стону я, сжимая ладонями голову. — Какая же я идиотка.

— Почему? Думаешь, ты первая, кто так набрался? Как нога?

Убираю со щиколотки пакет с почти растаявшим льдом и верчу ногой в разные стороны.

— Все пройдет. — Трясу головой. — Она пострадала значительно меньше моего самолюбия. Как я могла поступить так с мамой? — Швыряю пакет с холодной водой на пол и встаю с дивана. — Шел, если судить по десятибалльной шкале, насколько ужасно я себя вела?

— Я сказала всем, что у тебя упадок сил. — Она слегка подталкивает меня плечом. — Они поверили. Неудивительно, у тебя был такой вид, будто ты неделю не спала. — Шелли смотрит на часы. — Слушай, нам с Джеем пора, уже восьмой час.

Приглядевшись, вижу Джея, он присел на корточки перед трехлетним Тревором и пытается засунуть его в яркий желтый дождевик, который делает малыша похожим на пожарного в миниатюре.

Светящиеся голубые глаза встречаются с моими, и Тревор радостно восклицает:

— Тетечка Бвет!

Сердце всколыхнулось, надеюсь, мой племянник никогда не научится выговаривать «р». Направляюсь к нему, чтобы ласково взъерошить волосы.

— Как поживает мой великан?

Щелкает кнопка на воротнике Тревора, и Джей поднимается.

— А вот и она. — Если не брать в расчет мелкие морщинки у глаз, появляющиеся только вместе с ямочками на щеках, моему брату можно дать двадцать шесть, а не его тридцать шесть. Он обвивает рукой мою талию. — Хорошо выспалась?

— Мне так стыдно, — ною я, утирая остатки туши под глазами.

Джей целует меня в лоб:

— Не переживай. Мы понимаем, что тебе тяжелее всех.

Из трех детей Боулингеров я одна пока не замужем, не успела создать свою семью. Моей семьей была мама. Поэтому брату меня жаль.

— Нам всем трудно, — говорю я, отстраняясь от него.

— Но ты же ее дочь, — вступает в разговор мой старший брат Джоад, появляясь из-за угла. Его поджарая фигура едва видна за буйной зеленью цветочных ветвей. В отличие от Джея, зачесывающего назад свои редкие волосы, Джоад сбривает их, отчего голова становится похожей на яйцо. Очки в тонкой оправе придают внешности гламурный оттенок. Он поворачивается и чмокает меня в щеку.

— У вас двоих особенная связь. Мы с Джеем без тебя бы не справились. Особенно в конце.

И это правда. Когда прошлой весной маме поставили диагноз «рак яичников», я сразу сказала, что мы будем бороться вместе. Именно я ухаживала за ней после операции, сидела у ее кровати после каждой химиотерапии, настояла на консультации у второго, а потом и у третьего специалиста. А когда все они сошлись во мнении, что прогноз печален, именно я была с ней в тот день, когда она приняла решение прекратить бесполезное лечение.

Джей сжимает мою руку, в голубых глазах стоят слезы.

— Мы все с тобой. Ты ведь знаешь, правда?

Киваю, вытаскивая из кармана бумажный носовой платок.

Тишину нарушает Шелли, появляясь в гостиной с автомобильным креслом Эммы.

— Дорогой, — поворачивается она к Джею, — ты не захватишь денежное дерево, что дарили мои родители? — косится на Джоада, потом на меня. — Вам ведь оно не нужно?

Джоад кивает на кусочек ботанического сада в руках.

— Я свое забрал.

— Возьми, — говорю я, обескураженная тем, что в день смерти мамы кого-то могут волновать комнатные растения.

Мои братья и их половинки перемещаются из дома мамы на улицу, в темноту туманного сентябрьского вечера, а я стою и держусь за створку двери розового дерева, как когда-то делала мама. Кэтрин, выходящая последней, заправляет шарф от «Гермес» за ворот замшевого пиджака.

— До завтра, — говорит она и оставляет на моей щеке след цвета «розовый в стиле казино».

Не могу сдержать стон. Видимо, раздел растений не доставил необходимого удовольствия всем собравшимся, поэтому завтра в десять тридцать состоится раздача детям маминых ценностей — церемония вручения призов Боулингер.

А через несколько часов я займу место президента «Боулингер косметик» и стану начальницей Кэтрин — и я нисколько не уверена, что смогу с чем-либо из этого справиться.

* * *

Треснула и развалилась оболочка, сдерживающая меня, словно в раковине, в ночной буре, открывая глазу безоблачное, синее утреннее небо. Считаю это хорошим предзнаменованием. Наблюдаю за пенистыми берегами озера Мичиган с заднего сиденья «линкольн таун-кар» и репетирую предстоящую речь. Ох, какая честь оказана мне, простой смертной. Я никогда не смогу заменить маму, но сделаю все возможное, чтобы компания развивалась.

Голова гудит, вновь ругаю себя за выпитое шампанское. О чем я только думала? Чувствую себя отвратительно — но не физически. Как я посмела так поступить с мамой? И можно ли после этого ожидать, что родственники будут воспринимать меня всерьез? Выуживаю из сумочки пудру и подмазываю щеки. Сегодня необходимо выглядеть компетентной и собранной — такой должна быть глава компании. Предстоит доказать братьям, что я смогу справиться с семейным делом, несмотря на то что не всегда способна справиться с собой. Будут ли они гордиться младшей сестрой, сделавшей к тридцати четырем годам карьерный скачок от директора по рекламе до президента фирмы? Если не принимать в расчет вчерашний прокол, думаю — да. У каждого из них свое дело, и, кроме акций, их ничто не связывает с семейным предприятием. Шелли по профессии логопед, а сейчас еще и вечно занятая мамочка. Ей не до того, кто управляет компанией ее свекрови.

Меня пугает лишь Кэтрин.

Выпускница престижной Уортонской школы бизнеса при Пенсильванском университете и член сборной США по синхронному плаванию на Олимпиаде 1992 года, моя невестка обладает умом, стойкостью и конкурентными преимуществами для управления тремя компаниями одновременно.

Последние двенадцать лет она занимала должность вице-президента «Боулингер косметик» и была маминой правой рукой. Если бы не Кэтрин, фирма так и осталась бы процветающим, но маленьким кустарным производством. Кэтрин пошла на абордаж и убедила маму принять ее стратегию развития. В начале 2002 года до нее дошли слухи, что Опра Уинфри запускает в своем шоу новый эпизод под названием «Мои любимые штучки». Двадцать одну неделю подряд Кэтрин отправляла на студию «Гарпо» красивую коробку органического мыла и лосьонов «Боулингер», с фотографиями и статьями об экологически чистой продукции фирмы. Со студии позвонили, когда она готовила им двадцать вторую посылку. Опра выбрала своими любимыми штучками наш органический черный чай и маску для лица с маслом виноградных косточек.



Программа вышла в эфир, и доходы фирмы взлетели. В одночасье все спа-салоны и магазины класса элит пожелали иметь продукцию Боулингер. За первые шесть месяцев производство увеличилось в четыре раза. Три крупнейшие компании на рынке мгновенно предложили невообразимые суммы за покупку «Боулингер косметик», но Кэтрин убедила маму не продавать дело. Вместо этого она открыла магазины в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Далласе и Майами, а спустя два года вышла на международный рынок. Хотя мне приятно думать, что мое мастерство маркетолога тоже принесло пользу, но фирма стала предприятием с многомиллионным оборотом благодаря Кэтрин Гамфриз-Боулингер.

Это неоспоримо. Кэтрин пчелиная матка, и я, в должности директора по маркетингу, тоже была одной из ее верных пчелок-трудяг. Но буквально за несколько минут наши роли изменились. Я стала боссом Кэтрин — эта мысль пугает меня до дрожи в коленях.

В прошлом июне, когда мама была занята лечением и редко появлялась на рабочем месте, Кэтрин вызвала меня к себе в кабинет.

— Ты должна знать все детали дела, Брет, — заговорила она, положив руки перед собой на стол красного дерева. — Сколько бы мы ни пытались это отрицать, жизнь наша изменится, и ты должна быть к тому готова.

Она думает о маминой кончине! Как она может предполагать худшее? Однако Кэтрин всегда была реалистом и редко ошибалась. По спине пробегает дрожь.

— Разумеется, после смерти твоей матери вся ее доля перейдет к тебе. Ты ее дочь и, в конце концов, единственный ребенок, участвующий в деле. Кроме того, ты была ее деловым партнером дольше кого-либо.

Ком встал у меня в горле. Мама имела обыкновение хвастаться, что я, будучи в пеленках, стала сотрудником компании. Она сажала меня в рюкзачок для младенцев, и мы отправлялись сбывать ее мыло и лосьоны в ближайшие магазины и на фермерские рынки.

— Как владелица основного пакета акций, — продолжала Кэтрин, — ты имеешь право занять должность президента компании.

Ее прохладная, сдержанная манера заставила меня задуматься, обижает ли ее этот факт. Кто бы стал ее обвинять? Это женщина — истинный бриллиант. А я… мне просто повезло родиться дочерью Элизабет.

— Я помогу тебе подготовиться — не то чтобы ты не готова. — Она открыла календарь на экране компьютера. — Как ты относишься к тому, чтобы начать завтра, в восемь утра? — Это был приказ, а не вопрос.

Итак, каждое утро я ставила стул рядом с Кэтрин и слушала ее объяснения о зарубежных соглашениях, международных налоговых кодексах и ежедневных операциях. Она отправила меня на недельный семинар в Гарвардскую школу бизнеса, чтобы подтянуть мои знания о новейших методах управления, и записала на множество семинаров онлайн, посвященных различным темам от рационализации бюджета до трудовых отношений.

Я не раз чувствовала себя совершенно измученной, но ни разу не подумала о том, чтобы отклониться от намеченного курса. Я обязана с честью носить корону, принадлежавшую маме. Надеюсь, моя невестка не обижалась на просьбы отполировать ее до блеска.

Мамин водитель высаживает меня у дома 200 на Рандольф-стрит, и я, задрав голову, смотрю на небоскреб «Аон-центра». Должно быть, офис занимает огромную площадь. Видимо, мамин адвокат не скряга. Когда я выхожу на тридцать втором этаже, часы показывают ровно десять тридцать. Клэр, рыжеволосая красавица, провожает меня в кабинет мистера Мидара, где за столом темного дерева уже сидят мои братья и их супруги.

— Могу я предложить вам кофе, мисс Боулингер? — интересуется Клэр. — Или лучше чай? Бутылку воды?

— Нет, благодарю. — Нахожу свободное место рядом с Шелли, сажусь и оглядываюсь. Интерьер кабинета мистера Мидара представляет собой впечатляющее смешение нового и старого. Он выполнен в кричаще современном стиле с присутствием стекла и мрамора, но декорирован восточными коврами и предметами антикварной мебели. Возникает эффект успокаивающей прозрачности.

— Здесь очень красиво, — говорю я.

— Правда? — Кэтрин наклоняется вперед по ту сторону стола. — Я в восторге от стиля Стоуна.[1]

— Да. Здесь столько гранита, что можно открывать карьер.

Она хихикает, словно над шуткой неразумного дитяти.

— Я имела в виду Эдварда Стоуна, архитектора.

— Ах, конечно. — Есть что-то, чего эта женщина не знает? Вместо того чтобы производить на меня должное впечатление, эрудиция Кэтрин подчеркивает мою невежественность, ее сила наводит на мысль о собственной слабости, ее компетентность во всех вопросах заставляет чувствовать себя такой же бесполезной, как утягивающее белье на Виктории Бекхэм. Я от всей души люблю Кэтрин, но это любовь, сдерживаемая страхом, — не знаю, результат ли это моей неуверенности или высокомерия невестки. Как-то мама сказала мне, что я обладаю всеми достоинствами Кэтрин, только еще капелькой неуверенности в себе. «И слава богу», — добавила она шепотом. Это был единственный раз, когда мама критически отозвалась о Великой Кэтрин, но даже это замечание укрепляет мои душевные силы.

— Изначально здание возводили для компании «Стэндард ойл», — продолжает Кэтрин, словно мне интересны подробности. — Если не ошибаюсь, его построили в семьдесят третьем.

Джей отодвигает свой стул так, чтобы не попадать в поле зрения Кэтрин, и очень комично зевает. Все внимание Джоада приковано к жене.

— Превосходно, дорогая. Это третье по высоте здание в Чикаго, — добавляет он и смотрит на Кэтрин так, словно ждет одобрения. Несмотря на то что мой старший брат — один из самых уважаемых молодых архитекторов, я чувствую, что он немного страшится женщины, на которой женат. — Уступает лишь Трамп-Тауэр и Уиллис-Тауэр.

Кэтрин поворачивается ко мне.

— Ты знаешь, Уиллис-Тауэр — бывший Сирс-Тауэр.

— Сирс-Тауэр? — спрашиваю я и тру подбородок в напускной растерянности. — Зачем универмагу целый небоскреб?[2]

Сидящий через стол Джей усмехается. Кэтрин же смотрит на меня так, словно не совсем верит, что я шучу вместо того, чтобы внимать и запоминать.

— В этом здании восемьдесят три этажа над землей и…

Игра в эрудицию по теме «Архитектура» заканчивается, когда открывается дверь, и высокий, взъерошенный мужчина вбегает в кабинет, слегка задыхаясь. На вид ему лет сорок. Он пятерней приглаживает волосы и поправляет галстук.

— Всем привет, — восклицает он и проходит к столу. — Я Брэд Мидар. Прошу простить, что заставил вас ждать.

Он обходит вокруг стола, здороваясь с каждым из нас за руку, пока мы представляемся. Интересно, моих братьев одолевает та же мысль, что и меня: зачем мама наняла этого молодого человека вместо мистера Голдблата, бывшего много лет семейным юристом?

— Я был на встрече на другом конце города, — говорит Мидар, опускаясь на предназначенный ему стул во главе стола, по диагонали от меня. — Не ожидал, что она так затянется. — Бросает перед собой папку. Смотрю на Кэтрин, приготовившую блокнот и ручку для записей, и испытываю раздражение. Почему я сама не подумала о том, что придется записывать? Как же я буду управлять всей компанией, когда забываю даже о блокноте?

Мистер Мидар коротко откашливается.

— Позвольте прежде всего выразить вам соболезнования по поводу трагической потери близкого человека. Элизабет была мне очень симпатична. Мы познакомились лишь в мае, сразу после того, как ей поставили диагноз, но мне всегда казалось, что я знал ее многие годы. Я не мог остаться вчера на поминальный обед, но был на похоронах. Мне было приятно думать, что я пришел как ее друг, а не как юрист.

Мгновенно чувствую расположение к занятому юристу, нашедшему время прийти на похороны мамы — женщины, которую он знал шестнадцать недель. Вспомнился один юрист из моей жизни — мой парень Эндрю. Он был знаком с мамой четыре года, но так и не нашел времени почтить ее память. Силой выдавливаю из груди боль и стараюсь сконцентрироваться на встрече.

— Стоит ли говорить, — продолжает Мидар, — что я счел за честь взять на себя исполнение ее воли.

Спустя час уже перечислено почти все, что завещано мамой благотворительным организациям, а Джей и Джоад становятся обладателями таких сумм, что могут всю оставшуюся жизнь провести в праздности. Когда мама успела накопить такие богатства?

— Завещанное Брет Боулингер будет зачитано позже. — Мистер Мидар снимает очки и смотрит на меня. — Этот пункт помечен звездочкой. Я потом вам поясню.

— Хорошо, — киваю, почесывая голову. Почему мама не велела упоминать о причитающейся мне доле сегодня? Может, объяснение в том красном блокноте? И тут меня озаряет. Я наследую всю компанию, которая стоит сегодня миллионы. Одному богу известно, выживет ли она под моим руководством. Голову сдавливает тугим обручем.

— Следующий пункт — дом вашей матери. — Он водружает на нос очки для чтения и ищет в документе нужный раздел. — «Дом один-тринадцать по Астор-стрит, как и все его содержимое, должно оставаться неприкосновенным в последующие двенадцать месяцев. Ни само строение, ни имущество не может сдаваться в аренду или быть продано в течение этого времени. Мои дети могут проживать в доме не более тридцати дней и имеют право использовать все предметы домашнего обихода для личных нужд».

— Серьезно? — Джоад удивленно смотрит на мистера Мидара. — У нас у всех свое жилье. Зачем нам содержать ее дом?

Чувствую, как загораются щеки, и начинаю нарочито внимательно разглядывать ногти. Разумеется, мои братья уверены, что я совладелица квартиры Эндрю. Несмотря на то что я живу в ней с того самого момента, как он приобрел ее три года назад, и вложила в нее больше денег, чем мой друг, право собственности мне не принадлежит. По всем бумагам квартирой владеет Эндрю.

— Это мамина воля, брат, — говорит Джей обычным добродушным тоном. — Надо уважать ее желания.

Джоад качает головой:

— Конечно, но это же ерунда. Еще двенадцать месяцев сумасшедших налогов. И я не говорю о поддержании в порядке этих старых стен.

Печально киваю. Характером Джоад пошел в отца — решительный, прагматичный и лишенный сентиментальности. Его бесчувственная натура может оказаться очень полезной, так было, например, на прошлой неделе, когда пришлось заниматься организацией похорон. Но сейчас его поведение скорее проявление неуважения. Если дать ему волю действовать по собственному усмотрению, он к концу дня вывесит на доме табличку: «Продается» и поставит у дверей мусорный контейнер. Вместо этого, у нас появилось время перебрать все мамины вещи и спокойно попрощаться с некоторыми из них навсегда. По мнению Эндрю, это было бы слишком консервативно, но я уверена, один из моих братьев может даже принять решение оставить себе что-то из маминой мебели.

В тот год, когда я поступила в Северо-Западный университет, мама приобрела старый дом, не выкупленный по закладной. Отец бранил ее невероятно, говорил, что глупо ввязываться в такой чудовищный проект. Но к тому времени он стал уже бывшим маминым мужем, и она была вольна принимать решения самостоятельно.

Запах прогнивших потолков и старых ковров казался ей волшебным. Потребовались годы тяжелого труда и самопожертвования, чтобы в итоге проницательность и терпение победили. В наши дни особняк на Золотом берегу в Чикаго стал редким музейным экспонатом. Моя мама, дочь сталелитейщика, представляла, что она, как Луиза Джефферсон, «идет вверх», переехав из городка Гэри в штате Индиана. Жаль, что отец не прожил достаточно долго, чтобы увидеть чудесное преобразование дома — и женщины, — так и оставшегося недооцененным им.

— Вы уверены, что она была в здравом уме, когда это писала? — спрашивает Джоад, прерывая мои размышления.

Что-то заговорщицкое появляется в улыбке молодого юриста.

— Разумеется, она была в своем уме. Позвольте вас уверить, ваша мама отлично знала, что делает. Откровенно говоря, никогда не видел столь тщательно выверенного завещания.

— Продолжим, — произносит Кэтрин тоном руководителя. — Домом займемся в надлежащее время.

Мистер Мидар опять откашливается.

— Хорошо, тогда переходим к «Боулингер косметик»?

Голова едва не лопается от напряжения и ощущения пристально смотрящих на меня четырех пар глаз. Вспоминаю вчерашнее происшествие и холодею от охватившей меня паники. Какой президент компании может себе позволить напиться в день похорон матери? Я определенно не заслужила чести занять этот пост. Однако уже поздно. Как актриса, номинированная на премию Американской киноакадемии, стараюсь придать лицу естественное выражение. Кэтрин сидит с ручкой наготове, ожидая момента, когда придет пора начать записывать все до последней детали делового предложения. Лучше к этому сразу привыкнуть. В качестве подчиненной или нет, эта женщина будет следить за мной до конца моей карьеры.

— «Мои акции в „Боулингер косметик“, а также место главного исполнительного директора компании передаю моей…»

Держаться естественно. Не смотреть на Кэтрин.

— «…невестке, — кажется, у меня слуховые галлюцинации, — Кэтрин Гамфриз-Боулингер».

Глава 2

— Какого черта? — громко вскрикиваю, понимая, что осталась без долгожданного «Оскара». Даже не стараюсь быть хоть немного вежливой. Более того, я откровенно грублю.

Мидар смотрит на меня поверх роговой оправы.

— Простите? Хотите, чтобы я что-то повторил?

— Д-да, — заикаюсь и перевожу взгляд с одного члена моей семьи на другого, надеясь обрести поддержку.

Джей смотрит на меня с сочувствием, а Джоад не смотрит вовсе. Он делает пометки в блокноте, челюсть его при этом странно подергивается. А Кэтрин… что ж, она могла бы стать хорошей актрисой, удивление на лице кажется вполне правдоподобным. Мистер Мидар наклоняется и произносит отчетливо, словно я старая бабка:

— Акции вашей матери в «Боулингер косметик» переходят к жене вашего брата, Кэтрин. — Протягивает мне документ. — Каждый из вас получит копию, а сейчас можете просмотреть мою.

Скривившись, я отмахиваюсь от него, из последних сил стараясь дышать ровно.

— Нет. Благодарю. — Я справлюсь. — Продолжайте, пожалуйста. Извините.

Вжимаюсь в стул и начинаю кусать губы, чтобы не было видно, как они дрожат. Должно быть, произошла ошибка. Я… я так много работала. Хотела, чтобы она мной гордилась. Кэтрин меня подставила? Нет, она не могла поступить так жестоко.

— На этом мы прервемся, — сообщает Мидар. — Теперь мне надо переговорить с Брет. Конфиденциально. — Он поворачивается ко мне: — У вас есть время, или лучше перенесем встречу?

Перед глазами туман, в котором необходимо найти дорогу.

— Можно сегодня, — произносит голос, похожий на мой.

— Отлично. — Мидар обводит присутствующих взглядом. — Будут ко мне вопросы?

— Нам все ясно, — отвечает Джоад и направляется к двери с видом заключенного, отпущенного на волю. Кэтрин берет свой «Блекбери» и просматривает входящие сообщения. Джей бросается к Мидару, преисполненный благодарности. Он мельком ловит мой взгляд и сразу опускает глаза. Братья чувствуют себя виноватыми, это видно. Мне становится совсем плохо. Только лицо Шелли с лучистыми серыми глазами, обрамленное темными кудряшками, выглядит дружелюбным. Она раскидывает руки в стороны и принимает меня в объятия. Но даже Шелли не знает, что сказать мне в эту минуту.

По очереди мои родственники пожимают руку мистеру Мидару, пока я сижу на своем месте, как провинившийся ученик, оставленный после урока. Наконец все уходят, и мистер Мидар закрывает дверь. Становится так тихо, что я слышу, как кровь бежит по моим жилам и ударяет в виски. Он возвращается на свое место во главе стола. Лицо его гладкое и загорелое. Мягкий взгляд плохо сочетается с резкими чертами.

— Вы в порядке? — спрашивает он, словно действительно хочет услышать ответ. Видимо, у него почасовая оплата.

— В порядке, — говорю я. Нищая, без матери, униженная, но в порядке. В полном.

— Ваша мама переживала, что в этот день вам будет особенно тяжело.

— Правда? — Слегка усмехаюсь. — Она думала, меня расстроит, что я не упомянута в завещании?

Он накрывает ладонью мою руку.

— Это не совсем так.

— Единственная дочь, и не получает ничего. Ничего. Даже символического подарка. Черт возьми, я ведь ее единственная дочь.

Вырываю руку и кладу на колени. Опускаю голову, взгляд падает на кольцо с изумрудом, часы «Ролекс», браслет от Картье. Поднимаю глаза и замечаю на милом лице мистера Мидара нечто похожее на отвращение.

— Я знаю, о чем вы думаете. Считаете меня испорченной эгоисткой. Думаете, что все это из-за денег. — Горло сжимается. — Вчера все, что мне было нужно, — полежать на ее кровати. Все. Ничего больше. Я мечтала добраться до ее старой антикварной кровати, — украдкой потираю горло, — чтобы свернуться калачиком и ощутить ее присутствие…

К своему ужасу, понимаю, что начинаю плакать. Тихое поскуливание постепенно превращается в неистовые рыдания. Мидар бросается за салфетками. Он протягивает мне одну и гладит по спине, пока я стараюсь прийти в себя.



— Простите, — хриплю я. — Все так… тяжело.

— Понимаю вас. — Тень, промелькнувшая на лице, дает право сделать вывод, что он действительно понимает.

Промокаю глаза салфеткой. Глубокий вдох. Еще один.

— Ладно. — Всхлипываю, почуяв шаткое равновесие в душе. — Вы сказали, вам надо что-то обсудить.

Он достает из портфеля еще одну тонкую папку и кладет на стол передо мной.

— У Элизабет были на ваш счет несколько иные планы.

Он открывает папку и протягивает мне желтый листок из школьной тетради с глубокими заломами, и это подсказывает мне, что когда-то он был смят в тугой ком.

— Что это?

— Жизненный план, — отвечает он. — Ваш жизненный план.

Лишь через несколько секунд я понимаю, что лист действительно исписан моим почерком. Витиеватым почерком четырнадцатилетней девочки. Несомненно, этот жизненный план написан мной, но я этого не помню. Помимо поставленных тогда перед собой целей с удовольствием рассматриваю приписанные маминой рукой комментарии.

МОИ ЖИЗНЕННЫЕ ЦЕЛИ


1. Родить ребенка, может, и двоих.

2. Поцеловать Ника Никола.

3. Стать членом группы поддержки. Поздравляю. Неужели это было так важно?

4. Учиться на «отлично». Возможности переоценены.

5. Покататься на лыжах в Альпах. Здорово мы тогда повеселились!

6. Завести собаку.

7. Отвечать правильно на вопросы сестры Роуз, когда она вызывает меня, а я болтаю с Кэрри.

8. Съездить в Париж. Ах, какие воспоминания!

9. Сохранить дружбу с Кэрри Ньюсом навсегда!!

10. Поступить в Северо-Западный университет. Я горжусь своей девочкой!

11. Всегда быть приветливой и дружелюбной. Класс!

12. Помогать бедным.

13. Иметь крутой дом.

14. Купить лошадь.

15. Принять участие в беге с быками.[3] Даже не думай.

16. Выучить французский. Tres bien!

17. Влюбиться.

18. В свободное время выступить с репризой на сцене клуба комедии.

19. Сохранить хорошие отношения с папой.

20. Стать классным учителем!

— Хм, — только и говорю я, изучив список. — Поцеловать Ника Никола. Стать болельщицей. — Улыбаюсь и подталкиваю листок обратно к Мидару. — Миленько. Откуда он у вас?

— От Элизабет. Она хранила его долгие годы.

Вскидываю голову:

— И что? Она завещала мне только давнишний жизненный план? Все?

Мистер Мидар смотрит предельно серьезно:

— Ну, нечто в этом роде.

— Что вообще происходит?

Он подвигает стул ближе.

— Хорошо, дело в следующем. Много лет назад Элизабет вытащила этот листок из мусорной корзины. В течение вашей дальнейшей жизни, когда вы добивались очередной поставленной некогда цели, она вычеркивала этот пункт. — Указывает на строчку со словами «ВЫУЧИТЬ ФРАНЦУЗСКИЙ». — Видите?

Рядом мама по-французски подписала «Tres bien!» — «очень хорошо» и зачеркнула написанное мной.

— Но десять поставленных целей еще не достигнуты.

— Давайте без шуток. У меня сейчас и без того немало дел.

Мидар качает головой:

— Ваша мама считала, что достижение этих целей актуально и сегодня.

Хмурюсь, задетая тем, что он знает меня лучше, чем я полагала.

— Мама ошибалась.

— Она хотела, чтобы вы продолжили действовать по этому плану.

У меня отвисает челюсть.

— Вы точно шутите. — Трясу перед ним пожелтевшим листком. — Я написала это двадцать лет назад! Сочту за честь выполнить все мамины пожелания, но только не этот жизненный план!

Он вытягивает руки, как патрульный на дороге.

— Я лишь передаю, что мне поручено.

Делаю глубокий вдох и примирительно киваю.

— Извините. — Падаю на стул, с силой начинаю тереть лоб. — О чем она только думала?

Пролистав страницы в папке, мистер Мидар извлекает розовый конверт. Сразу узнаю его. Мамины любимые канцелярские товары от «Крейн».

— Элизабет написала вам письмо и просила меня зачитать его вслух. Не спрашивайте, почему я не могу просто отдать его вам. Она настаивала, что я должен поступить именно так. — Одаривает меня весьма дерзкой улыбкой. — Читать?

Прячу ухмылку.

— Послушайте, я понятия не имею, о чем мама могла думать. До сегодняшнего дня я бы сказала, что вы обязательно должны прочесть письмо вслух, если она вас об этом просила. Вероятно, у нее были на то причины. Но сейчас все изменилось.

— Считаю, надо выполнить просьбу. Ведь она руководствовалась некими причинами.

От звука разрываемого конверта сердце заходится в бешеном ритме. Стараюсь сидеть спокойно, сложив руки на коленях.

Мидар пристраивает на нос очки и откашливается.

— «Дорогая Брет.

Хочу сначала пожалеть тебя за то, что тебе пришлось вынести за последние пять месяцев. Ты была моим внутренним стержнем, моей душой, и спасибо тебе за это. Я не думала расставаться с тобой так скоро. Впереди нас ждало еще столько любви и радости, верно? Но ты сильная, ты выдержишь, даже станешь лучше, хотя сейчас можешь мне и не поверить. Сегодня тебе грустно, я знаю, но пусть эта печаль побудет с тобой немного.

Я хотела бы находиться рядом, чтобы помочь тебе пережить это время скорби. Я бы обняла тебя и сильно прижимала к себе, пока у тебя не перехватило дыхание, точно, как делала, когда ты была маленькой. Или пригласила бы тебя вместе пообедать. Мы нашли бы уютный столик в отеле „Пенинсула“, и я бы весь день слушала рассказ о твоих страхах и горестях, гладила бы тебя по руке, чтобы показать, как я сочувствую твоей боли».

Голос Мидара становится напряженным. Он поднимает глаза и вглядывается в мое лицо.

— Вы в порядке?

Киваю, не в силах вымолвить ни слова. Он похлопывает меня по руке и пожимает ее, прежде чем продолжить.

— «Видимо, сегодня ты была сбита с толку тем, что братья получили свою часть наследства, а ты нет. Представляю, как ты разозлилась, когда руководящий пост достался Кэтрин. Верь мне, я знаю, что делаю, и все это только ради тебя».

Мидар улыбается мне.

— Ваша мама вас любит.

— Знаю, — шепчу я, прикрывая рукой дрожащие губы.

— «Однажды двадцать лет назад я выбрасывала мусор из твоей коробки „Беверли-Хиллз 90210“ и нашла смятый листок. Разумеется, мне стало любопытно, и я его развернула. Как ты понимаешь, я нашла твой план на будущее. Не представляю, почему ты его выбросила, мне он показался чудесным. Помнишь, я тебя спросила о нем в тот вечер?»

— Нет, — отвечаю я очень громко.

— «Ты сказала, что это все глупые мечты, а ты в мечты не веришь. Полагаю, все это как-то связано с твоим отцом. Он обещал заехать за тобой днем и провести время вместе, но так и не приехал».

Боль сжимает ледяной рукой все нутро и выкручивает, пока оно не превращается в тугой узел из стыда и гнева. Прикусываю нижнюю губу и плотно сжимаю веки. Сколько раз отец надувал меня? Я уже и счет потеряла. После первой дюжины я все поняла. Но все же оставалась слишком доверчивой. Я верила в Чарльза Боулингера, как в волшебника Санта-Клауса, верила, что папа обязательно придет, если я буду продолжать верить.

— «Твои жизненные цели тронули мою душу. Некоторые, как номер семь, казались потешными. Другие зрелыми и обдуманными, как номер 12: „ПОМОГАТЬ БЕДНЫМ“. Ты всегда умела жертвовать, Брет, у тебя чувствительная, заботливая душа. Сейчас мне так больно видеть, сколько поставленных целей еще не достигнуто».

— Мне не нужны такие цели, мама. Я изменилась.

— «Разумеется, ты изменилась», — продолжает Мидар.

Выхватываю у него письмо.

— Неужели она так написала?

Он указывает на строчку.

— Вот здесь.

Волосы на голове начинают шевелиться.

— Чудно. Продолжайте.

— «Разумеется, ты изменилась, но, милая моя, боюсь, ты отказалась от истинно верных устремлений. Скажи, разве сейчас у тебя есть цели?»

— Есть, конечно, — уверенно говорю я и спешно пытаюсь придумать хотя бы одну. — До сегодняшнего дня я думала управлять «Боулингер косметик».

— «Роль деловой женщины совсем тебе не подходит».

Прежде чем успеваю выхватить у него лист, мистер Мидар наклоняется и сам показывает мне написанное предложение.

— Бог мой, такое впечатление, что она меня слышит.

— Возможно, поэтому она и просила меня прочитать письмо, чтобы получился своего рода диалог.

Промокаю глаза салфеткой.

— У мамы было развито шестое чувство. Если меня что-то тревожило, ей никогда не надо было объяснять. Она сама мне все рассказывала. А когда я пыталась убедить ее, что все не так, она смотрела на меня и говорила: «Брет, ты забыла, я тебя родила. Я единственная, кого ты не сможешь обмануть».

— Здорово, — искренне восхищается Мидар. — Такая связь поистине бесценна.

Вновь вижу в его глазах сопереживание и боль.

— Вы тоже потеряли родителей?

— Они оба живы. Живут в Шампейне.

Он не говорит, здоровы ли они. Решаю оставить тему.

— «Я очень жалею, что позволяла тебе все эти годы работать в „Боулингер косметик“».

— Мама! Спасибо тебе большое!

— «Ты слишком тонкая натура для такой среды. Ты рождена преподавать».

— Преподавать? Ненавижу преподавать!

— «Ты никогда не стремилась развивать в себе эти способности. Помнишь тот неудачный опыт в Мидоудейл?»

Качаю головой:

— Ох, отлично помню. Мне было так одиноко в тот год.

— «И потом ты пришла ко мне и плакала, разочарованная и переполняемая страхами, и я приняла тебя в свою компанию, нашла место в отделе маркетинга. Я сделала все, чтобы стереть с твоего прекрасного личика следы тревоги и печали. Вместо того чтобы убедить тебя оттачивать свое мастерство учителя годами, я позволила тебе отказаться от мечты. Позволила остаться на удобной, хорошо оплачиваемой работе, которая никогда тебя не увлекала».

— Я любила свою работу.

— «Страх перемен развивает в нас инертность. И это опять заставляет вернуться к твоему жизненному плану. Пока Брэд читает, просмотри список еще раз».

Он кладет лист так, чтобы он был виден нам обоим, и я начинаю разглядывать его внимательнее, чем раньше.

— «Из двадцати пунктов я пометила десять, которые следует выполнить. Начнем с номера один: „РОДИТЬ РЕБЕНКА, МОЖЕТ, И ДВОИХ“».

— Это безумие! — ною я.

— «Боюсь, грусть никогда не покинет сердце, если в твоей жизни не появятся дети — или хотя бы ребенок. Хотя я и знаю многих счастливых бездетных женщин, не уверена, что ты из их числа. Моя девочка всегда любила пупсов, не могла дождаться, когда ей исполнится двенадцать, чтобы подрабатывать няней. Моя девочка заворачивала кота Тоби в детское одеяльце и плакала, когда он вырывался и удирал из кресла-качалки. Ты это помнишь, милая моя?»

Мой смех заглушают рыдания, и мистер Мидар протягивает мне очередную салфетку.

— Я люблю детей, но… — замолкаю, потому что придется нелестно отозваться об Эндрю, а это нехорошо с моей стороны. Слезы продолжают лить из глаз, я даже не пытаюсь остановиться. Мидар терпеливо ждет, пока я, наконец, не указываю на письмо и машу рукой.

— Уверены? — Он поглаживает меня по спине.

Киваю, уткнувшись носом в салфетку.

Он косится на меня с недоверием, однако продолжает:

— «Пропустим второй пункт. Надеюсь, ты все же поцеловала Ника Никола. Полагаю, это было восхитительно».

Улыбаюсь:

— Точно.

Мидар мне подмигивает, и мы оба утыкаемся в лист.

— «Переходим к шестому пункту, — читает он. — „ЗАВЕСТИ СОБАКУ“. Замечательная мысль! Иди и найди себе щенка, Брет!»

— Собаку? Почему ты решила, что я хочу иметь собаку? У меня нет времени даже на рыбку, не говоря о собаке. — Поднимаю глаза на Брэда. — А что будет, если я не выполню какой-то из пунктов?

Он вытаскивает пачку розовых конвертов, перетянутых резинкой.

— Ваша мама поставила условие, что после выполнения каждого пункта вы будете приходить ко мне и получать конверт. Когда закончатся все десять целей, вы получите это. — Он достает знакомый розовый конверт, на котором написано: «Исполнение».

— И что в конверте «Исполнение»?

— Ваше наследство.

— Ну, конечно. — Вновь тру виски и смотрю ему прямо в глаза. — Вы знаете, что там?

Мидар пожимает плечом.

— Полагаю, кардинальные жизненные изменения.

— Изменения? Моя жизнь только что развалилась на кусочки! И мне предстоит сложить ее опять в единое целое путем, предписанным ребенком?

— Послушайте, я понимаю, вы сегодня немало вынесли, давайте встретимся в другое время.

Резко встаю со стула.

— Я действительно много вынесла. Утром я пришла сюда с надеждой выйти из этого кабинета главой «Боулингер косметик», хотела, чтобы мама мной гордилась, мечтала поднять семейное дело на новую высоту. — Мне сдавливает горло, тяжело глотаю. — А вместо этого мне предлагают купить лошадь? Невероятно! — Быстро моргаю, стараясь удержать слезы, помогаю себе ладонью. — Простите, мистер Мидар. В этом нет вашей вины, просто мне сложно справиться с собой. Увидимся позже.

Уже в дверях Мидар догоняет меня и протягивает мой жизненный план:

— Оставьте это себе. Вдруг передумаете. — Сует листок мне в руку. — Помните, часы тикают.

Вскидываю голову.

— Какие часы?

Мидар смущенно смотрит на свои «Коул Хаан».

— Вы должны достигнуть по крайней мере одной цели до конца месяца. Ровно через год — 13 сентября будущего года — необходимо закончить выполнение всего плана.

Глава 3

Проведя три часа в «Аон-центре», иду, спотыкаясь, эмоции вспыхивают и затухают, напоминая метеоритный дождь. Шок. Отчаяние. Ярость. Печаль. Толкаю дверь и выхожу из здания, направляюсь к машине.

— Один-тринадцать Астор-стрит, — говорю водителю.

Маленький красный блокнот. Мне необходим маленький красный блокнот! Сегодня я чувствую себя сильнее — намного сильнее — я готова прочитать мамин дневник. Возможно, там она объяснит, почему решила со мной так поступить. Может, это вовсе не дневник, а, например, старый ежедневник, и я узнаю, что дело маминой жизни было на грани финансового краха, поэтому она оставила его не мне. В любом случае в этом блокноте я найду объяснения.

Когда машина останавливается у обочины, выхожу, распахиваю тяжелые железные ворота и несусь к ступенькам крыльца. Даже не подумав снять туфли, спешу вверх по лестнице прямо в мамину спальню.

Глаза забегали по залитой солнцем комнате. На комоде только лампа и шкатулка с драгоценностями. Ящики пусты. Открываю дверь встроенного шкафа, но там ничего нет. Поочередно залезаю в ящики прикроватных тумбочек.

Где же она? Несусь к бюро, но нахожу лишь визитки, ручки и печати. В душе нарастает паника. Черт возьми, куда я дела этот блокнот? Достала из шкафа и положила… куда? На кровать? Да. Или нет? Сердце заходится. Как я могла быть такой беспечной? Верчусь, оглядывая комнату. Сжимаю руками голову. Господи, что я могла сделать с этим дневником? Память походит на темное размытое пятно. Я умудрилась так напиться, что забыла и ранее произошедшие события? Стоп! Он был у меня в руках, когда я упала с лестницы? Вылетаю из комнаты и несусь вниз.

Через два часа, проверив все ящики в доме, все тумбочки и шкафы, даже мусорное ведро, я прихожу к выводу, что маминой записной книжки нигде нет. В состоянии близком к истерике я звоню родственникам, но никто из них не имеет понятия, о чем я спрашиваю. Падаю на диван и закрываю лицо руками. Боже, помоги мне, я потеряла поддержку, наследство и последний подарок моей матери. Возможно ли пасть еще ниже?


Когда в среду утром звонит будильник, просыпаюсь в блаженном состоянии отсутствия малейших воспоминаний о произошедшем вчера кошмаре. Вытягиваю руку над прикроватной тумбочкой, нащупываю кнопку и жму. Звонок затихает. Переворачиваюсь на спину и вознаграждаю себя еще минуткой отдыха с закрытыми глазами. В одно мгновение наваливается лавина воспоминаний. Глаза распахиваются сами собой, тело сковывает страх.

Мама умерла.

Кэтрин возглавила «Боулингер косметик».

А я должна разрушить свою жизнь.

Слоновья тяжесть придавливает грудь, с трудом делаю вдох. Как я буду смотреть в глаза коллегам и начальству, когда теперь все знают, что мама мне не доверяет?

Сердце рвется наружу, приподнимаюсь на локте. Сквозняком с чердака приносит аромат осени. Хлопаю глазами, чтобы привыкнуть к темноте. Я не смогу. Не смогу вернуться на работу. Откидываюсь на подушки и разглядываю металлические трубы под потолком.

Но выбора нет. Когда вчера, после встречи с Мидаром, я не появилась, новая начальница позвонила мне и настояла на встрече сегодня утром. И как бы я ни хотела послать Кэтрин — женщину, которой доверят мама, — к черту, лишенная наследства, я вынуждена работать.

Свешиваю ноги с кровати. Осторожно, чтобы не разбудить Эндрю, натягиваю махровый халат и в этот момент понимаю, что он уже встал. Еще нет пяти, а мой в высшей степени дисциплинированный парень встал и отправился на пробежку. Вот так вот. Запахиваю халат и шлепаю босиком по дубовому полу и вниз по металлической лестнице.

С чашкой кофе забираюсь с ногами на диван в гостиной и разворачиваю «Трибюн». Очередной скандал в мэрии, коррумпированные чиновники, но ничего того, что могло бы отвлечь меня от предстоящего дня. Будут ли коллеги выражать мне сочувствие и говорить, как несправедливо было мамино решение? Открываю страницу с кроссвордом и ерзаю в поисках карандаша. Или офис взорвется аплодисментами в восторге от нового решения? С губ слетает стон. Я должна расправить плечи, высоко поднять голову и заставить всех поверить, что идея сделать Кэтрин президентом компании исходила от меня.

О, мама, почему ты так со мной поступила?

В горле встает ком, проталкиваю его с кофе. Сегодня нет времени для печали, спасибо за это Кэтрин и чертовой встрече. Она считает, ей удалось все скрыть, но я-то знаю, чего она хочет. Сегодня она торжественно предложит мне свою старую должность вице-президента в обмен на милостивое к ней отношение и полное повиновение. Однако она ошибается, если думает, что я приму любое ее предложение с радостью. Теперь, когда я лишена наследства, мне нужна чертовски хорошо оплачиваемая должность.

Поджатые губы вытягиваются в улыбке, когда в дверях появляется Эндрю — спортивные шорты и футболка «Чикаго кабз» мокры от пота. Он проводит рукой по влажным волосам и хмурится, взглянув на черные пластиковые часы.

Встаю с дивана.

— Доброе утро, милый. Как побегал?

— Не очень. А ты опять отлыниваешь от работы?

Чувство вины пронзает до самых кишок.

— Да. Совсем нет сил.

Он наклоняется, чтобы развязать шнурки.

— Уже прошло пять дней. Лучше не позволять себе распускаться окончательно.

Он направляется в прачечную, а я иду варить кофе. Когда возвращаюсь с чашкой, его подтянутое, стройное тело уже лежит на диване. На нем спортивные штаны и чистая футболка, в руках не законченный мной кроссворд.

— Помочь? — сажусь и прижимаюсь к его плечу.

Не отрываясь от газеты, Эндрю берет из моих рук чашку и пишет «быр». Вглядываюсь в номер 12 по вертикали: «Денежная единица Эфиопии». Впечатляет.

— Четырнадцать по горизонтали… — бормочу я, радуясь возможности продемонстрировать свой интеллект. — Столица «штата сокровищ»…[4] думаю, Хелена.

— Знаю. — Задумавшись, Эндрю упирается карандашом в лоб.

Как долго мы разгадываем этот кроссворд? Лежим на одной подушке, ломаем голову и потягиваем кофе. Время от времени, когда я отвечаю на особенно сложный вопрос, Эндрю целует меня и говорит, что восхищается моими мозгами.

Собираюсь уходить, но задерживаюсь на полпути к лестнице.

— Эндрю?

— М-м-м?

— Ты будешь рядом, если мне понадобится помощь?

Наконец он поднимает голову.

— Иди сюда. — Похлопывает по диванной подушке рядом с собой.

Сажусь, и он кладет руку мне на плечо:

— Ты все еще переживаешь, что я не пришел на похороны?

— Нет. Я все понимаю. Оплачиваемое времяпрепровождение важнее.

— Сарказм тебе не идет, Брет. — Он откладывает карандаш на журнальный столик и усмехается, отчего на левой щеке появляется умилительная ямочка. — Должен признать, когда ты отвечаешь таким тоном, это не убеждает даже меня. — Не сводя с меня глаз, он становится серьезным. — Что же касается твоего вопроса, разумеется, я буду рядом. Об этом не беспокойся. — Проводит пальцем по моей щеке. — Я буду поддерживать каждое твое действие, и ты станешь лучшим директором компании с моей помощью или без нее.

Сердце стучит часто-часто. Вчера вечером, когда Эндрю появился дома с бутылкой шампанского «Пьер Жуэ», из трусости — или смелости — я решила не признаваться ему, что никогда не буду президентом «Боулингер косметик».

Человек скупой на комплименты, на этот раз он просто сыпал ими. Разве преступление погреться один-единственный день в лучах одобрения любимого мужчины? Сегодня вечером, когда я смогу смягчить удар сообщением о должности вице-президента, я обязательно оправдаю себя в его глазах.

Эндрю гладит мои волосы.

— Скажи мне, госпожа начальница, какие у тебя на сегодня планы? Не собираешься нанимать нового юриста?

Что? Как он мог рассчитывать, что я пойду против воли мамы? Стараюсь обратить все в шутку, но мое веселье кажется таким же неподдельным, как бриллиант в пакете «Крекер Джек».

— Не думаю. Утром у меня встреча с Кэтрин, — произношу я, чтобы навести его на мысль, что сама инициировала встречу. — Необходимо обсудить кое-какие вопросы.

Эндрю кивает:

— Верный ход. Помни, она работает на тебя. Дай ей понять, что теперь ты командуешь.

Чувствую, как кровь приливает к лицу, и опускаюсь на диван.

— Лучше пойду в душ.

— Я горжусь тобой, мадам президент.

Понимаю, я должна была сказать, что такие слова заслуживает Кэтрин, что ее он должен называть мадам президент. И скажу. Обязательно скажу.

Вечером.


Несмотря на стук каблучков моих туфель по мраморному полу вестибюля Чейз-Тауэр, мне удается миновать его незамеченной. Поднявшись на сорок девятый этаж, вхожу в шикарную штаб-квартиру «Боулингер косметик». Не отрывая глаз от пола, прохожу одни, затем другие стеклянные двери и направляюсь прямо в офис Кэтрин.

Засовываю голову в угловой кабинет, который когда-то занимала мама, и вижу за столом Кэтрин. Как, впрочем, и всегда, она выглядит безупречно. Кэтрин говорит по телефону, но призывно машет мне рукой, вытягивая указательный палец, извещая, что скоро будет готова уделить мне время. Пока она заканчивает разговор, я медленно прохожусь по некогда хорошо знакомому помещению, интересно, что она сделала с картинами и скульптурами, так любимыми мамой. На их месте теперь расположился книжный шкаф и несколько наград в рамочках. Единственное, что осталось от священного времени правления мамы, — захватывающий вид города из окна и табличка на двери. Однако, приглядевшись, замечаю, что на ней выгравировано не мамино имя! Тот же шрифт, латунь, мрамор. Читаю: «Кэтрин Гамфриз-Боулингер, президент».

Внутри меня все закипает. Как давно она узнала, что наследует мамину должность?

— Да, прекрасно. Пришлите мне цифры сразу, как получите. Да. Supashi-bo, Yoshi. Adiosu. — Кэтрин вешает трубку и переключает внимание на меня. — Токио, — говорит она, качая головой. — Четырнадцать часов разницы. Очень трудно. Приходится приезжать сюда затемно, чтобы с ними поговорить. — Жестом указывает на пару кресел в стиле Людовика XV. — Присаживайся.

Сажусь и провожу рукой по кобальтового цвета шелку, стараясь вспомнить, стояли ли эти кресла в прежнем кабинете Кэтрин.

— Смотрю, ты совсем переехала, — говорю я, не в силах заглушить внутреннее недовольство. — Даже табличку на двери поменяла за… за двадцать четыре часа? Невероятно, что ее сделали так быстро.

Она встает, обходит стол и располагается в кресле напротив. Теперь ее лицо прямо напротив моего.

— Брет, нам всем сейчас непросто.

— Всем непросто? — Глаза заволакивает пелена. — Ты серьезно? Я в один момент потеряла маму и семейное дело. Ты же получила счастливый билет и компанию в придачу. Это ты меня настраивала, говорила, что я буду президентом. Я работала как проклятая, чтобы войти в курс дела!

Кэтрин воспринимает мои слова невозмутимо, словно я только что похвалила ее платье. Из глаз летят искры гнева, но я не решаюсь сказать больше. Она моя невестка, а теперь еще и босс.

Кэтрин наклоняется вперед, побелевшие пальцы сжимают колени.

— Прости, — говорит она. — Но я была искренна. Меня, как и всех, шокировало вчерашнее известие. Прошлым летом я совершила ошибку — непростительный поступок. Я была уверена, что ты займешь должность матери, поэтому начала тебя готовить, не поставив в известность Элизабет. Не хотела, чтобы она посчитала это предательством, словно мы похоронили ее раньше времени. — Сжимает мою ладонь. — Поверь, я была настроена работать под твоим началом. И знаешь, я гордилась бы своим положением. Я уважаю тебя, Брет. Не сомневаюсь, ты могла бы справиться с этой работой. Правда.

Могла бы? Хмурюсь, не понимая, комплимент это или оскорбление.

— Но табличка на двери! Как же ты так быстро ее поменяла, если ничего не знала?

Кэтрин улыбается:

— Это Элизабет. Она сама заказала ее, когда была еще жива. Вчера, когда я вошла в кабинет, она лежала на моем столе.

От стыда низко опускаю голову.

— Как похоже на маму.

— Она была удивительная женщина. — Глаза Кэтрин блестят. — Мне никогда не стать такой, как она. Если я смогу хоть отдаленно походить на нее, это уже большой успех.

Смягчаюсь. Кэтрин, несомненно, тоже тяжело переживает столь скорый уход Элизабет Боулингер. Они с мамой были идеальным деловым тандемом. Мама была лицом предприятия, а Кэтрин ее неустанным закадровым помощником. Оглядываю кашемировое платье, элегантные туфли от «Феррагамо», гладкую кожу цвета слоновой кости, убранные в строгую прическу волосы, и понимаю выбор мамы. Кэтрин просто олицетворяет собой образ идеального президента компании, ей и только ей быть маминым преемником. И все же мне очень больно. Ведь мама должна была предполагать, что я сумею развить в себе качества, которыми обладает Кэтрин.

— Извини, — говорю я. — Правда, прости меня. Это не твоя вина, что мама не видела во мне задатки руководителя. Ты добьешься огромных успехов.

— Спасибо тебе, — шепчет Кэтрин и встает, чтобы закрыть дверь в кабинет. Вернувшись на место, она смотрит на меня пристально и с большим напряжением. — То, что я скажу, дается мне с трудом. — Кэтрин краснеет и покусывает нижнюю губу. — Приготовься, Брет. Это будет непросто принять.

Нервно посмеиваюсь в ответ:

— Бог мой, Кэтрин, да у тебя самой руки трясутся! Не представляла, что ты можешь так нервничать. В чем дело?

— Я получила приказ от Элизабет. Она оставила мне розовый конверт в ящике стола. Внутри был листок. Я могу показать тебе, если захочешь. — Поднимается, но я хватаю ее за руку:

— Не надо. Еще одно письмо от мамы я не вынесу. Перескажи, что там написано. — Сердце рвется из груди.

— Твоя мама… она велела мне… она хотела…

— Что? — почти выкрикиваю я.

— Ты уволена, Брет.

Глава 4

Не помню, как добиралась домой. Обрывками вспоминаю только, как, шатаясь, поднимаюсь по лестнице в квартиру, затем вхожу в спальню и падаю на кровать. Следующие два дня все мое существование сводится к череде сна, тревожного пробуждения и плача. К утру пятницы сострадание Эндрю ослабевает. Он садится на край нашей постели, такой красивый в угольно-черном костюме и белоснежной рубашке, и поглаживает меня по волосам:

— Пора выбираться из этого, малыш. Ты ошеломлена свалившимися на тебя обязанностями и, вполне естественно, пытаешься отгородиться от них.

Пытаюсь возразить, но он прижимает палец к моим губам, добиваясь молчания.

— Я не говорю, что ты не способна действовать, я говорю, что ты боишься. Послушай, милая, ты не можешь прогуливать четыре дня подряд. Это не прежняя работа в рекламе, когда ты могла временами манкировать своими обязанностями.

— Манкировать? — Чувствую, как волосы на голове зашевелились. Он считает должность директора по маркетингу пустячной! Но хуже того, что и это место мне не удалось сохранить. — Ты не представляешь, через что я прошла. Могу я позволить себе на пару дней погрузиться в горе?

— Эй, я всегда на твоей стороне. Просто хочу помочь вернуться в игру.

Сжимаю пальцами ноющие виски.

— Я знаю. Прости меня. Просто все три дня я не в себе. — Эндрю встает, но я удерживаю его за край пиджака. Надо сказать ему правду! План, казавшийся мне отличным во вторник вечером, не сработал из-за того, что мама меня уволила, и теперь я пытаюсь набраться храбрости и объяснить все Эндрю.

— Останься сегодня дома. Пожалуйста. Мы могли бы вместе…

— Прости, малыш. У моего клиента проблемы с доставкой груза. — Он освобождается из моих рук и разглаживает полу пиджака. — Постараюсь освободиться пораньше.

Признайся же. Немедленно.

— Подожди!

Эндрю останавливается почти у порога и бросает на меня взгляд через плечо.

Сердце трепещет в груди.

— Мне надо тебе кое-что сказать.

Он поворачивается и смотрит на меня в упор так, словно привычное лицо его девушки внезапно изменилось. Наконец, возвращается, усаживается на прежнее место и целует меня в макушку, словно я пустоголовая пятилетняя девчонка.

— Прекрати заниматься ерундой. Прежде всего тебе необходимо вытащить свою задницу из постели. Ты должна управлять компанией. — Эндрю нежно щиплет меня за щеку и, прежде чем я успеваю открыть рот, исчезает из комнаты.

Слышу хлопок закрываемой двери и падаю лицом в подушку. Черт возьми, что же мне делать? Я не президент «Боулингер косметик». И даже не директор по рекламе и маркетингу. Я безработная неудачница, перепуганная возможной реакцией на мое признание парня со статусом и положением.

Я не была удивлена, когда Эндрю рассказал мне, что он родом из Даксбери — зажиточного пригорода Бостона. Он обладал всеми атрибутами богатого человека — носил итальянскую обувь, швейцарские часы и ездил на немецкой машине. Однако от разговоров о детстве всегда уклонялся. Я знала только, что у него есть старшая сестра. У отца было небольшое дело. Мне казалось странным, что больше он ничего не рассказывал.

После трех месяцев и двух бутылок вина Эндрю наконец вывалил на меня правду. Злой и красный оттого, что вынужден признаться под моим давлением, он поведал, что отец его весьма посредственный столяр с амбициями, намного превышающими его достижения. Мать всю жизнь простояла за прилавком магазина «Сейфуэй» в Даксбери.

Эндрю никогда не был богатым отпрыском, но сделал все, чтобы таким казаться.

Я ощутила прилив тепла и уважения к Эндрю, которого не испытывала раньше. Он не был обласканным судьбой наследником, он всего в жизни добился сам, боролся и работал для достижения успеха. Тогда я поцеловала его в щеку и сказала, что горжусь им, а его происхождение из трудовой семьи заставляют меня любить его еще больше. Вместо улыбки на его лице отразилось презрение. Я уже знала, что Эндрю не видит ничего увлекательного в низком происхождении, а жизнь в среде богачей оставила на его сердце глубокий шрам.

Внезапно меня охватывает паника.

Мальчик, выросший в бедности среди представителей элиты, всю сознательную жизнь пытается окружить себя успешными и богатыми людьми, надеясь забыть о своем скромном происхождении. Интересно, может, я для него просто одна из них?


Рассматриваю с дороги живописный Кейп-Код, выбранный для жизни Джеем и Шелли. Постриженные в линию кустарники, выложенные камнем тротуары, желто-оранжевые ящики для цветов. В душе поднимается волна столь несвойственной мне зависти. Они устроили для себя роскошное ложе, мягкое и уютное, в то время как моя постель жесткая и кишит клопами.

Стою на каменном тротуаре и заглядываю в утопающий в бурной растительности двор дома. Мой племянник увлеченно играет в мяч, но задирает голову, как только хлопает дверца машины.

— Тетечка Бвет! — бросается он ко мне.

Прижимаю к себе Тревора, и мы кружимся и хохочем, пока я могу устоять на ногах. Впервые за три дня мое лицо освещает искренняя радость.

— Что за мальчишка сделал меня счастливой? — спрашиваю я и щекочу животик племянника.

Прежде чем он успевает ответить, в патио появляется Шелли, волосы собраны в высокий хвост почти на самой макушке. На ней, как мне кажется, джинсы Джея, подвернутые несколько раз.

— Привет, сестричка, — говорит она мне. До того как она вышла замуж за моего брата, мы с Шелли были подругами и жили в одной комнате в колледже. Мы до сих пор с удовольствием дурачимся, называя друг друга сестричками.

— Привет. Ты сегодня дома.

Она идет мне навстречу, шаркая вязаными тапочками.

— Я уволилась.

Смотрю на нее во все глаза:

— Не может быть. Почему?

Шелли наклоняется, чтобы вырвать сорняк.

— Мы с Джеем решили, что будет лучше для детей, если один из нас останется с ними дома. После получения наследства мы не нуждаемся в деньгах.

Тревор извивается, силясь освободиться, и я опускаю его на землю.

— Я же мать. Так разумнее.

— И ты сдалась. Так просто?

— Да. К счастью, женщина, что замещала меня во время беременности, согласилась занять мое место. — Обрывает с одуванчика засохшие листья и бросает на землю. — Они провели вчера собеседование, и сегодня она вышла на работу. Мне даже не придется ее натаскивать. Все сложилось просто замечательно.

Ощущаю некоторую натянутость интонаций и понимаю, что не все так замечательно, как хочет уверить меня подруга. Шелли работала логопедом в клинике Сен-Френсис, в реабилитационном отделении, обучала взрослых, перенесших черепно-мозговую травму, не только заново говорить, но и думать, рассуждать и общаться с людьми. Она любила хвастаться, что это не только ее профессия, но и призвание.

— Прости, но я не могу представить тебя сидящей дома мамашей.

— Это будет здорово. Почти все мои соседки сидят с детьми. Каждое утро они собираются в парке, занимаются йогой вместе с малышами, играют в песочнице. Ты не представляешь, скольких важных вещей были лишены мои дети, пока ходили в детский сад. — Оглянувшись, находит глазами Тревора, бегающего кругами, расставив руки, изображая самолет. — Может быть, эта безработная наконец научит говорить собственного ребенка. — Шелли хихикает, но замолкает, не находя поддержки с моей стороны. — Тревор до сих пор не может произнести… — Она замолкает и смотрит на часы. — Постой, но ты ведь должна быть на работе.

— Не должна. Кэтрин меня уволила.

— О боже! Позвоню няне.

* * *

К счастью для нас, у Меган Уитерби, гипотенузы в нашем дружеском треугольнике, было хобби торговать недвижимостью, без особой, стоит заметить, надежды продать дом. И к счастью для Меган, она была почти помолвлена с защитником «Чикаго буллз» Джимми Нортрупом, считавшим комиссионные агента вещью необязательной. Посему, когда мы с Шелли позвонили ей по дороге в кафе «Френч пресс», она уже была там, словно предчувствовала кризис.

«Френч пресс» стало нашим любимым из всех безалкогольных кафе в округе — классное и очень уютное местечко, всегда заполненное желающими поболтать, что обеспечивало иммунитет от подслушивания. Теплый сентябрьский день манил на улицу, где за кованым столиком и расположилась Меган, одетая в черные легинсы и свитер с глубоким вырезом, облегающий, по ее собственному утверждению, «классные сиськи». Ее бледные голубые глаза подчеркнуты серыми тенями в стиле «смоки айс» и, кажется, тремя слоями туши. Светлые волосы перехвачены серебристой заколкой, на щеках угадываются розовые румяна. Меган, с одной стороны, напоминает девушку по вызову, с другой — в высшей степени женственную молодую даму — сочетание, которое, по-видимому, мужчины считают идеальным.

Увлеченно разглядывающая нечто на экране айпада, она даже не замечает, что мы подходим к ее столику. Удерживаю Шелли за локоть:

— Не будем мешать. Смотри, она же работает.

Шелли качает головой:

— Делает вид. — Заставляет меня подойти ближе и тычет пальцем в экран компьютера.

— Смотри. Perezhilton.com.

— А, вот и вы, — говорит Меган и убирает со стула очки от солнца, чтобы на них не уселась Шелли. — Только представьте! — Мы со своими маффинами и латте устраиваемся рядом с Меган, и она пускается в повествование о последнем скандале Анжелины и Брэда и диковинной вечеринке по поводу дня рождения Сури. Затем она переключается на Джимми. — «Ред лобстер».[5] Представляете? На мне утягивающее платье от Эрве Леже, едва прикрывающее задницу, а он ведет меня в это «Ред-чертов-лобстер»!

Думаю, у каждой должна быть такая безумная, самоуверенная подруга, которая одновременно подавляет и заряжает энергией, подруга, чьи грубые оценки способны довести до истерики, заставляя при этом озираться с опаской, что вас кто-нибудь услышит. Меган именно такая подруга.

Мы познакомились с ней два года назад через младшую сестру Шелли, Патти. Патти и Меган жили в одной комнате в Далласе, когда учились в школе стюардесс «Американ эрлайнс». Но во время одного из последних занятий Меган не смогла достать сумку с багажной полки над сиденьем. Ее руки оказались коротки для такой работы, сейчас Меган буквально одержима идеей исправить этот дефект. Убитая горем, она сбежала в Чикаго с целью стать риелтором, и во время первой же сделки встретила Джимми.

— Не буду врать, я обожаю бисквиты в «Ред лобстер», но все же!

Наконец Шелли не выдерживает и прерывает подругу:

— Меган, я же говорила тебе, Брет нужна помощь.

Меган демонстративно отодвигает айпад и кладет руки на стол.

— Ладно, я слушаю. Что за проблема, Чика?

Я еще не все сказала о Меган — она прекрасно умеет слушать. Если судить по сосредоточенному взгляду и сложенным на столе рукам, Меган предоставляет мне слово. Спешу воспользоваться возможностью и подробно рассказываю о выходке моей мамы, решившей окончательно испортить мне жизнь.

— Вот так. Ни работы, ни денег. Только десять жизненных целей, которые необходимо достичь за следующий год.

— Да, дело дрянь, — резюмирует Меган. — Скажи этому адвокату, чтобы убирался к черту. — Она вытягивает лист из моих рук. — Родить ребенка. Завести собаку. Купить лошадь. — Поднимает очки «Шанель» и смотрит на меня в упор. — О чем только думала твоя мать? Ты собираешься замуж за фермера Мака?

Не могу не улыбнуться в ответ. Меган эгоистична до крайности, но в нужный момент всегда способна рассмешить хорошей шуткой, и я не променяю подругу и на дюжину таких, как мать Тереза.

— Да и Эндрю совсем не похож на фермера Мака, если ты заметила, — говорит Шелли, высыпая в кофе второй пакетик сахара. — Что он обо всем этом думает? Он готов? Подарит тебе ребенка?

— А лошадь купит? — добавляет Меган и пронзительно смеется.

— Он все сделает. — С интересом рассматриваю ложку. — Я уверена в нем.

В глазах Меган пляшут чертики.

— Извини, но не представляю, куда ты денешь лошадь в городской квартире. В доме разрешают держать животных?

— Смотрю, тебе очень весело, Мэг. — Опять тру виски. — Мне начинает казаться, что мама была не в себе. Какая четырнадцатилетняя девчонка не хочет иметь лошадку? Или стать учительницей, родить детей и жить в красивом доме?

Шелли многозначительно поднимает указательный палец:

— Давайте-ка еще раз прочитаем весь список. — Передаю ей листок, и она начинает быстро бормотать себе под нос: — Сохранить дружбу с Кэрри Ньюсом, влюбиться, сохранить хорошие отношения с папой. — Поднимает глаза. — Это же проще простого.

Мои глаза становятся круглыми.

— Папа умер, Шелли.

— Значит, она хочет, чтобы ты о нем помнила. Сходи на кладбище, посади цветочки. Смотри, семнадцатый пункт ты уже выполнила, влюбилась. Ты влюблена в Эндрю, правильно?

Киваю, но внутри почему-то холодеет. Честно говоря, я уже и не вспомню, когда мы произносили фразу: «Я тебя люблю». Впрочем, это естественно. Это само собой разумеется, когда вы вместе четыре года.

— Отправляйся в офис мистера Мидара и сообщи ему. А вечером найди в «Фейсбуке» Кэрри Ньюсом и напиши ей что-нибудь. Вот вы опять друзья. Бинго! Еще одно очко.

Дыхание мое сбивается. Я не разговаривала с Кэрри с тех пор, когда она, обидевшись, ушла из моего дома восемнадцать лет назад.

— А номер двенадцать? «Помогать бедным». По-моему, это просто. Пожертвую что-нибудь в ЮНИСЕФ. — С надеждой смотрю на подруг. — Что скажете?

— Молодец, — восклицает Меган. — Ты кончишь быстрее, чем сексуально озабоченный подросток.

— Но этот чертов ребенок… — Тру переносицу. — И еще преподавательская работа. Клянусь, ноги моей больше не будет в классе.

Меган сжимает свое запястье и тянет — считает, что это сделает руки длиннее. Ее привычка время от времени тянуть себя за руки очень раздражает.

— Забудь о работе учителя. Устройся куда-нибудь на подмену на несколько дней или пару недель — и вуаля! Еще одно очко в твою пользу!

Погружаюсь в размышления.

— На подмену? Мама не упоминала, что я должна обязательно работать в штате. — Постепенно мои губы растягиваются в улыбку. — Отлично, девочки. В понедельник с меня мартини. Когда получу конверт или даже парочку от мистера Мидара.

Глава 5

Направляясь в понедельник утром в офис мистера Мидара, останавливаюсь у цветочного магазина и покупаю букетик полевых цветов. Решаю, что буду баловать себя таким маленьким подарком после достижения каждой новой цели, поставленной когда-то той девчонкой. Неожиданно покупаю еще один букет для мистера Мидара.

Поднимаюсь в лифте на двадцать второй этаж, возбуждение и предвкушение бурлят во мне тысячами пузырьков. Не представляю, какое у него будет лицо, когда я расскажу о своих достижениях. Однако когда я врываюсь в шикарную приемную и мчусь к столу Клэр, она смотрит на меня как на сумасшедшую:

— Вам нужно увидеть его немедленно? Но это совершенно невозможно. Он работает над сложнейшим делом.

Собираюсь уходить, и тут из кабинета, словно черт из табакерки, выскакивает Мидар. Он окидывает взглядом приемную и расплывается в белоснежной улыбке при виде меня:

— Мисс Боулингер! Мне показалось, я слышал ваш голос! Входите.

Клэр, разинув рот, смотрит, как мы проходим в кабинет. Вручаю ему букет.

— Это мне?

— Хочется быть щедрой.

Мидар усмехается:

— Спасибо. На вазу вы все же решили не тратиться, а?

Обезоруживающе улыбаюсь в ответ:

— Купите сами. Я же безработная, как вам известно.

Мидар долго выбирает вазу и, наконец, останавливается на керамической, в которой стоят цветы из шелка.

— Да, вот уж незадача. Ваша мама играет жестко. — Выбрасывает искусственные цветы в мусорную корзину. — Пойду принесу воды. Я мигом.

Мидар удаляется с вазой в руках, оставляя меня одну, давая возможность освоиться в новой обстановке.

Оглядываю его массивный стол красного дерева. На нем три внушительные стопки папок, компьютер и чашка с коричневыми разводами. Ищу глазами фотографию хозяина кабинета в компании красавицы жены, очаровательного малыша и золотистого ретривера, но вместо этого нахожу снимок женщины среднего возраста, сидящей на борту яхты рядом с мальчиком-подростком. Прихожу к выводу, что это его сестра и племянник. Замечаю еще одну фотографию самого Брэда, стоящего в шапочке и мантии между мужчиной и женщиной, которых определяю как родителей.

— Все в порядке.

Поворачиваюсь на звук голоса и вижу Мидара, закрывающего ногой дверь. Он проходит в кабинет и ставит вазу с цветами на мраморную поверхность стола.

— Очень красиво.

— У меня для вас хорошие новости, мистер Мидар.

— Прошу вас, — указывает на стоящие напротив друг друга кожаные кресла, искусственно состаренные для придания большей солидности. — Нам предстоит год работать вместе, поэтому зовите меня Брэд.

— Хорошо. Тогда я Брет.

Он садится напротив меня.

— Брет. Мне нравится ваше имя. Кто его придумал?

— Разумеется, Элизабет. Она была увлечена американской литературой, и назвала меня в честь леди Брет Эшли, героини романа Хемингуэя «И восходит солнце».

— Прекрасный вкус. А Джоад? Из романа «Гроздья гнева» Стейнбека?

— Вы понятливы. А Джея назвали в честь Джея Гэтсби из романа Фицджеральда.

— Образованная женщина. Жаль, что я знал ее так мало.

— Мне тоже.

Он дружески касается моего колена:

— Вы в порядке?

Киваю, сглатывая ком.

— Пока не вспоминаю о ней.

— Понимаю.

Вновь, как и в прошлый раз, взгляд его затуманивается. Хочу спросить об этом, но останавливаю себя, боясь показаться бестактной.

— У меня две новости. — Расправляю плечи. — Я выполнила две намеченные цели.

Брэд вскидывает брови, но молчит.

— Номер семнадцать. Я влюбилась.

Он резко выдыхает:

— Довольно быстро.

— Вовсе нет. Мой парень, Эндрю… мы вместе уже четыре года.

— И вы его любите.

— Да. — Наклоняюсь, чтобы снять прилипший к туфле листик. Конечно, я люблю Эндрю. Он умный и целеустремленный. Он отличный спортсмен и очень красив. Почему же у меня такое чувство, что я кого-то обманываю?

— Поздравляю. Позвольте вручить вам конверт.

Брэд встает и направляется к столу.

— Номер семнадцать, — бормочет он, перебирая конверты. — Ах, вот он.

Встаю, чтобы скорее получить конверт, но Брэд прижимает его к груди.

— Ваша мама просила…

— Бог мой, что еще?

— Извините, Брет. Она взяла с меня слово, что каждый конверт я буду открывать лично и зачитывать вам вслух все, что написано.

Плюхаюсь обратно в кресло, надуваю губы, складываю руки на груди и принимаю позу обиженного подростка:

— Давайте же, открывайте.

Кажется, он целую вечность открывает конверт и достает письмо. Изнемогая от любопытства, занимаю себя тем, что разглядываю его левую руку, надеясь увидеть платиновое кольцо, но вместо этого вижу чистую кожу, покрытую темными волосками. Брэд достает из нагрудного кармана очки и набирает в грудь больше воздуха.

— «Привет, Брет, — начинает читать он. — Мне жаль, что тебе пришлось тащиться через весь город, чтобы сообщить, что ты влюблена в Эндрю. Видишь ли, я жду, что с тобой случится такая любовь, когда замирает сердце, когда жизнь готов отдать за дорогого тебе человека».

Вскидываю руки:

— Она сумасшедшая! Такая любовь существует только в сериалах на канале «Лайфтайм». Это известно каждому идиоту.

— «Мы часто выбираем отношения, похожие на те, что имели место в прошлом. Ты выбрала Эндрю, потому что он напоминает тебе отца, хотя знаю, что ты с этим не согласна».

Непроизвольно вскрикиваю. Сложно представить двух более не похожих друг на друга мужчин. В отличие от Эндрю, умеющего ценить сильных женщин, папа был раздавлен маминым успехом. Многие годы он старался преуменьшать ее заслуги, посмеивался, называя дело ее жизни «хобби». Заказы поступали быстрее, чем она успевала их выполнить. Мама арендовала помещение и наняла сотрудников. Она жила исполнением мечты. Вот тогда их брак и распался.

— «Как и твой отец, Эндрю амбициозный и неуправляемый, однако скупой на чувства, неужели ты не согласна? И, ах, мне больно смотреть, как ты делаешь все, чтобы заслужить его одобрение, как поступала и в отношениях с отцом. Боюсь, что в борьбе за любовь ты позабыла о своем истинном „я“. Поэтому ты считаешь себя недостойной собственной мечты?»

Слезы обжигают глаза, усиленно моргаю. В голове всплывает картина из прошлого. Раннее утро, рассвет. Отправляюсь на ежедневное занятие плаванием, со страхом вхожу в темную воду, движимая лишь желанием заставить отца гордиться мной. Не вполне преуспевающая в учебе, изо всех сил стараюсь найти нечто общее с человеком, одобрения которого, как я вскоре понимаю, никогда не заслужу.

— «Я желаю тебе счастья. Если ты уверена, что Эндрю и есть твоя единственная любовь, тогда расскажи ему об этом жизненном плане. Если он пожелает вместе с тобой идти к достижению всех целей, я пойму, что это настоящая любовь, и приму исполнение этого пункта. Но вне зависимости от результата помни: любовь — единственная вещь на свете, не приемлющая компромиссов. Возвращайся, когда найдешь истинную любовь, милая. Это того стоит».

Обхватываю руками горло, стараясь придать лицу счастливое выражение.

— Отлично. Я очень скоро вернусь.

Брэд поворачивается ко мне:

— Полагаете, он пойдет на это? Ребенок? Собака?

— Несомненно, — отвечаю я и начинаю грызть ноготь большого пальца.

— «Я люблю тебя», — произносит Брэд.

Вздрагиваю, но понимаю, что он продолжает читать.

— «Р.S. Может, хочешь начать с пункта восемнадцать и заняться исполнением реприз? Ты всегда любила пошутить, искрилась радостью и весельем. Куда она подевалась, та беззаботная хохотушка?»

— Что? Это было сто лет назад! Сейчас я ненавижу быть в центре внимания, и ей это известно. Кроме того, я уже давно разучилась смешить людей.

— Возможно, вы просто давно не практиковались.

— Послушайте, мне плевать, что я не похожа на чертову Эллен Дедженерес,[6] я ни за что не стану комедианткой. Переходим к плану «Б».

— Но, Брет, плана «Б» не существует. Если вы хотите исполнить волю мамы и получить наследство, вы обязаны выполнить все пункты.

— Нет! Вы не поняли? Мне нет дела до ее воли!

Он встает и отходит к окну. Профиль на фоне небоскребов, спрятанные в карманы руки — его поза напомнила мне греческого философа, созерцателя, постигшего тайны жизни.

— Элизабет убедила меня, что поступает вам во благо, напоминая о давних целях. Она предупреждала, что вы можете сопротивляться, но я не верил. — Проводит рукой по волосам и поворачивается ко мне: — Простите.

Мягкость его голоса и обеспокоенность заставляют пойти на попятную.

— Откуда вам было знать? Она сама верила, что действует во благо. Это была последняя попытка изменить траекторию моей жизни.

— Она считала, что вы несчастны?

Опускаю глаза.

— Вовсе нет, это же глупо. Мама всегда видела меня улыбающейся. Она любила повторять, что я родилась с улыбкой на лице.

— Но что скрыто за улыбкой?

Мягкие интонации, прямой вопрос застают меня врасплох. Решаю держать язык за зубами. Внезапно вспоминаю маленького Тревора, красного от счастья и радостно хохочущего. Как-то мама сказала, что маленькая я была точной копией Тревора. Интересно, куда оно ушло с годами, это состояние благословенного счастья? Вероятно, туда же, куда уходит детство и юность.

— Я совершенно счастлива. Почему должно быть иначе?

Брэд печально улыбается в ответ.

— Конфуций говорил, что путь к счастью лежит через комедийные репризы.

Улыбаюсь тому, как смешно он изображает китайский акцент.

— Ха-ха. И еще Конфуций говорил, что женщинам без чувства юмора лучше держаться подальше от комедийных шоу.

Посмеиваясь, Брэд возвращается на место. Он садится на самый край кресла и наклоняется ко мне так близко, что его руки почти касаются моих.

— Я вам помогу, — произносит он, — если хотите, я буду рядом.

— Вы? — Смотрю на него так, словно он только что согласился на двойное самоубийство. — Но зачем вам это?

Он откидывается в кресле.

— Это будет бомба.

— Вы предлагаете выступать… дуэтом?

Брэд смеется:

— Боже упаси! Я буду рядом, но в качестве зрителя — стану смотреть на вас из зала.

— Опа! — Глаза едва не вылезли из орбит.

— Вы правильно поняли.

— Почему вы так добры ко мне? Мама внесла это в договор? Она вам заплатила?

Я ожидала, что он рассмеется, но этого не произошло.

— В каком-то смысле. Понимаете, в марте Элизабет принимала участие в сборе средств фонда борьбы с болезнью Альцгеймера, а я был одним из организаторов. Так мы и познакомились. Три года назад моему отцу тоже поставили страшный диагноз.

Так вот откуда эта грусть в глазах.

— Мне очень жаль.

— Да, мне тоже. Уже казалось, что мы ничего не сможем сделать, но ваша мама пожертвовала внушительную сумму и помогла продлить ему жизнь.

— И вы чувствуете себя обязанным? Это же глупо. Мама очень часто совершала подобные поступки.

— На следующей неделе мне доставили пакет с мылом, шампунями, лосьонами и прочими штуками от «Боулингер косметик». Он предназначался моей маме.

— Маме? Погодите, кажется, вы сказали, что отцу…

— Все верно.

Я не сразу смогла сложить все кусочки головоломки воедино.

— Ваша мама тоже стала жертвой болезни Альцгеймера.

— Именно. Она плакала, когда я передал ей пакет. Пока она заботилась об отце, совсем позабыла о себе. Элизабет хотела подарить маме радость.

— Да, мама была такой. Самая добрая и внимательная из всех женщин на свете.

— Она святая. Потом она попросила меня стать ее душеприказчиком и в деталях рассказала о своем плане. Я дал слово, что исполню все до последней детали. — На лице появилось выражение непоколебимой убежденности. — И поверьте мне, я сдержу слово.

Глава 6

В отсутствии необходимости работать есть свои преимущества, особенно для того, кому надо за несколько дней подготовить комедийные сценки. Борюсь с желанием украсть идею, подсмотренную на комедийном канале, но знаю, что мама бы этого не одобрила. Вместо этого берусь за дело и целую неделю брожу по городу. Все услышанное и увиденное кажется мне удивительно смешным и дает богатую пищу для фантазии. В надежде полностью исключить или хотя бы свести к минимуму возможность провала, часами репетирую перед зеркалом, оттачиваю жесты и мимику. Все дни ощущаю, как желудок скручивается в тугой узел, глаза окаймляют живописные черные и красные круги.

Внезапно мне приходит в голову, что намерение мамы не было таким с самого начала. Поставив организацию комедийного шоу в самое начало списка, она хотела отвлечь меня от тревожных и печальных мыслей о ней. К сожалению, она добилась обратного. Элизабет Боулингер ничего так не любила, как веселый смех. Каждый раз, когда мне доводится услышать нечто уморительно смешное или то, что заставляет просто улыбнуться, я мечтаю сразу же поделиться с мамой. Будь она жива, я бы позвонила и сказала: «Хочу рассказать тебе смешную историю».

Именно это она и любила. Бывало, умоляла рассказать сразу, но чаще приглашала на ужин. Однажды, когда мы только налили вино, она наклонилась ко мне и вцепилась в руку со словами: «Давай же, дорогая, я ждала целый день».

Я начала рассказ, неизменно приукрашивая, используя различные интонации и звуковые эффекты. Даже сейчас я слышу ее заливистый смех, вижу, как она вытирает слезы в уголках глаз…

Замечаю, что улыбаюсь, и понимаю, что впервые со дня смерти мамы воспоминания о ней не причиняют боль.

Такого результата и добивалась женщина, любившая веселый смех.


Ночь перед выступлением. Я лежу без сна, нервная и переполняемая тревогами. Свет уличного фонаря пробирается сквозь деревянные жалюзи и падает на грудь Эндрю. Приподнимаюсь на локте и с интересом разглядываю светлую дорожку. Грудь вздымается, и одновременно с его губ слетает едва уловимый звук. Собираю всю силу воли, чтобы не провести рукой по гладкой коже, пахнущей маслом для тела. Руки Эндрю скрещены на идеально плоском животе, лицо безмятежно спокойное и напоминает мне последний виденный мной облик мамы.

— Эндрю, — шепчу я, — мне так страшно.

Неподвижное тело предлагает продолжить, или мне это кажется?

— Завтра вечером мне выступать в комедийном шоу. Я так хотела тебе рассказать, чтобы ты поддержал меня и обязательно пожелал успеха. Я хотела рассказать тебе, ведь у меня может случиться сердечный приступ, и я умру прямо там, на сцене. Но почему-то каждый раз, когда я собиралась просить тебя помочь с исполнением этих глупых целей, меня словно что-то сдерживало. — Переворачиваюсь на спину и плотно смыкаю веки, чтобы сдержать слезы. — В моем жизненном плане столько пунктов, которые ты никогда бы не вписал в свой план. — Слова даются мне с трудом. — Я люблю тебя, — произношу я, но фраза застревает в горле. Вместо этого с губ слетает стон.

Эндрю шевелится, и сердце перестает биться. Бог мой, вдруг он меня слышал? Вздыхаю. А если и слышал? Неужели это плохо, что я люблю мужчину, с которым живу под одной крышей и делю одну постель? Закрываю глаза, и ответ внезапно врывается в сознание. Да, это плохо, потому что я совсем не уверена, что этот мужчина может сказать мне то же самое.

Лежу и смотрю на вентиляционное отверстие в потолке. Эндрю любит мой успех и мой статус, но они исчезли. Любит ли он меня саму? И знает ли, какая я на самом деле?

Закидываю руки за голову. В этом нет его вины. Мама была права. Я сама скрывала от него свое истинное «я». Отказалась от заветной мечты и стала такой женщиной, какой он хотел меня видеть, — свободной, нетребовательной и немного странной.

Поворачиваю голову и смотрю на спящего Эндрю. Почему же я отказалась от жизни, о которой мечтала? Неужели мама права? Я старалась заслужить одобрение Эндрю, забыв, что с отцом мне это не удалось? Нет, что за глупости. Много лет назад я решила для себя, что одобрение отца для меня ничего не значит. Все же, как ни прискорбно признавать, есть еще причина, и менее благородная…

Я боюсь потерять Эндрю. Мне до спазма кишок противно это признавать, но я боюсь остаться одна. На настоящем этапе моей жизни расставание с Эндрю видится рискованной затеей. Разумеется, я могу встретить другого мужчину, но, учитывая, что мне тридцать четыре года, это предприятие не менее рискованное, чем перевод накоплений со счета в надежном банке в инвестиционный фонд. Конечно, прибыль может стать огромной, но потеря сломает жизнь. Все, что я заработала, может исчезнуть в один миг, и в итоге я останусь ни с чем.

В половине третьего вылезаю из постели и перемещаюсь вниз на диван. Лежащий на журнальном стоике мобильный телефон мигает красным. Прочитываю сообщение, присланное в одиннадцать пятьдесят.

«Расслабься. Тебя ждет успех. Поспи».

Это Брэд.

Расплываюсь в улыбке. Заворачиваюсь в плед и удобнее устраиваю голову на диванной подушке. Состояние такое, словно кто-то поцеловал в лоб и принес стакан теплого молока. Это дарит ощущение защищенности и спокойствия в душе.

То, чего я так ждала от Эндрю.


Огромный зал клуба комедии «Третье побережье» заполнен шумной толпой. У деревянной сцены высотой два фута расположены несколько круглых столиков. В глубине, у стоек трех баров собираются люди. Все вытягивают шеи, чтобы увидеть происходящее. Что случилось с ними в этот обычный вечер понедельника? Им больше нечего делать? Тянусь через стол и сжимаю руку Брэда. Чтобы быть услышанной, приходится кричать.

— Поверить не могу, что позволила тебе втянуть меня в такое! Неужели не нашлось местечка потише?

— Семь минут, и цель под номером восемнадцать будет достигнута. — Он наклоняется ко мне. — И сможешь переходить к следующим девяти.

— Хм, вот так стимул! Так давай поставим галочку, и я смогу получить лошадку и помириться со своим кретином отцом.

— Извини. — Прикасается обеими руками к ушам. — Плохо слышно.

Залпом допиваю мартини и поворачиваюсь к подругам.

— Классно выглядишь! — кричит Шелли.

— Спасибо. — Опускаю глаза и разглядываю надпись на футболке: «Не доверяйте пастору с эрекцией».

Раздается оглушительный взрыв хохота, заставляя обратить внимание на сцену. Чудовищное везение — мне предстоит выступать после любимца публики, долговязого рыжеволосого парня, вещающего о «телках и сиськах».

Разглядываю упитанного юношу, сидящего напротив. Перед ним стоит бокал пива и три рюмки в ряд. Он свистит и выбрасывает вверх кулак.

На сцену выскакивает ведущий и берет микрофон:

— Аплодисменты Стиву Пинкни.

В ответ раздается рев толпы.

Сердце падает, с трудом хватаю ртом воздух.

— Удачи, сестренка! — кричит мне Шелли.

— Рассмеши нас, Чика, — добавляет Меган.

Брэд сжимает мою руку.

— Лиз гордилась бы тобой. — От его слов сжимает грудь. Краем глаза замечаю Билла, организатора шоу. Он энергично машет мне рукой.

Ощущение времени притупляется. Делаю шаг за шагом в сторону сцены, ощущая себя смертником, идущим на электрический стул.

— А теперь Брет. — Ведущий делает паузу, ожидая тишины. — Наш следующий гость здесь впервые. Брет Боулингер. Поддержим!

Поднимаюсь по ступенькам на сцену. Ноги трясутся так сильно, что боюсь оступиться и не дойти. Добираюсь до микрофона и вцепляюсь в стойку обеими руками, чтобы не потерять равновесие. Меня выхватывает белый луч и ослепляет, заставляя скосить взгляд в сторону. Несколько акров площади занято людьми, смотрящими на меня в ожидании. Неужели я сейчас смогу шутить? Господи, помоги мне! Нет, мама, помоги мне! В конце концов, из-за тебя я попала в такую идиотскую ситуацию. Закрываю глаза и представляю, что мы сидим в столовой, воображаю, как мама говорит мне: «Давай же, дорогая, я ждала целый день». Делаю глубокий вдох и ныряю в кишащие акулами воды клуба «Третье побережье».

— Всем привет. — Из микрофона раздается пронзительный визг и заглушает мой дрожащий голос. Сидящие за ближайшими к сцене столиками вскрикивают и закрывают уши руками. Беру микрофон в руку. — Извините. Я первый раз на сцене. Не ожидала, что микрофон станет меня перебивать. — Нервно хихикаю и украдкой смотрю на своих друзей.

Брэд дергает коленом, словно у него тик. Шелли пристраивает камеру.

— Э-э… вы… вы, должно быть, ожидали увидеть парня, когда услышали имя Брет. Со мной такое часто происходит. Это не жизнь — вернее, сложно жить с мужским именем. Не представляете, какими вредными бывают дети. Я бежала домой из школы, рыдала и умоляла моего брата Джо Энн всех побить.

Тайком оглядываю толпу слушателей, ожидая увидеть улыбки и услышать смех. Но единственное, что мне достается в награду, — приглушенные смешки Меган.

— Да, — произношу я, — моего брата Джо Энн.

— Не смешно! — кричит кто-то пьяным голосом.

Задыхаюсь, словно меня силой ударили в живот.

— Э… вы не представляете, сколько мучений и насмешек я вынесла из-за своего имени в католической школе. К-кто из вас продукт воспитания католической школы?

Раздаются редкие хлопки, но и это приободряет.

— М-монахини в моей школе были такими строгими, что перерыв на несколько минут после обеда, чтобы зайти в комнату для девочек, казался нам настоящими каникулами.

Брэд, Меган и Шелли громко смеялись именно над этой фразой. Однако остальная публика молчала, некоторые смотрели на меня с вежливой улыбкой, другие поглядывали на часы и нажимали кнопки мобильных телефонов.

— Переходи к главному! — выкрикивает кто-то из толпы.

У меня такое ощущение, что меня сейчас стошнит или, того хуже, я разревусь прямо на сцене. Перевожу взгляд на электронные часы, вмонтированные в пол сцены. Прошло только две минуты и четыре секунды. Бог мой, у меня остается еще пять минут! И что делать? Господи! Я ни одной шутки не помню. Холодея от ужаса, вытираю потные ладони о джинсы и лезу в задний карман в надежде еще спастись.

— Святые угодники, шпаргалка! — Голос с задних рядов. — Ты издеваешься?

Чувствую, что у меня дрожат губы.

— Вернемся в школу Святой Марии…

По залу проносится стон:

— Хватит этих католических шуток!

Руки трясутся так, что я с большим трудом удерживаю листок.

— Дело не только в том, что это была католическая школа, это была школа для девочек. Камера пыток для одного за двоих.

Слышу пренебрежительные возгласы. Борясь со слезами, пытаюсь разобрать текст. Господи, помоги мне! Чтобы немного развеять скуку, люди начинают громко переговариваться. Некоторые проходят в бар или удаляются по другим надобностям. Пьяница за ближайшим столиком откидывается на спинку стула, сжав в пухлой руке бутылку.

— Следующий! — кричит он, указывая пальцем на сцену.

Жесть! Что я здесь делаю! Оглядываюсь, готовая сбежать, но, повернувшись, вижу глаза Брэда.

— Наплевать на него, Б. Б., — выкрикивает он. — Продолжай!

В этот момент я испытываю к Брэду такую страстную любовь, что едва сдерживаю порыв броситься вниз со сцены и обнять его. И задушить. Ведь это из-за него — и мамы, конечно, — я оказалась в такой глупой ситуации.

— Ты сможешь. Ты почти у цели.

Преодолевая желание бежать без оглядки, поворачиваюсь к публике — этим варварам, решившим, что наступил антракт.

— Монахини… они делали все, чтобы сохранить в нас, девочках, чистоту мыслей.

Меня никто не слушает, даже группа поддержки. Меган болтает с парнем за соседним столиком, Шелли отправляет сообщение. Никто даже не смотрит на меня, кроме Брэда. Ловлю его взгляд, и он кивает.

— В классной комнате у нас висело распятие. И сестра Роуз, — тру пальцами разболевшееся горло, — сестра Роуз прикрепила штаны поверх набедренной повязки Христа.

— Еще двадцать секунд, Б. Б.! — кричит Брэд.

— Моя подруга Кеси… закрывала глаза, даже когда меняла подгузники новорожденному мальчику.

— Сядь на место, леди! — кричат из зала. — Твои шутки нас достали.

Брэд начал обратный отсчет.

— Семь, шесть, пять…

Наконец он показывает «ноль». Резким движением вставляю микрофон в гнездо на стойке. Брэд восторженно жестикулирует. Едва спустившись со сцены, попадаю в его объятия. Вырываюсь и мечусь в поисках выхода.

Свежий ночной воздух обжигает легкие при каждом вдохе. Заливаясь слезами, пробираюсь к стоянке и, с трудом разбирая дорогу, иду к машине. Опираюсь на крышу и опускаю голову.

Через секунду на плечо ложится чья-то ладонь.

— Не плачь, Б. Б. Ты смогла. Все кончено. — Брэд успокаивает меня и гладит по спине.

— Это же провал! — Силой ударяю кулаком по жестяной крыше, резко поворачиваюсь и смотрю прямо ему в глаза. — Я же говорила тебе, что не умею смешить людей.

Брэд обнимает меня, а я не сопротивляюсь.

— Черт бы побрал эти мамины идеи, — бормочу я в его шерстяной шарф. — Я стала посмешищем — о нет, даже не посмешищем… надо мной даже из жалости никто не смеялся.

Брэд делает шаг назад и извлекает из нагрудного кармана розовый конверт.

— Позволим Элизабет высказаться в свое оправдание?

Утираю нос тыльной стороной ладони.

— Ты отдашь мне письмо?

Он смахивает слезу с моей щеки и улыбается:

— Полагаю, ты заслужила. В столь важный момент.

Мы садимся в мою машину, и я первым делом включаю печку. Сидящий на пассажирском месте Брэд вскрывает конверт и приступает к чтению:

— «Дорогая Брет!

Ты расстроена из-за провала? Какие глупости».

— Что? Она знала?

— «С чего ты взяла, что все должно было получиться идеально? Даже я не очень в этом уверена. Где-то на жизненном пути ты потеряла данную тебе Богом стойкость. Счастливая маленькая девочка, которая так любила петь, рассказывать смешные истории и танцевать, превратилась в истеричную и неуверенную в себе особу».

Голову сжимает тугим обручем.

«Но ведь это ты заставила меня, мама», — думаю я.

— «Сегодня вечером ты жила, моя маленькая артистка, такой ты была всегда, и этим я очень довольна. Любые эмоции — даже тревога — лучше бессмысленного прозябания.

Пусть события сегодняшнего вечера служат тебе напоминанием о том, какой ты можешь быть стойкой, мужественной и храброй. Когда внезапно тебя охватит страх, вспомни о том, что ты умеешь быть стойкой, и стряхни его с себя, будь такой, какой я тебя знала.

Элеонора Рузвельт говорила: „Каждый день надо делать то, что тебя пугает“. И ты, моя милая, заставляй себя делать то, чего страшишься. Рискуй и посмотри, что из этого выйдет. Только такие действия превращают жизненный путь во что-то стоящее. — Брэд делает недолгую паузу и заканчивает: — Я люблю тебя и горжусь тобой. Мама».

Беру письмо в руки и внимательно перечитываю, прикасаясь кончиками пальцев к написанным мамой словам. Что же она от меня хочет? Вспоминаю об Эндрю, работе учителя, Кэрри и содрогаюсь. Из всех мыслей одна меня особенно пугает, и я стараюсь выкинуть ее из головы. Да, сегодня мое выступление было провальным, но самое ужасное то, что я готова попробовать еще раз.

Глава 7

Одетая в любимый костюм от Марка Джейкобса, я сижу в «Френч пресс» и потягиваю латте, когда в полдень появляется Меган.

— Только не очередной кроссворд!

Она ставит чашку макиато и вырывает из моих рук газету.

— Я начинаю понимать, почему твоя мама решила положить всему этому конец. Что ты сделала за эту неделю, что прошла после твоего дурацкого выступления? — Тычет пальцем в мой костюм. — Ты даже Эндрю ничего не рассказала!

Меган бросает бумаги на стул и достает из моей сумки ноутбук.

— Сегодня ищем твою подругу.

— Я не могу позвонить Кэрри ни с того ни с сего. Надо сначала все продумать. — Отталкиваю компьютер и тру виски. — Этот жизненный план сломает мне жизнь.

Меган хмурится и внимательно на меня смотрит:

— Ты странная, Брет. Мне лично кажется, что только эти цели и могут сделать тебя счастливой. И боишься ты не свою жизнь сломать, а жизнь твоего Эндрю.

Я опешила от ее искренности и тонкого понимания ситуации.

— Возможно, в любом случае я пропала. Только потеряю любимого мужчину, а никаких жизненных целей до следующего сентября все равно не достигну.

Меган игнорирует мои разглагольствования и мотает головой.

— Умираю, как хочу есть. Выйди в «Фейсбук», а я пока возьму что-нибудь.

Пока Меган стоит в очереди у прилавка, открываю страничку «Фейсбук». Однако вместо имени подруги мои пальцы выстукивают: «Брэд Мидар». С легкостью узнаю его даже по малюсенькой фотографии в один квадратный дюйм. Неожиданно замечаю, что улыбаюсь, разглядывая его лицо. Подумываю попроситься к нему в друзья, хотя он может решить, что это не вписывается в схему деловых отношений, — будто сообщения по телефону и объятия вписываются. Но и в моей жизни не все так просто. Интересно, что подумает Эндрю, если узнает, что я завела дружбу с адвокатом и скрываю это от него?

Зарываюсь руками в волосы и сжимаю голову. Что со мной происходит?

— Нашла ее? — спрашивает появившаяся рядом Меган.

Захлопываю ноутбук.

— Нет еще.

Жду, пока Меган разместится напротив, и только тогда поднимаю экран. На этот раз завожу в строку поиска имя Кэрри Ньюсом. Меган переставляет стул и садится рядом. Вместе просматриваем несколько страниц, наконец я ее нахожу. Замечаю футболку с надписью «Висконсин». Кэрри удивительным образом не изменилась. По-прежнему выглядит спортивной и подтянутой, по-прежнему в очках и с улыбкой от уха до уха. Как я могла с ней так жестоко поступить?

— Это она? — спрашивает Меган. — Неудивительно, что ты не жалела, что потеряла ее. Что, в Висконсине не продают щипчики для бровей?

— Прекрати, Меган. — Смотрю на фотографию, и на глазах выступают слезы. — Она была моей лучшей подругой.

Когда мы были детьми, родители Кэрри жили в двух кварталах от нас на Артур-стрит. Мы были полной противоположностью друг друга: она отважным сорванцом, я тощей пай-девочкой. Однажды Кэрри пробегала мимо моего дома, пиная ногой мяч. Увидев девочку-ровесницу, она предложила мне поиграть в футбол. Я же в свою очередь предложила поиграть в дочки-матери, но Кэрри и не слышала о такой игре. Мы пошли в парк, лазили по лабиринтам на детской площадке, висели на турнике и смеялись. С тех пор мы с Кэрри были неразлучны до того момента, пока, спустя годы, я ее не предала.

— У меня нет никакого права надеяться на дружбу этой женщины. А хуже всего, что я делаю это вынужденно, а не искренне.

— Да что ты? — Меган потянула себя за руки. — Я бы сказала, что ей не стоит рассчитывать на дружбу с тобой.

Тоскливо качаю головой. Меган никогда не понять, что человек, похожий на Кэрри, может быть ничем не хуже нас.

— Черт, Брет, что за проблема? — Она наводит курсор на надпись «Добавить в друзья» и кликает.

Я тихо вскрикиваю.

— Что ты наделала!

— Так держать, Чика.

Меган поднимает чашку, но я сижу не шевелясь. Через мгновение Кэрри Ньюсом получит жестокое напоминание о любимой подруге, предавшей ее несколько лет назад. Мне становится плохо, а Меган тем временем продолжает, сцепляя руки:

— Итак, начало положено. Теперь пошли в зоомагазин, подберем тебе щеночка.

— Ни за что. Собаки отвратительно пахнут. Он изгрызет все в доме. — Делаю глоток кофе. — По крайней мере, так считает Эндрю.

— Ему-то какое дело? — Меган отщипывает кусочек булочки. — Извини, Брет, спрошу прямо: ты действительно считаешь Эндрю частью своего жизненного плана? Я к тому, что мама четко дала тебе понять, что его пора оставить в прошлом. Думаешь проигнорировать ее последнюю волю?

Меган точно нащупала мою ахиллесову пяту. Опираюсь локтями о стол и тру переносицу.

— Я собиралась поговорить с Эндрю об этом чертовом жизненном плане, но, понимаешь, он будет в ярости. Он предпочел бы купить самолет, а не лошадь, и давно сообщил мне о своих планах.

— И тебя все устраивало?

Отворачиваюсь к окну и мысленно возвращаюсь в прошлое.

— Я сама себя в этом убедила. Тогда все было по-другому. Мы много путешествовали… он ездил со мной в деловые поездки. Наша жизнь была очень насыщенной, представить было невозможно, чтобы в ней появился еще и ребенок.

— А сейчас?

Меган интересовала обновленная версия моей жизни. И суть ее была в том, что вечерами я ела в одиночестве перед телевизором, а последняя совместная поездка была два года назад, когда мы ездили в Бостон на свадьбу сестры Эндрю.

— Я недавно потеряла маму и работу. Еще одной потери я не переживу. Не сейчас.

Меган промокает губы салфеткой, замечаю на ее ресницах слезы и пожимаю руку:

— Прости. Не хотела тебя грузить.

Она морщится:

— Я больше так не могу.

Ой, она плачет из жалости не ко мне, а к себе. Со мной можно поговорить обо всем. Я была так погружена в свои проблемы, что Меган пришлось взять на себя роль консультанта.

— Опять сообщения на телефон Джимми?

— Хуже. Когда я вчера пришла домой, они занимались сексом прямо в нашей постели. Представляешь? Слава богу, я смоталась раньше, чем они меня увидели.

— Вот идиот! Зачем он притащил ее домой? Он же знает, что у тебя свободный график.

— Потому что хотел, чтобы я их застукала. — Меган хватает себя за левое запястье. — Все из-за моих рук. Я уродина.

— Что за глупости. Ты красивая женщина и имеешь полное право надрать ему задницу.

— Не могу. Как я буду жить без денег?

— Ты же начала продавать дома.

Меган отмахивается:

— Ой, Брет, видимо, в прошлой жизни я была из королевской семьи, потому что никак не могу смириться с мыслью, что мне придется работать.

— Но ты же не можешь сделать вид, что ничего не произошло. Если ты устроишь скандал…

— Нет! — довольно громко восклицает Меган. — Никакого скандала я не буду устраивать, пока не найду ему замену.

Я не сразу поняла, что Меган хочет найти нового кандидата, прежде чем объявить об отставке нынешнему. Она ведет себя как испуганный ребенок, пытающийся найти новую семью до того, как станет сиротой.

— Зачем тебе мужчина, который будет о тебе заботиться? Ты умная женщина и сама справишься. — Интересно, я говорю это Меган или себе? — Понимаю, это непросто, Меган, но ты должна, — продолжаю я уже более мягким тоном.

— И не надейся.

Вздыхаю.

— Тогда заяви о себе. Зайди на сайты знакомств.

Меган делает круглые глаза и достает из сумочки «Дольче и Габбана» блеск для губ.

— Думаешь, красивым миллионерам нравятся короткоручки?

— Я серьезно, Меган, ты можешь найти мужчину лучше. — Мысли становятся слишком навязчивыми. — Слушай, а как начет Брэда?

— Адвокат твоей матери?

— Да. Он милый. Как он тебе?

Меган всецело занята губами.

— Угу. Только одна маленькая проблемка.

Вспыхиваю.

— Что еще? Он недостаточно богат?

— Не в этом дело. — Меган вытягивает губы, любуясь результатом. — Просто он уже влюблен в тебя.

Меня отбрасывает на спинку стула как от удара. Бог мой! Не может быть! У меня же есть Эндрю… В некотором смысле.

— С чего ты взяла? — лепечу я.

Меган пожимает плечами.

— А какого черта ему тебе помогать?

Мне следует радоваться. Впрочем, мне нужна дружба Брэда, а не его ухаживания.

— Ошибаешься. Он помогает потому, что обещал маме. Поверь, это так. Это своего рода благотворительность с его стороны.

Вместо того чтобы ввязаться в спор, Меган покорно кивает:

— А, ну теперь ясно.

Понуро опускаю голову. Чем же я отличаюсь от Меган, если думаю о будущем, не порвав с прошлым?


Дрожащими руками открываю письмо. Несколько раз перечитываю фразу: «И ты, моя милая, заставляй себя делать то, чего страшишься». Зачем, мама? Зачем ты меня принуждаешь? Убираю письмо в карман и толкаю створку ворот.

Прошло более шести лет с тех пор, как я последний раз посещала кладбище Святого Бонифация. Тогда мы приходили сюда с мамой. Сначала мы поехали, кажется, покупать подарки к Рождеству, но мама настояла, чтобы мы немного изменили маршрут. Помню, что день был холодный, ветер кружил по улицам, разметая снег, словно злился, что его выпало так мало, и сковывал лужицы льдом. Борясь со штормовым ветром, мы с мамой прикрепили венок к надгробию на могиле отца. Потом я вернулась к машине и спешно завела мотор. Сквозь решетку печки повалил горячий воздух, под которым я пыталась согреть руки и украдкой наблюдала за мамой, стоящей у могилы, чуть склонив голову. Через несколько минут она утерла рукой в перчатке глаза и перекрестилась. Когда она садилась в машину, я сделала вид, что озабочена настройкой радио, стараясь избавить ее от объяснений. Мне было неловко, что она все еще испытывает чувства к мужу, так легко ее предавшему.

Сегодняшний день совсем не похож на тот. Стоит прекрасная осенняя погода, небо чистое и синее, и приближающаяся зима кажется миражом. Листья играют в догонялки с теплым ветерком, белки перепрыгивают с ветки на ветку в поисках орешков, от этого я чувствую себя особенно одиноко на безлюдном кладбище.

— Тебе, наверное, интересно, зачем я пришла через столько лет, — шепчу я, вглядываясь в надгробие. — Ты думаешь, я такая же, как мама, и не умею тебя ненавидеть?

Смахиваю пожухлые листья с каменной плиты. Лезу в сумку и достаю из кошелька фотографию, лежавшую между читательским билетом и абонементом в спортзал. Эта фотография с заломами и потрепанными углами единственное наше изображение вдвоем. Снимок сделала мама в рождественское утро, тогда мне было шесть. Я одета в красную фланелевую пижаму и опираюсь на колено отца, сложив руки, словно для молитвы. Отец положил одну руку мне на плечо, вторая безвольно лежит рядом. На лице заметна легкая улыбка, но глаза при этом пустые.

— Что со мной было не так, папа? Почему я никогда не могла заставить тебя улыбаться? Почему тебе было так сложно обнять меня?

В носу защипало. Поднимаю глаза к небу, надеясь на умиротворение и покой, которые мама обязательно должна была приложить к оставленному списку. Однако ощущаю лишь прикосновение теплых солнечных лучей и ноющую боль в сердце. Лицо с детским выражением окроплено слезами. Стираю их рукавом рубашки, отчего ткань становится влажной и бугристой.

— Знаешь, что больнее всего, папа? Осознавать, что никогда не стану в твоих глазах хорошей. А я ведь была такая маленькая. Почему ты ни разу не смог сказать мне, что я хорошая, умная или красивая? — Закусываю губу так сильно, что вскоре ощущаю вкус крови. — Я так хотела, чтобы ты полюбил меня. Так старалась.

Слезы лавиной текут по щекам. Встаю с колен и смотрю на каменную плиту так, словно это лицо моего отца.

— Ты знаешь, это все мама придумала. Она хотела, чтобы у нас наладились отношения. Я-то уже много лет назад перестала надеяться. — Провожу пальцем по выгравированным буквам: «ЧАРЛЬЗ ДЖЕЙКОБ БОУЛИНГЕР». — Покойся с миром, папа.

Поворачиваюсь и иду прочь, а через несколько шагов почти бегу.


В пять часов добираюсь до станции Аргайл, и меня все еще трясет. Черта с два я позволю этому мерзавцу окончательно испортить мне настроение. Вагон забит до отказа, и я стою, зажатая с одной стороны девочкой-подростком с орущим во всю мощь плеером, из наушников которого доносится какая-то лирическая похабщина, и мужчиной в бейсболке с надписью «GodhearsU.com».[7] Меня так и тянет спросить его, пользуется ли Бог компьютером или ноутбуком, но внутренний голос подсказывает, что он меня не поймет. Взгляд останавливается на высоком молодом человеке в светлом плаще в стиле «Бёрберри». В его глазах тоже плещется смех. Что-то в нем кажется мне знакомым. Мужчина наклоняется ко мне через зажатую между нами девчонку:

— Шутки современных технологий, верно?

Смеюсь в ответ:

— Какие тут шутки. Исповедальни скоро канут в прошлое.

Мужчина усмехается, а я перевожу взгляд с его золотисто-карих глаз на чувственный рот и обратно. Замечаю черную ниточку на плаще и вздрагиваю от мысли, что, кажется, это и есть тот самый человек, которого я видела входящим в подъезд нашего дома каждый день ровно в семь. Я давно окрестила его «человеком „Бёрберри“», потому что всегда видела в одном и том же плаще — возможно, именно в нем он стоит передо мной и сейчас. Мы никогда не встречались, но он был моей тайной на протяжении месяца или двух, до тех пор пока однажды не исчез.

Открываю рот, чтобы представиться, но меня останавливает звонок телефона. Вижу на экране номер офиса Брэда и нажимаю на кнопку.

— Здравствуйте, Брет. Это Клэр Коул. Я получила ваше сообщение. Мистер Мидар может встретиться с вами двадцать восьмого октября.

— Двадцать восьмого? Это же через три недели. Мне необходимо… — Одергиваю себя и замолкаю. «Мне необходимо его увидеть» прозвучало бы слишком страстно. Но после сегодняшнего визита на кладбище я полна отчаяния, а Брэд, несомненно, помог бы мне успокоиться. — Я бы хотела встретиться с ним раньше. Например, завтра.

— Мне жаль, но на следующей неделе он очень загружен, а потом уезжает в отпуск. Мистер Мидар сможет принять вас двадцать восьмого, — повторяет Клэр. — В восемь часов.

— Если другого варианта нет, пусть будет так. Но, возможно, освободится время в ближайшие дни, позвоните мне в таком случае. Пожалуйста.

Объявляют название моей станции. Запихиваю телефон в карман и начинаю пробираться к выходу.

— Удачи, — произносит «человек „Бёрберри“».

— И вам.

Выхожу из вагона и сразу погружаюсь в меланхолию. Брэд Мидар уезжает, и мне это совсем не нравится. Интересно, где он отдыхает? Один или с девушкой? За все время нашего знакомства у меня не было возможности расспросить его о семейном положении, а сам он не рассказывал. Да и зачем ему говорить мне об этом? Он ведь на работе. Но Брэд стал единственной ниточкой, связывающей меня с мамой. Он стал ее посланником, и я слишком сильно привязалась к нему. Как потерявшийся утенок, я прибилась к первому встречному живому существу с добрым лицом.

Глава 8

Когда мама была жива и здорова, четверг традиционно считался днем семьи Боулингер. Мы собирались за столом в ее доме, и разговор всегда лился так же легко, как совиньон блан. Мама сидела во главе стола, и темы сменяли одна другую — последние новости, политика и личные интересы каждого. Сегодня, впервые после маминой кончины, Джоад и Кэтрин пытаются воссоздать магическую атмосферу тех вечеров.

Меня встречает Джоад в переднике в черно-белую полоску поверх замшевого пиджака.

— Спасибо, что пришла, — говорит он и целует меня в щеку.

Скидываю туфли и утопаю в роскошном белом ковре. Джоад тяготеет к классическим вещам, однако Кэтрин без ума от современного дизайна. Результатом слияния интересов стал безупречный классический интерьер в белых и бежевых тонах, декорированный удивительными произведениями современного искусства. Атмосфера дома кажется стерильной, отчего несколько прохладной и недоброжелательной.

— Восхитительный запах, — говорю я.

— Каре ягненка. Уже почти готово. Пошли. Джей и Шелли уже допивают второй бокал пино.

Как и следовало ожидать, отсутствие мамы столь же выразительно, как южная манера растягивать слова. Впятером мы сидим в гостиной Джоада и Кэтрин, выходящей окнами на реку Иллинойс, и делаем вид, что не ощущаем нехватки той энергии, что давала нам мама. Вместо этого мы маскируем неловкое молчание пустой болтовней. После двадцатиминутного вещания Кэтрин о доходах компании за третий квартал и планах на развитие разговор плавно переходит на тему моей жизни. Кэтрин желает знать, почему я пришла без Эндрю, Джей интересуется, не нашла ли я место учителя. От каждого вопроса я вздрагиваю, словно от толчков после землетрясения. Мне срочно нужна передышка. Пользуюсь тем, что Джоад удаляется на кухню проверить свой знаменитый десерт крем-брюле.

Иду по коридору в ванную комнату и заглядываю в кабинет Джоада — его уютное убежище, отделанное вишневыми панелями, святилище, куда меня раньше никогда не приглашали. Здесь, в запертом на ключ шкафу, он хранит коллекцию односолодового виски и, несмотря за запрет Кэтрин курить в доме, коробку с кубинскими сигарами. Взгляд цепляется за предмет на столе. Резко меняю курс.

Глаза не сразу привыкают к полумраку кабинета. Моргаю и сосредоточенно вглядываюсь. На массивном темном столе Джоада, прикрытый тонкой папкой, лежит красный блокнот.

Какого черта? Решительно захожу в комнату. Когда я спрашивала о нем, Джоад, как и все остальные, не признался, что видел его. Беру блокнот в руки, мамина записка больше не скрывает надписи на обложке. Грудь сжимается от вида ее почерка. «Лето 1977» — за год до моего рождения. Неудивительно, что она понадобилась Джоаду. Эта записная книжка бесценна. Но ведь я обязательно рассказала бы о ней братьям.

Слышу шаги — по коридору кто-то идет. Джоад. Холодею от страха. Думаю, что надо сообщить о находке и сказать, что я ее забираю, но внутренний голос велит молчать. Брату определенно не понравится моя идея. Джоад проходит мимо, даже не заглянув в кабинет, и я с облегчением выдыхаю. Спрятав блокнот под свитер, я покидаю комнату так же бесшумно, как и проникла сюда.

Уже застегивая пальто, вхожу в гостиную.

— Прости меня, Кэтрин, но десерт я, пожалуй, пропущу. Неважно себя чувствую.

— Подожди, я тебя отвезу, — говорит Шелли.

Мотаю головой:

— Нет, спасибо. Возьму такси. Попрощайтесь за меня с Джоадом.

Прежде чем Джоад узнает, что я ухожу, выскакиваю за дверь.

Хлопок дверей лифта позволяет еще раз облегченно вздохнуть. Господи, помоги мне, я стала воровкой. Но ведь укравшей ради торжества справедливости. Достаю свою драгоценную добычу и прижимаю к груди, представляя, что обнимаю маму. Тоска по ней охватывает меня с невероятной силой. Как это похоже на нее — появляться в те моменты, когда она мне особенно нужна.

Лифт дернулся и пришел в движение. Не слушая голоса разума, кричащего о том, что лучше дождаться времени, когда я лягу в постель, а рядом будет уютно гореть лампа, открываю книжку и впиваюсь глазами в страницу. Когда двери лифта распахиваются, чтобы выпустить меня, на дрожащих ногах выхожу в фойе и опускаюсь в кресло, растерянная и ошеломленная разгадкой тайны, мучившей меня всю жизнь.


Вот уже несколько минут, а возможно, и несколько часов я сижу в фойе, прежде чем до меня долетает голос Джоада.

— Брет, — шепчет он, склоняясь почти к самому уху, — не открывай блокнот!

Не могу ни ответить, ни пошевелиться. Я онемела.

— Бог мой. — Он опускается рядом со мной на колени и берет открытую записную книжку с моих колен. — Я надеялся догнать тебя раньше, чем ты его откроешь.

— Зачем? — спрашиваю я, прорываясь сквозь плотную дымку. — Зачем вы от меня скрывали?

— Именно поэтому. — Джоад убирает с моего лица мокрые от слез волосы. — Только посмотри на себя. Ты только что потеряла маму, зачем тебе новые переживания.

— Я имела право знать, черт побери!

Слова отскакивают от мрамора, становясь громче. Джоад озирается и смущенно кивает консьержу за стойкой.

— Пойдем наверх.

— Нет, — цежу я сквозь зубы и расправляю плечи. — Ты должен был мне сказать. Мама должна была мне сказать! Я боролась за эти отношения всю жизнь, а она вот так мне во всем признается?

— Ведь ничего не известно точно, Брет. В этой книжке ничего конкретного не написано. Вполне возможно, ты дочь Чарльза.

Тычу пальцем ему в грудь:

— Я не дочь этого мерзавца, и он отлично все знал. Поэтому никогда меня не любил. А у мамы духу не хватило мне признаться!

— Ладно, ладно. Откуда нам знать, может, этот Джонни Маннс был негодяем, и мама не хотела, чтобы ты о нем знала.

— Нет. Все очевидно. Она оставила мне этот блокнот, потому что хотела, чтобы я нашла своего настоящего отца и подружилась с ним, это должно стать девятнадцатой целью в моем жизненном плане. Мама трусила, пока была жива, но хорошо, что у нее хватило храбрости оставить после себя рассказ о жизни — моей жизни. — Впиваюсь глазами в его лицо. — И ты, ты собирался скрыть его от меня! Как давно ты обо всем знал?

Джоад отворачивается и проводит рукой по блестящей голове. Наконец он усаживается в соседнее кресло и косится на блокнот.

— Я нашел его много лет назад, когда помогал маме переезжать на Астор-стрит. Мне даже стало плохо. Мама так и не узнала, что я его нашел. В день похорон я перепугался, когда опять его увидел.

— Тебе стало плохо? Разве ты не видишь, как счастлива она была, когда писала об этом? — Беру в руки блокнот и открываю на первой странице. — «Третье мая. После двадцати семи лет сна в мою жизнь вошла любовь, и я пробудилась. Прежняя я сказала бы, что это преступно и аморально. Но женщина, которой я стала, не в силах прекратить это. Впервые мое сердце бьется в своем настоящем ритме».

Джоад вытягивает руку, словно не может больше слушать. Смотрю на него и невольно смягчаюсь. Непросто узнать, что у твоей мамы был любовник.

— Кто еще в курсе?

— Только Кэтрин. Возможно, именно сейчас она рассказывает обо всем Джею и Шелли.

С шумом выдыхаю. Что ж, брат делал то, что считал верным, по-своему меня защищал.

— Я справлюсь, Джоад. — Вытираю глаза рукавом рубашки. — Откровенно говоря, я зла на маму за то, что она не рассказала мне раньше, но рада, что хоть сейчас узнала. Я найду его.

Джоад качает головой:

— Полагаю, тебя не отговорить. Ты уже все решила.

— И не старайся. — Я натянуто улыбнулась. — Ты ведь и сам думал отдать мне блокнот, правда?

Брат смотрит на меня и гладит по голове.

— Конечно. Потом, когда мы решим, как поступить.

— В каком смысле?

— Понимаешь, мамино имя было брендом. Имиджу компании очень повредит, если ее кристально чистая репутация будет подпорчена появлением незаконнорожденной дочери.

Его слова действуют на меня как нокаут. Выходит, цели моего брата были вовсе не так благородны. Для него я лишь незаконнорожденная дочь, способная запятнать бренд.


Ночью, когда Эндрю засыпает, выбираюсь из нашей постели, накидываю халат, беру ноутбук и устраиваюсь внизу на диване. Прежде чем зайти на страничку в Гугле, чтобы найти Джонни Маннса, нахожу в «Фейсбуке» сообщение от моей старой подруги, Кэрри Ньюсом. Разглядываю фото простой женщины, бывшей некогда моей лучшей подругой.

«Брет Боулингер? Моя пропавшая подруга из Роджерс-Парк? Даже не верится, что ты помнишь меня и даже решила найти! Сразу всплывает столько приятных воспоминаний. Ты не поверишь, но в следующем месяце я собираюсь приехать в Чикаго. 15 ноября в „Маккормик-Плейс“ пройдет конференция социальных работников, организованная Национальной ассоциацией. У тебя будет время встретиться за ланчем или, что еще лучше, за ужином? О, Бретель, как я рада, что ты меня нашла! Я очень скучала!»

Бретель. Старое прозвище, найденное для меня в далеком детстве. После того как я целую неделю жаловалась на мальчишеское имя, Кэрри принялась составлять список возможных вариантов.

— Как тебе Бретчен? Брета? Бретани? — спрашивала она.

Наконец мы остановились на Бретель, имени, которое ассоциировалось с шоколадным домиком и смышлеными детьми. Так оно ко мне и привязалось. Для всех остальных я была Брет, но для моей любимой подруги только Бретель.

Одним ясным осенним утром Кэрри сообщила, что ее мама нашла работу в Университете Висконсина. В клетчатых юбках и белых блузках мы шли тогда по тротуару в Академию Лойолы — нашу новую школу. Я и сейчас представляю хруст листьев под ногами и вижу красно-желтые ветки над головой. Но боль, которую я испытывала от расставания с Кэрри, представлять не надо, даже после стольких лет она живет в моем сердце.

— Папа пригласил меня сегодня на ужин, — сказала я Кэрри.

— Здорово. — Моя подруга всегда за меня радовалась. — Спорим, он по тебе соскучился.

Я шла и пинала ногами листья.

— Может быть.

Почти полквартала мы прошли в молчании, но Кэрри остановилась и повернулась ко мне:

— Мы переезжаем, Брет.

Тогда она назвала меня по имени. Я подняла голову и увидела в ее глазах слезы, но все равно отказывалась понимать.

— Мы все? — спросила я с искренней надеждой.

— Нет же! — Она рассмеялась сквозь слезы.

Мы молча стояли и смотрели друг на друга.

— Пожалуйста, скажи, что это неправда.

— Извини, Бретель, но это правда.

В тот день закончилась моя жизнь. По крайней мере, я так считала. Девочка, которая читала мои мысли, заставляла думать, смеялась над моими глуповатыми шутками, вдруг уезжает. Мэдисон казался мне тогда таким же далеким, как Узбекистан. Пять недель спустя я стояла на крыльце дома и махала вслед уезжающему фургону. Первый год мы переписывались с Кэрри, как верные любовники. Однажды она приехала в гости на выходные, и после этого мы больше не разговаривали. До сих пор не могу себе простить. Никого из друзей, которые появились потом в моей жизни, я не любила так, как Кэрри Ньюсом.

Ее письмо смотрит на меня, как голодный щенок, вертящийся у стола. Неужели она забыла, как я обошлась с ней в тот день? Закрываю лицо руками, но через несколько минут поднимаю голову и начинаю быстро печатать.

«Я тоже скучала по тебе, Кербер. Прости меня. Буду рада увидеться 15 ноября». Нажимаю «Ввод» и пишу в строке поиска имя Джонни Маннса.

Глава 9

Мы с Брэдом сидим друг напротив друга в кожаных креслах. Я пью чай, а он глотает воду прямо из бутылки и рассказывает мне о своей поездке. Чувствую аромат его одеколона, а приглядевшись, замечаю пирсинг в ухе.

— Сан-Франциско — потрясающий город, — говорит Брэд. — Бывала там?

— Дважды. Один из моих любимейших городов. — Прячу лицо, делая очередной глоток, и спрашиваю: — Ты ездил по делам или отдыхать?

— Отдыхать. Моя девушка Дженна переехала туда прошлым летом. Нашла работу в «Сан-Франциско кроникл».

Отлично. У нас обоих серьезные отношения, значит, сексуальное влечение не будет нас отвлекать. Тогда почему у меня едва не остановилось сердце?

— Здорово! — говорю я, старательно изображая восторг.

— Здорово. Для нее. Она счастлива, но это плохо влияет на наши отношения.

— Могу себе представить. Быть в двух тысячах миль от любимой непросто, не говоря уже о трех часах разницы во времени.

Брэд качает головой:

— И одиннадцати в годах.

Быстро произвожу расчеты и понимаю, что Дженне лет тридцать.

— Одиннадцать лет не так уж много.

— Именно в этом я и пытаюсь ее убедить. Но она зациклилась. — Брэд идет к столу и показывает мне фотографию женщины с мальчиком — ту, которую я определила как сестру с племянником. — Это Дженна, — объявляет Брэд. — А это ее сын Нейт. Поступил в университет в Нью-Йорке.

Не могу отвести взгляд от женщины с застенчивой улыбкой и яркими голубыми глазами.

— Очень красивая.

— Да, очень. — Он улыбается портрету, а я сжимаюсь от зависти. Интересно, каково это, когда тебя обожают?

Расправляю плечи и придаю лицу официальное выражение.

— У меня есть новости.

Брэд вскидывает голову:

— У вас с Эндрю будет ребенок? Или вы покупаете лошадь?

— Нет. Но я была на могиле Чарльза Боулингера. В последний раз.

Он приподнимает бровь:

— Ты так быстро с ним помирилась?

Качаю головой:

— Чарльз Боулингер мне не отец, и я хочу попросить тебя найти моего настоящего отца. — Рассказываю о мамином блокноте и мужчине, в которого она влюбилась летом за год до моего рождения. — Последняя запись сделана двадцать девятого августа, в день, когда Чарльз узнал о романе, и Джонни уехал из города. Мама была убита горем. Она хотела уйти от Чарльза, но Джонни заставил ее остаться. Он любил маму, но мечтал стать музыкантом, поэтому не хотел обзаводиться семьей. Знала мама, что беременна, или нет, так и останется для меня тайной. Но срок был уже два месяца. Это был ребенок Джонни. — Замечаю, что Брэд хмурится. — Поверь мне, Брэд. Мы с Чарльзом даже не похожи. Мы чужие люди. Я не сомневаюсь, что мой отец Джонни Маннс.

Брэд тяжело вздыхает:

— Ответственный шаг. Ты к нему готова?

Я тоже вздыхаю:

— Мне больно. Я чувствую злость и обиду. Почему мама ничего мне не рассказала, даже когда умер Чарльз? Она ведь знала, как мне нужен отец. Но еще я чувствую облегчение. Этот факт многое объясняет. Наконец я смогла понять, почему отец никогда меня не любил. Не потому, что я была плохой, как всегда считала, а просто потому, что не его дочь. — Сглатываю ком в горле и подношу руку к губам. — В моей душе столько лет жила злость на него, а сейчас, когда я знаю правду, эта злость рассеивается.

— Это важно. Но я думаю о том, что где-то в этом мире живет твой отец.

— Да, страшновато. Не представляю, как его найти. — Закусываю губу. — И еще я не представляю, как он отреагирует, когда увидит на пороге меня.

Брэд сжимает мою руку и заглядывает в глаза:

— Он полюбит тебя.

Мое глупое сердце трепещет. Осторожно убираю руку и кладу на колено.

— Ты мог бы мне помочь в поисках?

— Еще спрашиваешь. — Брэд встает с места и походит к компьютеру. — Давай-ка начнем с Гугла.

— Да что ты! — восклицаю я с иронией. — С Гугла? Какой сообразительный! Молодец!

Он поворачивается ко мне, и улыбка сползает с лица, но лучики у глаз остаются.

— Самая умная?

От души заливаюсь смехом.

— Полагаешь, я до этого не додумалась? Ну что же вы, мистер Мидар.

Брэд опускается в кресло и закидывает ногу на ногу.

— Ну и что ты нашла?

— Сначала я решила, что мне улыбнулась удача, когда нашла группу Джонни Манна. Но он родился в 1918 году.

— Да, получается, в 1977-м он был уже немолод. Кроме того, того парня звали Маннс, а не Манн, верно?

— Так было написано в мамином блокноте. Но я использовала все возможные варианты: Манн, Джон, Джонни и Джонатан. Проблема в том, что появляется более десяти миллионов ссылок. Для того чтобы его найти, придется сузить поиск.

— Что еще ты о нем знаешь? Он из Чикаго?

— Из Северной Дакоты. Судя по маминым описаниям, они были ровесниками, впрочем, я не вполне уверена. Джонни снимал квартиру этажом выше, тогда мы жили на Босворт-авеню, в Роджерс-Парк. Он был музыкантом и работал в баре «Джастинс» на той же улице.

Брэд поднимает указательный палец:

— Вот! Туда мы и отправимся — в «Джастинс». Поспрашиваем, может, его кто-то помнит.

Мои глаза становятся круглыми от удивления.

— Напомни, в каком университете ты получал диплом юриста?

— А что?

— Прошло больше тридцати лет, Брэд. Заведение уже давно сменило название, теперь там бар для геев под названием «Нептун».

Брэд таращит глаза:

— Ты уже все проверила?

С трудом сдерживаю улыбку.

— Ладно, сдаюсь… — Поднимаю руки вверх. — Я такая же бестолковая, как и ты. Полагаю, вдвоем мы не справимся. Нам нужна помощь профессионала, Брэд. Ты сможешь найти подходящего человека?

Он встает, подходит к столу и берет свой «Блекбери».

— Был один, помогал мне с делами о разводе. Стив Полонски. Отличный детектив, но не могу гарантировать, что он найдет Джонни Маннса.

— Должен! — вскрикиваю я, одолеваемая острым желанием отыскать отца. — Не сможет он, найдем другого. Я не остановлюсь, пока не найду этого человека.

Брэд устремляет на меня внимательный взгляд и кивает:

— Похвально. Впервые вижу, что ты устремляешься к цели с энтузиазмом.

В этом он прав. К исполнению пункта под номером девятнадцать я иду, не подталкиваемая мамой. И это уже не цель четырнадцатилетней девочки. Я всем сердцем хочу иметь отца, я мечтала об этом всю жизнь.

Покидая кабинет Брэда, я думаю о том, почему ощущаю необходимость сделать ему приятное. Как и мама, он считает, что я справлюсь со всеми пунктами жизненного плана. Возможно, вместе мы действительно сможем сделать так, чтобы мама мной гордилась. Не успеваю додумать мысль до конца, как звонит телефон. Выходя из двойных дверей на Рандольф-стрит, роюсь в сумке в поисках телефона.

— Брет Боулингер? Я Сюзанна Кристиан из Департамента образования Чикаго. Мы получили ваше резюме и медицинское заключение, кроме того, навели справки о вашем прошлом. Рада вам сообщить, что нас все устраивает. Поздравляю, вам предоставляется разрешение заниматься преподавательской деятельностью.

Октябрьский ветер ударяет в лицо.

— О, спасибо. Прекрасно.

— Нам нужен учитель на подмену в пятом классе в школе Дуглас-Джей-Кииз, Вудлон. Вы согласны?


Я лежу в постели с книгой и третий раз перечитываю один и тот же абзац, когда раздается звук открываемой двери, извещающий о приходе Эндрю. Обычно я всегда радуюсь этому, но сейчас грудь сдавливает с такой силой, что трудно дышать. Необходимо сказать ему правду, но в десять часов вечера, когда я измотана и мечтаю отдохнуть, эта идея кажется мне не самой удачной. По крайней мере, такое объяснение я нахожу вполне логичным и уместным.

Закрываю книгу и вслушиваюсь, как хлопают дверцы шкафов и холодильника. Через некоторое время Эндрю шлепает босыми ногами по ступенькам лестницы, и шаги кажутся мне такими громкими, словно на нем грубые колодки. По тому, как он поднимается по лестнице, я безошибочно определяю настроение Эндрю. Сегодня он усталый и угрюмый.

— Привет, — говорю я, откладывая в сторону книгу. — Как прошел день?

Он плюхается на кровать, зажав в руке бутылку «Хайнекен». Лицо словно посерело, под глазами двумя полумесяцами залегли тени.

— Ты рано легла.

Кошусь на будильник.

— Уже почти десять. Это ты задержался. Приготовить ужин?

— Не надо. — Эндрю рывком ослабляет галстук и растягивает верхнюю пуговицу удивительно свежей голубой рубашки. — Как у тебя дела?

— Отлично, — отвечаю я, чувствуя, как давление поднимается от одной мысли о предстоящем уроке в школе. — Завтра тяжелый день. Встреча с важными клиентами.

— Все будет нормально. Твоя мать справлялась, и ты справишься. — Делает глоток пива. — Кэтрин тебе помогает?

Неопределенно машу рукой:

— Она все время в разъездах. Так всегда было. — Господи! Я хожу по тонкой проволоке, необходимо прекратить это, пока не погибла! Сгибаю ноги в коленях и прижимаю к груди, обхватив руками. — Расскажи, чем ты сегодня занимался.

Эндрю проводит ладонью по волосам.

— Вымотался. У меня клиент, которого обвиняют в убийстве девятнадцатилетнего подростка, за то, что тот бросил камень в его «хаммер». — Ставит бутылку на тумбочку и направляется к шкафу. — Получается, управлять компанией — все равно что проводить дни в Диснейленде.

Несмотря на то что я не директор и даже не руководитель рекламного отдела, ощущаю себя так, словно мне плюнули в лицо. Однако с точки зрения Эндрю я президент крупной косметической фирмы, поэтому вполне заслуживаю уважения, пожалуй, даже благоговейного восхищения. Открываю рот, чтобы выступить в собственную защиту, и захлопываю, прежде чем успеваю произнести первое слово. В этой пьесе у меня роль лгуна, а хуже может быть только самодовольный лгун.

Эндрю достает деревянную вешалку из кедра и вешает на нее пиджак. Затем снимает брюки и закрепляет на специальной вешалке вверх тормашками. Наблюдаю за ним с трепетом, мечтая стать такой же терпеливой и педантичной. Стоя у шкафа в одних трусах и носках до колена, Эндрю берет щетку и принимается чистить костюм. Большинство мужчин выглядели бы нелепо в такой ситуации, но у большинства мужчин нет прекрасного рельефного тела и гладкой загорелой кожи, как у Эндрю Бенсона.

— Я много думал о работе в «Боулингер косметик». Полагаю, тебе пора взять меня к себе.

Мгновенно забываю о своих фантазиях.

— Я… я не уверена, что это так необходимо.

Эндрю бросает на меня выразительный взгляд:

— Вот как? А что изменилось? Когда-то ты была за.

Три года назад я пришла к маме с просьбой создать должность специально для Эндрю, но она наотрез отказала:

— Брет, милая, подобное было бы возможно, будь вы женаты. Но и в этом случае тебе пришлось бы долго убеждать меня в необходимости взять Эндрю на работу.

— Почему? Он ценный работник. Никогда не видела более трудолюбивого человека.

Мама покачала головой:

— Он обладает многими ценными качествами, это несомненно. Но я не уверена, что он подходит именно для нашей компании. — Она смотрит мне прямо в глаза, как делает всегда, когда предстоит сказать нечто неприятное или сложно объяснимое. — С моей точки зрения, Эндрю куда более агрессивен, чем требуется для такого дела, как наше.

Отгоняю воспоминания и поворачиваюсь к Эндрю:

— Но мама была против, ты же помнишь? Кроме того, ты сам много раз говорил, что это было верное решение, ты не смог бы работать в косметической компании.

Эндрю подходит к кровати и склоняется надо мной:

— Но это было до того, как ее возглавила моя девушка.

— Вот еще один факт против того, что тебе нужно там работать.

Эндрю наклоняется ближе, целует меня в лоб, нос, потом в губы.

— Только подумай, как это выгодно, — шепчет он. — Мы оборудуем мне офис, соединенный дверью с твоим, и у тебя под рукой всегда будет юрист и сексуальный раб.

Тихо хихикаю:

— Ты уже мой сексуальный раб.

Целуя меня в шею, он задирает мою ночную рубашку.

— Нет ничего сексуальнее сильной женщины. Иди ко мне, мадам президент.

А если бы ты узнал, что я сильная учительница на подмену, по-прежнему считал бы меня сексуальной?

Тянусь и выключаю свет и с радостью погружаюсь в темноту. Вытягиваюсь на кровати и расслабляюсь под нежными прикосновениями.

Добрый ангел напоминает, что я должна рассказать Эндрю правду, но злой ангел советует не отвлекаться, поэтому я просто предаюсь наслаждению.


Я приезжаю в школу Дуглас-Джей-Кииз, одетая в черные брюки, черный же свитер и ярко-оранжевые ботинки, напоминающие о Хеллоуине. Дети любят, когда учителя одеты в вещи с символикой этого праздника, впрочем, толстовки с аппликациями тыквы я не собираюсь носить лет примерно до пятидесяти.

Директор школы, миссис Бейли, привлекательная афро-американка, ведет меня по коридору к кабинету миссис Эбуд.

— Вудлон известен множеством новых жилищных проектов и уличными бандами. Приходится работать не с самыми простыми детьми, но это своего рода вызов нашим профессиональным качествам. Хочется верить, что Дуглас-Джей-Кииз спасительный островок для нашей молодежи.

— Отлично.

— У миссис Эбуд сегодня рано утром начались роды. На три недели раньше срока. Если это не фальстарт, ее не будет на работе следующие шесть недель. Вы сможете подменить ее на весь срок?

У меня перехватывает дыхание.

— Э, дайте подумать…

Шесть недель? Это же тридцать дней! Слышу, как пульсирует кровь в висках. Впереди над двойными дверями ярким красным светом горит надпись «Выход». Первым желанием было рвануть вперед, но меня останавливает мысль о жизненном плане одной девочки. Если я соглашусь на следующие шесть недель, смогу вычеркнуть из списка цель под номером двенадцать. Даже Брэд не сумеет ничего возразить. Вспоминаю о маме, вернее, о словах Элеоноры Рузвельт: «Каждый день надо делать то, что тебя пугает».

— Да, — произношу я, отводя взгляд от спасительной надписи. — Я смогу.

— Великолепно. Нам крайне сложно найти учителя на подмену.

Меня пронзают смешанные чувства паники и жалости к себе. Черт возьми, что я наделала? Миссис Бейли открывает дверь и нащупывает выключатель.

— План уроков вы найдете на столе. Обращайтесь в случае необходимости. — Прежде чем выйти, она поднимает вверх большой палец, и вскоре я остаюсь одна.

Вздыхаю и сразу ощущаю запах пыли и старых книг. Оглядываю ряды деревянных столов, и в голове всплывают старые, но незабытые мечты. Первые двадцать лет своей жизни я мечтала преподавать вот в таком классе.

Пронзительный звонок выводит меня из задумчивости. Перевожу глаза на часы. Бог мой! Скоро начало занятий!

Подбегаю к столу миссис Эбуд и начинаю искать план уроков. Книга посещаемости, листы с контрольной работой, но никакого плана тут нет. Открываю ящик стола. Ничего. Один за другим исследую ящики тумбочки. И тут ничего! Где же этот чертов план?

Из коридора до меня доносится гул толпы, несущейся к кабинету. В панике выхватываю первую папку из металлического держателя, и незакрепленные листы выскальзывают у меня из рук. Черт! Краем глаза успеваю заметить слово «урок…», прежде чем листы каскадом рассыпаются и покрывают все пространство вокруг стола.

Это план уроков! Слава богу!

Толпа неумолимо приближается. Дрожащими руками начинаю собирать бумаги, и вскоре почти все они у меня в руках, за исключением самой важной страницы, залетевшей под стол миссис Эбуд. Встаю на четвереньки и залезаю под стол. В этот момент в классе появляются мои ученики, и получают возможность составить первое впечатление о своем новом учителе.

— Классная задница, — слышу я голос, за которым следует оглушительный смех.

Выползаю из-под стола и отряхиваю брюки.

— Доброе утро, мальчики и девочки, — произношу я довольно громко, чтобы перекричать бурный обмен мнениями. — Меня зовут мисс Боулингер. Сегодня я буду вести урок вместо миссис Эбуд.

— Круто! — восклицает веснушчатый рыжий парень. — Эй, народ, сегодня у нас замена. Садимся кто где хочет.

Как в игре в музыкальные стулья мои ученики бегают по классу, борясь за новые места.

— Немедленно сядьте! Немедленно! — Мои выкрики тонут в хаосе. Сейчас только восемь двадцать, а я уже потеряла контроль над классом. Мое внимание привлекает девочка с волосами как у горгоны Медузы, громко кричащая на парня, которому на вид можно дать лет двадцать.

— Прекрати, Тайсон!

Тайсон тем временем стягивает с нее ярко-розовый шарф и заматывает у себя на талии.

— Сволочь, отдай шарф! — орет медуза.

Решительно направляюсь к ним.

— Отдай ей шарф, пожалуйста. — Хватаю конец шарфа, тяну на себя, парень начинает крутиться, и кажется, что шарф растягивается, как жевательная резинка. — Отдавай же. Розовый тебе не идет.

— Во-во, — поддакивает рыжеволосый из другого конца класса. — На фиг тебе розовый шарф, Тай? Ты чё, голубой?

От этих слов Тайсон взвивается и несется к рыжеволосому. Обращаю внимание, что он почти с меня ростом и фунтов на двадцать тяжелее.

— Прекратить! — Как могу быстро бросаюсь вдогонку, к сожалению, я не обладаю его сноровкой лавировать между столами.

Тайсон уже добрался до обидчика, хватает его за горло и трясет, как бармен шейкер. Господи, он его задушит, и в этом буду виновата только я! Интересно, мне могут предъявить обвинение в соучастии в убийстве?

— Зови директора! — бросаю я медузе.

Когда я подбегаю к дерущимся, лицо веснушчатого мальчика уже красное, а глаза вылезают из орбит. Он тщетно пытается оторвать пальцы Тайсона от своей шеи. Хватаю его за руку и тяну на себя.

— Отпусти сейчас же! — командую я, но голос звучит совсем не властно.

Ученики окружают поле боя и гиканьем и криками раззадоривают ребят.

— По местам! — ору я, но никто не обращает на меня внимания. — Прекратить! Немедленно! — Пытаюсь разжать пальцы Тайсона, но хватка у него железная. Открываю рот, чтобы завизжать, но в этот момент слышу командный голос со стороны двери:

— Тайсон Джонс, ко мне!

Тайсон отпускает шею несчастного парня, и я едва не падаю от напряжения и поворачиваю голову к миссис Бейли. Дети замолкают и послушно рассаживаются по местам.

— Я сказала — ко мне, — повторяет директор. — И вы, мистер Флин.

Мальчики движутся почти крадучись, пока, наконец, не оказываются рядом с директором. Она кладет руки им на плечи и поворачивается ко мне:

— Продолжайте урок, мисс Боулингер. Эти молодые люди проведут утро со мной.

Едва сдерживаюсь, чтобы поблагодарить ее. Да я готова ноги ей целовать. Не очень уверенная в силе своего голоса, просто киваю в ответ, надеясь, что миссис Бейли прочла все на моем лице. Делаю глубокий вдох и поворачиваюсь к классу.

— Доброе утро, мальчики и девочки, — начинаю я, опираясь одной рукой на первую парту, чтобы не упасть. — Я временно буду заменять вашу учительницу.

— Ага, — выкрикивает девочка лет семнадцати, — это мы уже знаем.

— А когда вернется миссис Эбуд? — спрашивает другая, которую я называю про себя Принцессой из-за множества блесток на футболке.

— Не могу сказать точно. — Оглядываю класс. — Будут еще вопросы, или можем начинать? — Начинать что? План уроков до сих пор лежит под столом.

Принцесса поднимает руку. Наклоняюсь вперед, чтобы прочитать ее имя.

— Да, Мариса? У тебя вопрос?

Она вскидывает голову и указывает карандашом на мои ботинки от «Прада»:

— Вы сами за них платили?

Опять я слышу высокий громкий смех, который мысленно возвращает меня в Мидоудейл. Хлопаю в ладоши.

— Хватит! — И опять мои слова тонут в общем хаосе. Необходимо загнать этих малолетних монстров в клетку.

Замечаю в первом ряду девочку по имени Тиера.

— Ты, — объявляю я. — Помоги мне.

Шум в классе стоит ужасающий, но у меня мало времени.

— Надо достать план урока, Тиера, — указываю на одинокий листок бумаги под столом. — Подними его, пожалуйста.

Возможно, это единственный послушный ребенок во всем классе, во всяком случае, она встает на четвереньки и заползает под стол миссис Эбуд, как когда-то сделала я. Ей с легкостью удается дотянуться до листка бумаги, и вот я уже вижу заглавие: «Урок 9 — произношение „е“». Проклятье! Это не то, что мне нужно!

— Черт! — непроизвольно выпаливаю я.

Тиера от неожиданности резко поднимает голову и ударяется о столешницу. Раздается удар такой силы, что напоминает мне раскат грома.

— Приведите медсестру! — ору я, в надежде, что меня кто-то услышит.


Через шесть часов сорок три минуты выталкиваю учеников из класса с единственным желание выпить залпом бокал мартини, но миссис Бейли просила меня зайти к ней после уроков. Надев на нос очки в оправе лавандового цвета, она протягивает мне лист бумаги и ручку.

— Необходимо, чтобы вы расписались на объяснительных о сегодняшних инцидентах. — Кивает на стул напротив. — Присаживайтесь. Поговорим немного.

Опускаюсь на виниловый стул и просматриваю первый лист.

— Вам пришлось весь день с ними возиться.

Директор смотрит на меня поверх очков.

— Мисс Боулингер, у вас, должно быть, доброе сердце, но ваши навыки по соблюдению дисциплины… — Миссис Бейли качает головой. — Вы отправили в мой кабинет больше учеников, чем многие учителя за весь год.

Невольно вздрагиваю.

— Извините. Я скоро привыкну. Я уверена. — Черта с два я к этому привыкну. — Есть новости о миссис Эбуд? Она уже родила?

— Да, родила. Здоровенькая девочка.

Сердце сжимается, но я улыбаюсь.

— В понедельник я приду пораньше.

— В понедельник? — Миссис Бейли снимает очки. — Вы полагаете, я позволю вам работать в том же классе?

Внезапная мысль приводит меня в восторг. Мне больше никогда не придется учить этих маленьких монстров! Но радость сменяется страхом быть отвергнутой. Если эта женщина не позволит мне остаться, я никогда не смогу доказать ни ей, ни маме, ни маленькой девочке, составлявшей жизненный план, что я способна быть учителем.

— Мне нужно еще раз попробовать. Я справлюсь. Я уверена.

Миссис Бейли качает головой:

— Извините, дорогуша. Не выйдет.


Не знаю, был ли Брэд действительно свободен или Клэр поняла по моему голосу, в каком я состоянии, и нашла для меня время, но, когда я вхожу в приемную, он меня уже ждет. От дождя мои волосы намокли и прилипли к голове, свитер источает неприятный запах мокрой шерсти. Брэд обнимает меня за плечи и усаживает в знакомое кожаное кресло. От него исходит аромат вечнозеленых деревьев, и от этого мне становится так плохо, что я начинаю плакать.

— Я лузер, — бубню я. — Я не смогу учить детей. Не смогу добиться всех этих целей, Брэд. Не смогу.

— Не плачь, — мягко успокаивал он. — Все хорошо.

— У тебя нет вестей от Полонски?

— Пока нет. Я же говорил, потребуется время.

— Я проиграю, Брэд. У меня ничего не получится.

Он гладит меня по руке:

— У тебя все получится. Обещаю.

Его участливые интонации меня раздражают.

— Нет же! — вырываю руку. — Ты не понимаешь! Я говорю серьезно. Что будет, если я не выполню мамино условие?

Брэд трет подбородок и смотрит прямо мне в глаза.

— Честно? Будешь жить, как большинство людей в этом мире, метаться в поисках работы и думать, как свести концы с концами. Но в отличие от них тебе не надо будет думать о долгах и выплатах в пенсионный фонд…

Его слова заставили меня устыдиться. Погруженная в жалость к себе, я забыла, как мне повезло в жизни. Отвожу взгляд.

— Спасибо. Хорошо. — Встаю и опять падаю в кресло. — Ты прав. Я найду новую работу в рекламном отделе. Пора возвращаться к жизни.

— К старой жизни? С Эндрю?

Меня охватывает волна горечи при одной мысли о том, что придется и дальше заниматься ненавистной работой и вечера проводить в квартире, которую я даже не могу назвать своей.

— Конечно. У меня больше ничего нет.

— Это неправда. У тебя есть выбор. Именно это твоя мама и пытается тебе объяснить.

Качаю головой, ощущая, как впадаю в прострацию.

— Ты не понимаешь! Уже поздно начинать все сначала. Каковы у меня шансы найти любовь всей жизни и заранее угадать, что он хочет иметь и детей, и собаку, и пони? А часы тикают, Брэд, — и они жестоки. Тебе известно, как женщины ненавидят свой биологический возраст?

Он садится напротив меня.

— Послушай, твоя мама надеялась, что достижение целей из этого жизненного плана приведет тебя к лучшей жизни. Ты согласна?

— Наверное. — Неуверенно пожимаю плечами.

— Она хоть раз тебя подводила?

— Нет. — Вздыхаю.

— Так исполни ее волю.

— Но как? — Я почти срываюсь на крик.

— Стань прежней маленькой девочкой. Ты осуждаешь маму за трусость, а сама ведешь себя так же. Ты мечтаешь об исполнении всех желаний, я точно это знаю, но ты очень боишься в этом признаться. Иди к исполнению своей мечты. Действуй!

Глава 10

Когда я вхожу в квартиру, Эндрю уже спит, а на лице скачут блики от телевизора, словно играя в детские классики. Должно быть, он спит уже давно. Мечтаю проскочить мимо, оставшись незамеченной, переодеться и сделать вид, что я только вернулась после тяжелого рабочего дня, но мне не удается. Сердце колотится в груди. Время пришло.

Включаю лампу, и Эндрю начинает шевелиться.

— Когда ты пришла? — спрашивает он, с трудом выговаривая слова.

— Несколько минут назад.

Смотрит на часы.

— Я думал, мы сможем раньше всех прийти в «Гейдж».

— Заманчивое предложение, — произношу я и слышу, как дрожит голос. — Но мне нужно с тобой поговорить. — Делаю глубокий вдох. — Я обманула тебя, Эндрю. Настало время признаться.

Сажусь на диван рядом и рассказываю ему все о давних желаниях маленькой девочки.

Закончив рассказ, сжимаю рукой разболевшееся горло.

— Вот так. Прости, что не рассказала обо всем раньше. Я боялась, я так боялась… — Качаю головой. — Я боялась потерять тебя, Эндрю.

Он опирается на подлокотник и трет виски.

— Хреново поступила твоя мамочка.

— Она была уверена, что так лучше для меня. — Разумеется, бросаюсь защищать маму, что кажется одновременно безумным и единственно верным решением.

Наконец Эндрю поднимает на меня глаза:

— Я не верю. Элизабет не могла лишить тебя наследства. В конце, когда ты достигнешь всех целей, тебя ждет награда. Попомни мои слова.

С сомнением качаю головой:

— Я так не думаю. Да и Брэд тоже.

— Постараюсь все выяснить. Значит, ты до сих пор не получила ни цента?

— Нет, и у нас нет времени для выяснения. Я должна все выполнить к следующему сентябрю.

У Эндрю отвисает челюсть.

— К следующему сентябрю?

— Да. — С трудом вдыхаю воздух. — Итак, я хочу знать, как ты к этому относишься?

— Как отношусь? Да ерунда это какая-то! — Он пересаживается так, чтобы видеть мое лицо. — Милая, ты должна делать то, что считаешь нужным сама, а не твоя мама. Слава богу, мы не были знакомы, когда тебе было четырнадцать и ты хотела быть учительницей и иметь детей. — Он вскидывает брови и усмехается. — Я знаю тебя сегодняшнюю, состоявшуюся молодую женщину, или, точнее сказать, такой ты будешь, когда займешь соответствующую должность. — Проводит пальцем по моей щеке. — Я вижу уверенную в себе женщину, которая любит комфортную жизнь без всяких проблем и детей. Женщину сильную и успешную, никому не позволяющую собой манипулировать, даже покойной матери. — Его рука ложится мне на бедро. — Так скажи мне, малыш? Кто прав, твоя мама или я?

Чувствую, как горят щеки, но пристальный взгляд Эндрю словно гипнотизирует меня. Если я отвечу искренне, то потеряю Эндрю. В голове громко звучит мамин голос, будто слова сыплются на меня откуда-то сверху: «Когда внезапно тебя охватит страх, вспомни о том, что ты умеешь быть стойкой, и стряхни его с себя, будь такой, какой я тебя знала».

— Мама, — шепчу я.

— Господи Исусе.

Слезы заливают мое лицо, и я тщетно пытаюсь утереть их рукой.

— Я съеду на следующей неделе.

Поднимаюсь, но Эндрю удерживает меня за руку:

— Ты говоришь, это единственный способ получить наследство? Других вариантов нет?

— Да, именно это я и говорю.

— О какой сумме идет речь? Пять, шесть миллионов?

Он сейчас говорит о моем наследстве? Меня шокирует его вопрос, впрочем, я же сама прошу его быть моим партнером в этом предприятии. Наверное, он имеет право знать.

— Да, где-то так. Точно я буду знать, только когда получу конверт.

По непонятной мне самой причине решаю умолчать об огромных суммах, полученных братьями.

— Черт! — громко восклицает Эндрю.

Киваю и вытираю нос рукой.

— Черт! — повторяет он, сжимая кулаки. — Ладно, черт возьми, если уж это единственный способ, мы должны все сделать.

Открываю рот от удивления:

— Ты… ты поможешь мне?

Эндрю пожимает плечами:

— Разве у меня есть выбор?

Ответ Эндрю меня поражает, поскольку он единственный персонаж в этой пьесе, у которого действительно есть выбор. В душе зарождается неприятное ощущение, но я решительно подавляю его, в надежде, что моя интуиция ошибается. Эндрю готов мне помогать! У нас будет семья! Впервые в жизни он поставил мои интересы выше собственных. Зачем сейчас разбирать истинные причины такого поступка?

* * *

Успокоенная, остаюсь одна в квартире воскресным утром. После нашего разговора в пятницу Эндрю стал холоднее вод озера Мичиган, поэтому, когда он стал ворчать, что сегодня придется тащиться в офис, я бросила ему пальто и вытолкала за дверь прежде, чем он успел передумать. Я не имею права винить его за то, что он расстроен. Он в ужасе от моего жизненного плана, впрочем, как и я когда-то. Но и ему придется привыкнуть к предстоящим изменениям.

Беру ноутбук и устраиваюсь в столовой. Открываю «Фейсбук» и вижу сообщение от Кэрри Ньюсом.

«Ура! — пишет она. — Не могу дождаться 15-го числа! Спасибо, что предложила поужинать в гостинице. Мне это очень удобно. Шесть часов вполне подходит. Даже не представляла, как я соскучилась по тебе, Бретель».

И ни слова о моем предательстве. Но ведь такое не забывается.

Последний раз я встречалась с Кэрри, будучи студенткой второго курса Академии Лойолы. Она жила в Мэдисоне уже год, и на пятнадцатилетие родители купили ей билет на автобус до Чикаго, чтобы она могла увидеться со мной. С первого взгляда друг на друга нам стало ясно, какими мы стали разными. За это время я вошла в группу поддержки и сразу оказалась в гуще событий. Мне, наконец, сняли скобы с зубов, и я начала краситься. Но Кэрри осталась прежней — коренастой, некрасивой и даже не старалась как-то себя преобразить.

Мы уселись на пол в моей комнате и стали рассматривать мой выпускной альбом.

— Помнишь брата Даны Ника? — спросила я, указывая на фотографию Даны Никол. — Он так мне нравится. А в Мэдисоне есть классные парни?

Кэрри посмотрела на меня так, словно была шокирована вопросом:

— Не знаю. Как-то не обращала внимания.

У меня сжалось сердце. У Кэрри никогда не было парня, мне даже стало за нее стыдно.

— Когда-нибудь ты встретишь самого лучшего, Кербер.

— Я лесбиянка, Бретель, — заявила он без всякого смущения, будто мы говорим о росте и группе крови.

Я смотрела на подругу во все глаза, надеясь, что сейчас она весело расхохочется.

— Шутишь.

— Нет. Я несколько месяцев назад даже родителям сказала. Я всегда это знала.

Казалось, у меня сейчас лопнет голова.

— Значит, все то время, что мы дружили, когда вместе ночевали…

Кэрри рассмеялась:

— Что? Думаешь, я на тебя запала? Не волнуйся, Бретель, все совсем не так!

Однако мой пятнадцатилетний ум не мог этого вынести. Моя подруга извращенка. Я пригляделась к ее лицу без следов косметики, коротко подстриженным волосам и мешковатому свитеру. Внезапно она показалась мне чужой, неинтересной и мужеподобной.

На следующий день я не пригласила Кэрри на вечеринку Гретхен Маккьюн, потому что очень боялась, что мои новые подруги узнают ее страшную тайну. Вдруг они подумают, что я тоже лесбиянка? Мы остались дома и смотрели телевизор в гостиной. Поздно вечером, когда мама вернулась домой и вошла к нам, Кэрри спала на диване.

— Не буди ее. — Я приложила палец к губам. — Ей удобно.

Мама накрыла Кэрри пледом и быстро вышла. Я на цыпочках пробралась в свою спальню и пролежала всю ночь с открытыми глазами.

На следующее утро, пока я принимала душ, Кэрри позвонила на автобусную станцию. Она уехала в полдень, на день раньше запланированного срока.

До сих пор помню, как у меня камень свалился с души, когда автобус «Грейхаунд» свернул за угол и взял курс на север. Теперь мне за себя стыдно.


Через пять минут после звонка из Департамента образования мне написал Брэд. У него не состоялась встреча в северной части города, и он интересовался, не соглашусь ли я с ним пообедать. Дав слово моей маме, Брэд вынужден быть в курсе моей жизни и контролировать, насколько я близка к достижению целей.

Провожу кисточкой с блеском по губам, переливаю еще горячий кофе в бумажный стаканчик и спешу к лестнице. Выскакиваю на улицу и врезаюсь в высокого темноволосого мужчину. Кофе выплескивается мне на пальто.

— Черт! — кричу я.

— О боже, о, простите. — Внезапно интонации его становятся не виноватыми, а восторженными. — Привет! Мы опять встретились!

Отрываюсь от пальто и смотрю ему в глаза, восхитительные глаза «человека „Бёрберри“».

— Ну, привет, — произношу с интонацией туповатого подростка, к которому обращается звезда футбола.

— Добрый день. — Мужчина указывает на здание. — Вы здесь живете?

— Угу. А вы? — Смешно! Ты прекрасно знаешь, что и он тоже!

— Уже нет. Снимал здесь квартиру на пару месяцев, пока мой дом ремонтировали. Заехал сегодня забрать депозит. — Опускает глаза и замечает пятно от кофе. — Господи, я испортил вам пальто. Пойдемте, угощу вас кофе. За углом есть «Старбакс». Хотелось бы хоть что-то для вас сделать.

Он представляется, но я не разбираю слов и лихорадочно обдумываю приглашение. Да, черт возьми! О нет, минутку… меня ведь ждет Брэд. Вечно мне не везет.

— Спасибо, но в другой раз. Я приглашена на ланч.

Улыбка сползает с его лица.

— Что ж, тогда приятного аппетита. Еще раз простите за пятно.

Мне хочется догнать его и объяснить, что обедаю с другом и с удовольствием выпью с ним кофе вечером, но мужчина исчезает из вида. Брэд ведь действительно мне просто друг, а вот Эндрю нет.


— Как вообще жизнь? — спрашиваю я Брэда, после того как мы заказываем сэндвичи. — Собираешься опять в Сан-Франциско?

— Поеду на День благодарения, — отвечает он. — Нейт будет с отцом, а Дженна не решила, чем заняться.

Киваю, но внутренне ощущаю, что Брэд что-то недоговаривает.

— А как у тебя дела? Добилась еще какой-нибудь цели?

— Между прочим, да, — вскинув голову, гордо заявляю я. — Помнишь миссис Бейли, директрису из Дуглас-Кииз? Так вот, она порекомендовала меня для домашнего преподавания — учить детей в больницах или на дому.

— Классно. Индивидуальное обучение?

— Именно. Завтра у меня собеседование.

Поднимает ладонь для приветствия:

— Поздравляю!

— Ну, это еще рано, — отмахиваюсь я с улыбкой. — Не уверена, что получу место, хотя миссис Бейли считает, что для меня это лучший вариант.

— Буду держать за тебя кулаки.

— Спасибо. Но это еще не все. — Принесли сэндвичи, и я быстро рассказываю о запланированной на 15-е число встрече с Кэрри. — Она живет в Мэдисоне, стала социальным работником, замужем. Представляешь, у нее трое детей!

— Неплохо бы и тебе ее догнать, верно?

Чувствую, что краснею.

— Да, но из нас двоих я оказалась неудачницей. Мне еще многое предстоит сделать.

— Эй. — Брэд накрывает мою руку ладонью. — Ты молодец. Я горжусь тобой.

— Спасибо. Догадайся, какая у меня еще новость? Я рассказала Эндрю правду. Он готов мне помочь!

Взгляд Брэда становится неожиданно не восторженным, а серьезным.

— Правда?

— Правда. — Промокаю губы салфеткой. — Почему ты удивлен?

Брэд трясет головой, будто разгоняет туман:

— Извини. Да, это прекрасно.

— От детектива так и нет новостей? Стив как-его-там?

— Полонски. — Брэд откусывает сэндвич и запивает диетической колой. — Пока нет. Сообщу тебе, как только что-либо узнаю.

— Прошло уже больше двух недель. Не пора ли признать его поражение и нанять другого человека?

Брэд хмурится:

— Я понимаю, как это для тебя важно, Брет, но ведь он работает. Я же говорил, что он нашел девяносто шесть человек по фамилии Маннс из Северной Дакоты, родившихся между 1940 и 1955-м. Из них он выбрал шесть возможных кандидатов. В ближайшие дни он поговорит с каждым.

— Но все это ты говорил три дня назад! Сколько нужно времени на телефонный звонок? Дай мне список, я сегодня же всех обзвоню.

— Нет. Полонски сказал, будет лучше действовать через третье лицо.

Вздыхаю.

— Лучше ему поспешить и подготовить информацию к пятнице, иначе я отстраню его от дела.

Брэд смеется.

— Отстранишь от дела? Да ты любительница сериала «Место преступления»?

Пытаюсь сформулировать фразу, но вместо этого задумываюсь о том, как мне симпатичен этот мужчина.

— Ты зануда, Мидар.


Белая пенистая волна прибоя взмывает вверх, превращаясь на мгновение в серый изрезанный риф, и рассыпается брызгами на фоне голубого, как глаза младенца, неба. Мег, Шелли и я идем спортивной трусцой по берегу озера Мичиган, по очереди толкая коляску с крошкой Эммой.

— Уровень моего IQ упал пунктов на двадцать с тех пор, как я бросила работу, — заявляет Шелли, слегка задыхаясь. — Я несколько недель не брала в руки газету. А этот кружок мамаш! Сразу вспоминаешь школу.

— Может быть, роль домохозяйки все же не для тебя? — замечаю я, догоняя Шелли.

— Не поверишь, давно не сталкивалась с таким духом соперничества. На днях в парке я случайно ляпнула, что Тревор умеет считать до тридцати. Неплохо для трехлетнего ребенка, правда? Оказалось, нет. Мелинда сразу бросилась вперед со словами: «Сэмми считает до пятидесяти». А Лорен, эта крашеная стерва, поджала губки, ткнула пальцем в свою Кейтлин и прошептала: «До ста. По-китайски».

— Кстати, о соревновании, — вступает Меган, резко выбрасывая вперед руки, — ты нашла работу учителя, Брет? Кто-то говорил, что ноги его не будет в классе. — И тихо хихикает.

— В принципе нашла.

Шелли и Меган разом поворачиваются в мою сторону.

— Сегодня утром мне предложили работу.

— Здорово! — кричит Шелли. — Видишь, а ты говорила, не получится.

— Я была единственным претендентом, — хмурясь, признаюсь я.

— На всем рынке труда? — Меган тянет себя за руки и ускоряет шаг.

— Угу. Как сказал мне директор по кадрам, чтобы работать в государственных школах Чикаго, надо любить риск и опасность. — Рассказываю подругам о работе домашнего учителя.

— Подожди, — останавливает меня Меган. — Ты будешь ходить по домам? На юге?

— Да, — отвечаю я, ощущая неприятную резь в животе.

Глаза Меган становятся огромными.

— Ничего себе! Девочки, там же ужасные районы и многоквартирные дома. Отстой!

— У Меган свой взгляд, — констатирует Шелли. — Ты уверена, что это безопасно?

— Разумеется! — не очень уверенно восклицаю я.

— Слушай, — не унимается Меган, — устраивайся на эту работу, если тебе так нужно, но бросай ее сразу же, как Брэд засчитает тебе очко.

— Даже не верю, что все получится. Тогда я выполню пункт номер двадцать. — Разворачиваюсь и шагаю спиной вперед. — И знаешь, Шелли, что еще произошло? Эндрю нанял Меган. Мы покупаем дом.

— Класс, да? — Меган шлепает Шелли по плечу. — Они покупают дом на озере. Ля-ля-ля!

— Нет, Мег, — протестую я. — Эти огромные особняки мне не нравятся.

— Как скажешь. Хотя такие комиссионные меня бы устроили. — Она замолкает и закусывает нижнюю губу, словно мысленно представляет, каковы могли быть ее три процента.

— Забудь о них. Мы не сможем позволить себе такой дом.

— Эндрю сказал, ты получишь кучу денег. И еще мы обсудили твою долю в доходах компании. Не переживай, проблем с кредитом у тебя не будет.

Я задумываюсь и с тоской качаю головой.

— Вся моя прибыль поступает на счет. Если я к нему прикоснусь, заплачу убийственный налог. Эндрю, видимо, забыл, что у нас будет ребенок, а о его будущем тоже надо подумать. Подыщи что-то симпатичное, с небольшим садом, лучше рядом с парком.

Меган смотрит на меня как на сумасшедшую, но кивает:

— Ясно. Займусь.

— Даже странно, какую активность проявляет Эндрю, — продолжаю я. — Все сразу встало на свои места. Я купила книгу «Что ждать, когда вы ждете». Смешно представить, что скоро у меня может родиться ребенок и…

— А когда свадьба? — прерывает меня Шелли.

Начинаю двигаться быстрее, внимательно следя за ногами. Шелли из тех людей, которые уверены, что необходимо сначала выйти замуж, а потом рожать детей.

— Ну, свадьбы ведь нет в жизненном плане.

— Я не имею в виду план.

Наконец я останавливаюсь, а за мной и Шелли с Меган.

— Честно говоря, Шел, я не знаю. — Утираю пот со лба.

— Ты должна сказать Эндрю, что…

— Послушай, — перебиваю я подругу, — ты говоришь об идеале, а мы пытаемся сделать так, как можем. Признайся, Мег, ты не рассталась с Джимми из-за боязни остаться нищей.

Она морщится и пожимает плечами:

— Ну да, ты права. Получается, я проститутка. Но я ненавижу работать, и не могу измениться.

— Дело в том, Шел, что ты очень страдаешь, бросив работу. — Обнимаю подругу за плечи. — А я, говоря откровенно, не знаю, хочет ли Эндрю на мне жениться, но он готов сделать многое другое, не менее важное, например, завести ребенка. Возможно, на сегодняшний день мне этого достаточно.

— Так заметно, что я страдаю? — фыркает Шелли.

— Помнишь, как я свалилась с лестницы в день маминых похорон? Да, я напилась и старалась втиснуть ноги в туфли, которые никак не могла надеть. Мне кажется, ты так же пытаешься втиснуть себя в мир домохозяйки, хотя он совсем тебе не подходит.

Шелли внимательно на меня смотрит.

— Да? А я волнуюсь, что ты пытаешься втиснуть себя в мир Эндрю, хотя он совсем тебе не подходит.

Нокаут! В глубине души мне самой так кажется. Временами, когда Эндрю нет рядом, я задумываюсь о том, что до сентября еще есть время и я могу встретить другого мужчину, в которого влюблюсь, и мы оба будем мечтать о детях. Нет, все это фантазии. Интересно, что бы сказала мама, узнай она, что ее хитроумный план сделал меня еще более зависимой от Эндрю.

Глава 11

Первые дни на работе прошли для меня как в тумане. Со среды я таскаюсь за Евой Сейболд, дамой шестидесяти с хвостиком лет, которую должна буду заменить, как только она решит, что я готова работать самостоятельно. Дату она до сих пор не назначила. В пятницу утром мы встречаемся в кабинете на третьем этаже здания Департамента образования. Если сравнивать его с моим прежним кабинетом в «Боулингер косметик», комната, скорее, походит размерами на шкаф, с видом на 35-ю улицу, но после того, как я поставила на подоконник горшки с маминой геранью, она кажется даже уютной.

Сажусь к столу с компьютером и просматриваю список учеников. Ева тем временем разбирает бумаги на столе.

— С Эшли Дэвис все просто, — заключаю я. — Осталось еще две недели послеродового отпуска, и она пойдет в школу.

— Поверь мне, с ними никогда не бывает все просто, — усмехается Ева.

Закрываю файл Эшли и открываю следующий, ученика шестого класса.

— Психическое расстройство в одиннадцать лет?

— Да. Питер Мэдисон. — Ева вытаскивает из ящика два блокнота и бросает в мусорную корзину. — Совершенно чокнутый парень. Его психотерапевт хочет с тобой поговорить. Доктор Гарретт Тейлор. У него есть письменное разрешение от матери Питера. — Указывает пальцем на номер, написанный прямо на обложке. — Вот его телефон.

Заканчиваю изучать досье всех семи учеников только к шести часам. Ева ушла час назад, забрав с собой две коробки, забитые всякими мелочами, начиная от вазочек для леденцов и заканчивая фотографиями внуков. Собираю сумку и внезапно ощущаю радость от приближения выходных. Протягиваю руку к выключателю и вспоминаю, что должна позвонить психотерапевту Питера. Черт! Наверняка в такое время в пятницу его уже нет на месте, но все же лучше позвонить и оставить сообщение на автоответчике.

Набираю номер, мысленно обдумывая, что сказать.

— Гарретт Тейлор, — отвечает мелодичный баритон.

— Ой, здравствуйте. Я… э-э… я не ожидала, что мне ответят, собиралась оставить сообщение.

— Еще десять минут, и так бы и было. Чем могу помочь?

— Меня зовут Брет Боулингер, я новая учительница Питера Мэдисона.

— А, Брет, да. Спасибо, что позвонили. — Пауза, затем в трубке раздается смешок. — Вы не ожидали услышать мужской голос, а я как раз ожидал.

Улыбаюсь.

— Такое нередко случается с человеком, носящим мужское имя.

— Красивое имя. Кажется, одну из героинь Хемингуэя звали Брет.

Откидываюсь на спинку стула, обескураженная его эрудицией.

— Да, леди Брет Эшли из романа «И восходит солнце». Моя мама… — Внезапно замолкаю, спохватившись, что мой рассказ совсем не к месту. Интересно, все психотерапевты так действуют на людей? — Извините. Вы собирались уходить. Давайте перейдем к делу.

— Не беспокойтесь, я никуда не спешу.

— Я звоню по поводу одного ученика, Питера Мэдисона. Что бы вы могли о нем сказать?

Раздается треск, словно доктор Тейлор покачивается в кресле.

— Питер весьма необычный мальчик. Смышленый, но подверженный чужому влиянию. Он постоянно хулиганил на уроках и срывал занятия, поэтому из Департамента округа обратились ко мне с требованием провести детальный анализ ситуации. Я работаю с ним только с сентября, поэтому этого ребенка мы с вами будем узнавать вместе.

Он поведал мне о всех выходках Питера начиная с издевательств над ребенком с церебральным параличом и заканчивая истязанием на уроке принесенного в сумке хомяка и попытками отстричь волосы сидящей впереди девочке.

— Он получает удовольствие от отрицательной реакции окружающих. Ему нравится причинять людям боль, это его стимулирует.

В открытое окно дует холодный ветер, и я кутаюсь в кофту.

— Что заставляет его так себя вести? Его обижали, что-то в этом роде?

— Его мать женщина, скажем так, не в полной мере занимающаяся этой проблемой, но старается не выглядеть равнодушной. Отец с ними не живет, поэтому возможна связанная с этим травма. Вместе с тем можно предположить, что психическое расстройство Питера наследственное.

— Вы хотите сказать, что он таким родился?

— Вполне возможно.

В книге «Что ждать, когда вы ждете» ни о чем подобном не писали. Я сразу представила название главы: «Нежелательное наследие».

— Но вы увидите, что Питер может быть очень милым, если захочет.

— Вот как? Когда поднесет ножницы к моей голове?

Доктор смеется:

— Кажется, я вас запугал. Все будет хорошо. Вы произвели на меня впечатление квалифицированного специалиста.

Ага. Такого квалифицированного, что собственная мать меня уволила.

— Вы будете моими глазами и ушами в доме. Я хотел бы просить вас звонить мне после каждого занятия с Питером.

— Разумеется. Мы с Евой будем у него в понедельник. — Если я не найду отговорку.

— В понедельник у меня последний прием в пять. Если вас не затруднит, позвоните ближе к вечеру.

— Да, конечно, — механически произношу я, размышляя лишь о том, что через три дня мне предстоит учить Ганнибала Лектора.


В понедельник утром я выбираю одежду с особой тщательностью и останавливаюсь на синих брюках и сером кашемировом свитере, подаренном мамой на прошлое Рождество. Дело не в том, что я хочу произвести впечатление на нового ученика, скорее мне хочется поразить Кэрри. Беспрестанно думаю о ней по дороге на работу, одновременно надеясь, что днем все пройдет гладко, и Ева не будет беспрестанно ныть и жаловаться. Хотелось бы иметь достаточно времени до встречи, чтобы добраться до Маккормик-Плейс и найти столик в ресторане отеля «Хайятт» до того, как появится Кэрри.

Войдя в кабинет, я понимаю, что бесконечная болтовня Евы была бы сейчас самой ничтожной проблемой. Не успеваю я включить компьютер, как появляется мой начальник мистер Джексон.

— Утром звонила Ева, — сообщает он. Его фигура заполняет весь дверной проем. — Она больше не придет, надеется, что вы справитесь сами. Просила пожелать вам удачи. — Коротко кивает: — Удачи.

Вскакиваю из-за стола и цепляюсь свитером за край. Да, у меня получается произвести впечатление.

— Но сегодня она должна была познакомить меня с учениками и помочь вникнуть в процесс.

— Уверен, вы справитесь самостоятельно. Вы приехали на машине или на автобусе?

— Н-на машине.

— Отлично, тогда все в порядке. — Собирается уходить. — Следите за пробегом. Мы производим выплаты из расчета расстояния, вы знаете.

Выплаты за пробег? Какое мне до этого дело? Моя жизнь рушится на глазах!

— Мистер Джексон, подождите, — делаю попытку удержать начальника. — У нас есть один ученик, Питер Мэдисон, мне кажется, с ним могут возникнуть сложности. Уверена, мне лучше не встречаться с ним наедине.

Джексон поворачивается на каблуках, и я успеваю заметить, что меж бровей залегла изогнутая складка, похожая на ветку дерева.

— Мисс Боулингер, я бы рад предоставить вам персонального охранника, но бюджетом такие расходы не предусмотрены.

Открываю рот, чтобы решительно возразить, но Джексон удаляется, оставляя меня грызть ногти в одиночестве.


Моя первая ученица Амина Адаве, третий класс, улица Соут-Морган. Подъехав к многоквартирному дому, останавливаюсь, пытаясь справиться с шоком. Не может быть, чтобы здесь жили люди! В этот момент ветхая дверь подъезда распахивается, на улицу вразвалочку выходит какой-то карапуз, а за ним женщина, одетая так, словно собирается в ночной клуб. Что ж, видимо, живут.

Ступаю на разбитый тротуар и вспоминаю свой уютный офис в «Боулингер косметик», красивые растения в горшках, личный холодильник, всегда заполненный свежими фруктами и любимой водой. В душе поднимается знакомая волна гнева. Почему мама так со мной поступила?

Делаю глубокий вдох и пытаюсь открыть дверь. Прежде чем войти в подъезд, оглядываюсь и трясу головой, словно надеясь, что это мираж и он скоро развеется. В подъезде темно и сыро, пахнет грязными тряпками и мусором. Крадучись пробираюсь вперед, аккуратно ступая между разбросанными объедками и окурками. Из одной квартиры доносятся звуки рэпа. Музыка звучит так громко, что, клянусь, подо мной трясется пол. Господи, только бы это была не квартира Амины.

Вижу на дверях двузначные номера, а у Амины квартира номер четыре, вероятно, это в подвале. Сердце уходит в пятки, когда заглядываю в лестничный пролет. Если я спущусь в этот ад, меня никто никогда не найдет. Интересно, сколько мне предстоит заниматься этой дрянной работой, чтобы Брэд наконец признал, что этот пункт можно вычеркнуть? Прикинув, я решаю, что достаточно будет недели — максимум двух. К Дню благодарения я буду свободна.

Делаю несколько шагов, над головой мигает тусклая лампочка. Внезапно прямо мне в лицо, через дверь квартиры с номером два, выливается поток отвратительных грязных ругательств, от которого у меня закладывает уши. Надо срочно бежать, вверх по лестнице и к двери из подъезда, на свет. В этот момент открывается соседняя дверь и передо мной предстает молодая стройная женщина в шелковом хиджабе.

— Я… я ищу четвертую квартиру, — лепечу, спешно вытаскивая рабочее удостоверение. — Мне нужна Амина. Я ее новая учительница.

Женщина улыбается и машет мне рукой, приглашая войти. Она закрывает за мной дверь, и вонь чудесным образом исчезает, сменяясь ароматом курицы и экзотических специй. Женщина кивает, когда я пытаюсь снять обувь, и проводит меня в гостиную, где на потертом диване полулежит худенькая девочка, положив загипсованную ногу на подушку.

— Здравствуй, Амина. Я мисс Брет, буду приходить к тебе, пока ты не поправишься.

Темные глаза внимательно изучают меня с головы до ног.

— Вы красивый, — произносит, наконец, она с милым арабским акцентом.

— Ты тоже, — улыбаюсь я.

На ломаном английском она сообщает, что ее семья приехала из Сомали прошлой зимой, что одна нога у нее была короче другой, и доктор все исправил. Теперь ей очень грустно, что она не может ходить в школу.

— Мы будем работать вместе, — заверяю ее я и глажу по руке. — Когда вернешься в школу, ты не отстанешь от класса. Давай начнем с чтения, да?

Достаю из кожаной сумки заранее подготовленную книгу, но тут в комнату вбегает маленький мальчик.

— Привет, — говорю я. — Как тебя зовут?

Он смущается и прячется за широкой юбкой вошедшей следом матери.

— Абдулкадир, — тихо отвечает он.

Повторяю труднопроизносимое имя, и на щечках ребенка появляются ямочки, Амина и ее мама тоже смеются, лица их сияют от гордости. Садимся кружком, и я начинаю читать сказку о принцессе, которая не умела плакать. Мои слушатели увлеченно разглядывают картинки и задают вопросы, весело посмеиваясь и хлопая в ладоши.

Вот я и оказалась в своей собственной школе с одним классом! На этот раз все мои ученики хотят получить от меня знания. Это же воплощенная мечта любого учителя. Это и моя мечта!


Через двадцать минут я уже рядом с Гарфилд-Парк. Невероятно, но Санкита Белл, находящаяся на третьем месяце беременности и страдающая от заболевания почек, учится в выпускном классе. Девочка, похоже, рождена от смешанного брака, и на вид ей не больше двенадцати. На лице ни грамма косметики, шелковистая, свежая кожа напоминает мне ириску. Но от взгляда ее карих глаз сжимается сердце. Это глаза взрослой женщины — и женщины много пережившей.

— Прошу прощения за опоздание, — говорю я, снимая перчатки и пальто. — Я увидела название на доме «Джошуа-Хаус» и решила, что ошиблась адресом. Что это за место?

— Приют для бездомных женщин, — спокойно объясняет Санкита.

Смотрю на нее, пораженная услышанным, как внезапным громом и молнией.

— Санкита, как мне жаль. Твоя семья давно здесь живет?

— Моя семья здесь не живет. — Она проводит ладонью по еще плоскому животу. — Мама прошлым летом переехала в Детройт. Но я там не выдержала, не хочу такой жизни моему малышу.

Она не уточнила, какой именно жизни, а я не спрашиваю, лишь молча киваю, до боли закусив губу.

Девочка скрестила руки на груди.

— И не надо жалеть меня и моего ребенка. У нас все будет хорошо.

— Разумеется, все будет хорошо. — Мне хочется обнять и погладить по голове эту маленькую бездомную девочку, но я не осмеливаюсь. Юная леди может неправильно меня понять.

— У меня тоже нет родителей. Без них тяжело, правда?

Санкита поводит плечами.

— Мне бы хотелось, чтобы моя дочь знала своего отца, но этому не бывать.

Не успеваю я ответить, как из-за угла появляется брюнетка с младенцем на руках.

— Эй, Санкита, это и есть твоя учительница? — Женщина берет меня под локоть. — Я Мерседес. Пошли, мы сейчас все вам покажем.

Санкита нехотя тащится следом за мной и Мерседес. Из вполне прилично оборудованной кухни мы попадаем в сверкающую чистотой столовую, где две женщины раскладывают белье прямо на обеденном столе, а потом в гостиную, где еще две женщины смотрят шоу «Судья Джуди».

— Очень уютно, — поворачиваюсь я к Санките, но та отводит взгляд.

— Девять спален, как-никак, — гордо заявляет Мерседес.

Мы подходим к открытой двери кабинета, где за столом сидит статная чернокожая женщина и считает на калькуляторе.

— Это вот Джин Андерсен, директор. — Мерседес стучит по двери. — Мисс Джин, познакомьтесь с учительницей Санкиты.

Женщина вскидывает подбородок, пристально оглядывает меня и опять, опустив глаза, погружается в подсчеты.

— Здравствуйте, — бормочет она.

— Здравствуйте. — Я протягиваю ей руку через стол. — Меня зовут Брет Боулингер, я буду приходить к Санките, пока она не может посещать школу.

— Санкита, — произносит мисс Джин, не поднимая головы, — не забудь, тебе сегодня надо получить рецепт.

Моя рука висит в воздухе, и я спешу ее опустить. Санкита как-то странно на меня косится.

— Ну что ж, еще увидимся, мисс Джин, — неуверенно говорю я.

Вместе с Санкитой и Мерседес поднимаемся по лестнице.

— Мисс Джин не очень-то разговорчива, — объясняет мне Мерседес, — не доверяет она белым.

— Ну, надо же, никогда бы не догадалась.

— А вам палец в рот не клади, — хохочет Мерседес. — Вы с Санкитой поладите, верно говорю, Кита?

Девочка упорно молчит.

Болтая, мы добираемся до верхнего этажа. Санкита уже ждет нас у дверей своей комнаты, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.

— Спасибо за экскурсию, — обращаюсь я к Мерседес. Прощаюсь, захожу в комнату и оглядываюсь. Две кровати под линялыми голубыми покрывалами, разделенные старой тумбочкой, два разномастных комода у окна, выходящего на улицу.

Санкита садится на кровать.

— Можем заниматься здесь. Шардоне на работе.

Стульев в комнате нет, поэтому я усаживаюсь на кровать напротив, стараясь не смотреть на опухшие руки Санкиты и тяжелые отекшие веки.

— Тебе здесь нравится? — спрашиваю я, открывая папку с ее досье.

— Здесь строго. И скучно. До этого я жила совсем в другом месте. Там у меня украли кошелек, а одна сумасшедшая тетка решила, что я к ней пристаю, и начала со мной драться.

— Боже. Ты не пострадала?

— Мне-то что, я за ребенка волновалась, поэтому и пришла сюда.

— Рада, что ты в безопасном месте. Как себя чувствуешь?

Санкита пожимает плечами:

— Нормально. Устаю только быстро.

— Ты должна заботиться о своем здоровье. Можешь рассчитывать на мою помощь, если понадобится.

— Помогите мне аттестат получить. Моя малышка должна знать, что мамочка у нее была умная.

Она говорит так, словно ее не будет рядом и она не сможет рассказать об этом ребенку сама. Интересно, насколько серьезные у нее проблемы со здоровьем.

— Договорились, — обещаю я и достаю из сумки учебник по химии.

Через час приходится заставлять себя попрощаться с Санкитой. Я бы весь день могла заниматься с этой девочкой. Химия дается ей особенно тяжело, но она внимательно слушает и решает задачи, пока, наконец, у нее не начинает все получаться.

— Вообще-то я раньше ничего не понимала, но сегодня было легко.

Она не связывает свои успехи со мной, и правильно, она и не должна, но тем не менее я свечусь от гордости.

— Ты очень трудолюбивая, — говорю я. — И очень умная.

Санкита опускает глаза и начинает кусать ногти.

— А когда вы опять придете?

— Так, — открываю расписание, — а ты когда бы хотела?

Девочка пожимает плечами:

— Завтра.

— И ты успеешь сделать домашнюю работу до завтра?

Она резко захлопывает учебник.

— Ладно, чего там. Знаю я, вы ведь только два раза в неделю будете приходить.

— Сейчас посмотрим. — Единственное свободное время завтра в полдень, оставленное мной для обеда и работы с бумагами. — Я могу прийти в полдень. Тебя устраивает?

— Да. Отлично.

Она не улыбается и даже не говорит «спасибо», но я выхожу на улицу с теплом на сердце.

* * *

По дороге на Вентворт-стрит звоню в офис Брэда и оставляю ему сообщение:

— Я уже работаю, Брэд! Еду к Питеру, так что пожелай мне удачи!

Дверь мне открывает тучная женщина с прижатым к уху телефоном и сигаретой в руке. Должно быть, это Амбер, мать Питера. На ней растянутая футболка с изображением Губки Боба. Я лучезарно ей улыбаюсь, но женщина лишь кивает мне, что я принимаю за приглашение войти.

В доме меня сбивает с ног запах сигарет и кошачьей мочи. Темный плед, которым завешано единственное окно, не пропускает в комнату ни света, ни воздуха. На стене замечаю изображение Иисуса в рамке, в глазах его мольба, окровавленные ладони тянутся вперед.

Амбер захлопывает крышку телефона и поворачивается ко мне:

— Вы учительница Питера?

— Да. Здравствуйте, меня зовут Брет Боулингер. — Показываю удостоверение, но она даже не смотрит в него.

— Питер! Иди сюда!

Я нервно улыбаюсь и тереблю ремень сумки на плече.

Амбер сжимает руку в кулак и бьет себя по бедру.

— Черт возьми, Питер! Я же сказала, немедленно сюда! — Она бежит по коридору, и я слышу удар в дверь. — Пришла учительница. Поднимай свою задницу и иди сюда, пока я не выломала дверь!

Очевидно, Питер не стремится со мной познакомиться. Она продолжает орать до тех пор, пока я, наконец потеряв терпение, подхожу ближе:

— Послушайте, я могу прийти в другое время…

Внезапно дверь распахивается, и фигуры в темном коридоре обретают очертания. Ко мне направляется крупный парень с растрепанными темными волосами и легким пушком на подбородке. От неожиданности я делаю шаг назад.

— Здравствуй, Питер, — начинаю я дрожащим голосом. — Я мисс Брет.

— Да плевать мне. — Он проносится мимо меня по коридору.


Часовой урок с Питером дается мне сложнее трех обычных. Мы сидим за липким столом на кухне Мэдисонов, из комнаты доносятся отрывки разговора Амбер с некой Британи. Ее зычный голос заглушает мой, и я почти кричу в надежде одержать победу в этой борьбе. Питер недовольно отвечает на мои вопросы, словно я стала для него главным раздражителем, с которым приходится мириться. Я считаю, что мне повезло, когда удостаиваюсь его односложных ответов. К концу занятия я знаю почти все о незнакомой мне Британи, но ничего нового о своем ученике.


Снег покрывает измученный ветрами город белой глазурью, и темп жизни ощутимо замедляется. В пять часов я добираюсь до своего кабинета и открываю дверь. Включаю свет и сразу замечаю на столе вазу с великолепными орхидеями. На глаза наворачиваются слезы. Какой же Эндрю все-таки милый.

С нетерпением достаю карточку из конверта.

«Поздравляем с новой работой, Брет.

Мы счастливы за тебя.

С наилучшими пожеланиями,

Кэтрин и Джоад».

И чего я ожидала? Эндрю никогда не баловал меня роскошными букетами. Кладу карточку обратно в конверт и принимаю решение пригласить Кэтрин и Джоада на ужин в День благодарения.

На телефонном аппарате мигает красная лампочка, и я нажимаю кнопку, чтобы прослушать автоответчик.

«Добрый день, Брет. Это Гарретт Тейлор. Волнуюсь, как прошло ваше первое занятие с Питером. Встреча с пациентом отменилась, поэтому я свободен и жду вашего звонка».

Набираю номер и после первого гудка слышу его голос.

— Здравствуйте, доктор Тейлор. Это Брет Боулингер.

Он тяжело выдыхает, и мне кажется, скорее с большим облегчением, а не недовольством.

— Привет, Брет. Называйте меня просто Гарретт.

Мне нравится его отношение ко мне как к коллеге.

— Как прошел первый урок?

— Ну, поскольку мои волосы целы, полагаю, удачно.

— Хорошая новость, — тихо смеется. — Значит, он не такой ужасный ребенок?

— О, да он полный придурок. — Спохватившись, замолкаю и чувствую, что краснею. — Простите. Я веду себя непрофессионально. Я не хотела…

Доктор Тейлор громко хохочет в трубке:

— Все нормально. Он может вести себя как полный придурок, согласен, но, возможно, я повторяю, возможно, мы могли бы помочь ему развить в себе некоторые положительные качества.

Я рассказала ему о нежелании Питера выходить из комнаты.

— Но ведь он вышел, когда услышал, что вы собираетесь уходить. Это положительный момент. Он хотел с вами познакомиться.

Тяжесть на душе, угнетавшая меня после общения с Питером, понемногу отступает. Мы обсуждаем мальчика еще минут десять, затем тема разговора меняется.

— Вы работали в школе до того, как стали домашним учителем?

— Нет. С классом я не могу справиться.

— Вы лукавите.

— Поверьте. — Откидываюсь на спинку, чтобы закинуть ноги на стол. Неожиданно для самой себя начинаю рассказывать о своем дебюте в Дуглас-Кииз, чуть приукрашивая для красочности повествования. Слышу его смех, и восторг переполняет меня, заставляя свободно парить над землей с легкостью воздушного шара. Этот час в его кабинете стоил бы мне пару сотен баксов.

— Простите. — Внезапно мне становится стыдно. — Я вас задерживаю.

— Вовсе нет. Прием на сегодня закончен, кроме того, общение с вами доставляет мне огромное удовольствие. Итак, несмотря на некоторые трудности, ваш первый опыт работы домашнего учителя захватил вас с головой.

— Откровенно говоря, меня подтолкнула к этому мама. Она умерла в сентябре и завещала мне снова попробовать преподавать.

— И вам подходит эта работа.

— Надеюсь, — улыбаюсь я.

— Я очень уважаю людей вашей профессии, две мои сестры в прошлом школьные учительницы, сейчас они уже на пенсии. Моя мама тоже какое-то время преподавала. Вы не поверите, но она работала еще в школе, где был всего один класс.

— Вот как? Когда это было?

— В сороковых. Но скоро она забеременела и уволилась. Вот так давно это было.

Мне очень стыдно, но я быстро начинаю считать. Если старшая сестра родилась в сороковых… да ему уже под шестьдесят.

— Не так уж и давно.

— Мне кажется, она никогда не жалела о сделанном выборе. В то время большинство женщин оставались домохозяйками.

— А вы почему выбрали эту профессию?

— Моя история совсем не похожа на вашу. Мой отец был врачом — кардиохирургом. Я, как единственный сын, должен был продолжить его дело. Где-то после университета и перед интернатурой я понял, что у меня складываются довольно доверительные отношения с пациентами, это повторялось снова и снова. Мой учитель любил говорить: «Тейлор, тебе надо брать деньги за разговоры с пациентами». Сказано — сделано.

— Да уж, — смеюсь я. — Вот бы все врачи были такими.

— Дело не в том, что врачи бесчувственные люди. Просто работа стала для них конвейером. На каждого пациента отпущено двадцать минут, и за это время надо поставить ему диагноз, выписать назначения на анализы и лечение. А затем следующий и следующий. Я не могу так работать.

— Получается, вы избрали верную профессию.

Когда я вешаю трубку, на часах уже половина седьмого. Я чувствую себя отдохнувшей и расслабленной, словно кошка, пригревшаяся на солнышке. Да, занятия с Питером станут для меня настоящим испытанием, но у меня ведь есть друг и советчик — доктор Гарретт.

Моя машина единственная, оставшаяся на стоянке. Перчаткой стряхиваю снег с лобового стекла, но под ним обнаруживаю корку льда, к тому же слишком толстую, чтобы отскрести руками.

Пока машина прогревается, просматриваю сообщения на телефоне. Их четыре: одно от Мег, одно от Шелли и два от Брэда. Один смысл, переданный разными словами. «Как дела? Как тот сумасш. ребенок?» Отправляю каждому краткий ответ, с трудом сглатываю разбухающий в горле ком. Даже приходится несколько раз кашлянуть, чтобы нормально дышать.

Ни одного сообщения от Эндрю. Ничего, даже краткого: «Ты ок?»


Дорога домой превращается в сплошное преодоление препятствий. Все время приходится быть начеку, чтобы не врезаться самой или вовремя увернуться от удара. Наконец уже в половине девятого я въезжаю на стоянку и выключаю двигатель. За секунду до этого мой взгляд падает на число, светящееся на панели. 15 ноября.

— Черт! — ору я, сжимая изо всех сил руль. — Черт! Черт! Черт! Черт! Черт!

Пятнадцатого ноября я должна встречаться с Кэрри Ньюсом.

Глава 12

В разговоре со мной Кэрри проявляет неожиданное милосердие, хотя я настаиваю, что немедленно еду к Маккормик-Плейс.

— Ни в коем случае, — говорит она. — Я только что смотрела новости и знаю, какая ужасная обстановка на дорогах. Не хватало еще, чтобы ты попала в аварию.

— Лучше бы я попала. — Кладу руку на голову. — По крайней мере, у меня было бы достойное оправдание.

Кэрри заразительно хохочет, смех у нее такой же веселый, как в детстве.

— Ни о чем не волнуйся. Я с удовольствием выпила бокал вина в ресторане. Все было чудесно.

— Обычно я не такая рассеянная, просто это новая работа и… — замираю, боясь проговориться, что болтала по телефону с психотерапевтом своего ученика, пока моя подруга ждала меня в ресторане. — Прости меня. — Набираю в легкие воздух и добавляю: — Прости меня за все, Кэрри.

— Забыли. Лучше расскажи о новой работе.

Сердце бьется часто-часто, сейчас или никогда.

— Я не могу простить себе, что так обошлась с тобой, когда ты приезжала в гости.

Кэрри опять весело смеется:

— Что? Брет, сколько лет прошло. Мы же были детьми.

— Нет, мне за себя стыдно. Тебе тогда было непросто, я обязана была поддержать.

— Знаешь, Брет, я тебя понимаю. Тогда я очень обиделась, правда, но смогла пережить. Невероятно, что ты столько лет мучилась.

— Я должна была написать тебе или позвонить. Должна была попросить прощения.

— Хватит, Брет. Я давно тебя простила. — Хохочет. — Ну, теперь ты сможешь себя простить?

— Да, — уверенно говорю я. — Но есть еще кое-что.

Я обязана рассказать ей об истинной причине моего появления через столько лет.

— Понимаешь, я написала тебе, потому что так хотела мама, но потом поняла, как я по тебе скучала.

В трубке повисает тишина, и я решаю, что Кэрри поспешит закончить разговор.

— Твоя мама мудрая женщина, — произносит она после долгой паузы. — Жаль, я не могу ее поблагодарить.

На сердце становится так легко, как не было уже очень давно. До сего момента я даже не представляла, как чувство вины давило на меня. Утираю глаза и улыбаюсь.

— Давай, рассказывай, что я пропустила за эти восемнадцать лет.

Кэрри говорит о любви своей жизни, Стелле Майерс, и трех приемных детях. Меня поражает, что все это время я считала ее образ жизни предосудительным, а ведь она нормальнее меня.

— Рада за тебя. А как родители?

— Со своими закидонами, но милые, как никогда. Помнишь их традиционные поздние завтраки в Рождество?

— Еще бы. Лучшие завтраки в мире.

— Они до сих пор существуют. Знаешь, я подумала, если ты свободна, могла бы приехать к ним со своим другом. В этом году день выпадает на воскресенье. В одиннадцать. До Мэдисона всего два часа езды.

На меня накатывают воспоминания. Мистер Ньюсом в сандалиях «Биркенсток» со стаканом виски в одной руке и видеокамерой в другой, и мама Кэрри с гитарой в руках, напевающая старые рождественские песни.

— Я рассказала о тебе Стелле. Она тебе понравится, Брет, кстати, она тоже учительница. Родители будут счастливы тебя увидеть. У папы сохранились какие-то видеозаписи, на которых мы с тобой вместе. Он всегда хорошо относился к тебе и твоей маме. Пожалуйста, обещай, что приедешь.

Внезапно меня охватывает такая тоска по моей школьной подруге, что я готова проехать через всю страну, чтобы увидеться с ней. Прижимаю телефон плечом к уху и беру органайзер.

— Хорошо, — восторженно соглашаюсь я. — Записала огромными буквами. Не сомневайся, Кербер, на этот раз я не забуду. Обещаю.


Я засыпаю прямо за столом, пока составляю меню на День благодарения. Там и застает меня Эндрю, когда возвращается домой с работы.

— Эй, — он нежно гладит меня по руке, — пора в кровать, соня.

Поднимаю голову и утираю слюну у рта.

— Который час?

— Только четверть одиннадцатого, ты просто устала. Пошли в спальню.

Поднимаюсь из-за стола и оглядываю незаконченное меню.

— Я хотела в этом году организовать ужин на День благодарения. В доме мамы. Думала приготовить все ее любимые блюда. Что скажешь?

— Делай, как тебе удобно. Я ведь говорил тебе, что Джоад и Кэтрин не придут?

— Нет, — хмурюсь я. — Я ничего не знаю.

Эндрю распахивает дверцу холодильника.

— Джоад на днях оставлял сообщение. Они едут в Лондон. Кажется, это деловая поездка.

— На День благодарения? Они с ума сошли? Я обязательно позвоню Кэтрин и поговорю об этом.

Эндрю достает сыр и бутылку «Хайнекен».

— Неужели ты думаешь, что они променяют Лондон на ужин с индейкой?

Боль одиночества пронзает меня неожиданно сильно. Я надеялась, что мы соберемся все вместе, ведь это первый праздник без мамы, и мы сможем поддержать друг друга на этом трудном этапе. Похоже, я единственная, кому необходима поддержка. Вздыхаю, осознавая, что потерпела поражение.

— Ты прав. Значит, будем только мы, Джей и Шелли и дети. — Вспыхиваю от радостной мысли и поворачиваюсь к Эндрю: — Слушай, а давай пригласим твоих родителей. Как считаешь, они придут?

— Без вариантов. Слишком долго ехать.

— Бостон не так далеко.

— И тем не менее не рядом. — Он толкает дверцу ногой и достает из ящика нож.

Я задумчиво за ним наблюдаю.

— Ведь так может быть и с нами. Наши дети вырастут, пригласят нас на День благодарения, а ты скажешь, что это невозможно.

Эндрю отправляет кусок сыра в рот.

— Дети? — спрашивает он удивленно. — Кажется, ты говорила о ребенке. Только об одном ребенке.

— Не в этом дело. Ты меня понял.

Он глотает сыр и запивает пивом.

— Если у нас будет ребенок, полагаю, ты захочешь все праздники проводить вместе с ним. Это нормально.

Во рту появляется неприятная горечь. У меня нет желания слышать ответ на следующий вопрос, но тем не менее я его задам:

— А ты? Ты хочешь проводить время с семьей?

— Господи. — Эндрю ставит бутылку на гранитную столешницу. Как и его раздражение, пена взмывает вверх. — Как же я от всего устал! Тебе не достаточно того, что я согласен иметь ребенка? Нет? Хочешь сделать из меня Клифа Хакстебла?[8] — Тычет мне в грудь пальцем. — Это была твоя идея, Брет. Твоя и твоей сумасшедшей мамаши.

Одеревеневшими пальцами касаюсь дрожащего подбородка.

— И это совсем не то, чего хочешь ты. Верно, Эндрю?

Он вертит в руках бутылку пива, не спуская с нее глаз.

— Мы можем поговорить в другой раз? У меня был чертовски сложный день.

Киваю, понимая, что этот «другой раз» будет очень скоро. Мы оба оказались слишком самоуверенны в наших надеждах, что каждый готов разделить мечту друг друга.


Я намеренно назначила занятия с Питером на пятницу, зная, что с ним мои мысли будут очень далеки от личных проблем. Его мать провожает меня на кухню, где за столом уже ждет Питер. Сегодня он так же груб и немногословен, хотя согласился покинуть комнату без баталий. Однако Амбер сегодня в прекрасном настроении. Она устраивается в гостиной, и наш урок сопровождается сигаретным зловонием и звуками шоу Мори Повича.

Достаю из сумки учебник алгебры.

— Сегодня займемся математикой, Питер. Многие шестиклассники не изучают алгебру, так что можешь гордиться такой честью. — Открываю параграф о сложных многочленах. — Посмотрим. Миссис Кифер велела нам сегодня разобрать эту тему. Посмотри на задачу под номером один. Сможешь разобраться?

Питер углубляется в чтение, чешет голову и хмурится.

— Сложно. — Отодвигает учебник. — Лучше вы.

Я понимаю, что это всего лишь уловка. Миссис Кифер уверяла, что Питер должен с легкостью справиться с этим заданием, но все же я лезу в сумку за ручкой и блокнотом.

— Давно мне не приходилось решать задачи со сложными многочленами. — Я принимаю его игру, попутно ругая себя за то, что не удосужилась заранее изучить этот материал.

Через некоторое время, найдя, наконец, в сумке калькулятор, я углубляюсь в подсчеты, царапаю цифры на листке, стираю и считаю опять. Питер наблюдает за мной с самодовольной ухмылкой на лице.

Через добрых пять минут решение написано и ответ найден. С чувством выполненного долга я убираю со лба прядь волос и смотрю на своего ученика с победной улыбкой.

— Вот ответ: 3у дробь 8х в минус четвертой степени. — Кладу перед ним блокнот. — Давай объясню решение.

Питер изучает написанное мной с надменным видом профессора математики.

— А преобразовать?

У меня вытягивается лицо.

— Преобразовать… а что… Ты хочешь сказать…

Питер вздыхает и закатывает глаза.

— Когда вы получаете частное от многочленов, отрицательные числа должны быть преобразованы. Отрицательный числитель становится положительным знаменателем. Вы ведь это знаете, верно? Правильный ответ: 3у дробь 8х в восьмой степени.

Кладу локти на стол и начинаю массировать виски.

— Да, конечно. Ты абсолютно прав. Молодец, Питер.

Поднимаю на него глаза.

— Тупая ука, — бормочет он, глядя прямо на меня.

«Тупая сука» — вот что он хотел сказать.


Отъезжаю от старого белого дома и останавливаюсь через несколько кварталов напротив спортивной площадки. Достаю из сумки мобильный телефон и набираю номер.

— Здравствуйте, доктор Гарретт. Это Брет.

— Привет, только что думал о вас. Как прошел день?

Откидываюсь на подголовник.

— Проиграла в соревновании «Умнее ли ты восьмиклассника».

— Кажется, вы работаете с шестиклассниками, — напоминает он со смехом. — Не будьте так самоуверенны.

Запрятав поглубже свою гордость, рассказываю об уроке алгебры — моем уроке.

— Когда он спросил, преобразовала ли я, ох… Я смотрела на него такими глазами. Что преобразовала?

Гарретт разражается громким смехом.

— Жаль, меня там не было. Унизительно проиграть ребенку.

— Да уж. Похоже, Питер считает меня никчемной дамочкой, которую взяли на работу только потому, что школа не имеет возможности нанять нормального учителя.

— Уверен, вы лучший педагог во всей школе.

На сердце немного теплеет.

— А я думаю, что Питеру очень повезло с врачом. Не желаете услышать продолжение сказки об унижении?

— С удовольствием.

Сообщаю доктору о брошенной Питером напоследок фразе.

— Разумеется, это меня он назвал «тупой сукой».

— Разумеется, это полная ерунда.

Улыбаюсь.

— Хм. Вы ведь никогда меня не видели.

— Надеюсь однажды исправить эту оплошность. Уверен, в этот день я получу подтверждение всем своим предположениям.

Настроение сразу улучшилось раз в сто.

— Спасибо. Вы очень хороший человек.

— Хм. Вы ведь никогда меня не видели.

Мы весело смеемся уже вместе.

— Ладно, — говорит он, — не буду вас задерживать. Рабочая неделя закончена.

Меня охватывает волна печали и тоски. Я едва сдерживаюсь, чтобы не сказать, что лучше буду сидеть здесь, в холодной машине, и разговаривать с ним по телефону, чем поеду домой, в пустую квартиру. Отмахнувшись от печальных мыслей, я быстро прощаюсь с Гарреттом.


Хлопья снега легко порхают на фоне серого ноябрьского неба. Голые ветви дубов на Форест-авеню умоляюще тянутся к прохожим. Ухоженные некогда газоны спрятались под толщей снега, но проезжая часть дороги и тротуары идеально вычищены. Совсем недавно я бы с восторгом любовалась красотой пейзажа, но сейчас меня расстраивает контраст между этим районом и южной частью города, где живут мои ученики.

Мы с Шелли сидим у окна в кухне и смотрим, как Джей и Тревор лепят во дворе снеговика, и пьем вино с сыром бри.

— Превосходный сыр, — говорю я, отрезая еще кусочек.

— Он органический, — заявляет Шелли.

— Хм, я думала, сыр в принципе органический продукт.

— А вот и нет. Для этого сыра использовали молоко коров, питавшихся травой. Мне рассказали наши мамочки.

— Ясно, а ты, значит, собираешься сидеть дома и не утруждать мозги.

Шелли смотрит на меня во все глаза.

— Просто мы с ними из разного круга. Их мир крутится вокруг детей, нельзя их за это осуждать. Знаешь, я спросила у одной женщины, что она любит читать, и она ответила, невозмутимо глядя мне в глаза, что доктора Сьюза.[9]

Я закашлялась.

— А она может читать его по-китайски? — спрашиваю охрипшим голосом.

Мы хохочем, пока Шелли не начинает икать.

— Я люблю детей, — говорит она, утирая слезы, — но…

В этот момент распахивается дверь, и в кухню влетает Тревор.

— Тетя Бвет, а мы слепили снеговика.

Шелли подпрыгивает на месте:

— Ее зовут Брррет. Рррр. Ты не слышишь?

Тревор растерянно смотрит по сторонам и убегает на улицу.

— Шелли! Тревору три года. Он не может произнести звук «р», и тебе это известно. Ты же логопед.

— Была логопедом. — Она медленно опускается на стул. — Теперь я никто.

— Ерунда, Шел. Ты мама, а это самое главное…

— Надоело мне быть мамой. Смотри, как я накричала на Тревора. — Шелли понуро опускает голову. — Ничего у меня не получается. Понимаю, я должна радоваться, что могу заниматься дома детьми, но я с ума сойду, если проведу еще один день в песочнице с местными мамашами.

— Возвращайся на работу.

Шелли трет рукой лоб.

— И твой брат теряет ко мне интерес.

— Что? Это невозможно.

Шелли отрезает кусочек сыра, несколько минут молча его рассматривает и кладет обратно на тарелку.

— Мне больше нечем заинтересовать людей. Я скучная и вечно усталая мамаша.

— Возвращайся на работу.

— Прошло только два месяца.

— Может быть, вам уехать куда-то вдвоем — без детей. Отправляйтесь на тропический остров. Будете пить коктейли с зонтиками в стаканах и греться на солнышке.

Шелли раскидывает руки в стороны:

— Конечно, сейчас самое время надевать купальник, это очень поднимет мне настроение.

Отвожу взгляд. Бедная Шелли. Что может быть ужаснее, чем осознание того, что коэффициент умственного развития падает, а задняя часть при этом увеличивается.

— Ладно, оставим Карибы. А Нью-Йорк или Торонто? Сходите на шоу, пройдетесь по магазинам, займетесь сексом.

Наконец, Шелли улыбается и берет со стойки календарь.

— Может, нам поехать на день моего рождения в феврале? В какое-нибудь веселое местечко, например в Новый Орлеан?

— Отлично. Кстати, я вспомнила, что хотела устроить ужин на День благодарения в мамином доме, будто бы все как прежде и мама с нами.

— Так ты ее простила? — вскидывает брови Шелли.

— Нет. Как представлю, что она все это держала в секрете, даже кровь закипает. Но она моя мама, и я хочу быть ближе к ней в этот день.

— Я как раз собиралась тебе сказать, — Шелли кусает губы, — Патти пригласила нас в Даллас.

Я шокирована настолько, что не могу ничего сказать.

— Брет, я три года не проводила День благодарения с семьей. Умоляю, не заставляй меня чувствовать себя виноватой.

— Извини, — качаю я головой. — Разумеется, ты должна поехать, хотя мне будет тебя не хватать.

Шелли гладит меня по руке.

— Но ведь есть Эндрю и Кэтрин с Джоадом. Вы хорошо повеселитесь.

— Понимаешь, Джоад… — Я замолкаю, решив, что не стоит еще больше расстраивать Шелли. — Да, ты права. Мы отлично повеселимся.

Глава 13

Вечером перед Днем благодарения мы с Эндрю загружаем в машину индейку, две бутылки вина, ноутбук Эндрю и три диска. Все остальное, что могло понадобиться, я уже отвезла в мамин дом. Только мы выехали со стоянки, как машину занесло на скользкой дороге.

— Боже мой! — Эндрю крепче сжимает руль, стараясь выровнять машину. — Одного не пойму, почему ты такая упертая и решила устроить ужин в доме матери. Намного проще было организовать все здесь.

Здесь? Эндрю никогда не называл квартиру нашей. Впрочем, он прав. Это не наша квартира, а его. Вот первое объяснение, почему я решила устроить ужин у мамы, в том единственном месте, которое совсем недавно было моим домом.

Чтобы проехать три мили, нам потребовалось тридцать минут, и Эндрю почти вне себя.

— Погода будет только ухудшаться. Давай повернем назад, пока не поздно.

— Мне обязательно надо сегодня все подготовить, а все продукты у мамы.

Эндрю тихо ругается себе под нос.

— Мы почти доехали, — успокаиваю его я. — А если мы не сможем вернуться, будет даже здорово. Пожарим зефир в камине, поиграем в карты или в слова…

Эндрю напряженно вглядывается вперед.

— Ты забыла, что одному из нас надо работать. — Не поворачивая головы, он кладет руку мне на колено. — Ты уже разговаривала с Кэтрин?

К горлу подступает тошнота. Так происходит каждый раз, когда Эндрю заговаривает о работе в «Боулингер косметик».

— Она в Лондоне, ты забыл?

— Они только вчера уехали. Почему ты не позвонила ей в понедельник?

— Она была занята, готовилась к поездке.

— Значит, ты поговоришь на следующей неделе?

Образ мамы появляется перед глазами, яркий, как молния на грозовом небе.

Эндрю останавливается у обочины, я вздыхаю и открываю дверцу.

— Вот мы и добрались.

Взяв пакет с продуктами, я поднимаюсь по крыльцу, моля Бога, чтобы начатый разговор остался за закрытой дверью дома.


Когда я заканчиваю клюквенный соус и ставлю в духовку пирог с орехами пекан, в доме витают такие ароматы, какие наполняли его во времена мамы. Снимаю фартук и прохожу в гостиную. Из колонок льется голос Майлза Дэвиса, мягкий янтарный свет венецианских ламп успокаивает. Устраиваюсь рядом с Эндрю на диване.

— Над чем работаешь? — спрашиваю я, поглядывая на экран ноутбука.

— Проверяю, не появилось ли чего нового на рынке.

Грудь сжимает от боли. Опять он о доме. Просматриваю, в какой ценовой категории он ищет дом, и невольно вскрикиваю.

— Жаль, что мы не можем изменить ставку по ипотечному кредиту.

— Меган не понимает, что говорит.

— Но, может быть, нам пока присмотреть что-то попроще? То, что мы можем себе позволить из расчета наших накоплений.

— Не думал, что ты такая скупердяйка. Ты ведь получишь целое состояние.

У меня холодеет в животе. Как бы я ни старалась этого избежать, видимо, пришло время задать вопрос, мучивший меня много недель.

— А что, если я не получу наследство, Эндрю? В таком случае ты согласишься мне помогать?

Он смотрит мне в глаза и хмурится:

— Это что, экзамен?

— Ты же знаешь, что я могу ничего и не получить. Я понятия не имею, где мой отец, благодаря маминой скрытности. И я еще не беременна.

Эндрю переключает внимание на экран.

— Тогда мы будем бороться. Подадим в суд.

Стоп. Хватит. Ты только разозлишь его, если будешь постоянно приставать с вопросами.

— Значит, ты хочешь мне помочь? — Сердце, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. — Не только ради денег?

В глазах Эндрю вспыхивает злость.

— Думаешь, я охочусь за твоими деньгами? Боже, да я буквально вымаливаю у тебя работу, а ты до сих пор так и не сказала, поможешь мне или нет! Я делаю все, что ты просишь, Брет. Я согласен купить собаку, смирился с твоей работой учителя, со всеми твоими чертовыми требованиями! Взамен я прошу лишь одного: места в семейной фирме и соответствующей зарплаты.

Отмечаю про себя, что это уже две вещи. Что ж, он прав. Пусть и с неохотой, но Эндрю делает все, о чем я прошу. Чего же мне еще надо?

— Это сложно. — Осторожно беру его за руку. — Мама была против, а она всегда принимала верные решения.

Эндрю вырывает руку.

— Боже мой! Твоя мать будет всю жизнь диктовать свои правила?

— Нет. — Нервно тереблю пальцами кулон. — Все равно решать будет Кэтрин.

— Чушь собачья. У тебя есть право влиять на работу компании, и ты это знаешь. — Взгляд его становится сердитым. — Я помогаю тебе с этим чертовым жизненным планом, а ты должна помочь мне.

Отвожу взгляд. Да, в логике ему не откажешь. Как было бы просто сказать сейчас «да». В понедельник я могла бы позвонить Кэтрин, и в течение недели или двух она нашла бы для Эндрю место в компании. Ведь он адвокат и легко впишется в нашу команду, найдет общий язык и с юристами, и с финансистами, и даже с отделом кадров. В моей власти изменить унылое течение вечера лишь одной фразой: «Да, я обязательно помогу».

— Нет, — мягко возражаю я. — Извини, но я не могу тебе помочь. Не считаю правильным идти против маминого решения.

Эндрю встает с дивана, стараюсь удержать его, но он отмахивается так, словно мои прикосновения обжигают.

— Раньше с тобой было просто, ты со всем соглашалась, но сейчас изменилась. Ты уже не та девушка, в которую я влюбился.

Он прав. Я изменилась.

— Прости. — Смахиваю слезы со щеки. — Я не хотела испортить вечер.

Эндрю меряет шагами комнату, взъерошивая рукой волосы. Я знаю, что это значит. Он принимает решение, думает, достойна ли я остаться в его жизни. Внезапно силы покидают меня, и я наблюдаю за ним, почти не дыша. Наконец Эндрю останавливается напротив эркерного окна спиной ко мне. Плечи его расслабленно опускаются, будто напряжение в одно мгновение покидает тело.

— Испортить вечер? — Он резко поворачивается ко мне. — Ты только что испортила себе жизнь.

Ошеломленная, я молча провожаю его взглядом. Эндрю выходит из комнаты, заглушая звуки шагов, из холла доносится:

— За вещами приезжай на следующей неделе, пока я на работе. К выходным замки поменяют.


Провести ночь в маминой постели кажется мне предательством. Ведь она стала моим врагом. Получается, из-за нее я потеряла работу, дом, надежду. Да, Эндрю непростой человек — порой он даже вел себя как ничтожество, — но это было мое ничтожество, и теперь, когда его нет рядом, я никогда не забеременею.

Беру одеяло и тащу вниз по лестнице на диван. Глаза не сразу привыкают к вспышкам света, проникающим сквозь окна с улицы. Взгляд внезапно падает на мамин портрет на противоположной стене. Фотография была сделана два года назад, когда мама была номинирована на премию «Деловая женщина года». Волосы с проседью подстрижены так, как идет только ей — по-мальчишески задорно уложенные пряди, — я тогда подшучивала, что, если не будет Хэлли Берри, она точно победит. Мама все еще очень красива, лицо ее с оливковой кожей и высокими скулами сияет, но я вижу не только внешнюю красоту, но и внутреннюю — ее мудрость, уверенность и спокойствие. Снимаю портрет со стены, ставлю на журнальный столик у дивана и забираюсь под одеяло.

— Ты хотела сломать мне жизнь, ма? Ты этого хотела?

Взгляд ее зеленых глаз проникает мне в душу.

Кладу голову на подушку, продолжая смотреть на фотографию.

— Кем ты была на самом деле, мама? Мало того что ты лгала мне всю жизнь, так из-за тебя я еще потеряла Эндрю, близкого человека, который помогал мне исполнить мечту.

Слезы текут по вискам и попадают в уши.

— Я совсем одна. И я такая старая. — Давлюсь слезами, но продолжаю: — И ты была права. Я до боли хочу иметь ребенка. А теперь… теперь моя мечта кажется несбыточной, похожей на глупую шутку судьбы.

Приподнимаюсь на локте и провожу рукой по маминому лицу.

— А сейчас ты счастлива? Ты ведь никогда его не любила, правда? Что ж, ты сама выбирала свой путь. Все уже в прошлом. Теперь у меня никого нет. — Переворачиваю фотографию изображением вниз. Кажется, я хлопнула слишком сильно, и стекло определенно треснуло. Даже не удосужившись проверить, я поворачиваюсь на другой бок и уговариваю себя скорее заснуть.


К счастью, вскоре в комнату пробирается первый утренний свет, давая мне сигнал, что можно пробуждаться от тяжелого сна. Первым делам выуживаю из складок одеяла телефон и проверяю сообщения. Ненавижу себя за это, но все же надеюсь увидеть эсэмэску от Эндрю. Сонными глазами вглядываюсь в буквы, но это от Брэда, пришло в полночь по чикагскому времени. «Поздравляю с Днем благодарения».

Быстро набираю: «И тебя». Брэд сейчас в Сан-Франциско с Дженной. Внезапно понимаю, как невыносимо по нему скучаю. Будь он в городе, я обязательно пригласила бы его на ужин, излила бы ему душу и выслушала бы его переживания по поводу отношений с Дженной. Как и у нас с Эндрю, у них не все гладко.

«Мы похожи на два магнита, — объяснял он мне. — Порой прилепляемся друг к другу так, что невозможно оторвать, а потом изо всех сил отталкиваемся». Мы с Брэдом открыли бы вино и вместе бы готовили начинку с шалфеем. Потом громко смеялись бы, наелись бы до отвала и смотрели бы какой-нибудь фильм… в общем, все, чем мы собирались заниматься с Эндрю. Но, когда я представляла рядом с собой Брэда, все казалось просто и естественно, а не сложно и натянуто.

Беру телефон, чтобы отправить ему сообщение, и замечаю мамину фотографию на журнальном столике. Поднимаю и по глазам вижу, что она простила меня за вчерашние грубые слова. На глаза наворачиваются слезы. Я целую кончики пальцев и прикасаюсь к стеклу, оставляя отпечатки на ее щеке. Сейчас на ее лице явственно читается одобрение, призыв идти вперед, словно она к чему-то подталкивает меня.

Я опускаю глаза и смотрю на экран телефона. Палец сам собой ложится на кнопку вызова, но неожиданно я печатаю короткое сообщение и сразу отправляю. «Я соскучилась».


На часах только шесть утра. Предстоящий день видится мне похожим на бескрайние земли Сибири. Беру телефон и в следующую секунду швыряю его в сторону. С приглушенным звуком аппарат приземляется на персидский ковер. Плюхаюсь в кресло и хватаюсь за голову. Если я останусь дома и буду каждые тридцать секунд проверять, не пришло ли сообщение, я скоро сойду с ума. Беру пальто и шарф, влезаю в мамины резиновые боты и выхожу на улицу.

Оранжевые и розовые всполохи на востоке озаряют бронзово-серое небо. От порывов горького ветра перехватывает дыхание. Натягиваю на нос шарф и накидываю капюшон. Через Лейкшо-Драйв, приветствуя меня, доносится рев озера Мичиган. Сердитые волны разбиваются о берег, отступают и накатывают снова. Засунув руки глубоко в карманы, иду по асфальтированной дорожке вдоль озера. Излюбленное место туристов и спортсменов сегодня потеряло свою привлекательность и стало для меня тоскливым напоминанием о том, что все жители города проводят время с семьей.

Город просыпается, женщины сидят с подругами в кафе, завтракая кофе с бубликами, и обсуждают купленный лук и сельдерей для начинки. Я стою и разглядываю озеро. Неужели я так и буду всегда одна? В моем возрасте все уже замужем или, по крайней мере, живут лет двадцать с постоянными партнерами. С этой точки зрения меня можно отнести к объедкам.

Мимо пробегает мужчина с лабрадором. Отхожу в сторону, чтобы уступить им дорогу, и собака оглядывает меня с благодарностью. Несмотря на черную спортивную форму «Андер Армор», что-то в облике мужчины кажется мне знакомым. Неожиданно он оборачивается, и наши взгляды встречаются. Потоптавшись несколько секунд на месте, словно размышляя, не вернуться ли и заговорить, он улыбается, вскидывает руку в приветствии и, вероятно передумав, разворачивается и бежит дальше. Наконец меня озаряет — это же «человек „Бёрберри“», тот самый, с которым мы разговорились в вагоне и… около моего дома! Неужели?

— Эй! — кричу я вслед, но рев бушующего озера заглушает мой крик.

Я бросаюсь за ним. Последний раз мы встречались, когда я спешила на обед с Брэдом, надо сообщить ему, что теперь я одна. Необходимо обязательно его догнать! Но в моих резиновых ботах это невозможно, я уже сильно отстала от него. Внезапно я цепляюсь за что-то мыском и плюхаюсь. Остается только сидеть на тропинке и смотреть, как «человек „Бёрберри“» скрывается из вида.

Господи! Как же низко я пала. Мы с Эндрю расстались только вчера, а сегодня утром я уже бегаю — да, именно бегаю за мужчиной, имени которого не знаю. Что может быть унизительнее? Кажется, мама решила, что биологический возраст давит на меня недостаточно сильно, поэтому привязала ко мне еще бомбу замедленного действия, которая должна взорваться в следующем сентябре.


День можно официально считать начатым с того момента, когда я возвращаюсь в мамин дом типичным хмурым ноябрьским утром. Серые облака нависают над городом, прочно удерживая в заложниках солнце, крохотные снежинки кружатся в воздухе и мгновенно тают, приземляясь на шерстяную ткань моего пальто. Уверенное чувство нежелания оставаться в такой день одной охватывает меня, когда я ступаю на крыльцо. Я не хочу быть одна. Не хочу становиться такой же жалкой, как героиня фильма, готовящая в День благодарения ужин на одну персону.

Убираю посуду с обеденного стола, накрытого мной еще вчера, аккуратно складываю дорогие маме скатерть и салфетки. Она купила этот льняной комплект с ручной вышивкой в Ирландии три года назад, и мы пользовались им во время каждой семейной церемонии. Из глаз полились слезы. Разве могли мы тогда представить, что семейные традиции будут так быстро забыты.

Видимо, для того, чтобы окончательно измучить себя, начинаю думать об отношениях с Эндрю. Ну почему я такая невезучая? Начинаю рыдать с новой силой. Представляю, как Эндрю будет жить без меня, познакомится с новой женщиной без недостатков и будет с ней счастлив. Она окажется именно той, на которой он захочет жениться.

Слезы текут рекой, но все же я фарширую индейку и ставлю ее в духовку. Затем машинально нарезаю картофель для запеканки. Когда я достаю фрукты, слезы уже почти высохли.

Через три часа я извлекаю на свет самую великолепную индейку из всех, что готовила. Золотистая кожица сверкает, сок пузырится на поддоне. Вскоре готова и запеканка из сладкого картофеля, и я вдыхаю упоительный аромат с мускатным орехом и корицей. Достаю из холодильника клюквенный соус и фруктовый салат. Нарезав помидоры в овощной салат, я ставлю его рядом с пирогом. Упаковываю еду в корзину для пикника и найденные в подвале коробки, предварительно тщательно завернув каждое блюдо.

Уже из машины я звоню Санките в «Джошуа-Хаус», и она встречает меня на пороге.

— Привет, милая. Можешь взять вот это? — протягиваю ей корзину и возвращаюсь к машине. — Сейчас иду! — кричу я.

— Вы привезли нам ужин на День благодарения? — спрашивает она, оглядывая меня с удивлением.

— Угу.

— Мисс Брет привезла нам ужин! — кричит Санкита на весь дом, осторожно приоткрывая корзину. — Да это не просто кусок индейки, а настоящая целая фаршированная индейка.

Мне приходится трижды возвращаться к машине, чтобы занести все в «Джошуа-Хаус», и Санкита помогает мне разложить пакеты на кухне, куда уже, как пчелы на мед, слетаются остальные женщины. Теперь я различаю их лица и даже знаю некоторых по именам. Таня, Мерседес и Юлония помогают выгрузить еду, остальные просто смотрят.

— И фаршированная, как я люблю.

— Угу. А как пахнет запеканка!

— Ой, смотрите, ореховый пирог!

— Приятного аппетита, леди, — говорю я, поднимая с пола пустую корзину. — А с тобой мы увидимся в понедельник, Санкита.

— Как это вы уедете? — Санкита потупила взгляд. — Ну, я хотела сказать, тоже можете поесть.

Я искренне поражена. Девочка, которая никому не верит, открывает мне дверь в свое сердце. Но, как бы мне ни хотелось, я не имею права заходить, не сегодня.

— Спасибо, но я устала. Лучше поеду домой. — Кстати, это куда? Может, стоит попроситься на постой в этом доме?

Санкита выпрямляется, лицо ее становится печальным.

— Еще бы, конечно устали.

— Что-то я не очень хорошо себя чувствую, — говорю я, смахивая с ресниц комочек туши. — А как ты? Все в порядке?

— Нормально, — отвечает она и смотрит прямо мне в глаза. — Все хорошо.

В этот момент в прихожей появляется Джин Андерсен, директор приюта. Карман на пальто надорван, в руках она сжимает клеенчатую сумку.

— Мисс Джин, — восклицает Санкита. — Так вы же сегодня вроде не работаете.

— Лиза позвонила, сказала, что заболела. — Снимает пальто. — Интересно, как это она каждый раз заболевает в праздники.

— Но ведь приехала ваша дочь из Миссисипи, — вступает в разговор Мерседес. — И внуки.

— Ничего, они побудут еще и завтра. — Открывает шкаф в поисках вешалки и замечает меня. Лицо становится каменным. — А вы что здесь делаете?

Опережая меня, Санкита хлопает в ладоши и тараторит:

— Мисс Брет привезла индейку, и соус, и всякие штучки. Идемте, покажу.

Мисс Джин не сводит с меня глаз.

— Значит, вы уже закончили, мисс Боулингер?

— Ах да, конечно. Мне пора. — Пожимаю руку Санкиты. — Увидимся в понедельник, милая.


Через три квартала я резко торможу, разворачиваюсь, врезаюсь в бордюр, затем поддаю газ и доезжаю до самого крыльца «Джошуа-Хаус». Мисс Джин на кухне режет индейку.

— Ух, как пахнет, — приговаривает она. — Эта птичка просто красавица. Мерседес, дорогая, накрывай на стол. — Когда она видит меня, улыбка сползает с ее лица.

— Что-то забыли?

— Поезжайте домой, — говорю я, запыхавшись. — Сегодня я здесь останусь.

Мисс Джин окидывает меня оценивающим взглядом и переключается на индейку.

Нервно провожу рукой по волосам.

— Я только что прошла проверку Департамента образования. Со мной все в порядке, можете не волноваться.

Мисс Джин отодвигает разделочную доску и нож.

— Зачем такой, как вы, проводить праздничный вечер в приюте для бездомных? У вас, что дома нет?

— Мне у вас нравится, — откровенно признаюсь я. — И мне нравится Санкита. Кроме того, вся моя семья разъехалась, и я одна. У вас же, напротив, много гостей, вам приятнее провести время с ними.

— Поезжайте домой, мисс Джин, — вторит мне Мерседес. — Не волнуйтесь за нас.

Задумавшись, та закусывает верхними зубами нижнюю губу и через некоторое время поворачивается ко мне:

— Идемте.

Я иду по коридору, но непроизвольно оглядываюсь. Санкита смотрит мне вслед, скрестив руки на груди. Неужели я нарушила границы и вероломно вторглась на чужую территорию? Санкита вытаскивает сжатую в кулачок руку и неожиданно поднимает большой палец. Мне хочется плакать от полноты чувств.

Несмотря на то что приют в эту ночь полон, как выразилась мисс Джин, «ситуация не критична» — никаких скандалов с бывшими сожителями, наркоманов и тому подобных сложностей.

— Гости — так мы их называем — могут пользоваться кухней до семи часов вечера, потом помещение закрыто. Дети должны быть в постели не позже девяти. Телевизор выключают в одиннадцать тридцать, и все обязаны разойтись по комнатам. — Указывает на кровать у стены. — Вы будете спать здесь. Белье меняют ежедневно, поэтому утром снимите его, как встанете. Эми Олле сменит вас утром в восемь. — Неожиданно тяжело вздыхает. — Надеюсь. Вопросы?

Решаю не обрушивать на ее голову кучу вопросов, роящихся в моей голове. Есть ли в доме кто-то подозрительный? Оборудован ли приют сигнализацией?

— Я справлюсь, — заверяю я с большей уверенностью, чем испытываю в душе. — Поезжайте.

Женщина стоит и смотрит на меня, уперев руки в бока.

— Не знаю, что у вас за причины, но, если я узнаю, что вы эксплуатируете этих женщин, вышвырну вас отсюда, прежде чем вспомните имя дизайнера вашей сумочки. Все ясно?

— Эксплуатирую? Нет, я вас не понимаю.

Мисс Джин складывает руки на груди.

— В прошлом году белая дамочка, вроде вас, пришла и заявила, что она волонтер. Я ее пустила, конечно, помощь нам всегда нужна. Только через неделю все выяснилось. Эта мисс Белоснежка баллотировалась на должность окружного судьи и хотела продемонстрировать всем, какая она крутая дамочка, работает с черными в приюте.

— Я никогда так не сделаю. Уверяю вас.

Мы смотрим друг на друга, пока, наконец, она не отводит взгляд.

— Вот номер моего домашнего телефона. Звоните, если появятся вопросы.

Мисс Джин хватает сумку и покидает кабинет, даже не попрощавшись и не пожелав мне удачи. Я падаю в кресло и мучительно начинаю думать, за что я сегодня должна быть благодарна.

Глава 14

Брэд звонит мне в понедельник утром и интересуется, не могла бы я заехать к нему в офис по дороге с работы домой. Догадки и предчувствия одолевают меня весь день, но к моменту, когда лифт останавливается на тридцать втором этаже, они трансформируются в уверенность. Совершенно точно он получил информацию о моем отце.

Увидев меня, Брэд расплывается в улыбке.

— Привет. — Встает мне навстречу и обнимает. — Спасибо, что зашла. Все в порядке? Выглядишь немного усталой.

— Пожалуй. Три дня не могу выспаться. — Слегка кусаю губы в надежде придать им немного цвета. — Рассказывай, что случилось?

Брэд указывает на кресло.

— Присаживайся, — говорит он упавшим голосом, и мне становится страшно.

— Полонски нашел моего отца?

Брэд опускается в кресло напротив и трет рукой подбородок.

— Он вычеркнул всех претендентов, Брет.

— Что значит — вычеркнул всех? Их ведь было шестеро.

— Он разговаривал с каждым. Один даже вполне подходил, он жил в Чикаго летом 1975-го. Но он незнаком с твоей мамой.

— Возможно, он об этом забыл. Он играет на гитаре? Скажи Полонски спросить его о «Джастинс».

— В том году он заканчивал Университет Де Пола[10] и даже не слышал об этом баре.

— Черт! — со всей силы ударяю кулаком по подлокотнику кресла. — Почему мама ничего не рассказала мне о Джонни, пока была жива? Я должна была знать о нем больше. Почему она вела себя как эгоистка? Она больше думала о том, как защитить себя, а не помочь мне. — Поворачиваюсь к Брэду, стараясь унять внезапный гнев. — Итак, что Полонски собирается делать?

— Он сделал все, что мог. Он пытался найти владельцев «Джастинс», но они оба умерли. Похоже, Джонни работал неофициально, и ему платили наличными. Полонски не смог найти никаких документов. Он даже нашел владельца квартиры на Босворт.

— Владельца? Это уже лучше. У него должен быть договор аренды с Джонни Маннсом, верно?

— Нет, ничего обнаружить не удалось. Старик сейчас живет в лечебнице в Нейпервилле и ничего не помнит ни о Джонни, ни о твоих родителях.

— Надо продолжать искать. Я все оплачу.

Брэд молчит, и это меня нервирует.

— Может, он родился не в Северной Дакоте? Давайте расширим поиски, проверим другие возможные варианты написания имени.

— Брет, ситуация безнадежная. У нас слишком мало информации об этом человеке.

— Мне кажется, все дело в Полонски. — Я скрещиваю руки на груди. — Он не понимает, что делает.

— Ты вправе найти другого, но прежде взгляни на результаты работы. — Брэд протягивает мне таблицу с данными о Джоне, Джонатане, Джонотоне и Джонни Маннсе. Некоторые имена обведены, некоторые зачеркнуты. На полях приведены данные о времени и дате разговора. Одно становится очевидно: Полонски проделал огромную работу, чтобы найти моего отца.

— Тогда скажи, пусть продолжает поиски. Джонни ведь не мог пропасть бесследно.

— Я решил освободить тебя от исполнения этого пункта.

Я подскакиваю в кресле.

— Освободить? Ты говоришь, что я должна сдаться?

Он берет из моих рук листок.

— Это вовсе не означает, что ты сдаешься. Я хочу освободить тебя, Брет. Ты сделала все, что могла, но поиски ни к чему не привели.

— Что ж, а я скажу, что не собираюсь сдаваться. Полонски должен продолжить поиски. Расширим возрастные рамки. Может, мой отец старше или… моложе.

— Пойми, на это могут уйти годы. Ты потратишь уйму денег. С моей точки зрения, тебе лучше заняться достижением остальных целей.

— Я ни за что не сдамся.

Брэд хмурится.

— Брет, послушай меня. Я знаю, у тебя непростая ситуация с деньгами…

— Уже нет, — перебиваю я его.

Он опускает глаза и смотрит на мое запястье.

— Черт, где твой «ролекс»?

Прикрываю рукой то место, где совсем недавно были часы.

— Мне они не нужны. Я чаще смотрю на часы на телефоне.

Брэд смотрит на меня вытаращив глаза.

— Бог мой, ты их заложила?

— Продала. На сайте. И некоторые украшения. На очереди костюмы и некоторые сумки.

Брэд опускает голову и закрывает лицо руками.

— О, Брет. Как это ужасно.

Он думает, что я попусту трачу деньги, что я никогда не найду отца.

— Не переживай. — Кладу руку ему на плечо. — Потому что я так не думаю. Теперь у меня есть деньги, и я продолжу поиски. Обретение отца бесценный дар, я буду к нему стремиться.

Брэд смотрит на меня с грустной улыбкой.

— Предельно ясно. Скажу Полонски, чтобы продолжал.

Киваю, сглатывая ком.

— Как провел время в Сан-Франциско?

Брэд вздыхает:

— Не самое легкое оказалось путешествие. Дженна была занята написанием статьи.

Он рассказывает о поездке в залив Полумесяца, но я с трудом улавливаю смысл. Мои мысли заняты отцом. Интересно, я на него похожа? Какой он человек? Мог бы он меня полюбить или стыдился бы незаконнорожденной дочери? А что, если он умер? Сердце сжимается.

— А Полонски может проверить умерших?

— Что?

— Мне надо найти Джонни, даже если он уже умер. Скажи Полонски, пусть поищет среди умерших.

Брэд окидывает меня тяжелым взглядом и делает пометки в блокноте. Я понимаю, он готов на все, лишь бы меня успокоить.

— Как прошел День благодарения? — интересуется он.

Рассказываю о расставании с Эндрю. Брэд старается выглядеть спокойным, но я не могу не заметить выражение удовлетворения на лице.

— Ты заслужила быть рядом с человеком, который готов пройти с тобой этот путь. Напомню тебе, что твоя мама не была уверена, что Эндрю именно тот человек.

— Да, но теперь, когда я одна, достижение этих целей становится невозможным.

Брэд смотрит прямо мне в глаза:

— Ты не останешься одна. Поверь мне.

Сердце трепещет, и я мысленно ругаю себя за этот порыв. У Брэда есть любимая девушка, его нельзя принимать в расчет.

— Ну что ж, — говорю я, отвернувшись к окну. — Эндрю уехал, и я провела вечер в «Джошуа-Хаус».

— «Джошуа-Хаус»?

— Приют для женщин. Там живет моя ученица. Ты не представляешь, какие там замечательные женщины — все, кроме директрисы, она меня презирает. У некоторых психические заболевания, но большинство просто несчастные женщины, попавшие в сложную ситуацию.

— Правда? — Брэд смотрит с сомнением.

— Да, например, Мерседес. Она мать-одиночка, которую обманули с ипотекой. Когда процентная ставка выросла до небес, она не смогла продать дом и вынуждена была просто уйти. К счастью, от кого-то она узнала о «Джошуа-Хаус». Теперь у нее и малыша есть крыша над головой.

Брэд смотрит на меня с улыбкой.

— Что?

— Я тобой восхищаюсь.

— Не говори ерунду, — отмахиваюсь я. — Знаешь, в понедельник я выступила волонтером. Ты обязательно должен заехать туда и познакомиться с этими женщинами — особенно с Санкитой. Эта девочка с несгибаемой волей, именно она пригласила меня остаться на День благодарения.

Брэд поднимает вверх указательный палец и встает. Затем подходит к столу, достает мамин розовый конверт и возвращается ко мне.

— Поздравляю. — Он протягивает конверт под номером двенадцать, на котором написано: «ПОМОГАТЬ БЕДНЫМ».

— Но я же не… я не…

— Это произошло спонтанно, без внутренних корыстных мотивов, а это именно то, чего хотела твоя мама.

Я вспоминаю о тех пяти минутах, когда оформила пожертвование на прошлой неделе, полагая, что именно это и приведет меня к достижению двенадцатой цели. Даже зная волю мамы, я и представить не могла, чего она от меня хочет. Какое счастье, что жизненный путь привел меня в «Джошуа-Хаус».

— Хочешь, я открою? — спрашивает Брэд.

Я просто киваю, боясь, что голос может меня подвести.

— «Милая моя Брет, надеюсь, ты помнишь притчу о птичке и ее гнезде, которую я часто тебе рассказывала. В ней говорится о старике, который искал секрет счастья. Он бродил по свету и просил каждого встречного поделиться с ним секретом счастья, но никто так и не смог ему ответить. Наконец, старик встретил Будду, согласившегося открыть ему тайну. Будда склонился и взял его за руку. Посмотрев в глаза старику, он произнес: „Никогда не делай зла. Всегда делай только добро“.

Старик смотрел на него с удивлением. „Но это же слишком просто. Это я знал еще в три года!“

„Да, — ответил ему Будда. — Мы все знаем это в три года, но к восьмидесяти забываем“.

Поздравляю, доченька! Ты делаешь добро, а это и есть путь к счастью».

Я заливаюсь слезами, и Брэд успокаивающе гладит меня по спине.

— Я по ней скучаю, — бормочу я сквозь рыдания. — Очень скучаю.

— Знаю.

Слышу, как дрогнул голос Брэда.

— Ты тоже скучаешь по отцу?

Он отвечает не сразу.

— Да. Он был удивительным человеком.

Теперь моя очередь гладить Брэда по спине.


Я постоянно чувствую усталость и часто плачу. Появились какие-то болезненные ощущения в груди. В этом месяце мы с Эндрю только дважды занимались сексом, но меня постоянно мучает мысль: а вдруг? Нет, боюсь даже об этом думать. Боюсь сглазить. Тем не менее радость периодически захлестывает меня, едва не сбивая с ног.

Впрочем, в среду днем она исчезает, словно ее и не бывало. Это происходит ровно в четыре часа, когда я вхожу в квартиру Эндрю. Стараясь не уронить пустые коробки, нащупываю выключатель. Дрожь охватывает меня, когда прохожу в холодную, безжизненную квартиру. Бросаю пальто и перчатки на диван и направляюсь наверх, в спальню. Надо поспешить и закончить все до того, как Эндрю вернется с работы.

Вытаскиваю вещи из шкафа, потом из комода и запихиваю в коробки, нимало не заботясь о том, чтобы аккуратно их сложить. Когда я успела столько всего накупить? Вспоминаю о женщинах в «Джошуа-Хаус», их вещах, умещающихся в три ящика и один на двоих шкаф, и испытываю отвращение к собственной страсти накопительства. Отношу четыре коробки в машину, перевожу их в мамин дом и возвращаюсь за следующей партией.

К восьми часам вечера я окончательно вымоталась, но в квартире Эндрю не осталось ничего из моей одежды, косметики и прочих мелочей. Зажав в руке ключи от машины, последний раз прохожусь по комнатам, оглядывая все вещи, купленные мной за годы. Тогда я мечтала привнести в этот дом частичку себя, сделать его настоящим домом. Помимо того что я оплачивала половину ипотечного кредита и счета за коммунальные услуги, я купила обеденный стол, два дивана и два телевизора последней модели. Поднимаясь по лестнице, я вспомнила, что в первую же неделю купила всю мебель в спальню: кровать из массива клена, комод, две прикроватные тумбочки и антикварный шкаф, без которого, по моим же словам, я не могу жить. В ванной обращаю внимание на мои полотенца «Ральф Лоран», выключаю свет и быстро спускаюсь вниз. В кухне открываю дверцы шкафчика и смотрю на итальянский сервиз, сковороды и кастрюли «Ол Клэд», кофеварку «Паскини» и непроизвольно зажимаю рот рукой.

Похоже, все здесь куплено на мои деньги. Я ведь потратила не одну тысячу долларов! Нет, я не могу вынести все из квартиры, Эндрю будет в ярости. Да и что мне делать со всеми этими вещами? Придется хранить их на складе, пока я не обзаведусь собственным жильем. Очень некстати в голову приходит мысль: не смогу ли я въехать сюда опять?

Закрываю дверцы. Пусть все остается Эндрю, пусть он всем этим пользуется. Это будет мой дар во искупление вины.

Я уже застегиваю пальто, когда в замке поворачивается ключ. Черт! Быстро выключаю свет в кухне и выхожу в коридор. В этот момент входная дверь открывается и до меня доносится женский голос.

Я быстро проскальзываю обратно и вжимаюсь в стену рядом с холодильником. Сердце бухает в груди, я даже боюсь, что они услышат, как громко оно бьется.

— Я помогу тебе снять пальто, — произносит Эндрю.

Она что-то отвечает, но слов я не разбираю. Однако сомнений нет, голос принадлежит женщине. Стою в оцепенении, не представляя, как поступить. Почему я не предупредила Эндрю, что приеду сегодня? Если я сейчас выйду, выставлю себя ревнующей отвергнутой женщиной, но если они обнаружат меня, то решат, что я слежу за ними.

— Приятно видеть тебя здесь, — слышу я голос Эндрю. — Ты озаряешь этот дом светом.

Женщина хихикает, я вскрикиваю и тут же зажимаю рот рукой.

Затем до меня доносится звук открывшейся дверцы бара и слова Эндрю:

— Пойдем же, покажу тебе спальню.

И вновь кокетливый смех.

Из темноты кухни я вглядываюсь в очертания лестницы и вижу Эндрю, идущего рядом с Меган. В одной руке у него бутылка виски «Гленливет» и два бокала в другой.

* * *

На следующий день я поджидаю машину для перевозки мебели у дома Эндрю. Ко мне подходят крупные мужчины в комбинезонах и кожаных перчатках.

— Ну, какая у нас на сегодня работка, мисс? — спрашивает самый старший.

— Мне нужно вывезти все из квартиры номер четыре.

— Все?

— Да. Кроме коричневого кресла в гостиной. — Я открываю дверь подъезда. — Впрочем, на втором этаже можете оставить матрас.

Укладываю в коробки постельное белье, скатерти и столовое серебро. Тем временем рабочие переносят крупные предметы. Мы вчетвером работаем без перерыва четыре часа, но успеваем закончить до возвращения Эндрю.

Напоследок оглядываю пустые комнаты, прощаясь с домом, который никогда по-настоящему не был моим.

— Куда теперь, мисс? — спрашивает мужчина с козлиной бородкой.

— Кэролл-авеню. «Джошуа-Хаус».


Утром одиннадцатого декабря, залив полный бак бензина и прихватив огромную сумку с подарками, я отправляюсь на ежегодный Рождественский Завтрак Ньюсомов. Через два часа, уставшая и измученная тошнотой, я останавливаюсь у тротуара в череде десятков машин и оглядываю симпатичный желтый дом.

Во дворе замечаю табличку, чудом не покрытую слоем снега: «Дом, где царит мир», и улыбаюсь, довольная, что некоторые вещи все же остаются неизменными.

Множество следов на заснеженной дорожке говорят о том, что в доме немало гостей. Выгружаю сумку и слышу звук открывающейся двери. С крыльца сбегает женщина, одетая в джинсы и флисовый жилет, и бежит по тропинке мне навстречу. Почти у самой машины она поскальзывается, я в последнюю минуту успеваю ее подхватить и помочь устоять на ногах.

— Бретель! — кричит она, обнимает меня и целует. — Не могу поверить, что это ты!

На глаза наворачиваются слезы.

— Мне стоило приехать даже ради такого приветствия, — шепчу я.

Женщина делает шаг назад и внимательно меня рассматривает.

— Ты сейчас красивее, чем на фотографии в «Фейсбуке».

Я улыбаюсь и смотрю на стоящую передо мной женщину. У нее коротко стриженные каштановые волосы и не меньше пятнадцати фунтов лишнего веса. Огромные синие глаза за стеклами очков сияют от счастья. Отряхиваю снег с рукава ее свитера.

— Ты тоже очень красивая.

— Да ладно. Пошли в дом.

— Подожди. Прежде дай мне сказать. — Я беру ее за руку и заглядываю в глаза. — Кэрри, прости меня за все. Пожалуйста, прости.

Она заливается румянцем и машет руками:

— Что за глупости. Мне не за что тебя прощать. — Она берет меня под локоть и улыбается. — А теперь пошли. Все будут в восторге, что ты приехала.

Запах свежего кофе, смех и болтовня возвращают меня в атмосферу дома Ньюсомов на Артур-стрит. Трое детей Кэрри со смуглыми личиками сидят за столом с иглами и нитками в руках и нанизывают попкорн и ягоды. Усаживаюсь рядом с девятилетней Тейлор.

— Помню, как мы с тобой делали бусы из попкорна с твоей мамой, бабушкой и дедушкой. Мы тогда ездили на север, в Эг-Хабор. Помнишь, Кэрри, там у твоего дедушки был дом.

Она кивает.

— Сейчас он принадлежит моим родителям. Папа всю неделю разбирал видео, чтобы найти те, на которых есть ты. Уверена, он нашел и то, что мы снимали в Эг-Хабор.

— Ему точно надо было стать оператором. Он с камерой не расстается. Помнишь, как он снимал, как мы загораем, когда на улице еще лежал снег?

Мы громко хохочем, когда в кухню заходит Стелла. Она невысокого роста, очень худенькая, с короткими светлыми волосами и очками в массивной оправе. Стелла производит впечатление умного и серьезного человека. Она смотрит на нас и улыбается, отчего лицо ее сразу меняется.

— Привет, Брет! Ты приехала!

Она ставит чашку с кофе на столешницу и бросается пожимать мне руку, но я восторженно обнимаю ее.

— Кэрри все утро сидела у окна, ждала тебя. Я не видела ее такой счастливой с того дня, как у нас появились дети. — Она подмигивает Тейлор и смеется. — Кстати, я Стелла. Рада тебя видеть. Хочешь кофе?

Кэрри многозначительно вскидывает брови.

— Или «Блади Мэри»? Могу предложить еще коктейль «Мимоза» и мамин любимый гоголь-моголь с бренди.

Я украдкой поглядываю на детей, пьющих какао.

— А какао еще осталось?

— Какао?

Кладу руку на живот.

— Лучше быть пока осторожной.

Кэрри делает круглые глаза и переводит взгляд на мой живот:

— Так ты… Это возможно?

— Возможно, — смеюсь я. — Но я пока не уверена, задержка всего на неделю. Понимаешь, я постоянно чувствую себя уставшей, и часто начинает тошнить.

Кэрри заключает меня в объятия.

— Это же прекрасно! — Она замолкает и отстраняется от меня. — Ведь это прекрасно, да?

— Понятия не имею.

* * *

С чашкой какао в руках иду за Кэрри в гостиную, в которой компания молодых и пожилых людей ведет оживленную беседу. Несколько бесформенная елка занимает большую часть комнаты, в камине потрескивают настоящие дрова.

— Святой Толедо! — восклицает мистер Ньюсом. — Раскатывайте красную дорожку. К нам только что прибыла звезда Голливуда.

Он обнимает меня так крепко, что я едва не задыхаюсь. Сквозь пелену слез всматриваюсь в его лицо. Борода стала почти седой, некогда густые длинные волосы, собранные в хвост, тоже седые, но улыбка по-прежнему сияющая.

— Рада вас видеть, — говорю я.

К нам подходит миловидная женщина с густыми светлыми волосами.

— Теперь моя очередь, — извещает она, заключая меня в объятия. Ее прикосновения меня успокаивают, это настоящие объятия матери, по которым я так скучала много месяцев.

— О, миссис Ньюсом, — шепчу я, вдыхая аромат масла пачулей. — Как я по вас соскучилась.

— И я по тебе, дорогая, — шепчет она в ответ. — Ведь мы знакомы почти тридцать лет, так что зови нас Мэри и Дэвид. Сейчас принесу тебе тарелку. Дэвид приготовил изумительный пирог с грибами. И обязательно попробуй мой тыквенный пудинг. Карамельный соус получился божественным.

Я чувствую себя так, словно вернулась домой. Я греюсь в лучах любви этой странной пары, одетой в свитера и сандалии «Биркенсток». Пустота в сердце, образовавшаяся после маминой смерти и предательства Эндрю, заполняется светом.

Еще до наступления вечера у меня болят все мышцы лица от постоянного смеха. Мы с Мэри стоим на кухне, болтаем и разбираем грязную посуду. Из гостиной нас уже зовут Кэрри и ее отец:

— Посмотри, что у нас есть.

Прохожу вслед за Кэрри в уютную комнату, где вокруг телевизора собрались все дети и ждут, когда им включат мультфильм Диснея. Но вместо этого на экране появляется веснушчатая девочка и ее кареглазая подруга. Это Кэрри и я, мы весело смеемся и подшучиваем друг над другом.

В кабинет входит Дэвид и останавливается у полок с дисками.

— Почти шесть месяцев перегонял все снятое с кассет на диски. — Выбирает один и вставляет в плеер. — А здесь ты увидишь то, что не можешь помнить.

На экране появляется молодая женщина в длинном синем пальто, не застегивающемся на объемном животе. Она тянет за собой санки, в которых сидят два светловолосых мальчугана. Я вскакиваю с дивана и опускаюсь на колени перед телевизором, прикрыв рот ладонью.

— Мама, — с трудом произношу я. — Это же моя мама! Она беременна… мной.

Кэрри протягивает мне коробку с бумажными салфетками.

— Какая она красивая, — шепчу я и замечаю на мамином лице печаль. — Откуда у вас эта запись?

— Снял, когда мы все жили на Босворт-авеню.

— Босворт? Вы хотели сказать, на Артур-стрит.

От внезапной догадки у меня волосы на голове зашевелились.

— В каком году вы познакомились с моей мамой?

— Мы переехали как раз на Пасху… это было весной… — Дэвид вопросительно смотрит на жену.

— Семьдесят седьмого, — уверенно отвечает та.

Горло сжимает судорога, в душе вспыхивает беспокойство, смешанное со страхом.

— Джонни Маннес — произношу я. — Вы его помните?

— Джонни? Ну конечно! Он играл на гитаре в «Джастинс».

— Большой талант, — продолжает Мэри. — К тому же красавец. Все женщины в районе были немножко в него влюблены.

Здесь, в одной маленькой комнате, сидят два человека, знавшие моего отца.

Глава 15

— Расскажите о нем, — прошу я, едва дыша. — Пожалуйста. Расскажите все, что знаете.

— Я могу не только рассказать, — говорит Дэвид, перебирая диски своей фильмотеки. Наконец он достает один и направляется к телевизору. — Когда-то я частенько бывал в «Джастинс», вот и снял его. Тогда мы все были уверены, что этот парень многого добьется.

С замиранием слежу, как он нажимает кнопку «Пуск». Большая компания молодых людей за барной стойкой, камера выхватывает одно лицо и останавливается. Я неотрывно смотрю на экран. На стуле сидит лохматый мужчина с темными волосами, бородой и усами. Его карие глаза смотрят прямо на меня. Я отлично знаю эти глаза, я вижу их каждый раз, когда смотрю в зеркало. Из груди вырывается стон, и я закрываю лицо руками.

«Следующая песня из двойного альбома „Битлз“ „Белый альбом“, — произносит Джонни. — Он считается совместным творением Леннона и Маккартни, но фактически был создан Полом во время пребывания в Шотландии в 1968-м. На создание альбома его подвигла эскалация напряженности между черным и белым населением в Штатах. — Джонни берет первый аккорд. — В Англии слово „птичка“ на сленге означает „женщина“».

Звучит музыка, затем вступает Джонни. Его голос чистый, словно голос ангела. Я с трудом сдерживаю рыдания. Он поет о черном дрозде, у которого сломано крыло, а ему так хочется летать и быть свободным. Несчастная птичка ждет этого момента всю свою жизнь.

Я думаю о маме, живущей с двумя сыновьями и нелюбимым мужем. У нее тоже было сломано крыло.

Должно быть, я всю жизнь ждала этого момента. Момента, когда смогу взглянуть в глаза человеку, давшему мне жизнь.

По щекам льются слезы. Песня заканчивается, и начинается следующая, которую исполняет женщина. Не спрашивая разрешения, я нажимаю на перемотку и включаю запись с начала. Потом еще раз и еще. Я вслушиваюсь в звуки голоса своего отца, прикасаюсь к его красивому лицу и тонким рукам.

Просмотрев запись четыре раза, я замираю перед экраном и только сейчас замечаю, что Мэри сидит рядом со мной на полу. С другой стороны подсаживается Дэвид и кладет диск мне на колено.

— Он твой.

Сжимаю пальцами пластиковый футляр.

— Это мой отец.

— Итак, дети, — говорит Стелла, — давайте поиграем в Уно. — Кто первый добежит до кухонного стола?

Когда Кэрри с семьей уходят, Мэри берет мою руку.

— Как давно ты об этом знала?

— Узнала совсем недавно. Мама оставила мне свой дневник. — Оглядываю Мэри и Дэвида: — Вы тоже знали?

— Нет, разумеется, нет, — спешит ответить Дэвид. — Твоя мама была порядочная женщина, не смогла бы никому в этом признаться. Но все знали, что он в нее влюблен.

Меня душат рыдания, и я плачу до тех пор, пока есть силы. Мэри гладит меня по спине.

— Он был хорошим человеком? — спрашиваю я, отдышавшись.

— Самым лучшим, — отвечает она.

Дэвид кивает:

— Джонни был парнем что надо.

— А где он сейчас? — осторожно спрашиваю я.

— Последнее, что мы слышали, — он собирался уезжать на Запад. Но это было пятнадцать лет назад.

— Куда? — В душе загорается надежда. — В Лос-Анджелес?

— В Сан-Франциско. Но мы потеряли с ним связь. Возможно, он переехал.

— Это уже кое-что. Я наняла детектива, он искал его по всей стране много месяцев. Вы не представляете, сколько у нас Джонни Маннсов.

Дэвид тихо кашлянул.

— Милая, его фамилия не Маннс, а Мэнсон. Маннс он использовал как сценический псевдоним в память о том страшном массовом убийстве. В семидесятых фамилия Мэнсон была опозорена.

Каждое его слово впивается в меня острой иглой.

— Джонни Мэнсон? О боже! Боже мой! Спасибо вам большое! — Обнимаю по очереди Мэри и Дэвида. — Теперь я смогу его найти.

— Думаю, даже твоя мама не знала его настоящего имени. Я сам узнал случайно. В одно лето я подрабатывал в «Джастинс» барменом и видел платежные ведомости.

— Если бы я не поговорила с вами, то до конца жизни могла бы искать его впустую.

В голову приходит мысль, от которой по спине бежит дрожь. Стремление достичь цели под номером девять привело меня к Кэрри, а встреча с Кэрри приведет к моему отцу. Неужели мама знала, что все будет именно так? Обретение старого друга и отца. Два в одном.


Мы с Кэрри идем к моей машине, за нами Мэри несет пакет с собранной для меня едой. Я беру телефон и набираю номер Брэда.

— Ты не возражаешь? — спрашиваю я Кэрри. — Я всего на секунду.

— Конечно нет, — отмахивается Кэрри и перекладывает в другую руку пакет с домашним смородиновым вареньем.

— Я включу громкую связь, чтобы вы тоже с ним познакомились. Он просто душка.

Кэрри вскидывает брови:

— Вот как?

Я машу руками, и в этот момент слышу голос Брэда.

— Моего отца зовут не Джонни Маннс, а Джонни Мэнсон, — говорю я. — Он живет где-то на Западе. Передай Полонски. Я только что видела запись. Он красивый.

— Где ты? Я думал, ты поехала в Висконсин.

— Так и есть. Вот, рядом Кэрри. Я включила громкую связь. Можешь с ней поздороваться.

— Привет, Кэрри.

— Привет, Брэд, — смеется моя подруга.

— Ладно, сейчас все расскажу. Родители Кэрри когда-то жили на Босворт-авеню и были знакомы с Джонни Маннсом! — Быстро пересказываю все, что произошло утром. — Ты представляешь? Я бы никогда не узнала, если бы не помирилась с Кэрри. — Поворачиваюсь к подруге со слезами на глазах. — Она просто дар свыше. Во всех смыслах.

— Это нам очень поможет. Сразу после нашего разговора позвоню Полонски и оставлю сообщение.

— Как думаешь, он скоро сможет его найти?

— Не могу сказать, но давай не будем надеяться, что это случиться завтра. Даже сейчас у нас весьма скромная информация, дело может затянуться на месяцы.

— Скажи ему, пусть поторопится, — прошу я, кусая губы.

— Непременно. Может быть, сходим в кино, когда ты вернешься? Или поужинаем вместе? Или знаешь, приезжай прямо ко мне. Я приготовлю ужин.

Я с трудом скрываю радость, ведь я знаю, как бесконечно может тянуться воскресенье, когда ты одна.

— Третий вариант мне нравится. Да, я получила сообщение из собачьего питомника. Ответ положительный. Хочешь на следующей неделе съездить со мной за щенком?

— С удовольствием. Веди машину осторожно.

Заканчиваю разговор и натыкаюсь на многозначительный взгляд Кэрри.

— Вы с ним встречаетесь?

— Нет, — отвечаю я, устраивая сумку с выпечкой на пассажирское сиденье. — Мы просто друзья. Это так здорово.

— Будь аккуратна, Бретель. У меня создалось впечатление, что этот парень хотел бы от тебя большего.

Улыбаюсь и беру у нее из рук пакет.

— У Брэда есть любимая девушка.

— Тогда сбереги эту дружбу. Ты выглядишь очень счастливой, когда разговариваешь с ним.

— Обязательно. Ты права.


У Брэда уютная двухэтажная квартира на Окли-стрит, где я могу сделать долгожданную передышку. Звучит голос Евы Кэссиди, я сижу на высоком стуле у барной стойки и наблюдаю, как Брэд трет сыр в салат «Цезарь». Он не смотрит на меня, но я вижу, что мой рассказ о семействе Кэрри не очень его занимает, хотя он искренне посмеивается над моими шутками. Наконец, не выдерживаю, встаю и беру сыр из его рук.

— Ладно, Мидар, говори, что случилось? Я же вижу, тебя что-то тревожит.

Он проводит рукой по шее и вздыхает:

— Дженна решила, что нам лучше расстаться на время.

Мне стыдно, что я слышу, как внутренний голос кричит «Ура!». Теперь мы оба свободны, и кто знает, что ждет нас на жизненном пути. Лицо Брэда исказила болезненная гримаса, и мне становится не по себе. Очевидно, что он влюблен, но не в меня.

— Мне очень жаль. — Я обнимаю его, и он кладет руки мне на спину. — Знаешь, ты мог бы сделать нечто грандиозное, нечто, что доказало бы ей, как серьезны и глубоки твои чувства.

— Например, предложение?

— Да! Если не хочешь потерять ее, сделай так, как решил. Плевать на годы и расстояния — сделай ей предложение!

Брэд поворачивается ко мне спиной.

— Уже сделал. Она отказала.

— О боже. Мне так…

Брэд поднимает руку:

— Хватит ныть. — Берет полотенце и вытирает руки. — У нас ведь есть что отпраздновать.

Он проходит в гостиную и возвращается с розовым конвертом.

— Днем заезжал в офис. — Машет конвертом прямо перед моим лицом. — Думаю, тебе будет интересно.

Бросаюсь к нему и читаю: «Пункт номер 9. Навсегда сохранить дружбу с Кэрри Ньюсом».

— Будем читать сейчас или после ужина?

Я жадно вглядываюсь в слова, написанные знакомым почерком.

— Нет, давай отложим до того момента, когда твое настроение улучшится.

— Бесполезно. Давай откроем сейчас.

Сажусь на диван и беру Брэда под руку, а он начинает читать:

— «Дорогая Брет!

Спасибо тебе, милая, что выполнила мое пожелание (впрочем, и свое тоже) и помирилась с Кэрри. Я хорошо помню, какой ты была несчастной, когда Ньюсомы переехали в Мэдисон, а я не могла ничем тебе помочь, только молча наблюдала, как тоска сковывает твое сердце. Думаю, именно тогда ты поняла, что дружить — это тяжелый труд. После приезда Кэрри вы расстались, и ты никогда не рассказывала почему.

Как ни грустно, но не думаю, что у тебя была или будет такая подруга, как Кэрри. До болезни я даже не задумывалась, как узок круг твоих друзей. Мне кажется, кроме Шелли и меня, у тебя никого нет».

— Она не упомянула Меган, — замечаю я. — И Эндрю. Неужели уже тогда мама знала, что они так поступят?

— Полагаю, знала.

— «Надеюсь, Кэрри заполнит эту пустоту. Береги и цени ее дружбу, доченька. И обязательно повстречайся с Мэри и Дэвидом. Они были моими первыми клиентами, когда мы жили на Босворт-авеню. Они тоже очень ценили твоего отца».

Открываю рот от удивления.

— Она имеет в виду Джонни, а не Чарльза. Мама дает мне подсказку, на случай, если я не поняла раньше. Но почему было не сказать мне прямо? К чему втягивать меня в эту игру «охота на мусор»?

— Согласен, выглядит немного странно.

— Мама всегда была такая прямолинейная — по крайней мере, она мне такой казалась. К чему эти инсинуации и недоговоренности? Она сведет меня с ума. — Резко выдыхаю и сжимаю кулаки. — В этом есть лишь один плюс — теперь я точно его найду.

— Давай сохранять спокойствие. Впереди еще много работы. Может, на месяцы, а может…

— Мы обязательно найдем моего отца, Брэд. — Я беру мамино письмо и машу им перед его носом. — Конечно, мама очень некстати затеяла эту игру, но не думаю, что она решила поиздеваться надо мной.

— Будем надеяться на благоприятный исход. — Брэд хлопает меня по коленке и встает. — Пошли, ужин готов.

Глава 16

Вторая половина дня пятницы, я уже выключаю свет в своем кабинете, когда раздается звонок от Меган. Я не отвечала на ее звонки и сообщения с того дня, как застала в квартире Эндрю, и сейчас решаю проигнорировать вызов, но в последнюю минуту в голову приходит мысль: «Какого, собственно, черта».

— Привет, Чика, — произносит Меган голосом стареющей болельщицы. Сейчас даже страшно подумать, что когда-то ее голос казался мне привлекательным. — Шел сказала, что сегодня ты покупаешь собаку.

Вставляю ключ в замочную скважину и дважды поворачиваю.

— Да, именно так.

— Супер. Один мой клиент покупает квартиру на Лейкшо-Драйв, но в доме запрещено держать животных. Он очень страдает, но вынужден отдать Чемпа — это какая-то чертовски крутая выставочная псина, борзая с чистейшей родословной. Умница. Он сказал, что ты можешь его взять. Представляешь, как здорово? У тебя будет крутая собака!

Выхожу сквозь стеклянные двери на улицу.

— Спасибо, но меня это не интересует.

— Как? Почему? Ведь ты можешь забрать собаку.

Сбегаю по ступенькам, жмурясь от ослепительного солнца и подставив лицо порывистому декабрьскому ветру.

— Мне не нужна выставочная собака. Они, конечно, красивые, но с ними слишком много возни: стрижки, собачьи школы, выставки. — Понимаю, что моя речь совсем некстати, но не желаю останавливаться. — Через некоторое время вы начинаете их ненавидеть за специальную диету, особенное мыло и модные шампуни. Это не для меня! И в довершение всего они проявляют полное неуважение к потребностям хозяина! Они эгоистичны и…

— Господи, Брет, успокойся. Мы всего лишь говорим о собаке.

— Да, о собаке. — Открываю дверцу машины и резко выдыхаю. — Как ты могла, Мег?

Слышу, как она шумно вдыхает, скорее всего, затягивается сигаретой.

— Ты о чем? Об Эндрю? Так вы же расстались. До этого, клянусь тебе, я даже не смотрела в его сторону.

— Ах, какая ты, оказывается, порядочная!

— Странно, что ты забрала всю мебель. Он был в бешенстве. А ты и на звонки его не отвечала. Он орал, что тебя надо арестовать за ограбление.

— Я слышала сообщение на автоответчике. Я взяла только то, что принадлежит мне, Меган, и он это отлично знает.

— Ты должна быть благодарна, что я его успокоила, объяснила, что он купит себе мебель лучше прежней, он ведь крутой адвокат, в конце концов. — Меган выдерживает паузу. — У него ведь есть деньги, Брет? Ну, понимаешь, вчера вечером, когда официант принес счет, Эндрю не шелохнулся, будто ждал, что я заплачу. Конечно, он-то считает меня крутой, упакованной риелторшей.

Ха! Меган получит то, что заслужила. Как и Эндрю. Они оба прагматичны, интересуются только собственным благополучием, и…

Стоп. Но ведь и я большую часть жизни была такой. Разве не о себе я думала, когда провожала глазами автобус, увозящий Кэрри? И все же подруга меня простила, не настало ли время и мне поступить так же?

— Мегги, дорогая, лучше бы тебе повысить планку. Ты красивая женщина, у тебя может быть блестящее будущее. Найди себе мужчину, который будет любить тебя, будет относиться к тебе…

Меган смеется в ответ:

— О, Брет, хватит прикидываться. Понимаю, ты чертовски ревнуешь, но смирись же, наконец. Он. Тебя. Не любит!

Ее слова сбивают меня с ног. Простить? Угу, но не сегодня.

— Знаешь, ты права. Вы очень подходите друг другу. — Хлопаю дверцей машины. — И еще, Меган, перестань так переживать из-за своих коротких рук. Это не самый большой твой недостаток.

Я отключаюсь, чтобы ехать на поиски милой, верной собачки.

* * *

Когда я подъезжаю к Аон-центру в недавно купленной подержанной машине, Брэд уже ждет меня на тротуаре.

— Что это? Твоя машина в ремонте? — Чмокает меня в щеку и пристегивает ремень.

— Нет. Я ее продала.

— Шутишь. Ради этой?

— Людям иногда бывают нужны деньги. Неприлично ездить на такой машине, когда большинство семей, в которых я бываю, не могут позволить себе даже самую дешевую.

Брэд тихо присвистывает.

— Ты настолько прониклась работой?

— Да, но, честно говоря, отпуск на ближайшие две недели меня очень радует. Официально у меня рождественские каникулы.

— Я бы хотел иметь такую работу.

Смеюсь в ответ.

— Мне действительно очень повезло. Дети просто удивительные. Но я немного переживаю за Санкиту, она выглядит не очень здоровой. Срок уже пять месяцев, но еще незаметно, что она беременна. Ее осматривает первый попавшийся врач в больнице, а не специалист, у которого большой опыт в лечении болезней почек. Я добилась, чтобы ее приняла доктор Чан в медицинском центре при Чикагском университете. Она один из лучших нефрологов в стране.

— А что нового у того психа?

— Питера? — непроизвольно вздыхаю. — У нас был урок сегодня утром. Он очень умный парень, но я никак не могу до него достучаться.

— Ты общаешься с его психотерапевтом?

— Да, — улыбаюсь я. — Меня это радует, он такой чудесный человек, опытный и мудрый, и вместе с тем легкий и открытый. Каждый наш разговор начинается с проблем Питера, потом незаметно переходит на нас, мы обсуждаем взгляды, мысли, мечты. Я даже рассказала ему о мамином завещании.

— Значит, он тебе понравился.

Если бы я могла такое предположить, решила бы, что Брэд ревнует.

— Я восхищаюсь доктором Тейлором. Знаешь, он вдовец. Его жена умерла от рака три года назад.

Прикрываю рот рукой и зеваю.

— Устала?

— Нет, просто переволновалась. Не понимаю, что со мной происходит в последнее время. — Если не считать, что я беременна! — Ты разговаривал с Дженной?

Брэд отворачивается и смотрит в окно.

— Нет.

Беру его руку и слегка пожимаю. Как же глупо ведет себя эта женщина.


Мы переступаем порог приюта для бездомных животных Чикаго, и на нас наваливается запах древесной стружки и собачьей шерсти. К нам подходит седая женщина в джинсах и фланелевой рубашке.

— Добро пожаловать в приют, — произносит она, уперев руки в бока. — Я Джиллиан, волонтер. Что привело вас к нам?

— Я получила разрешение взять щенка, — отвечаю, стараясь перекричать лай. — Вот, приехала за собакой.

Джиллиан указывает на здание за воротами.

— Все зарегистрированные собаки там. С документами и родословной. Их быстро разбирают. Прошлым вечером привезли роскошную португальскую водяную собаку. Разумеется, надолго она у нас не задержится. После того как Обама выбрала Бо, такая порода очень популярна.

— Мне не нужна породистая собака. Меня устроит и дворняжка.

— Что вы говорите? — Женщина удивленно вскидывает брови. — Дворняжки самые умные, только никогда не знаешь, что у них за родословная. Тогда трудно предугадать, каков будет характер, каких генетических заболеваний стоит остерегаться.

Похоже на мою собственную ситуацию.

— Ничего, я рискну.

Я нахожу его меньше чем за десять минут. Через металлическую решетку замечаю пушистую собачку, глаза как кофейные зерна, смотрят на меня восторженно и с мольбой.

— Привет, дружок! — Хватаю Брэда за рукав. — Познакомься с моей собакой.

Джиллиан отворяет клетку:

— Эй, Райли.

Райли выскакивает и начинает обнюхивать нас с Брэдом, виляя хвостом. Он словно приглядывается к новым приемным родителям.

Я беру его на руки, он извивается, стараясь облизать все мое лицо сразу, а я весело хохочу.

— Ты ему понравилась, — говорит Брэд, почесывая пса за ухом. — Он великолепен.

— Правда? — с гордостью произносит Джиллиан. — Райли полтора года, уже вполне взрослый. Мне кажется, что он помесь кокера и кудрявого бишона, может, еще немножечко от пуделя, если уж быть совсем точной.

В результате получилось очень милое создание.

— Зачем кому-то отдавать такую собаку? — удивляюсь я, поглаживая мягкую шерстку.

— Вы удивитесь, но истории всегда очень схожи. Переезд, маленький ребенок, новая квартира, где нельзя держать животных. Если я не ошибаюсь, хозяйка Райли собиралась замуж за человека, который не любил собак.

Мы с Райли составляем отличную пару: бездомные, потерявшие любимого человека, по крайней мере, того, кого считали любимым.

Пока я выписываю чек и занимаюсь оформлением, Брэд с интересом разглядывает плакат на стене.

— Послушай, — обращается он ко мне. — «Наш приют для бездомных животных считает своей целью покончить с насилием над животными и надеется, что подобные учреждения, выступающие против убийства, смогут помочь несчастным животным выжить в больших городах, таких как Чикаго».

— Круто, — говорю я, выводя дату на чеке.

Брэд приглядывается к картинке.

— Джиллиан, а вы и лошадей принимаете?

Замираю, не дописав последнюю цифру, и смотрю на него широко распахнутыми глазами.

— Конечно. А вам какая нужна?

Брэд пожимает плечами:

— В этом вопросе я совершенно невежественен. Не могли бы рассказать, какие у вас есть?

— Вы присматриваете для себя или для детей? — Джиллиан перелистывает страницы в журнале.

— Не стоит беспокоиться, Джиллиан, мы не собираемся покупать лошадь.

— Пока, — добавляет Брэд.

На мгновение в моей голове возникает видение, как ребенок — мой ребенок — катается верхом на лошадке. Но это возможно лишь через много лет.

— Нам еще надо все обсудить. — Многозначительно смотрю на Брэда: — Я не могу сейчас заботиться еще и о лошади.

— Вот она, — восклицает Джиллиан, указывая пальцем на фотографию. — Познакомьтесь, это Леди Лулу. Породистая кобыла пятнадцати лет. Она участвовала в скачках, но сейчас у нее артрит и много других проблем, так что хозяин решил от нее избавиться. — Она не сводит глаз с Брэда, понимая, что он единственный, кого может заинтересовать ее рассказ. — Лулу отличный вариант для недолгих прогулок и радости общения с животным. Она покладистая и добродушная, как ребенок. Посмотрите, какая красавица.

Отрываю чек и протягиваю Джиллиан.

— Благодарю вас, мы подумаем.

— Сейчас она в конюшне в Маренго, на ферме Пэддок. Вам обязательно нужно на нее посмотреть. Удивительная лошадь.


Мы едем на север по Стейт-стрит, Райли сидит в клетке-перевозке на заднем сиденье и неотрывно смотрит в окно, загипнотизированный шумной толпой, оживленным движением и рождественскими яркими гирляндами на деревьях. Поворачиваюсь назад и протягиваю руку:

— Тебе хорошо, малыш? Не волнуйся, мамочка рядом.

— Еще немного, Райли, и мы будем дома, — говорит Брэд.

Я улыбаюсь. Мы похожи на счастливых молодых родителей, возвращающихся домой из родильного дома со своим первенцем.

— Да, так вот, о лошади, — произносит Брэд, возвращая меня к действительности.

— Да, лошадь. Думаю, от выполнения этого пункта меня надо освободить.

— Что? Ты уже не хочешь иметь лошадь?

— Я городской житель, Мидар. Я люблю Чикаго, и мама отлично об этом знала. Зачем она оставила этот абсурдный пункт в моем жизненном плане?

— Отлично. Значит, ты хочешь, чтобы Леди Лулу отправили на живодерню?

— Прекрати. Я говорю серьезно. Я разузнала, сколько стоит содержание лошади. Это же целое состояние. Корм, уход и прочее. Получается сумма больше выплат по ипотеке. Ты представляешь, как эти деньги могли бы помочь «Джошуа-Хаус»?

— Твоя точка зрения мне ясна. Пусть это несколько расточительно, но не изменит твоего материального положения коренным образом. Ты только что продала машину, и деньги у тебя есть.

— Нет! Это деньги для Полонски. Деньги на моем счете и так тают на глазах.

— Ну, это временно. Ты скоро получишь наследство…

— Если получу! Кто знает, что меня ждет? Может быть, мне не удастся выполнить все пункты за год?

— Ладно. Давай сконцентрируемся пока на чем-то одном. В принципе ты согласна купить лошадь, так?

— Но у меня нет на нее времени. Ближайшее место, где можно держать лошадь, находится в часе езды.

Брэд напряженно смотрит прямо перед собой.

— Думаю, нам следует полностью доверять твоей маме. До сих пор ее интуиция нас ни разу не подвела.

— Но в данном случае речь не только обо мне — мы обязаны подумать и о животном, на заботу о котором у меня совершенно не останется времени. Одно дело собака, и совсем другое — лошадь.

— Хорошо, — согласно кивает Брэд. — Отложим этот разговор на некоторое время. Подождем, пока ты сможешь натянуть вожжи и обуздать свои страхи. Что ржать понапрасну.

С удивлением смотрю, как Брэд весело хохочет над своей шуткой.

— Прекрати резвиться, молодой жеребец, — парирую я, непроизвольно включаясь в игру.

— Хорошо сказано! У тебя появляются лошадиные чувства.

— А у тебя лошадиные мозги, — заявляю я, стараясь сохранить невозмутимый вид.

— Эй, давай выбирайся из седла на землю, — примирительно говорит Брэд.

— Лузер, — заявляю я, качая головой.


Брэд вносит Райли в холл маминого дома с таким лицом, словно держит на руках невесту. В другой руке у него сумка с собачьим кормом и прочими необходимыми вещами. Я тем временем зажигаю свет и включаю иллюминацию на елке. Комната светится десятками огней, запах хвои создает волшебную атмосферу Рождества.

— Какая красота, — восхищается Брэд, опуская Райли на пол.

Не растерявшись, пес несется к елке и начинает обнюхивать яркие коробки и пакеты с подарками.

— Райли, ко мне. Идем, я тебя накормлю.

Брэд наливает в одну миску воду, я же наполняю другую сухим кормом. Мы перемещаемся по кухне, как Джинджер и Фред, погруженные каждый в свое дело. Брэд вытирает ладони полотенцем, я мою руки над раковиной, и он протягивает мне полотенце.

— Выпьем вина? — предлагаю я.

— С удовольствием.

Достаю бутылку пино нуар и, повернувшись, замечаю, что Брэд разглядывает помещение с видом потенциального покупателя.

— Ты никогда не думала выкупить этот дом?

— Я его обожаю, но он принадлежит маме.

— Еще одна причина так поступить. — Брэд подходит к «острову» посредине кухни и опирается руками на столешницу. — Этот дом тебе очень подходит, так что, с моей точки зрения, это хорошая мысль.

От его слов на сердце проливается нектар.

— Спасибо.

— Подумай над этим.

— Не уверена, что когда-то смогу себе это позволить. Мне ведь надо выкупить доли братьев.

— Разумеется, после получения наследства у тебя будут на это средства.

— Ты забываешь, что мне еще надо влюбиться и завести детей. Возможно, мой любимый мужчина не захочет жить в мамином доме.

— Ему, несомненно, здесь понравится. Кстати, рядом есть парк, будет удобно, когда у тебя появятся дети.

Он говорит с такой уверенностью, что я почти верю.

— Мама никогда не рассказывала тебе, почему завещала нам с братьями не продавать дом в течение первого года? — спрашиваю я, протягивая ему бокал.

— Нет, но я полагаю, она подумала о том, что тебе надо будет где-то жить.

— Да, скорее всего.

— Возможно, она надеялась, что ты захочешь остаться здесь навсегда, ты ведь так любишь этот дом. — Брэд вращает бокал, любуясь переливами цвета напитка. — Именно поэтому Элизабет внесла пункт об ограничении в тридцать дней. Не хотела, чтобы все было слишком просто.

— Подожди… О чем ты?

— Забыла о завещании? Никто не имеет права жить в доме более тридцати дней. Помнишь?

— Нет, — честно признаюсь я. — Ты хочешь сказать, что я не могу здесь жить? Мне надо искать квартиру?

— К сожалению, да. Таково завещание Элизабет. У тебя ведь есть экземпляр?

— Я только что купила собаку. Представляешь, как сложно будет найти жилье, где разрешают держать животных? А мебель! Я ведь все отдала в «Джошуа-Хаус», а на новую у меня нет денег.

— Эй, подожди. — Брэд отставляет бокал и берет меня за руку. — Не паникуй. Смотри, на прошлой неделе ты провела ночь в «Джошуа-Хаус», поэтому сейчас отсчет только начинается. У тебя достаточно времени, чтобы подыскать жилье.

— Подожди. — Я резко вырываю руку. — Я правильно поняла, поскольку не жила здесь непрерывно, фактически прожила в доме всего шесть дней?

— Именно.

— Получается, если я буду уезжать на пару дней, например в «Джошуа-Хаус», срок можно значительно увеличить?

— Ну, не думаю, что…

На моем лице появляется счастливая улыбка.

— Получается, я могу остаться здесь на неопределенное время. Проблема решена!

Прежде чем Брэд успевает возразить, поднимаю бокал с водой:

— Выпьем!

— Да, но почему ты не пьешь вино?

— Последнее время стараюсь воздерживаться.

Брэд подносит бокал ко рту и тут же опускает.

— Я ошибаюсь, или ты говорила, что не очень хорошо чувствуешь себя в последние дни.

— Угу.

— И ты отказалась от алкоголя.

— Да, именно так, мистер Эйнштейн.

— Бог мой, да ты беременна.

— Думаю, что да, — смеюсь я. — Я купила тест, но боюсь проверять. Подожду до конца праздников.

— Боишься, что результат будет положительный.

— Нет! Боюсь, что отрицательный. Меня это убьет. Понимаешь, я представляла себе все не так. Я ведь не замужем. Конечно, я спрошу Эндрю, хочет ли он воспитывать ребенка вместе со мной, но не буду настаивать на материальной помощи. Все же это моя мечта. Как-нибудь воспитаю ребенка…

— О-го-го. Не спеши. Ты говоришь так, словно все уже определено. Не нужно ставить телегу впереди кобылы.

— Хватит этих глупых шуточек.

— Но я серьезно, Брет. Я понимаю, ты взволнована, но не торопись с выводами.

— Поздно. Кроме того, я не взволнована. Впервые после смерти мамы я, наконец, счастлива.


Мы берем бокалы и переходим в гостиную, где Райли немедленно занимает место перед камином. Брэд с многозначительным видом достает розовый конверт и садится на диван. Пункт под номером шесть жизненного плана.

— Посмотрим, что думает по этому поводу твоя мама?

— Посмотрим. — Я опускаюсь в кресло напротив и поджимаю ноги.

Похлопав себя по карманам рубашки, Брэд восклицает:

— Черт, забыл очки.

Я встаю и достаю из секретера мамины очки в оправе цвета фуксии и лаванды.

— Прошу.

Брэд морщится, но водружает очки на нос.

Стоит мне бросить на него взгляд, как я покатываюсь от смеха.

— Господи. Тебе идет эта веселенькая оправка!

Брэд хватает меня и валит на диван, заломив назад руку, и приставляет кулак к голове.

— Значит, тебе смешно? — спрашивает он с напускной серьезностью.

— Хватит, — кричу я, хохоча еще громче.

В результате мы оказываемся оба на диване, рядом друг с другом, да еще рука Брэда крепко обхватывает меня за шею. Скорее всего, другая женщина поспешила бы встать, памятуя о том, что этот мужчина совсем недавно расстался с любимой девушкой. Но не я. Я остаюсь лежать.

— Ладно, — говорит Брэд, переводя дыхание. — Будем вести себя прилично. — Правой рукой он берет конверт и умудряется его вскрыть.

Я прижимаюсь к нему и киваю.

— Давай, бабуля, читай.

Брэд фыркает и начинает:

— «Поздравляю с новым питомцем, родная! Я очень за тебя рада. В детстве ты обожала животных, но позже, уже во взрослой жизни, глубоко спрятала свою любовь. Не уверена, но у меня есть предположения о причинах».

— Эндрю был помешан на чистоте, и она это знала.

— «Помнишь ту потерявшуюся колли, которую мы подкармливали, когда жили на Роджерс-Парк? Ты назвала его Лерой и умоляла позволить оставить собаку. Я сама много раз просила об этом Чарльза, но он был непреклонен. Он терпеть не мог собак в доме, говорил, что они вонючие».

Я выхватываю письмо из рук Брэда и перечитываю последние предложения.

— Может, мама права, и я действительно нашла мужчину, похожего на Чарльза, чтобы хоть на этот раз добиться его любви?

— Хорошо, что ты поняла это. — Брэд обнимает меня за плечи. — Ты никогда не должна просить мужчину — Чарльза Боулингера или любого другого — доказать, что тебя можно любить.

Я мысленно погружаюсь в осмысление сказанного Брэдом.

— Да, — вздыхаю я после паузы. — Мамина тайна сделала меня свободной. Ах, если бы только она рассказала мне раньше.

— «Заботься о своей дворняжке — ведь это дворняжка, верно? Позволишь ему спать с тобой? Если да, то советую снять с кровати пуховое одеяло. Его чистка стоит немалых денег.

Наслаждайся новой дружбой, родная моя.

Мама».

Опять выхватываю письмо и перечитываю.

— Она знала, что я буду жить в ее доме. Разве такое возможно?

— Понятия не имею. Может, она просто выстроила логическую цепочку?

— Логическую цепочку?

— Смотри, Эндрю не любит собак, а раз ты завела собаку, значит, живешь не в квартире Эндрю. А если ты живешь не с Эндрю, значит, можешь быть только здесь.

— Видишь, — торжествую я, — мама хотела, чтобы я здесь жила. Этот пункт о тридцати днях был случайной ошибкой.

Господи, кого я обманываю!

* * *

Мы с Брэдом лежим на диване, вытянув ноги на журнальный столик, на экране бегут титры фильма «Белое Рождество». Брэд одним глотком допивает вино и смотрит на часы.

— Пора идти. — Встает и потягивается. — Обещал маме встать завтра пораньше. До Рождества три дня, она ждет меня, чтобы вместе нарядить елку.

Завтра в старом кирпичном доме в Шампани Брэд и его мама будут суетиться вокруг рождественской елки и делать вид, что не замечают, что одного члена семьи больше с ними нет.

— Прежде чем уйти, ты должен получить свой подарок.

— Ох, зачем ты так беспокоилась. — Брэд протягивает ко мне руки. — Ну, раз уж ты его купила, давай смотреть вместе. Давай! Давай!

Нахожу под елкой прямоугольную коробку. Брэд открывает ее и замирает.

— Красота, — шепчет он, вытаскивая на свет деревянный корабль.

— Я подумала, что просто необходимо, чтобы ты стоял у руля моей жизненной лодки.

— Ты предусмотрительная, — улыбается Брэд и целует меня в лоб. — Но на капитанском мостике должна быть ты, я лишь член команды, — мягко замечает он. — Подожди.

Брэд убегает в холл и, вернувшись, протягивает мне маленькую серебристую коробочку:

— А это тебе.

На красном бархате лежит золотой кулон в форме парашюта.

— Пусть приземление всегда будет для тебя успешным.

— Очень красивый. — Касаюсь кулона кончиком пальца. — Спасибо. И спасибо тебе, что был рядом все эти месяцы, без тебя я бы не справилась.

Он смотрит на меня с улыбкой и треплет волосы, но глаза остаются грустными.

— Ерунда, ты справилась бы и сама. Но я был рад оказаться тебе полезным.

Внезапно он склоняется ко мне и целует. Это не похоже на наш привычный поцелуй на прощание, и у меня перехватывает дыхание. Он слишком много выпил, и мы, два одиноких человека с разбитыми сердцами, можем наделать сегодня немало глупостей. Несколько поспешно я прохожу к входной двери и достаю из шкафа его пальто.

— Счастливого Рождества, — весело произношу, стараясь не выдать своих чувств. — Обещай, что позвонишь сразу, как только будут новости о моем отце.

— Обещаю, — отвечает Брэд, но вместо того, чтобы надеть пальто, стоит и смотрит на меня, затем проводит пальцами по моей щеке. Нежный взгляд ласкает меня, и я непроизвольно целую его в щеку.

— Желаю тебе счастья.

— И тебе, — шепчет он и делает еще один шаг.

Внутренне сжавшись, я напоминаю себе, что Брэд только что расстался с Дженной, но глаза его смотрят на меня так, словно мы впервые встретились.

— Иди ко мне, — хрипло произносит он, и сердце мое падает в пропасть.

Берегись, ты можешь лишиться дорогого друга. Он чувствует себя одиноким. Ему больно. Он скучает по Дженне.

Отмахнувшись от всех доводов, делаю шаг ему навстречу.

Брэд заключает меня в объятия и втягивает воздух, словно хочет вдохнуть в себя всю меня. Я ощущаю близость его тела, напряжение каждой мышцы. Закрываю глаза и склоняю голову ему на грудь, где часто-часто бьется сердце. Игнорируя все разумные предостережения, вдыхаю еловый запах и прижимаюсь ближе. Его пальцы перебирают мои волосы, губы почти касаются уха. Господи, как же давно меня никто не целовал вот так. Медленно поднимаю голову и вглядываюсь в лицо, в горящие страстью глаза. Брэд наклоняется и целует меня в губы. Сладкий вкус кружит голову.

Вняв, наконец, голосу разума, я отстраняюсь от него.

— Не надо, Брэд, — шепчу я, все же надеясь, что он меня не слышит. Я хочу быть рядом с этим мужчиной, но сейчас это было бы неправильно. Он только что расстался с Дженной и должен пережить разрыв, прежде чем увлекаться другой женщиной.

Брэд опускает руки, отступает назад и трет пальцами лоб. Лицо его покрывается красными пятнами, и я не могу понять, от возбуждения это или от смущения.

— Мы не должны, Брэд. Еще слишком рано.

Его лицо обволакивает печаль, внезапная улыбка получается грустной. Брэд наклоняется и целует меня в лоб.

— И почему ты такая разумная?

Я улыбаюсь тому, сколько в этих словах трогательной чувственности.

— Спокойной ночи, Брэд.

Стоя на крыльце в одних носках, я смотрю ему вслед, пока виден силуэт. Как бы трудно мне ни было, следует признать, что я поступила правильно. Брэд не готов к новым отношениям.

Я возвращаюсь в дом и запираю дверь. Вместо привычной тоски, охватывавшей меня одинокими вечерами в квартире Эндрю, сегодняшний вечер озарен лучиком надежды. Даже если Брэд не способен полюбить меня, чувства, пробудившиеся во мне сегодня, подтвердили, что я еще способна любить. Я смотрю на спящего на ковре Райли и думаю, что теперь у меня есть собака, а в следующем году будет и ребенок! Провожу рукой по плоскому животу и представляю, как через пару месяцев буду покупать одежду для беременных, и счастье переполняет меня настолько, что едва не лопается сердце.


Рождественское утро начинается с требовательного лая Райли, отдающегося у меня в груди.

— Счастливого Рождества, малыш Райли, — говорю я, почесывая голову, и перед глазами сразу возникает огромный список дел, необходимых для достойной организации семейного ужина. От внезапного спазма в животе перехватывает дыхание. — Пора приниматься за работу, Райли. У нас куча дел.

Новая волна боли заставляет меня согнуться пополам. Через несколько минут поднимаюсь с кровати, боль немного утихает. Я накидываю халат и собираюсь уходить, когда случайно оборачиваюсь и вижу на простыне это.

Огромное кровавое пятно.

Глава 17

Какое-то время я отказываюсь понимать, что происходит, просто стою у кровати и смотрю на пятно. Лишь через несколько мгновений, задыхаясь, судорожно делаю вдох и падаю на колени, обхватив голову руками. Рядом вертится Райли и тычет холодным носом мне в руки. Мне нечего ему дать, у меня ничего нет. Только пустота.

Минут через десять прихожу в себя и срываю с кровати простыню. Грудь разрывают рыдания, воздух наполняется громкими воплями. Лицо становится липким от пота и слез. Бросаю простыню в корзину для белья и, подхватив ее, подхожу к окну. Меня приветствует прекрасное рождественское утро, пейзаж напоминает картину Нормана Рокуэлла. Жаль, что я не могу оценить всю эту красоту. Душа моя, как и чрево мое, пуста.


Весь долгий день Рождества я проживаю как под анестезией. Эмма и Тревор очарованы моим новым питомцем, а втроем любая игра кажется веселее. Я же взираю на мир равнодушно, ни веселье, ни вкусная еда не зарождают во мне ответного восторга. Кэтрин кладет себе по одному кусочку с каждого блюда, в то время как другие едят с большим аппетитом.

Потеря не существовавшего ребенка мысленно возвращает меня к кончине мамы, и я вновь скорблю о ее смерти. Третий раз за вечер я поднимаюсь наверх и брызгаю в лицо холодной водой, чтобы хоть немного прийти в себя.

Я мечтала об этом ребенке, была уверена, что он есть. И мама… она должна быть рядом, черт возьми! Она всегда обожала праздники, неужели она не заслужила прожить еще одно Рождество.

В прошлом году этот праздник был традиционно веселым, ведь мы даже не представляли, что ждет нас в будущем. Если бы я только знала, что это мое последнее Рождество с мамой, я бы подарила ей нечто особенное, что навсегда осталось бы в ее сердце, а не электрогриль «Уильямз-Сонома». Но даже при виде него лицо мамы засветилось счастьем, словно она всю жизнь ждала именно такого подарка. Помню, как она крепко обняла меня и прошептала: «Ты умеешь меня порадовать, дорогая моя девочка».

Воспоминания вырываются из меня и проливаются потоком слез. Мне очень нужна сейчас мамина поддержка, я могла бы рассказать ей о ребенке, которого потеряла, так и не обретя. Мама успокоила бы меня, обязательно сказала, что в жизни еще будут солнечные дни.

— Брет, — слышу я голос Джоада за дверью. — Эй, Брет, ты здесь?

— Да, — отвечаю я, с трудом делая вдох.

— Тебе звонят.

Поднимаюсь с холодного пола и утираю нос. Интересно, кто это может быть? С Кэрри я болтала минут двадцать вчера вечером, видимо, это Брэд, беспокоится, как у меня дела, или решил извиниться за свое «распущенное» поведение. Выхожу из ванной комнаты и иду по коридору, где меня уже ждет Тревор с трубкой в руках.

— Слушаю, — произношу я и, не удержавшись, треплю племянника по голове.

— Брет?

Голос незнакомый.

— Да.

Пауза слишком долгая, и я решаю, что звонок прервался.

— Слушаю вас, — повторяю я.

Мужской голос, срывающийся от волнения, наконец, продолжает:

— Это Джон Мэнсон.

Глава 18

Со всех ног я бросаюсь в мамину спальню, запираю за собой дверь и опускаюсь на пол.

— Добрый день, Джон, — говорю я, удивляясь тому, что могу говорить. — С Рождеством.

Он тихо смеется:

— И тебя с Рождеством.

— Тебе, конечно, все кажется странным, я-то уже успела свыкнуться с этой мыслью. Мамин дневник я нашла два месяца назад.

— Да. Но знаешь, в то же время это здорово. Жаль, что Элизабет мне не сообщила, но я ее понимаю.

Понимаешь ли? Но я не задаю этот вопрос. Разговор об этом может подождать. Настанет день, мы сядем рядом, возьмем друг друга за руки или он обнимет меня за плечи и тогда…

— Где ты живешь?

— В Сиэтле. У меня небольшой магазин «Мэнсон мьюзик». Пару раз в месяц даже даю концерты.

Я расплываюсь в улыбке. Не могу представить, что мой отец настоящий музыкант.

— Расскажи мне еще что-нибудь. Мне все интересно.

— Обязательно, — смеется Джон. — Но я сейчас спешу…

— Извини, — спохватываюсь я. — Разумеется, сегодня Рождество. Буду рада в ближайшее время с тобой увидеться. Ты не мог бы приехать в Чикаго? У меня отпуск до начала следующего года.

— Понимаешь, я очень хочу, но время совсем неподходящее. У меня есть дочь, ей двенадцать. Ее мать переехала в Аспен, а она живет со мной.

— Так у меня есть сестра? — Странно, подобного не было в моем плане отношений с отцом. — Потрясающе. Как ее зовут?

— Зои. Она действительно потрясающая. Так вот, дело в том, что у нее начался кашель, боюсь, она простудилась, так что ни о какой поездке не может быть и речи.

Ладно. Значит, Джонни суперзаботливый папочка. Как мило.

— Плохо, — говорю я вслух. — Надеюсь, она скоро поправится.

— Да, надо срочно начинать лечение, пока не стало хуже.

— Да, конечно. Ну, тогда я могла бы приехать в Сиэтл. Тогда Зои не придется никуда ехать и…

— Я ценю твое предложение, но сейчас не самое лучшее время. Зои не стоит бывать среди людей, надо быть осторожнее, иначе она окажется в больнице.

С простудой? Сердце сжимается. Мой отец ищет повод избежать встречи. Он не хочет меня видеть.

— Хорошо. Тогда в другой раз. Зои сейчас важнее.

— Да, пожалуй, пойду к ней. Знаешь, Брет, я рад, что ты есть. С нетерпением жду встречи. Мы ее просто немного откладываем. Ты ведь понимаешь?

— Разумеется. Передавай Зои привет и пожелание скорейшего выздоровления.

Кладу телефон на пол. Наконец-то я нашла отца. Еще и сестру в придачу.

Почему же я чувствую себя еще более одинокой?


Возвращаюсь в гостиную, где наталкиваюсь на обращенные ко мне вопросительные взгляды.

— Это мой отец, — бодро заявляю я. — Джон Мэнсон.

Шелли первая приходит в себя.

— И как он?

— По-моему, он классный. Добрый, это точно.

— Где он живет? — интересуется Джоад.

Я сажусь на пол перед камином и обхватываю колени руками.

— В Сиэтле. До сих пор пишет музыку. Классно, правда?

— Вы собираетесь встретиться? — Это опять Шелли.

— Позже. Но скоро.

— Пригласи его в Чикаго, — советует Джей. — Мы его встретим.

— Обязательно. — Я тянусь к Райли и глажу его по голове. — Как только поправится его дочь. Она простудилась. Невероятно. У меня есть сестра!

Джоад берет бокал с мартини.

— Так у него есть настоящая семья?

От его вопроса у меня перехватывает дыхание.

— Что значит настоящая?

— Ничего, просто…

— Джоад имеет в виду семью, с которой он живет, — вступает Кэтрин.

Джей садится рядом со мной и обнимает за плечи.

— Ты тоже его настоящая семья, Брет, но лучше ко всему быть готовой. Твои отношения с Джонни сейчас, когда тебе тридцать четыре, будут не обычными отношениями отца с дочерью. Он никогда не укладывал тебя спать, ты не забиралась в его постель ночью, если приснился кошмар…

И он никогда не переживал, когда у меня начинался насморк.

— Именно, — кивает Джоад. — У нас в офисе есть женщина, она отдала сына в приемную семью. Когда он нашел ее спустя девятнадцать лет, это было ужасно. У нее двое маленьких детей, и тут какой-то чужой человек вторгается в их жизнь. Она совершенно не ощущала связи с ним. — Он качает головой, словно разгоняя мрачные мысли. — Конечно, не обязательно, что так будет и с вами, но…

Все вокруг заволакивает туманом. Отец, которого я столько искала, не хочет меня видеть. У него есть дочь, настоящая дочь, которую он любит. А я для него микроб, способный навредить им обоим. Мама поэтому ничего мне не рассказывала? Предполагала подобное развитие событий?


В девять часов вечера, измотанная и уставшая, стою у входной двери, наблюдая, как родственники покидают дом.

Джоад и Кэтрин уходят последними, и Джоад неуверенно топчется в холле. Наконец, он протягивает Кэтрин ключи от машины:

— Иди, дорогая, я сейчас.

Мы остаемся вдвоем.

— Я хотел спросить, как долго ты собираешься жить здесь, в мамином доме?

Интонации брата заставляют меня волноваться.

— Я… я пока не знаю. Сейчас мне больше некуда идти.

Джоад напряженно трет подбородок.

— Мама поставила условие, что срок не будет превышать тридцати дней, а ты здесь уже со Дня благодарения.

— Да. — Я непроизвольно отступаю назад от удивления. — Но в завещании говорится о тридцати днях подряд, а я провожу каждый понедельник в «Джошуа-Хаус».

Выражение лица его остается серьезным, но в глазах сверкают веселые смешинки, отчего я ощущаю себя полной идиоткой.

— И что? Ты хочешь сказать, что каждую неделю начинается новый отсчет?

Именно это я и хочу сказать, но понимаю, что Джоад со мной не согласится.

— Что тебе нужно, Джоад? Я живу на зарплату учителя, наследства не получила, да еще лишилась всей мебели.

— Ладно, ладно. — Он примирительно вскидывает руки. — Забудем об этом. Я полагал, ты захочешь в точности соблюсти все мамины условия. Хорошо, живи сколько хочешь, мне все равно. — Поспешно чмокает меня в щеку. — Спасибо за прекрасный вечер.

Я с силой захлопываю за ним дверь, но она такая массивная, что удара не получается. Тогда я отхожу подальше, размахиваюсь и швыряю в дверь туфлю.

— Будь ты проклят, Джоад!

Ко мне бросается встревоженный Райли.

— Ну что? — Я сажусь рядом и поглаживаю его мягкую шерстку. — Теперь нам придется искать квартиру, куда пустят двух несчастных бездомных.

Я полностью истощена эмоционально, я способна только лежать на роскошном постельном белье в маминой кровати и плыть в страну своих грез. Однако и это не доставляет мне удовольствия, мысли путаются, я попеременно думаю то об отце, то о своей неспособности зачать ребенка, потом о контроле места моего проживания со стороны родственников. Внезапный всплеск чувств к незнакомой мне сводной сестре сменяется ревностью и ненавистью к себе.

Переворачиваюсь на другой бок и снова думаю о Джоаде. Я перебираю каждое сказанное им слово, каждое обвинение в мой адрес и резко вскакиваю с кровати.

Нахожу ноутбук на столе в кухне и открываю сайт с объявлениями. Через десять минут ко мне приходит болезненное осознание того, что мои скудные доходы и новый пушистый друг станут значительным препятствием на пути поиска жилья. Пропускаю страничку с предложениями, превышающими размер моего месячного жалованья, еще раз просматриваю параметры поиска и прихожу к выводу, что вполне могу обойтись без второй спальни. Однако и на такие квартиры цены слишком высоки. Остается единственный выход — переехать в южную часть города. Привычные районы, где я прожила всю жизнь, теперь мне не по карману. Какое мне сейчас дело до того, что все мои знакомые и друзья живут на севере от Луп?[11]

Завожу новые параметры и понимаю, что была права, на юге цены значительно ниже, но… все же не для учителя, работающего первый год. Впрочем, если не использовать накопления из пенсионного фонда и деньги со счета, единственный вариант — переехать на юг от автострады Эйзенхауэра в район, где я никогда не предполагала жить.

Нет, я на такое не способна! Как я буду жить в совершенно чужом для меня месте — средоточии преступности и порока. Я совершенно растеряна. О чем только думала моя мама?

Глава 19

Едва солнце поднимается над горизонтом, я, с красными глазами и помятым лицом, вскакиваю с постели и начинаю собираться, чтобы отвезти Санкиту на консультацию к доктору Чан.

Утро холодное и промозглое, одно из тех, что вы воспринимаете по звукам, а не по изображениям, — скрип снега под ногами, треск ледяных глыб на озере Мичиган и равномерный гул печки. Санкита сидит рядом на пассажирском сиденье, одетая в велюровый костюм и куртку с отороченным искусственным мехом капюшоном.

— Если верить журналу «Ю Эс ньюс», — говорю я, — в больнице при Чикагском университете одни из лучших специалистов в нефрологии.

Санкита опускает козырек от солнца и откидывается назад.

— Все равно не понимаю, зачем вам это надо. Вам что, заняться нечем?

— Я беспокоюсь за тебя. — Вижу круглые глаза Санкиты, но продолжаю: — Я понимаю, ты мне не веришь, не доверяешь моим словам, но это правда. Если человек о ком-то беспокоится, он хочет ему помочь.

— Но мне не нужно помогать. Ребенок родится, и мне станет лучше.

— Верно. — Как бы я хотела, чтобы так и было.

Лицо Санкиты кажется восковым при ярком утреннем свете, и, судя по размеру ее живота, она не набирает достаточный вес.

— Ты уже выбрала имя для малыша? — Я стараюсь уйти от неприятной темы.

— Угу. Назову в честь младшего брата.

— Ты очень любишь брата?

— Любила. Он был очень умный.

— Был?

— Он умер.

— О, дорогая, прости. — Я недавно усвоила, что Санкита предпочитает отмалчиваться, когда разговор заходит о ее жизни.

Какое-то время мы едем молча, но, к моему удивлению, девочка продолжает:

— Я тогда была в шестом классе, а Деонте и Остин совсем маленькими. Они одни оставались дома, мы все ходили в школу. Ну вот, они захотели есть, Деонте полез на верхнюю полку за хлопьями.

От предчувствия волосы встают дыбом, но я не успеваю ее остановить. На этот раз у меня нет желания слушать историю до конца.

— Он не знал, что плита включена, его пижама загорелась, а Остин не смог ничего сделать.

Санкита замолкает и смотрит в окно.

— Я до сих пор злюсь на мать. Правда, те люди, из участка, сказали, что она не виновата. Но я-то знаю, почему она не проснулась, когда братья кричали. Я вернулась из школы и все выбросила в унитаз, не хотела, чтобы нас отдали в детский дом. Теперь и сама вот думаю, зачем я это сделала.

Я едва могу дышать от шока. Что это было? Марихуана? Кокаин? В любом случае я не буду ее расспрашивать.

— Мне жаль, что так случилось, милая, — с трудом произношу я. — Теперь Деонте опять будет жить. Ты молодец.

— Угу, только не Деонте. Я назову ребенка Остин. С той поры он сам не свой. Мама убедила его, что это он во всем виноват. Он всегда такой тихий. Школу бросил в четырнадцать, а два года назад пытался застрелиться из пистолета дяди. После смерти Деонте ему жить совсем невмоготу.


Кроме медсестер и женщины за стойкой регистрации, в офисе доктора Чан никого нет. Санкита заполняет необходимые бумаги.

— Санкита Белл, — выкрикивает медсестра, открывая дверь в кабинет.

Она встает и поворачивается ко мне:

— Вы пойдете?

Я откладываю в сторону журнал.

— Думаю, не стоит. Подожду тебя здесь.

Она молчит, потупив глаза.

— Впрочем, если хочешь, я могу зайти. Решать тебе.

— Так было бы лучше.

Я не верю своим ушам. Санкита хочет, чтобы я была рядом. Решительно встаю, кладу руку ей на плечо, и мы проходим за медсестрой в смотровой кабинет. Санкита переодевается в зеленую рубашку и садится на кушетку, прикрыв простыней голые ноги. С убранными в хвост волосами, без следов косметики на лице она похожа на ребенка, пришедшего на прием к педиатру. Раздается стук в дверь, и появляется доктор Чан. Она здоровается с Санкитой и поворачивается ко мне:

— А вы?

— Я Брет Боулингер, учительница Санкиты — и подруга. Ее мама живет в Детройте.

Врач кивает, несколько смущенная моим ответом. После долгого осмотра, изучения анализов и подробных расспросов доктор Чан снимает резиновые перчатки.

— Буду ждать вас в кабинете в конце коридора.

* * *

После того как мы располагаемся перед сидящим за столом врачом, она без лишних предисловий переходит к делу:

— Ситуация очень непростая, Санкита. Беременность все значительно усложняет, нагрузки отрицательно сказываются на почечной деятельности. Если почки не функционируют должным образом, в организме накапливается калий, я подозреваю, что в твоем случае так и происходит. Как следствие, возможна остановка сердца. — Она перебирает какие-то бумаги на столе, и я не могу понять, связано ли это с замешательством или нетерпением. — Ты должна будешь прийти еще раз, когда будут готовы результаты лабораторных исследований, но время имеет существенное значение. Я настоятельно рекомендую прервать беременность как можно скорее.

— Что? Нет! — Санкита поворачивается ко мне с таким видом, словно я ее предала. — Нет же!

Я сжимаю ее руку и обращаюсь к врачу:

— Санкита уже на втором триместре, доктор Чан.

— Прерывание беременности на позднем сроке проводится в случае возникновения угрозы жизни матери. Ваш случай именно такой.

Санкита вскакивает с места с явным намерением закончить разговор, я же продолжаю, не обращая внимания на ее поведение:

— Каковы прогнозы в случае ее отказа?

Доктор Чан смотрит прямо мне в глаза:

— Пятьдесят на пятьдесят. Для ребенка процентов тридцать.

Она не говорит «на выживание», этого и не требуется.


Санкита сидит в моей машине и смотрит в окно. Выражение ее лица совершенно непроницаемо, но я понимаю ее чувства.

— Я туда больше не пойду. Никогда. Эта женщина хочет убить моего малыша. Я не позволю.

— Милая, она не этого хочет, она желает тебе добра. Твоя жизнь в опасности, ты это понимаешь?

— А вы понимаете? — Она резко поворачивается ко мне. — У вас нет детей, не вам указывать мне, что делать!

Сердце сжимает железными тисками. Я вспоминаю красное пятно на простыне и стараюсь взять себя в руки.

— Ты права. Прости меня.

Мы проезжаем несколько миль в полном молчании, и лишь на Кэролл-авеню Санкита вновь поворачивается в мою сторону:

— Вы тоже хотели ребенка, да?

По ее тону понятно, что мне уже поздно задумываться о детях, остается лишь сожалеть об упущенной возможности. Для нее, в свои тридцать четыре, я почти старуха.

— Да, я хотела — хочу иметь детей.

— Вы были бы хорошей матерью?

Вывод Санкиты кажется мне одновременно трогательным и жестоким. Я глажу ее по руке, и на этот раз она не вырывается.

— И ты будешь, когда вылечишься, и с почками все будет хорошо. Но сейчас, Санкита… Мне будет больно тебя потерять.

— Мисс Брет, разве вы не понимаете? У меня никакой жизни не будет, если я не рожу этого ребенка. Я лучше сама умру, чем убью малыша.

Любовь, за которую можно отдать жизнь. Санкита нашла ее. И эта любовь может ее убить.


В десять часов утра я уже высаживаю Санкиту у «Джошуа-Хаус». Я планировала провести с ней все утро, позавтракать в кафе, пройтись по магазинам и купить что-то для ребенка, но настроение девочки не позволяет мне даже заговорить об этом.

Выезжая на улицу, краем глаза замечаю листы на заднем сиденье, распечатанные мной во время ночных поисков жилья. Останавливаюсь и просматриваю объявления, вспоминая о квартире в кирпичном доме в районе Пилсен. Может, мне стоит хотя бы взглянуть на нее? Тогда я с чистой совестью смогу сказать Джоаду и Кэтрин, что подбираю варианты.

Отмечаю шесть объявлений в районе «маленькой Италии» и четыре в Университетской деревне. Все же Пилсен намного привлекательнее. Куда же подевался этот листок, я точно помню, что распечатывала. Странички расползаются по коленям, как беспризорные дети. Черт, почему у меня никогда ничего не получается?

Мысленно подбадриваю себя, что Пилсен удобен, близко до работы и «Джошуа-Хаус», но настроение не становится лучше. Пейзаж довольно угрюмый, мрачный, отовсюду веет опасностью. Подъезжаю к «маленькой Италии» и оглядываю дома, сверяясь с адресом. Наконец, нахожу блочный дом, окна вразнобой заколочены досками, отчего дом похож на одноглазого человека с черной повязкой. Господи, да это же кадры из фильма ужасов. Мое негодование растет, когда я проезжаю дальше по Лумис-стрит и вижу еще одну надпись «Сдается» во дворе дома, заваленного всевозможным хламом, начиная от старых покрышек и заканчивая ржавой гладильной доской. Вот это уготовила мне мама? Не знаю, какое чувство сейчас сильнее — боль, обида или ярость. Скорее всего, все три.


В пять часов вечера в канун Нового года я сижу у окна в мамином доме с пакетиком «M&M's» в руках. Солнце готовится уступить место луне, подходит время ежегодного празднества. Под ногами крутится Райли, я разговариваю с Кэрри по телефону, сообщая ей о встрече Санкиты с врачом и допросе Джоада по поводу жилья.

— Да, вчера вечером опять звонил Джонни, но разговаривали мы только о Зои. Ей стало хуже, и он очень переживает. Знаешь, я чувствую себя обманутой.

— Когда Зои поправится, он сможет уделить тебе внимание. Поверь мне. Я знаю, что такое больной ребенок. Весь твой мир заполняется только его проблемами.

Я открываю рот, чтобы сказать, что ничего страшного не происходит, это обычная простуда, но в последнюю минуту сдерживаюсь. Санкита права. У меня нет детей, и я ничего не понимаю.

— А как твои ребята? — спрашиваю я.

— Отлично. Тейлор танцевала в четверг вечером на концерте. Я отправлю тебе видеоролик. Она самая высокая во втором ряду, та, что постоянно сбивается с ритма. Как я когда-то.

Мы весело смеемся над воспоминаниями.

— Какие планы на вечер? — интересуется Кэрри.

— Никаких. Шелли и Джей ушли на крутую вечеринку, я предлагала им посидеть с детьми, но они решили оплатить няню. Я взяла самый старый фильм с Мэг Райан, который только смогла найти. «Неспящие в Сиэтле». Не хочешь посмотреть?

— Если это тот, в котором Гарри встретил Салли, то с удовольствием.

— Взяла первое, что попалось под руку.

Мы опять смеемся.

— О, Бретель, как я по тебе соскучилась. Мы приглашены на вечеринку к коллеге Стеллы. Откровенно говоря, я променяла бы эту компанию на вечер с тобой. Знаешь, иногда я тебе завидую.

— Не стоит. Завидовать нечему. — Горло сдавливают спазмы. — Я устала быть одна. Порой иду по улице, вижу счастливые пары, иногда с колясками, и чувствую себя такой старой. А что, если я никогда никого не встречу? И у меня не будет детей? Соседские ребятишки будут с опаской пробегать мимо моего дома, косясь на одинокую странную женщину? — Всхлипываю и утираю нос. — Господи, я так и умру одна в этом мамином доме.

— Не получится. Ты не имеешь права там жить, забыла? Скорее всего, ты умрешь в одиночестве в дешевой квартирке.

— О, еще лучше.

— Все будет хорошо, — смеется Кэрри. — Бретель, тебе тридцать четыре, не девяносто четыре, еще есть время встретить любимого мужчину. — Кэрри молчит несколько секунд и добавляет: — Хотя я думаю, что ты уже встретила.

— Да? И кто же это?

— Адвокат твоей мамы.

— Брэд? Ерунда.

— Но ты думала об этом? И не лги мне.

Вздыхаю и кладу в рот карамельку.

— Ну, может быть. — Рассказываю Кэрри о нашей последней встрече с Брэдом, когда он сделал попытку меня соблазнить. — Они с Дженной решили расстаться на время. Он выпил, чувство одиночества обострилось. Мы могли бы все испортить.

— Его роман с Дженной то затухает, то разгорается, и так уже несколько месяцев. Ты сама мне рассказывала. Послушай, я тут подумала, ты не догадываешься, почему твоя мама наняла нового молодого адвоката вместо пожилого, которого знала много лет?

— И почему же?

— Думаю, она надеялась, что у вас с Брэдом что-то получится.

— Ты считаешь, мама хотела, чтобы мы с Брэдом были вместе?

— Да.

Я вспыхиваю от радости, словно вижу солнечный свет, развеявший тьму хмурого дня. Как я сама не догадалась? Мамы выбрала Брэда Мидара своим душеприказчиком, отказавшись от услуг мистера Голдблата, будучи уверена, что мы влюбимся друг в друга. Она организовала целый спектакль, чтобы подтолкнуть меня к отношениям с мужчиной, которого знала и уважала. Получается, красный блокнот не единственный мамин подарок!


Я смотрю на телефон и мысленно подбираю верные слова, уже в сорок седьмой раз пытаясь выстроить фразу. Руки трясутся, но внутренне я на удивление спокойна. Я не одинока. Мама была со мной все это время, теперь я это понимаю. Прикасаюсь к парашюту на шее, чтобы заручиться гарантией успешного приземления. Выдохнув, набираю номер, и он отвечает мне после третьего звонка.

— Это я.

— Привет. Что-то случилось? — Голос звучит неуверенно, и я представляю, как он тянется к часам, чтобы узнать время. Меня распирает желание пошутить на тему того, что только такие неудачники, как мы, встречают Новый год в одиночестве. Но я сдерживаюсь, сочтя шутку неуместной.

— Не желаешь, чтобы кто-то составил тебе компанию?

Мой намек невозможно не понять, но он молчит, отчего сердце падает. Я уже готова рассмеяться и сказать, что пошутила, но слышу голос, мягкий, согревающий, как бокал шерри промозглым вечером.

— Я бы не возражал.


С неба падают мелкие хлопья снега, будто наверху просеивают муку. Я сворачиваю на Окли и еду в мягком свете фонарей по тихой улице. К своему удивлению, сразу нахожу место для стоянки совсем рядом с его домом. Сочтя это хорошим знаком, выхожу из машины и почти бегом направляюсь к входу. Все правильно, все так и должно быть. Мы вместе выполним все пункты жизненного плана, включая покупку лошади. Даже ложная беременность кажется мне сейчас подарком. Брэд будет прекрасным отцом, намного лучше Эндрю. Меня переполняет желание скорее вступить в новый год, в новую для меня жизнь.

У самого крыльца замираю, расстроенная внезапной догадкой: что, если и я, и Кэрри ошиблись? Кровь с шумом приливает к голове, но я заставляю себя дойти до квартиры. Дверь мгновенно открывается, и на пороге появляется он. Даже в джинсах и рубашке нараспашку он выглядит настолько соблазнительно, что мне хочется броситься ему на шею.

Дверь захлопывается, и он прижимает меня к стене и начинает целовать мои щеки, глаза, губы.

От него так вкусно пахнет бурбоном, что мне хочется испить этот вкус до дна. Я глажу его волосы, мягкие и густые, они на ощупь именно такие, как я себе представляла. Его руки изучают мое тело, проникают под свитер, касаясь кожи, отчего я сразу покрываюсь мурашками.

Свитер летит в сторону, его руки лежат на моей груди.

— Боже, какая ты красивая, — шепчет он, касаясь губами моей шеи.

Я сгораю в огне. Дрожащими пальцами нащупываю кожаный ремень, расстегиваю и перехожу к пуговицам на джинсах.

В соседней комнате звонит телефон, но ничто не может оторвать его от моей груди.

Внутренний голос подсказывает мне, что, скорее всего, это Дженна, и Брэд это знает.

— Не обращай внимания, — шепчет он, но движения сразу становятся неуверенными, корявыми, будто он в одну секунду сбился с ритма.

Кладу голову ему на грудь и чувствую, что он опускает руки.

Господи, какая же я дура. О чем я только думала?

— Подойди, — произношу я, прикрывая скрещенными руками грудь. — Ответь на звонок.

Но телефон замолкает, и я слышу лишь ровный гул отопительной системы и ощущаю теплое дыхание Брэда. Он даже не пытается застегнуть джинсы и рубашку, молча трет шею и смотрит на меня с нежностью. Этот взгляд говорит мне, что он не хочет огорчать меня, но сердце его все еще принадлежит другой.

Стараюсь растянуть губы в улыбке, но уголки сами собой опускаются вниз.

— Позвони ей, — шепчу я и нагибаюсь за свитером.

Брэд что-то кричит мне вслед, но я уже бегу по тротуару. Если я остановлюсь хоть на мгновение, мир рухнет и завалит меня осколками.

Глава 20

Слава богу, рождественские каникулы заканчиваются, и я вновь приступаю к работе. Кто бы мог подумать, что жизнь моя станет такой жалкой и я буду больше радоваться работе, чем отпуску? Поправляю сумку на плече и беру в другую руку переноску для Райли.

— Хорошо тебе провести время в заведении «Бланка и Селина». Увидимся завтра утром.

Выезжаю на трассу, когда еще нет шести, но движение уже сумасшедшее. Впереди у меня долгий день. И почему мне приходится дежурить в «Джошуа-Хаус» в первый же день после каникул? Впрочем, лучше мне быть в приюте, чем плакать дома в одиночестве о ребенке, которого не было, о новой любви, которой так и не получилось, о новом отце, которого тоже нет рядом.

Включаю свет, и мой кабинет просыпается. Герань на подоконнике, как и я, плохо пережила двухнедельные каникулы — листья пожелтели, цветы завяли. Когда я включаю компьютер, на часах еще нет семи, а это значит, что в моем распоряжении благословенных два часа, чтобы подготовиться к трудовому дню. Завтра начинаются экзамены за первый семестр, и до конца недели Санките надо сдать целых пять.

На телефонном аппарате мигает красная лампочка. Беру ручку, бумагу и готовлюсь прослушать сообщения. Первые два от соискателей работы, третье от доктора Тейлора, оставленное тридцатого декабря.

— Привет, это Гарретт. Если мне повезет, вы прослушаете сообщение во время каникул. Хочу оставить вам свой мобильный. Запишите, 312–285–4928. Звоните в любое время, я всегда на связи. Рождество может выдаться нелегким, особенно без мамы. — Пауза. — Ладно, я просто хотел, чтобы вы всегда могли со мной связаться. А если новый год уже наступил, значит, вы пережили эти праздники. Поздравляю с Новым годом! Скоро созвонимся.

Я кладу ручку и молча смотрю на телефон. Доктор Тейлор беспокоится обо мне, я для него не только учительница пациента. Вторично прослушиваю запись лишь для того, чтобы услышать его голос, и замечаю, что впервые за много дней улыбаюсь. В надежде, что он тоже ранняя пташка, набираю номер. Так оно и есть.

— С Новым годом, доктор Тейлор. Это Брет. Только что прослушала ваше сообщение.

— Привет! Что ж, я… я не очень надеялся…

Его смущение вызывает улыбку.

— Спасибо, я вам очень благодарна. Как провели праздники?

Он рассказывает, что был с сестрой и ее семьей.

— Мы организовали праздничный ужин в доме моей племянницы в Пенсильвании.

— В доме племянницы? — Хмурюсь при мысли, что его племянница, конечно, постарше Эммы, возможно, моя ровесница. — Как мило.

— Мелисса дочь моей старшей сестры. Страшно представить, что двое ее детей уже заканчивают школу. А как вы провели время?

— Вам повезло, что я прослушала сообщение только сегодня. Будь у меня ваш номер раньше, я бы занесла его в быстрый набор.

— Все так плохо?

— Да, так плохо.

— У меня первый пациент только в девять. Хотите об этом поговорить?

Для того чтобы он имел представление о моем состоянии, рассказываю о кровавом пятне, обнаруженном в Рождество, и унизительной сцене с Брэдом, а затем и о слезах по маме, бесполезных поисках жилья и вердикте врача Санкиты. Следует ли говорить, как он великолепно умеет слушать. Он психотерапевт, но при этом я не ощущаю, что разговариваю с врачом, даже чувствую себя нормальной, а не истеричкой на грани срыва, как порой бывает. Я даже иногда смеюсь, правда, до того момента, пока он интересуется, нет ли новостей о моем отце.

— Кстати, он тоже позвонил в Рождество. У него есть дочь, которую он обожает. К сожалению, он не жаждет встречи так, как я. — Мне сразу становится стыдно за свои слова. Нельзя ревновать отца к сестре. Она болеет, в такой ситуации я должна проявить милосердие и сочувствие.

— Вы не договорились о встрече?

— Нет. Зои простудилась, поэтому не может никуда ехать, и Джон не хочет, чтобы я приехала и принесла какую-нибудь новую инфекцию.

— И вы восприняли это как отказ. — Голос становится еще мягче.

— Да, — шепчу я в ответ и тру переносицу. — Я-то уже представляла, что он вылетит первым рейсом в Чикаго. Может быть, он не хочет расстраивать Зои моим появлением? Кто знает? Возможно, я невообразимая эгоистка, но я так долго ждала этого дня. Я мечтала, что у меня будет отец. И сестра, конечно. Зои моя единокровная сестра.

— Разумеется.

— Я чувствую себя… чувствую так, словно долго готовила подарок, а его отвергли. Я пытаюсь всучить ему подделку, тогда как он без ума от оригинала. — Сжимаю веки, чтобы не расплакаться. — И хуже всего, что я ревную его к Зои. Понимаю, что не должна, но ничего не могу поделать.

— Наши чувства не понимают слова «должен». Они возникают неосознанно. — К моему горячему лбу словно прикладывают смоченное в холодной воде полотенце. — Ваш отец беспокоится о вашей сестре больше, чем о вас.

Стараясь сдержать слезы, обмахиваю лицо рукой.

— Угу. — Взгляд падает на часы. — Бог мой! Уже почти девять, вам пора.

— Брет, ваши чувства совершенно естественны. Как здоровый человек вы тянетесь к отношениям, которые дадут ощущение покоя и защищенности. Вы возлагали большие надежды на то, что вновь обретенный отец даст вам все это. Возможно, так оно и будет, но существуют и другие способы.

— Пропишете мне ксанакс и валиум?

— Нет, — тихо посмеивается он. — Лекарства вам ни к чему. Вам не хватает любви — любви отца, любовника, возможно, даже самой к себе. Это естественная потребность человека. Поверьте, ваш случай не самый сложный, поскольку вы понимаете, чего вам не хватает. Большинство людей отказывается это признать. Лишенные любви люди уязвимы, но только здоровые люди способны признать, что уязвимы.

— В данный момент я не чувствую себя вполне здоровой, но, поскольку вы профессионал, готова поверить вам на слово. — Попутно открываю ежедневник и вижу, что в девять пятнадцать у меня занятия с Аминой. — Извините, мне надо идти. Да и у вас пациент. Спасибо за сеанс, доктор. Думаю, счет я получу немаленький.

— Все возможно, — смеется он. — Или вы сможете как-нибудь со мной пообедать?

От неожиданности я замолкаю. Доктор Тейлор пытается за мной ухаживать? Я никогда еще не встречалась с мужчиной намного старше меня. Впрочем, сейчас я не встречаюсь и с ровесником. Может ли Гарретт стать для меня тем, кем стал Майкл Дуглас для Кэтрин Зета-Джонс? Или Спенсер Трейси для Кэтрин Хепберн? Лихорадочно обдумываю ответ, он должен быть умным и обнадеживающим, дать понять, что дверь можно считать открытой, даже если это маленькая щелка.

Процесс занял слишком много времени.

— Что ж, поезжайте работать, — произносит Гарретт голосом скорее начальника, нежели друга. — Прошу вас, позвоните мне после урока с Питером.

— Да-да, разумеется.

Вместо того чтобы продолжить разговор о совместном обеде, я поспешно прощаюсь, и через секунду связь прервана.

В прямом и переносном смысле.


Днем температура падает, снег сменяется моросящим дождем, окропляющим город, словно святой водой, что, впрочем, не меняет ситуацию на дорогах к лучшему. Урок с Питером я запланировала, по обыкновению, последним, зная, что он способен испортить мне настроение на весь дальнейший день.

Сегодняшнее занятие ничем не отличается от остальных. Питер старается не встречаться со мной взглядом и отвечает сквозь зубы. И все же я испытываю сочувствие к этому яркому и одаренному ребенку, вынужденному целыми днями сидеть взаперти в прокуренном доме. В конце урока достаю из сумки стопку книг.

— На днях я заезжала в книжный магазин, Питер, и подумала, что тебе будет интересно это почитать. Ну, чтобы занять время. — Внимательно вглядываюсь в его лицо, надеясь увидеть заинтересованность и восторг, но Питер по-прежнему смотрит в стол. — Я знаю, ты любишь историю, — невозмутимо продолжаю я, — вот книга о мальчике, жившем во времена Пыльных бурь. А эта об экспедиции Льюиса и Кларка.

Не успеваю я взять следующую, как Питер вырывает книги из моих рук.

— Молодец, — улыбаюсь я. — Возьми. Они твои.

Он берет стопку и прижимает к груди. Мое сердце поет от счастья. Это первое наше благополучно закончившееся занятие.

Когда я выхожу на крыльцо, на улице все еще моросит. Крепче взявшись за железные перила, осторожно ступаю на обледенелую лестницу и слышу за спиной скрип отворяющейся двери.

Я поворачиваюсь и вижу Питера с книгами в руках. Его появление наводит меня на мысль, что он хочет еще раз меня поблагодарить, но смущается и молчит.

— Надеюсь, книги тебе понравятся, Питер! — кричу я, подходя к машине, и через секунду слышу шум и всплеск воды. Я в ужасе поворачиваюсь и вижу злобно усмехающегося Питера. Новые книги небрежно разбросаны в грязной луже рядом с крыльцом.


Открываю дверь кабинета, бросаю мокрую сумку и несусь к телефону.

— Гарретт, это Брет. У вас есть минутка?

Дрожащим голосом описываю выходку Питера и слышу в ответ тяжелый вздох.

— Очень вам сочувствую. Завтра я кое с кем переговорю. Дома Питеру становится еще хуже, похоже, придется подыскивать для него новое место жительства.

— Новое место жительства?

— Дом не лучшее место для таких детей. В клинике округа Кук существуют прекрасные новые программы для подростков с психическими нарушениями. На каждого пациента два человека обслуживающего персонала, ежедневная интенсивная терапия. Питер немного моложе, чем положено, но, надеюсь, для него сделают исключение.

Я испытываю одновременно облегчение и разочарование. Вскоре я сложу с себя обязанности по обучению Питера, но мне кажется, что я предаю высокие цели. Выхожу из игры, не доведя ее до конца. Хотя кто знает, стало бы завершение начатого искуплением.

— Может быть, книги просто показались ему неинтересными? Или он почувствовал себя униженным, решив, что стал предметом проявления благотворительности?

— Брет, вашей вины здесь нет. Питер необычный ребенок, и вы не сможете с ним справиться, как бы ни старались. Он хочет вас обидеть, к счастью причиняя пока эмоциональную боль, но ситуация может усложниться.

Вспоминаю злобную ухмылку Питера, и меня охватывает дрожь.

— Я вас напугал?

— Нет, все в порядке. — Просматриваю расписание на сегодня и понимаю, что мне предстоит провести в кабинете весь вечер до начала работы в «Джошуа-Хаус» в девять. Уютный офис кажется мне холодным и зловещим. — Ваше предложение пообедать вместе еще в силе?

— Да, — не очень уверенно отвечает Гарретт.

Закрываю глаза и собираюсь с силами.

— Мы могли бы сейчас выпить кофе? Или что-то покрепче.

Затаив дыхание, жду его ответа.

— С удовольствием с вами выпью.

Я чувствую, что, произнося эту фразу, Гарретт улыбается.


Как я и предполагала, движение на дорогах ужасное. Вместо модного местечка, где мы часто бывали с Эндрю, я выбрала более традиционный бар в одном из отелей Чикаго. Мне кажется, Гарретту он понравится больше. На часах уже пять сорок, а я все еще на южной стороне, за много миль до «Памп рум». К шести мне ни за что не успеть. Зачем только я удалила сообщение от Гарретта, не сохранив предварительно номер?

Когда раздается телефонный звонок, я втайне надеюсь, что это Гарретт и что он тоже застрял в пробке. Впрочем, это невозможно, у него нет моего номера.

— Это Джин Андерсен из «Джошуа-Хаус». Вам нужно приехать не в девять часов, а пораньше.

— Извините, но у меня дела, — произношу я, чуть не фыркнув от возмущения. Какое право имеет эта женщина мне приказывать? — Смогу быть не раньше восьми.

— У Санкиты начались схватки.

Отбрасываю телефон на сиденье и резко разворачиваюсь. Из двух проезжавших мимо машин мне ожесточенно сигналят, но я не обращаю внимания. Сейчас я думаю только о девочке с орехового цвета глазами и ребенке, за которого она была готова умереть.

— Позволь хотя бы ребенку выжить, — твержу я, как молитву, всю дорогу до «Джошуа-Хаус».


Джин уже сидит в белом «шевроле», но выходит мне навстречу.

— Я везу ее в Кук-Кантри-Мемориал. Все инструкции я оставила на столе.

Распахиваю дверцу и вижу полулежащую на заднем сиденье Санкиту. Опухшее лицо блестит от пота, но она улыбается мне.

— Держись, милая.

— Вы приедете завтра? Мне ведь экзамены сдавать.

Даже сейчас она решительно настроена окончить школу. Боже, неужели она не понимает, что ее жизнь в опасности? К горлу подкатывает ком.

— Я приеду, когда ты захочешь. Не волнуйся, учителя не будут тебя ругать.

Санкита старается поймать мой взгляд.

— Молитесь за мою малышку, мисс Брет.

Я киваю и захлопываю дверцу.

Машина отъезжает, я смотрю ей вслед и шепчу про себя молитву.


Я нахожу записку Джин, а в ней подробное описание конфликта между двумя постоялицами приюта. Она надеется, что у меня будет время во всем разобраться. Непременно, но прежде надо позвонить в «Памп рум» Гарретту. От поисков телефонного справочника меня отрывают крики из телевизионной комнаты. Я решительно открываю дверь и ступаю на поле брани.

— Тебе что надо в моем барахле? — орет красная от злости Юлония, наступая на Таню.

— Говорю, не рылась я в твоем ящике. Лучше делом займись! — не сдается та.

— Успокойтесь, леди, — говорю я, немного дрожа от страха. — Немедленно прекратите.

Как и ученики в Дуглас-Кииз, они не обращают на меня никакого внимания. В дверях появляются женщины из других комнат, желающие посмотреть внезапно разыгравшийся спектакль.

— Мне заняться делом? — Юлония упирается руками в бока. — Я не краду чужие деньги! У меня есть работа, а ты, бездельница, сидишь целыми днями на своей толстой заднице!

Со стороны публики доносится громкое раскатистое «О-о-о!».

На заднем плане судья Джуди строго кого-то отчитывает в телевизионной программе, и я стараюсь следовать ее примеру:

— Леди, прекратите!

Таня собирается уходить, затем внезапно разворачивается и резко ударяет Юлонию в челюсть. Покачнувшись, та ошалело смотрит на обидчицу и подносит руку ко рту. На пальцах появляется кровь.

— Сука! — Юлония хватает Таню за волосы и тянет вниз. Та вырывается и визжит во всю мощь легких. К моему счастью, Мерседес заходит сзади, обхватывает Таню и оттаскивает в сторону, я сжимаю руку Юлонии и из последних сил волоку ее в кабинет. Затолкнув женщину в комнату, запираю дверь и сажусь за стол, указав ей на кровать:

— Садись.

Юлония с трудом переводит дыхание, вены на лбу вздулись. Из-за двери до нас доносятся крики Тани.

— Она воровка, мисс Брет. Это точно, — начинает Юлония, разминая пальцы.

— О какой сумме идет речь?

— Семь долларов.

— Семь долларов? — Я-то думала, не меньше нескольких сотен способны разжечь такую ссору. И опять мне становится стыдно. Для тех, у кого ничего нет, это целое состояние. — Почему ты решила, что это сделала Таня?

— Только она знала, где я храню заначку.

Я молчу и моргаю.

— Ну, деньги где храню.

— Ах да. Может, ты потратила и забыла? Со мной такое бывает. Иногда открываю кошелек, думая, что там есть деньги, а их нет, потом вспоминаю, что заезжала в магазин.

Юлония кривится и кивает:

— Ну да. Со мной такого не бывает. — Потом запрокидывает голову и закрывает глаза. — Хотела купить Мианне новый рюкзак, ее-то совсем разорвался. Я видела один в «Уол-март» за пятнадцать баксов, думала, половина у меня уже есть, а тут она все украла.

У меня сжимается сердце, я готова отдать несчастной женщине все, что есть у меня в кошельке, но это противоречит моим принципам.

— Вот что я тебе скажу, Юлония. Завтра я привезу маленький сейф, тогда никто не сможет украсть твои сбережения.

— Классно, — улыбается та, — только деньги он мне не вернет. Вы представляете, сколько мне пришлось копить эти семь баксов?

Нет, не представляю. Я не могу объяснить ей, что мне повезло, я жила, окруженная заботой, любовью, не знала материальных проблем, не была лишена хорошего образования. Сердце разрывается от боли и сочувствия.

— Тот рюкзак, который ты присмотрела, какого он был цвета?

— Мианна хотела розовый.

— Он продается в «Уол-март», в отделе детских товаров?

— Точно.

— Юлония, думаю, у меня есть то, что тебе нужно. Понимаешь, я купила точно такой же племяннице, а у нее уже есть. Он совсем новый. Хочешь, я привезу его завтра?

Женщина смотрит на меня с сомнением, словно не веря, что мои слова правда:

— Розовый?

Я киваю.

— Здорово. — Юлония расцветает от счастья. — Сейчас Мианна ходит в школу с пакетом, рюкзак очень ей нужен.

— Вот и отлично. Завтра я его привезу.

— И сейф тоже?

— Да, — улыбаюсь я, — и сейф.


Я сижу за столом и массирую виски, собираясь с силами для написания отчета о происшествии. Итак, дата: 5 января, время… смотрю на часы и вздрагиваю. Семь пятнадцать.

— Нет! — отбрасываю ручку и открываю ящик, где должен лежать телефонный справочник. Через несколько минут я наконец нахожу номер бара «Памп рум».

— Добрый вечер, я должна была встретиться с другом, надеюсь, он еще не ушел. Доктор Гарретт Тейлор. Джентльмен с… — Я замолкаю, не представляя, как его описать. — Он должен быть один, — нахожусь я.

— Вы, наверное, мисс Боулингер?

— Да, — смеюсь я от радости и облегчения. — Да, это я. Могу я с ним поговорить?

— Извините, мисс, но доктор Тейлор пять минут назад ушел.

Глава 21

Я звоню в клинику каждый час, но лишь в три часа дня мисс Джин заверяет меня, что теперь с Санкитой все будет хорошо. Утром следующего дня, когда я уже заканчиваю завтракать и складываю тарелки в посудомоечную машину, за окном раздается гул мотора, и к «Джошуа-Хаус» подъезжает автомобиль. Выбегаю во двор и распахиваю дверцу, кажется, прежде, чем машина останавливается. Санкита сидит сзади, прислонившись головой к окну.

— Привет, милая. Как ты себя чувствуешь?

Она поднимает на меня глаза, окаймленные серыми кругами.

— Мне сделали уколы, чтобы схватки прекратились.

Опираясь на меня и мисс Джин, Санкита поднимается по ступеням крыльца, но потом я беру ее на руки и несу в комнату. Боже, она весит меньше Райли!

— Мне надо сдать экзамен, — бормочет Санкита, когда я кладу ее на кровать.

— Не волнуйся, потом сдашь. Сейчас тебе надо поспать. — Целую девочку в лоб и выключаю свет. — Я зайду к тебе позже, милая.

Внизу мисс Джин снимает платок, выпуская на волю копну кудрявых волос.

— Я пыталась дозвониться до ее матери, — говорит она, — но телефон все время выключен. Как бедняжка справится одна.

— Я могу остаться с Санкитой.

Мисс Джин снимает сапоги и надевает мягкие мокасины.

— Разве у вас нет сегодня занятий?

— Конечно есть, но я могу перенести уроки.

— Вот уж ни к чему, — отмахивается она. — Сейчас я здесь побуду, а вы приезжайте позже, если получится. — Мисс Джин направляется в свой кабинет, но внезапно останавливается и поворачивается ко мне: — Санкита рассказывала, что вчера вы отвозили ее на консультацию к специалисту.

— Да. Мне жаль, что так получилось. — Я сочувственно качаю головой. — Не предполагала, что доктор Чан порекомендует…

— И еще она сказала, что вы занимаетесь с ней каждый день, а не два раза в неделю, как положено.

Я внутренне настораживаюсь. Какие у нее ко мне претензии?

— Но я имею право по собственному усмотрению распоряжаться обеденным перерывом. Послушайте, что за проблема?

— Санкита говорит, никто и никогда не заботился о ней так, как вы. — Мисс Джин смотрит куда-то в сторону. — Вы стали для нее дорогим человеком. Я подумала, вам стоит об этом знать.

От чувств у меня сжимает горло.

— Я тоже полюбила Санкиту, — шепчу я, но мисс Джин уже далеко и не слышит меня.


По дороге к Амине звоню доктору Тейлору, снова слышу механический голос автоответчика и снова отключаюсь, не оставив сообщения. Черт!

День проходит в рутинных заботах и постоянных мыслях о Санките и ее ребенке. Закончив занятия, я спешу в «Джошуа-Хаус», охваченная внезапной тревогой. Взбегаю по лестнице, представляя пустую постель, но нахожу Санкиту, полулежащую на подушках и мирно потягивающую сок. Рядом сидят Таня и Мерседес и развлекают ее рассказами о своих прошлых работах. Увидев меня, Санкита пытается приподняться.

— Ой, мисс Брет, проходите же.

— Добрый вечер, леди. — Я наклоняюсь, чтобы обнять Санкиту, и она неожиданно крепко прижимается ко мне. — Ты выглядишь намного лучше, милая.

— Я и чувствую себя нормально. Только мне надо лежать, так доктор сказал. Если ребенок сможет дотерпеть до конца апреля, когда будет тридцать шесть недель, все обойдется.

— Вот и хорошо, — бодро произношу я, едва веря, что это возможно.

— Будете принимать у меня экзамен?

— Не беспокойся об экзаменах, Санкита, — смеюсь я. — Я говорила с твоими учителями, они тоже считают, что сейчас лучше подумать о здоровье.

— Значит, никак нельзя? Мы ведь закончили программу. Вы же сами говорили, что поможете.

— Ладно, ладно, — заверяю ее с улыбкой. — Если ты уверена, что справишься, завтра и начнем.

— Справлюсь, вот увидите, — усмехается Санкита.

— Я очень за тебя беспокоюсь, — обнимаю я ее, но не получаю ответа. Впрочем, я и не надеялась, хорошо уже то, что она позволила себя обнять.

Перед уходом я стучу в дверь комнаты Юлонии.

— Юлония? — приоткрываю дверь и вхожу. В комнате никого нет. Оглядевшись, я кладу сейф на кровать, прикрытую зеленым покрывалом, а на соседней оставляю розовый рюкзак для Мианны.


С Брэдом мы встречаемся вечером в «Бистро Цинк» — уютном французском ресторане на Стейт-стрит. С момента нелепого происшествия в новогодний вечер мы общались только по телефону, тщательно избегая темы их с Дженной «временных трудностей», поэтому в большей степени обсуждали мои дела. Сегодня же мне предстояло увидеться с ним наедине, что несколько тревожило. Бог мой! Меня и теперь передергивает от воспоминаний о той безрассудной одинокой женщине, несущейся вечером к мужчине с необоснованными надеждами в душе.

По дороге в ресторан вновь набираю номер Гарретта. «Давай же, подойди, наконец, Гарретт», — твержу я про себя.

— Гарретт Тейлор.

— Гарретт, это Брет. Прошу, не отключайтесь сразу.

— Не волнуйтесь, — смеется он, — не отключусь. Я прослушал ваше сообщение и видел, что сегодня вы звонили семь раз.

Отлично. Теперь он добавил к списку моих отклонений еще и обсессивно-компульсивное расстройство.

— Извините, так получилось. Я просто очень хотела все объяснить.

— Вы уже объяснили. И я понял. Как поживает ваша юная леди — Санкита?

Я вздыхаю с облегчением:

— Спасибо, ей лучше. Я только что ее видела. А вам удалось разузнать о будущем местопребывании Питера?

— Да. Как раз днем разговаривал с директором, но вопрос о возрастном цензе пока обсуждается. Полагаю, это может занять много времени.

— Это хорошо. Мне нужно еще поработать с Питером.

Я останавливаюсь у тротуара, и мы болтаем еще минут пять.

— Вы сейчас в машине? — спрашивает Гарретт.

— Верно.

— На сегодня работа окончена?

— Да, пожалуй.

— Так, может, нам что-нибудь выпить?

Я улыбаюсь. Похоже, Гарретт Тейлор мной увлекся. А я, кажется, увлеклась им.

— Извините, — вздыхаю я, — но сегодня я ужинаю с другом.

— Что ж, ясно. Тогда созвонимся после следующего урока.

Я смущена поспешным завершением разговора и уже думаю, что мысли о взаимном влечении были ошибочными. Грудь сдавливает тоска. Встречу ли я когда-нибудь своего мужчину? Прокручиваю в голове наш разговор… «Я ужинаю с другом». О боже! Гарретт решил, что у меня свидание. Возможно, и тон у меня был немного загадочный. Необходимо расставить точки над «i»!

Беру телефон, решив не откладывать до следующего разговора. Предложу ему встретиться завтра. А что я надену? Нажимая на кнопки, рассматриваю себя в зеркало. Глаза горят, на лице выражение растерянности и отчаяния.

Бросаю телефон на сиденье и хлопаю себя по лбу. Как же низко я пала, что пытаюсь назначить свидание мужчине лет шестидесяти с хвостиком. Этот чертов жизненный план сведет меня с ума. Я оцениваю каждого встречного с такой придирчивостью, с какой, должно быть, режиссер отбирает актера на роль мужа и отца семейства в своем фильме. Нет, мама хотела совсем не этого.

Решительно беру телефон и запихиваю глубже в сумку.


Брэд сидит в баре и пьет мартини. Он выглядит особенно эффектно в бледно-голубой рубашке, галстуке с горчичного цвета точками и кашемировом пиджаке. Волосы, как обычно, немного растрепаны. При одном взгляде на него мне становится понятно, как я по нему скучала. Увидев меня, Брэд встает и протягивает руки, а я с удовольствием обнимаю его. Наши объятия кажутся особенно страстными и крепкими, словно каждый пытается выжить из них больше дружбы и любви.

— Извини, — шепчу я ему на ухо.

— И ты меня.

Снимаю пальто и пристраиваю сумочку под барную стойку. Мы садимся лицом друг к другу, и между нами возникает неожиданно неловкое молчание — долгая пауза, которой никогда раньше не было.

— Выпьешь? — спрашивает Брэд.

— Пока только воды. За ужином выпью бокал вина.

Брэд кивает бармену и берет бокал с мартини. Телевизор на стене показывает канал CNN, хотя звук выключен, я смотрю на экран. Неужели я сама все испортила? Неужели наша дружба всегда будет носить отпечаток неловкости?

— Как Дженна? — спрашиваю я, решив, что тишина становится гнетущей.

Брэд не сводит взгляд с оливки, наколотой на зубочистку.

— Хорошо. Кажется, мы снова вместе.

В сердце вонзается игла.

— Отлично.

Брэд поднимает на меня взгляд, нежный, как у мишки-коалы.

— В другой ситуации у нас с тобой могло бы все получиться.

Я с трудом растягиваю губы в улыбке.

— Да, именно в другой ситуации.

Мы опять погружаемся в молчание. Похоже, Брэд тоже ощущает натянутость в наших отношениях. Он берет зубочистку и вертит ее, то погружая оливку в бокал, то вытаскивая обратно. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Нет, это невозможно! Надо что-то делать! Я слишком дорожу его дружбой, чтобы позволить ей закончиться из-за двадцатиминутной глупости.

— Послушай, Мидар, тем вечером я была сама не своя, на меня накатило такое отчаяние.

— Отчаяние? — Он поднимает на меня глаза.

— Был канун Нового года, в конце концов. Ты можешь меня понять?

— Значит, это был лишь зов плоти?

— Вот именно.

Брэд усмехается:

— Здорово. Лучше бы мне этого не знать.

Я опускаю глаза и сжимаю бокал с водой.

— Хочешь честно, Брэд? Я подумала, может, это часть маминого плана. Своего рода желание контролировать меня и после смерти, распорядиться моей судьбой до конца жизни.

Брэд разворачивается на стуле и теперь смотрит на меня в упор.

— Твоя мама знала, что у меня есть любимая женщина, Брет. Когда мы познакомились, я был с Дженной. Элизабет не могла так поступить ни с тобой, ни со мной.

У меня такое ощущение, что меня ударили в живот.

— Тогда какова причина, Брэд? Почему мама наняла именно тебя? Почему просила зачитывать мне каждое письмо? Почему сделала все, чтобы мы постоянно общались, если знала, что ты не свободен?

Брэд пожимает плечами:

— Ума не приложу. Впрочем, возможно, я ей понравился, она надеялась, что понравлюсь и тебе. — Он задумчиво трет подбородок. — Нет, невозможно строить такие далеко идущие планы.

— Да? Серьезно? — передразниваю я его. — А я уверена, мама запланировала романтические отношения между нами. В противном случае я никогда бы не смогла… — Чувствую, что жар поднимается к самой голове. — Я никогда бы не смогла сделать то, что сделала.

— Ты имеешь в виду, соблазнить меня? — Брэд смотрит на меня с усмешкой.

— Смею напомнить, что за неделю до этого ты пытался соблазнить меня.

Брэд тихо смеется.

— Не будем вдаваться в детали. Кроме того, были предпраздничные дни. Ты должна меня понять.

Теперь я спокойна. Мы разговариваем как прежние Брэд и Брет.

— Через две недели приезжает Дженна. Я хотел бы вас познакомить, ты не возражаешь?

— С удовольствием, — отвечаю я совершенно искренне.

Брэд поворачивается и оглядывает зал.

— Кажется, наш столик готов.

Мы пересаживаемся за столик у окна, и нас захватывает разговор о Питере, Санките и моей работе.

— Врачи прокололи ей тербуталин, чтобы остановить схватки, но я очень за нее беспокоюсь.

Брэд смотрит на меня с улыбкой.

— Что случилось?

— Ничего. И очень многое. — Он качает головой. — Ты совсем не похожа на ту женщину, что пришла в мой кабинет в сентябре. Ты действительно полюбила свою работу, верно?

— Верно. Полюбила. Даже не верится, правда?

— Если отбросить все твои жалобы и нытье, ты признаешь, что Элизабет оказалась права.

Я краснею и округляю глаза, что вызывает веселый смех Брэда.

— Правда глаза колет?

— Пожалуй. А что было бы, не найди я работу с учениками дома? Вдруг мне пришлось бы преподавать в классе? Тогда я бы не выдержала. Серьезно. Маме просто повезло.

Брэд молча достает из кармана розовый конверт. Пункт номер двадцать.

— Ты работаешь уже почти три месяца, думаю, ты его заслужила. — Он разворачивает лист бумаги и начинает читать: — «Поздравляю, доченька! Как бы мне хотелось услышать твой рассказ о новой работе. Интересно, где ты преподаешь? Все же мне кажется, ты не работаешь в классе, для этого у тебя слишком большие проблемы с поддержанием дисциплины».

Я непроизвольно вскрикиваю.

— «Не обижайся, милая. Помнишь, Мария позволяла детям капитана фон Траппа вести себя возмутительно, но она нам понравилась».

Воспоминания о том, как мы с мамой, устроившись на диване с миской попкорна, смотрели фильм «Звуки музыки», вызывают улыбку.

— «Как и Мария, ты идеалистка, что само по себе просто замечательно. Ты полагаешь, что на твою доброту люди будут отвечать добротой, но дети всегда задиристо ведут себя с людьми мягкими и чувствительными, особенно на глазах одноклассников».

Вспоминаю о Мидоудейл, Дуглас-Кииз и Питере.

— Это точно.

— «Надеюсь, ты работаешь с небольшими группами детей, возможно, индивидуально. Я права, милая? Как бы мне хотелось знать ответ! Не важно, я верю, что у тебя все замечательно. Твои ученики наверняка оценили твое терпение и умение поддержать в трудную минуту. Я горжусь тобой, дорогая моя. В рекламном отделе ты была очень полезна, но быть учителем твое призвание.

Готова поспорить на свою жизнь».

На глазах выступают слезы. Мама так и поступила. Она сочинила сложнейший сценарий по исправлению жизни, которую считала бесполезной. Он мечтала, чтобы я жила просто и счастливо. Огорчает только сделанная ею ставка.


В один из будних дней, когда я еду на работу, раздается телефонный звонок. На экране высвечивается номер Джонни. Что на этот раз? Принцесса до сих пор чихает? Останавливаюсь у обочины, попутно производя мысленные подсчеты, и понимаю, что на Западном побережье еще даже не рассвело. Меня передергивает от дурного предчувствия.

— Привет, Брет, — слышу я взволнованный голос. — Я подумал, ты должна знать. Зои в больнице.

У меня перехватывает дыхание. Зои! Но это невозможно! В больницу не кладут с простудой!

— Что случилось? Что с ней?

— Воспаление легких — то, чего я и боялся. У нее с раннего детства проблемы со здоровьем.

Я замираю, съежившись от стыда. Моя сестра больна — серьезно больна, — а я думаю только о себе.

— О, Джон, как ужасно. Но ведь она поправится?

— Зои настоящий борец, всегда была такой. Она справится.

— Чем я могу помочь?

— Ничем. Мы можем только ждать. Но ты ведь будешь мысленно ее поддерживать, правда?

— Разумеется. Поцелуй ее от меня. Скажи, пусть держится, а я буду за нее молиться.

— Да, Брет, ты ведь можешь по-прежнему отправлять открытки? Зои с ними не расстается, даже в больницу с собой взяла.

Мне кажется, сердце мое остановилось. Из глаз хлынули слезы.

Моя сестра серьезно больна.

Глава 22

Самый короткий календарный месяц февраль тянется, кажется, бесконечно. Помимо отправленных открыток, цветов и шариков, я ежедневно звоню, чтобы справиться о здоровье Зои. В прошлую пятницу ее выписали, впрочем, только для того, чтобы в понедельник опять увезти в больницу. Бедняжка очень ослабла и никак не может поправиться, и я терзаюсь от невозможности помочь на расстоянии в две тысячи миль.

Сегодня я провожу тринадцатый день в доме мамы, поскольку по моим правилам отсчет начинается после каждой ночи, проведенной в «Джошуа-Хаус», но меня до сих пор охватывает ужас при воспоминании о разговоре с Джоадом. «Я полагал, ты захочешь в точности соблюсти все мамины условия». Может быть, он прав, и мама действительно хотела, чтобы я переехала? Но это очень жестоко, учитывая, сколько я потеряла, а моя мама никогда, никогда не была жестоким человеком.

С такими мыслями субботним утром я направляюсь в Пилсен, решив наскоро осмотреть окрестности, а вернувшись домой, отправить по электронной почте отчет о бесплодных поисках Джоаду и Брэду. Тогда мне станет легче.

Район выглядит очень оживленным. Я наслышана о том, что здесь самые лучшие мексиканские рестораны в городе, впрочем, проехавшись по центральным улицам, я убеждаюсь, что мексиканское влияние чувствуется во всем. Среди пешеходов много латиноамериканцев, на углу я замечаю мексиканскую булочную, а через дорогу мексиканский продуктовый магазин, многочисленные лавки заполнены аутентичными вещами. Я испытываю внезапный прилив симпатии к этим людям, приехавшим сюда в поисках лучшей жизни, к людям… так похожим на меня.

Сворачиваю на Семнадцатую улицу и медленно двигаюсь на запад. Как и большинство строений в районе, дома здесь деревянные, довоенной постройки, разной степени ветхости. Миную заброшенный участок, заваленный пустыми бутылками, и решаю, что увидела уже достаточно.

Ладно. Теперь я могу, не покривив душой, сказать, что снова пыталась найти жилье. Однако прежде чем развернуться и прибавить газ, чтобы скорее уехать из этого ужасного района, я краем глаза замечаю вывеску «Сдается» и вижу… симпатичный дом из красного кирпича, попавшийся мне в Интернете шесть недель назад! Невероятно, он все еще не сдан. Поразмыслив, решаю, что это может означать лишь одно — внутри он не так хорош, как снаружи.

Медленно останавливаюсь, разглядывая желтые наличники на окнах и кованый забор по всему периметру. До двойной входной двери с пластиковыми цветами в вазонах по обе стороны всего несколько шагов. Невольно улыбаюсь. Пластиковые цветы? В самом деле? Несомненно, владелец этого дома очень им гордится.

В нерешительности сжимаю руль. Здесь довольно уютно, но готова ли я поменять великолепный мамин дом на этот? Мне хорошо живется на Астор-стрит, там комфортно и безопасно, хотя это совсем не то, чего желала мама.

Останавливаюсь у самого тротуара, и в этот момент из двери со стороны торца дома выходит молодая девушка. На ней красные туфли на каблуках не меньше восьми дюймов, и я провожаю ее взглядом, моля Бога, чтобы она не подвернула ногу. Плотное тело упаковано в обтягивающие джинсы и блестящую спортивную куртку золотистого цвета, слишком легкую для столь холодного дня.

Девушка благополучно преодолевает ступеньки и, пройдя по дороге, замечает меня в машине. Прежде чем я успеваю отвести взгляд, она приветливо улыбается и машет рукой. Жест кажется мне таким приветливым, что я, поддавшись порыву, открываю окно со стороны пассажирского сиденья. Девушка приближается, и я замечаю надпись на куртке: «Оркестр ШБЖ» — «Школа Бенито Жуареса».

— Добрый день, — кричу я. — Извините за беспокойство, этот дом все еще сдается?

Девушка вынимает изо рта большой шарик резинки, бросает в сугроб и опирается о край окна. Мочки ушей, и без того унизанные серьгами различных размеров и форм, оттягивают тяжелые серьги-кольца.

— Сдается, а почему вы говорите «все еще»?

— Я видела объявление в Интернете шесть недель назад.

Она качает головой:

— Это был другой дом. Мы всего два часа назад вывесили объявление. И поверьте мне, мама понятия не имеет, как пользоваться Интернетом.

Я уверена, что произошла ошибка, но решаюсь спросить:

— Твоя мама сдает этот дом?

— А как же! — Она заразительно смеется. — Вернее, только собирается. Мы недавно закончили ремонт на втором этаже, и там еще никто не жил.

— У вас красивый дом, — говорю я с улыбкой, восхищаясь бьющей из девушки энергией. — Жильцов не придется долго ждать.

— Вы ищете квартиру?

— В некотором смысле, — бормочу я и поспешно добавляю: — Но у меня собака.

Девушка с такой силой всплескивает руками, что я беспокоюсь, не отвалятся ли ее накладные оранжевые ногти.

— Мы обожаем собак — если только они не злые. У нас живет йорк, он просто душка. Помещается в моей сумке, как чихуахуа у Пэрис Хилтон. Пойдемте. Мама как раз дома, вот и познакомитесь. Квартирка у нас получилась просто класс! Ну, сами увидите.

Она тараторит так быстро, что я едва успеваю улавливать смысл. В растерянности смотрю на часы — нет и полудня. Что еще мне остается делать?

— Что ж, хорошо. Конечно, пойдем. Твоя мама не станет возражать?

— Возражать? Она будет счастлива. Только… понимаете, она не очень-то говорит по-английски.


Бланка и Селина Руис больше похожи на сестер, нежели на мать и дочь. Я пожимаю шоколадную руку Бланки, и она ведет меня вверх по деревянной лестнице. Наверху она отпирает дверь и отходит назад, приглашая зайти.

Апартаменты кажутся мне миниатюрным кукольным домиком, но в этот серый, холодный день здесь скорее уютно, чем тесно. Пустая гостиная вполне приличных размеров, с мраморным камином и аккуратной кухней у противоположной стены. Рядом спальня не больше маминой гардеробной с крошечной розовой с черным ванной комнатой, где помещается лишь раковина и ванна на ножках в виде львиных лап. Квартира немного напоминает мне мамин дом — стены отделаны у потолка лепниной, полы выстланы досками из натурального дерева. Впрочем, она вся с легкостью уместилась бы в маминой гостиной. Бланка смотрит с улыбкой и кивает, пока Селина объясняет мне детали.

— Этот шкафчик я выбирала. Он из «Икеи». Они делают классные вещи.

Я открываю шкаф и заглядываю внутрь, будто его качество может повлиять на мое решение. Его я уже приняла, и шкаф ничего не изменит.

— Очень красиво, — говорю я с энтузиазмом.

Бланка довольно складывает руки у груди, словно понимает мои слова, и обращается к дочери по-испански.

— Она спрашивает, хотите ли вы здесь жить.

Я смеюсь и киваю:

— Да, хочу. Si! Si!


Пока мы заполняем договор, Селина рассказывает мне, что она первая в семье родилась в Америке. Ее мать выросла в деревне недалеко от Мехико и, когда ей было семнадцать, приехала в США с родителями, братьями и сестрами.

— Не успела она поступить в школу, как обнаружила, что беременна мной. Мы жили тут, за углом, с моими тетями, дядями, бабушкой и дедушкой. Mis abuelos — бабушка и дедушка — они до сих пор там живут.

— А когда вы переехали в этот дом?

— Около года назад. Мама работает поваром в ресторане «Эль Тапатио», тут, в соседнем квартале, она всегда мне говорила, что однажды у нас будет свой дом. Когда этот дом был выставлен на продажу из-за потери права выкупа, она поверить не могла, что у нас хватит денег на первый взнос. Мы целых семь месяцев делали здесь ремонт, но справились, да, мама?

Селина обнимает мать, и та светится от гордости и счастья, словно понимает каждое слово из нашего разговора.

Их история кажется мне похожей на мамину. Я уже открываю рот, чтобы сказать об этом, но в последнюю секунду передумываю. Пожалуй, эти ситуации совсем не похожи, и я в очередной раз стыдливо опускаю глаза, понимая, как мне повезло в жизни.


До конца недели я занимаюсь упаковкой вещей и перевожу коробки в Пилсен. В понедельник днем те же рабочие, что вывозили мою мебель от Эндрю в ноябре прошлого года, грузят в машину мой оставшийся скарб, чтобы перевезти его с Астор-стрит на новую квартиру. В последнюю минуту я решительно отказываюсь от привлекавшей меня идеи забрать мамину кровать с кованой спинкой, решив, что она неотделима от этого дома, она должна ждать меня здесь, как когда-то ждала мама.

Вместо этого в машину переносят мою старую односпальную кровать, комод вишневого дерева, диван, переехавший с нами еще с Астор-стрит, и две тумбочки. Кроме того, я достаю с чердака поцарапанный журнальный столик и лампу в стиле семидесятых, купленные мной много лет назад в магазине подержанной мебели. Сейчас они выглядят даже модно.

Складываю в картонную коробку позаимствованные у мамы тарелки, кастрюли и сковороды. Перейдя в ванную, собираю свою косметику, три комплекта полотенец и полюбившийся мне шкафчик из «Икеи».

В новой квартире, когда все коробки уже распакованы, а вещи разложены по местам, я зажигаю полдюжины свечей и открываю бутылку вина. Комната наполняется янтарным светом, звуки музыки плывут из проигрывателя в ноутбуке. Мы с Райли садимся на диван, готовые к созерцанию, но через минуту я уже сплю в своей новой крохотной квартирке в районе Пилсен.


Приходит март, кроткий словно агнец, неожиданно пробуждая во мне льва. Я на середине пути, и в копилке у меня пять достигнутых целей из десяти. Однако оставшиеся пять пунктов видятся мне невыполнимыми. Возможно ли за предстоящие шесть месяцев влюбиться, родить ребенка, купить лошадь, новый красивый дом и подружиться с отцом? Кроме покупки лошади все остальное не в моей власти.

Желая отвлечься, решаю отправиться на субботний рынок в Эванстон. В открытые окна машины врывается теплый ветер, и внезапно меня пронзает острая тоска по маме. Весна была ее любимым временем года, она всегда говорила, что это пора надежды и любви.

В дверях меня встречает Шелли в белой рубашке и легинсах. Замечаю, что губы ее подкрашены блеском, волосы обрамляют лицо красиво уложенными локонами.

— Миленько выглядишь, — говорю я и беру с рук подруги Эмму.

— Я покажу тебе, что на самом деле миленько. — Шелли ведет меня в залитую солнцем кухню. — Сейчас проснется Тревор, и я попрошу его спеть тебе песенку «Пять веселых крольчат», которую мы с ним выучили. Это уморительно. — Шелли заливается смехом. — Сама понимаешь, он произносит «квольчат».

Меня удивляет, как легко она шутит на самую больную тему. Ее благожелательный настрой меня воодушевляет, и я решаюсь на выпад:

— А на китайском он может петь?

Шелли усмехается:

— Больше никаких разговорах о китайском. — Она заливает воду в чайник. — Вчера я звонила своей бывшей начальнице, и в мае выхожу на работу.

— О, Шелли, как здорово! И что же стало последней каплей?

Она наливает в две чашки чай и устраивается передо мной.

— Думаю, выходные в Новом Орлеане, как ты советовала. Мы с Джеем опять стали мужем и женой, а не папочкой и мамочкой. Я даже расплакалась, когда настало время возвращаться. — Шелли делает паузу и сосредоточенно смотрит мне в глаза. — Кроме тебя и Джея, я никому в этом не признаюсь. Понимаешь, я люблю детей, но эти нескончаемые дни, похожие один на другой с «Дашей-путешественницей» и «Котом в сапогах», невыносимы. Приходится признать, что роль домохозяйки не для меня. Даже твой брат сказал: «Возвращайся на работу». Вот так просто, без осуждений и обвинений. На прошлой неделе Джей встречался с директором своего департамента, ему будет предоставлен отпуск на год по окончании семестра. Посмотрим, что из этого выйдет.

— Джей будет отцом-нянькой?

Шелли пожимает плечами:

— Пусть и он попробует. Знаешь, мне кажется, у него все отлично получится, ведь терпения у него больше, чем у меня.

Мы пьем чай и хохочем, как в былые времена, и тут появляется Джей в спортивном костюме, раскрасневшийся после долгой пробежки.

— Привет! — весело улыбается он мне. — Как дела у любимой сестрички? — Он кладет плеер на стойку и подходит к раковине. — Дорогая, ты говорила с Брет по поводу следующей субботы?

— Как раз собиралась. — Шелли поворачивается ко мне: — У нас к тебе предложение. В отделе Джея появился новый сотрудник, доктор Герберт Мойер, ужасно крутой профессор истории из Пенсильвании.

— Ни одной живой души не знает в Чикаго, — вмешивается Джей, наливая в стакан воду из крана. — Мы думали, было бы неплохо вас познакомить, например, пригласить вместе на ужин.

К свиданиям вслепую я отношусь приблизительно так же, как Шелли к мамашам с детской площадки.

— Спасибо, но думаю, не стоит.

Шелли впивается в меня взглядом:

— Ты с кем-то уже встречаешься?

Я молчу, глажу мягкие волосы Эммы и размышляю над тем, какова история моих отношений с мужчинами после расставания с Эндрю. Одна жалкая попытка с Брэдом, к тому же провалившаяся… и все. Как ужасно! Я расправляю плечи, стараясь собрать остатки женской гордости, и внезапно вспоминаю о докторе Тейлоре.

— Есть один человек… мы разговариваем по телефону. Он врач одного из моих учеников. Пару раз мы пытались встретиться, но пока так и не смогли.

Шелли недовольно хмурится:

— Тот вдовец, о котором ты мне рассказывала? Но ведь это не серьезно.

— Он очень приятный человек. — Я гордо вскидываю подбородок.

— Реджис Филбин тоже неплохой парень. — Джей треплет мои волосы и, хитро усмехаясь, садится напротив. — Почему ты не хочешь познакомиться с Гербертом? Он тебя не укусит. Кроме того, время, как я понимаю, поджимает, так?

— Лучше не напоминай, — отмахиваюсь я. — Оставшиеся пять пунктов сводят меня с ума. Больше всего, конечно, необходимость влюбиться и родить ребенка. Такие серьезные изменения в личной жизни не происходят по нашему желанию, они внезапны. Раз, и пожалуйста. Их нельзя приобрести, как сыр или яйца в магазине.

— Именно, — кивает Шелли. — Поэтому очень важно всегда оставаться в игре и стараться не упустить шанс. Чем с большим количеством мужчин ты встречаешься, тем выше вероятность встретить свою любовь.

— Боже, как романтично. — Целую Эмму в макушку, чтобы спрятать глаза от смущения. — И что он за человек, этот Герберт? Кто вообще мог назвать ребенка Гербертом?

— Очевидно, что люди богатые, — заявляет Джей. — У его отца более тридцати патентов. У них дома на каждом побережье и собственный остров в Карибском море. При этом Герберт единственный сын.

— Такая, как я, его не заинтересует. Я всего лишь учительница и живу теперь в Пилсене.

— Это все временно, — машет руками Шелли. — Джей рассказал ему о том, что ты получишь наследство позже.

— Что? — У меня отвисает челюсть, ошарашенная, я поворачиваюсь к брату: — Зачем ты это сделал?

— Ты ведь хотела бы, чтобы он считал тебя равной?

Меня охватывает странное, незнакомое чувство. Раньше я была такой? Судила о людях по месту их проживания или размеру банковского счета? Щеки заливает краска стыда. Да, такой я и была.

— Если его не устраивает мое нынешнее положение в обществе, я не собираюсь с ним встречаться.

Шелли поджимает губы и качает головой:

— Ты судишь слишком строго. Посмотри на ситуацию с другой стороны. Это же всего один вечер. Я думала, что в следующую субботу…

К моему счастью, раздается звонок моего мобильного телефона, и я впиваюсь глазами в экран.

— Извините, я должна ответить. Это Джонни.

Джей берет с моих колен Эмму, а Шелли встает, чтобы заварить чай.

— Здравствуй, Джон. Как Зои?

— Привет, Брет! У меня отличная новость. Кажется, эта круговерть закончена. Зои возвращается домой, на этот раз, надеюсь, навсегда.

— Здорово! — Я поворачиваюсь к Шелли и поднимаю вверх большой палец. — Ты счастлив?

— Конечно. Мы ждем тебя в гости.

От волнения я не сразу могу ответить.

— Правда?

— Думаю, тебе будет проще прилететь к нам, если ты не против. Я закажу для тебя билет.

— Нет, не стоит, это не проблема.

— Послушай, Брет, я настаиваю. Так что скажешь? Когда сможешь приехать?

Я закусываю губу, чтобы сдержать улыбку до ушей.

— В конце марта весенние каникулы, я смогу приехать на несколько дней.

— Приезжай на неделю. Мы тебя обязательно встретим. Извини, Брет, мне надо идти к Зои. С минуты на минуту придет доктор с выпиской из больницы. Выбери дату и дай мне знать.

Мы прощаемся. Меня захватывают столь сильные эмоции, что кажется, я сейчас упаду в обморок.

— Все нормально? — осторожно спрашивает Шелли.

Я киваю.

— Все-таки я увижусь с отцом.

— О, Брет! — Подруга бросается мне на шею. — Как я рада!

— Хорошее начало, — улыбается Джей. — Теперь обещай, что и с Гербертом ты тоже увидишься.

Глава 23

В следующую субботу я трачу сорок пять минут на поездку в центр города на автобусе, потом на метро, чтобы купить бутылку хорошего вина к обеду с Джеем, Шелли и… Гербертом. Каждый раз при воспоминании об этом чертовом свидании меня начинает подташнивать. Я уже стара для свиданий вслепую, хотя и в более молодом возрасте они были для меня мучительны. Я всегда относила их к самому постыдному способу завязать знакомство, скорее это урок смирения, возможность увидеть, чего вы заслуживаете с точки зрения окружающих.

Поездка оказывается удачной, в час дня я выхожу из магазина «Фокс и Обель» с бутылкой вина из аргентинского Мальбека 2007 года и направляюсь к станции метро.

В самый разгар дня здесь толпятся пассажиры. Я медленно продвигаюсь по туннелю, сужающемуся, как горлышко бутылки, при приближении к турникетам, и в какой-то момент вздрагиваю, увидев его. «Человек „Бёрберри“»! Тот парень, что облил меня кофе. Мы не встречались со Дня благодарения, когда он пробежал мимо меня по набережной озера Мичиган. Сейчас он идет чуть впереди и уже собирается спускаться по эскалатору на платформу.

Маневрируя в толпе, я медленно приближаюсь к турникетам, постоянно вытягивая шею, чтобы не упустить из вида «человека „Бёрберри“». Кровь ударяет в голову. Я ведь не знаю, в какую сторону он едет! Спешу спуститься по ступеням эскалатора, вглядываясь в спины людей, чтобы не потерять свою цель, и на полпути слышу звук приближающегося поезда на Говард-Сити. На платформе слева начинается суета, люди подхватывают сумки и подходят к краю платформы, поглядывая на подъезжающий поезд.

Вот он! Стоит на платформе и ждет поезда, к уху прижат телефон, на лице улыбка. Мое сердце заходится от счастья. Может, я успею на этот поезд? Не важно, что мне надо в другую сторону, ведь появился шанс встретиться с таким человеком!

— Извините, — наклоняюсь я к девушке, стоящей у меня на пути. В ушах у нее наушники, и она меня не слышит. Касаюсь ее плеча и жестом прошу дать мне пройти.

В людской суете на эскалаторе я на мгновение теряю «человека „Бёрберри“» и впадаю в панику. Однако вскоре нахожу опять и радуюсь, что рост делает его заметным издалека. Он стоит чуть в стороне, за первым рядом пожилых женщин. Я, как могу быстро, приближаюсь к платформе и уже совсем скоро буду в той части, где ожидает поезда «человек „Бёрберри“». До меня доносится двойной звонок и слова: «Двери закрываются». Я бегу со всех ног, но, когда достигаю края платформы, двери захлопываются прямо перед моим носом.

— Подождите! — кричу я в отчаянии.

Поезд отъезжает, и сквозь стекло вагона я опять вижу «человека „Бёрберри“». Он поворачивается и смотрит на меня. Да, точно, на меня! Затем поднимает руку и машет.

Я машу в ответ, не представляя, приветствие ли это или прощание.


Мысли о внезапной встрече одолевают меня и по дороге к Джею и Шелли. Что, если я обнаружу, что Герберт Мойер не кто иной, как мой загадочный «человек „Бёрберри“»? Через пару недель мне предстоит познакомиться с отцом и сестрой, так что в моей жизни все возможно. Я смеюсь над глупыми мыслями, но не могу сдержать волнение при подъезде к дому брата. Мне так давно не назначали свиданий! Найдем ли мы темы для разговора? А вдруг он мне не понравится?

Я иду к крыльцу, прислушиваясь к бешеным ударам сердца под черным плащом. Зачем я только согласилась? Разумеется, ответ мне известен. Я решилась на свидание с Гербертом, потому что в ближайшие шесть месяцев мне необходимо влюбиться и завести детей. На крыльце я останавливаюсь, резко выдыхаю и звоню.

— Есть кто дома? — спрашиваю я, толкая оказавшуюся приоткрытой дверь.

— Входи! — В холле появляется Джей и оглядывает меня с головы до ног. — Ого! Не будь ты моей сестрой, я бы сказал, что ты выглядишь очень аппетитно.

На мне черная юбка, плотные колготки и обтягивающий свитер. Я целую брата в щеку и шепчу:

— Это все для парня по имени Герберт. Пусть уж наш ужин пройдет хорошо.

Со стороны гостиной слышатся шаги, вздрогнув, я поворачиваюсь и вижу перед собой ожившего бога.

— Доктор Мойер, — говорит Джей, — познакомьтесь с моей сестрой Брет.

Мужчина делает шаг и протягивает руку. Рукопожатие его нежное и по-мужски сильное одновременно. Он не сводит с меня голубых глаз, и от этого взгляда все мысли о «человеке „Бёрберри“» мгновенно улетучиваются.

— Добрый вечер, Брет. — Доктор Герберт улыбается и становится воплощением дружелюбия и очарования.

— Здравствуйте, Герберт. — Как глупо, что я не могу оторваться от него. Значит, по мнению моего брата, я заслуживаю быть рядом с таким мужчиной? Что ж, весьма лестно.


Манеры доктора Мойера безупречны, так же, впрочем, сидит на нем и пиджак от Армани. Я наблюдаю, как он потягивает послеобеденный бренди, легко и изысканно удерживая переливающийся хрустальный бокал тремя пальцами. Белый хлеб из рафинированной муки. Никаких плевел.

Мысленно я далека от разговора о Древней Греции, смакую бренди и думаю об удивительном несоответствии нелепого имени и потрясающей внешности.

— Герберт, — вступаю я.

Три пары глаз мгновенно обращаются ко мне.

Подбадриваемая двумя бокалами вина и бокалом бренди, я решаюсь задать вопрос:

— Кто дал вам это имя, Герберт?

Глаза моего брата становятся круглыми от ужаса. Шелли делает вид, что разглядывает этикетку бутылки. Но Герберт отвечает веселым смехом:

— Это семейное. Меня назвали в честь дедушки Мойера. Я не раз пытался использовать укороченные варианты, но Герб слишком вычурно, а Берт, хм, это совсем не вариант. Знаете, моим лучшим школьным другом был парень по имени Эрнст Уокер, представляете такую парочку? Сколько шуток о Берте и Эрни[12] мы бы наслушались, выбери я вариант «Берт».

Я киваю и смеюсь. Что это? Не только потрясающе красивый, но и веселый?

— А твое полное имя не наводило некоторых идиотов из класса на мысли об «Улице Сезам»? — спрашивает Джей.

— Нет. — Герберт наклоняется вперед и поднимает указательный палец, словно читает лекцию. — Они были дебилами, но не идиотами. Видите ли, идиот — это умственно отсталый человек, чье развитие не выше уровня трехлетнего ребенка, а дебилом можно считать человеческую особь, застрявшую в развитии в возрасте от семи до двенадцати лет.

Мы все замираем и смотрим на Герберта во все глаза. Наконец Джей приходит в себя, улыбается и хлопает в ладоши.

— Ну, ты даешь! Какая педантичность! — Он тянется к бутылке бренди. — Кому еще налить?

* * *

Мы прощаемся с Джеем и Шелли глубоко за полночь. Герберт провожает меня до машины. Над нашими головами ярко светят звезды.

— Было весело, — говорю я и прячу руки в карманы плаща.

— Да, весело. Я хотел бы еще раз увидеться. Ты свободна на следующей неделе?

Я жду, что сердце выпрыгнет из груди, но оно продолжает биться в прежнем ритме.

— Я свободна в среду.

— Могу я пригласить тебя на ужин, скажем в семь?

— Прекрасно.

Он наклоняется, целует меня в щеку и открывает дверцу.

— На всякий случай я позвоню в понедельник, чтобы уточнить. Будь осторожна за рулем.

Я выезжаю на трассу, размышляя, что бы сказала о Герберте мама. Тот ли он человек, которого она хотела видеть рядом со мной в качестве мужа и отца моих детей? Думаю, да. Помогает ли она мне в этом? Возможно, да.

На перекрестке я верчу головой и замечаю на пассажирском сиденье купленную днем бутылку вина. Как я могла забыть ее? Получается, я совершенно зря ездила в магазин? Только если не считать неожиданной встречи с «человеком „Бёрберри“».


Следующие три недели растворились во времени так же быстро, как последние лоскутки снега на земле. Как и было запланировано, мы с Гербертом встречаемся за ужином в среду вечером, что приводит еще к шести свиданиям, каждое следующее из которых увлекательнее предыдущего. Он наделен многими качествами, которые мне изначально нравятся, например, стоит мне начать рассказывать веселую историю, уголки его губ ползут вверх, прежде чем я доберусь до кульминации рассказа. Или его привычка звонить мне поздно вечером для того, чтобы услышать именно мой голос перед тем, как погрузиться в сон.

Но есть некоторые мелочи — совершенно незначительные привычки, — которые бесят меня. К примеру, он всем и всегда представляется доктором Мойером, будто официантке или метрдотелю важно знать его ученую степень. В случае, если кто-то ошибочно принимает его за врача, он подробно объясняет, что является доктором исторических наук.

Впрочем, не я ли убеждала Меган и Шелли, что в жизни не бывает идеала? Каждый из нас движется по жизненному пути так, как может, поэтому необходимо уметь идти на компромисс. Однако Герберта едва ли можно назвать компромиссным вариантом. Всем ясно, что встреча с таким мужчиной больше чем удача.

Вчера мы ужинали при свечах в его доме, он подавал мне курицу в вине и кускус. Потом мы смотрели старый фильм с Хепберн и Трейси, и мне было так приятно сидеть, прижавшись к нему, пусть и на холодном кожаном диване. А позже любовались переливами водной глади озера Мичиган, залитой лунным светом, и ясным звездным небом. Когда подул ветер, Герберт укрыл меня своим пиджаком, прижал к груди и стал рассказывать о созвездиях.

— Многие считают Большой Ковш созвездием, тогда как он является астеризмом внутри созвездия Большой Медведицы.

— Угу, — киваю я, вглядываясь в светящиеся точки. — Только представь, через неделю я поднимусь к этим самым звездам, когда полечу в Сиэтл.

— Я буду скучать, — говорит он, приживаясь щекой к моим волосам. — Знаешь, я, кажется, почти тебя люблю.

Из груди вырывается смех, прежде чем я понимаю, что надо сдержаться.

— Боже, Герберт, ну кто так говорит? «Кажется, почти люблю»?

Он смотрит на меня так, что я понимаю: позволила себе лишнего. Но через мгновение на его лице появляется смешливое выражение, рот растягивается в ослепительной улыбке.

— Ну ладно, острячка, признаю, в этих вопросах я не силен. Поздравляю, ты встречаешься с ботаником.

— Ботаником? — улыбаюсь я.

— Да. Кстати, если ты не в курсе, ботаники лучше других парней умеют хранить секреты. Мы умны, успешны и никогда не предадим. Черт, мы счастливы, когда рядом появляется человек, способный нас оценить. — Он переводит взгляд на озеро. — Мы отлично подходим для девушек с матримониальными планами.

Четыре года я не слышала от Эндрю ни слова о браке, а сейчас передо мной Герберт, заговоривший об этом после шести свиданий.

Я прижимаюсь к нему.

— Кажется, мне очень нравятся ботаники.


В освещенном утренним солнцем кабинете я складываю в сумку необходимые для сегодняшних занятий вещи. Телефон звонит, когда я беру в руки набор красок для моего нового ученика дошкольного возраста. Это Гарретт.

— Рад, что застал вас на работе. У Питера вчера был приступ агрессии. Амбер не могла с ним справиться, к счастью, на шум прибежал сосед и помог ей. В противном случае страшно представить, что он мог бы совершить.

— О нет! Бедняжка Амбер. — Я сжимаю руки, ярко представляя ту страшную сцену.

— Я только что говорил с ребятами из клиники, и они согласились предоставить Питеру место. Его переведут к концу недели, но на сегодня занятия отменяются.

Меня неожиданно охватывает тоска. Несмотря ни на что, я все же надеялась на счастливый конец — на положительный результат, позволивший бы Питеру вернуться в школу, стать обычным ребенком, который не нуждается в специальном лечении.

— Я даже не смогу с ним попрощаться?

— Уверяю, я все ему передам.

— И скажите, что я считаю его очень умным и желаю успехов в учебе.

— Не сомневайтесь. — Он делает паузу и продолжает уже другим, более мягким голосом: — Надеюсь, вы поняли, что все равно не смогли бы ему помочь. Это непосильная задача, особенно для такой юной идеалистки, как вы. С моими первыми пациентами я вел себя так же.

— У меня такое чувство, что я его бросаю. Может, будь у нас больше времени…

— Нет, Брет, — мягко останавливает меня Гарретт. — Извините, но я не могу позволить вам пытаться и дальше. Вы сделали все, что могли, чтобы помочь Питеру, да и мне очень помогли, было приятно с вами работать.

— И мне было приятно с вами работать. — У меня срывается голос. Я потрясена мыслью, что предстоит расстаться с человеком, который стал мне дорог, которому я доверяла. Я откашливаюсь и продолжаю: — Спасибо вам. Вы были рядом, поддержали меня в разных ситуациях, и не только с Питером.

— Мне было приятно. Правда. — Он замолкает, но вскоре произносит, несколько неуверенно: — Вы ведь помните, что остались должны мне один вечер?

Вопрос застает меня врасплох. Прошло уже несколько недель с того момента, как мы договорились выпить в баре. Сколько же событий произошло в моей жизни с тех мрачных дней в январе, когда я была озабочена лишь желанием найти мужчину, в которого смогу влюбиться. И вот я встречаюсь именно с таким человеком, одним из самых завидных женихов в Чикаго, и при этом в душе испытываю интерес к доктору Тейлору.

— Ах да, конечно, — лепечу я.

— С вами все в порядке? — встревоженно спрашивает Гарретт.

Я вздыхаю и тру лоб. Необходимо рассказать ему обо всем, коль я привыкла быть искренней с этим человеком.

— Я бы с удовольствием посидела с вами в баре, но, дело в том, что недавно я начала встречаться…

— Не волнуйтесь, — перебивает меня Гарретт. Его благородство заставляет меня испытывать неловкость. Вполне возможно, что у него нет на мой счет никаких романтических планов, а я веду себя так, словно считаю, что они есть. — Надеюсь, у вас все наладится, Брет.

— Да, спасибо.

— Что ж, не буду задерживать. Мы ведь еще созвонимся?

— Разумеется, — легко соглашаюсь я, уверенная, что этого не случится.

Я кладу трубку, завершив последний разговор с доктором Тейлором, словно переворачиваю последнюю страницу книги — с чувством горькой радости. Мне больше не получить поддержки от Гарретта, и у нас никогда не будет романа. В глубине души я уверена, что это к лучшему. Теперь у меня есть Герберт, а совсем скоро я увижусь со своей новой семьей. Возможно, доктор Тейлор был важным персонажем придуманной мамой пьесы, он появился точно тогда, когда я очень в нем нуждалась, и пробыл на сцене ровно столько, сколько требовалось по сценарию.

Я завожу машину и резко нажимаю на педаль газа.


В иллюминаторе «Боинга-757» виднеется Сиэтл. День выдался облачным, но во время снижения мне удается разглядеть берега озера Вашингтон. Они прекрасны, голубые воды, окаймленные изрезанными берегами суши.

Заметив башню Спейс-Нидл, я едва не плачу от счастья. Самолет опускается еще ниже, и вот уже различимы коробки жилых домов. Я замираю, задумавшись о том, что в одном из них живут мужчина и маленькая девочка — мой отец и сестра.

Вскоре в толпе пассажиров я добираюсь до места получения багажа, где начинаются ряды встречающих. Я вглядываюсь в лица. Некоторые взволнованы, другие равнодушно смотрят перед собой, зажав в поднятой руке листок с именем, третьи нетерпеливо вытягивают шеи, их взгляд скользит по лицам пассажиров. Все окружающие постепенно оказываются в объятиях родственников и друзей. Я же так и стою одна, утирая потный лоб и с трудом преодолевая тошноту.

Глава 24

Я пытаюсь разглядеть в толпе темноволосого мужчину с девочкой двенадцати лет. Где же вы, Джонни и Зои? Неужели забыли, что я прилетаю сегодня? Или Зои опять заболела? Достаю из сумочки телефон и просматриваю номера.

— Брет? — раздается голос за спиной.

Я резко поворачиваюсь. Передо мной стоит высокий седовласый мужчина. Он чисто выбрит и одет с педантичной опрятностью. Наши взгляды встречаются, и, когда он улыбается, передо мной всплывает лицо человека из видеозаписи, мужчины тридцати четырех лет. У меня дрожит подбородок, и я киваю.

Вероятно, он тоже не очень уверен в твердости голоса, поэтому просто открывает мне объятия. Я делаю шаг, закрываю глаза и полной грудью вдыхаю аромат его кожаной куртки, положив голову ему на плечо. Впервые в жизни я понимаю, что значат объятия родного отца.

— Какая ты красивая, — наконец говорит он, отстраняясь от меня на расстояние вытянутых рук. — Очень похожа на маму.

— Как я вижу, ростом пошла в тебя.

— И глаза у тебя мои. — Он охватывает мое лицо ладонями и внимательно вглядывается в черты. — Бог мой, как я рад, что ты меня нашла.

Моя душа поет от счастья.

— Я тоже.

Джонни берет мою сумку и вешает на плечо, а свободной рукой обнимает меня за плечи.

— Давай выбираться отсюда. По дороге заедем в школу за Зои. Она с ума сходит от нетерпения.


По дороге в Франклин-Нельсон-центр — частную школу, где учится Зои, — мы говорим без перерыва. Все вопросы, что Джонни не решился задать во время наших телефонных разговоров, он задает сейчас. С моего лица не сходит улыбка. Моему отцу интересна моя жизнь, более того, между нами с первой секунды возникает та родственная близость, на которую я даже не смела надеяться. Но когда мы сворачиваем на школьную подъездную аллею, во мне неожиданно просыпается ревнивый монстр. Я радуюсь предстоящему знакомству с Зои, но мечтаю подольше остаться с Джонни. Наедине. Как только она сядет в машину, я сразу стану лишней, займу то место, к которому привыкла с детства.

Нельсон-центр — это одноэтажное вытянутое здание, красиво вписанное в природный ландшафт. Обучение здесь, должно быть, стоит целое состояние.

— Занятия закончатся минут через десять. Зои хочет, чтобы все одноклассники познакомились с ее сестрой. Ты не возражаешь?

— Разумеется, нет.

Джонни распахивает передо мной стеклянную дверь, и мы оказываемся в просторном вестибюле. На скамейке прямо перед входом сидит худенькая девочка в темно-синей форме и болтает ногами. Завидев меня, она вскакивает, но останавливается в нерешительности. Завидев появившегося за мной Джонни, она с криком восторга бросается вперед.

— Папочка! — Круглое личико светится от счастья. Вытянув руки, она бежит ко мне и обнимает за бедра. Ее голова едва достает мне до ребер. Я склоняюсь к Зои и кошусь на усмехающегося Джонни.

— Осторожно, Зои, — говорит он, гладя дочь по голове. — Задушишь сестру.

Зои отпускает меня и шепеляво произносит:

— Ты моя шештра.

Как я могла плохо относиться к этому ангелу? Я приседаю перед ней и вижу нежное личико с алебастровой кожей, темные волосы, как у отца и у меня, но глаза у Зои не карие, как у нас, а зеленые, спрятанные в нескольких складочках кожи.

— Да. Мы сестры, ты и я.

Зои улыбается, и малахитового цвета глаза приобретают форму полумесяца. Между зубов с неправильным прикусом появляется толстый розовый язык. Я уже люблю эту девочку, мою сестру — девочку с синдромом Дауна.

Взяв за руки меня и Джона, она тянет нас по коридору к дверям своего класса. Попутно Джон что-то говорит о прекрасных условиях в школе, а я разглядываю коридор, стилизованный под улицу города — вывески магазинов, светофоры, указатели на каждом перекрестке.

— В этой части здания детей учат переходить дорогу, разговаривать с продавцами магазинов, считать деньги, выбирать товары и многому другому.

Наконец, мы входим в класс Зои и попадаем в суматошную атмосферу сборов восьмерых умственно отсталых детей домой. Им помогает учительница мисс Кинди и ее ассистент мистер Копек — он застегивает куртки перед самым выходом.

— Харви, молнию надо обязательно застегивать, помнишь? Сегодня на улице холодно.

— Кто потерял шарф? — громко спрашивает мисс Кинди, помахивая красной шерстяной тряпочкой.

— Смотрите, — торжественно объявляет Зои. — Это моя шештра. — Ее глаза вспыхивают от счастья, и она энергично трет руками, словно собирается высечь огонь. Никогда в жизни ко мне не относились с таким почитанием.

Взяв меня за руку, Зои проводит меня по классу, показывает рисунки, знакомит с учителями, называет имена друзей.

Перед отъездом Джон провозит нас по всей территории школы в тридцать акров, и Зои указывает пальчиком на игровую площадку.

— Это ее излюбленное место, — объясняет отец, поворачиваясь, чтобы прикоснуться к коленке Зои. — Еще там есть оранжерея, где дети учатся ухаживать за растениями.

Мы проезжаем мимо теннисных кортов с красным покрытием и залитых новым асфальтом прогулочных дорожек. Впереди я замечаю деревянный амбар и надпись: «Занятия лечебной верховой ездой».

— Что это? — интересуюсь я.

— Конюшня. Дети учатся ездить на лошадях. Изначальной целью было развитие координации и владения телом, но ты не представляешь, как это помогло им повысить уверенность в себе.

— Путо! — кричит с заднего сиденья Зои.

Джон улыбается и смотрит в зеркало.

— Да, здесь твой любимый Плуто. — Он поворачивается ко мне: — Занятия были очень дорогостоящими, но бюджет урезали, и с прошлой осени они прекратились.

У меня в голове вспыхивает яркий свет.


Как и обещал прогноз на Seattletravel.com, дождь не омрачает радости путешествия. Я отлично устраиваюсь в красивом кирпичном доме Джона и Зои, украшенном яркими ковриками, массивными книжными полками на стенах и удивительными картинами, привозимыми Джоном из многочисленных поездок в бытность музыкантом. Мы сидим на ярком индейском половичке и играем в «дурака». Слух ласкает приятная мелодия, доносящаяся из музыкального центра.

На часах шесть, и Джон решает, что пора заняться приготовлением его фирменного блюда — баклажаны с сыром пармезан. Мы с Зои отправляемся следом на кухню, чтобы приготовить салат.

— Теперь перемешиваем, Зои, вот так, — говорю я, заправляя салат. — Попробуй сама.

— Я буду шаправлять, — решает Зои и обеими руками берет стеклянный контейнер, в котором я смешала соус. Неожиданно неплотно закрытая крышка остается в руках Зои, а стеклянная мисочка падает на столешницу и катится в сторону, разбрызгивая соус.

— Ох, прости, пожалуйста! — восклицаю я. — Плохо закрыла крышку. — Хватаю бумажное полотенце, начинаю торопливо тереть пятна и слышу за спиной смех.

— Зои, иди посмотри на себя.

Я поворачиваюсь и вижу, как Джон подводит девочку к духовке, в дверце которой она может увидеть свое отражение. Зои считает, что это весело. Да и Джон, пожалуй, тоже. Он с усмешкой снимает каплю со щеки дочери и слизывает масляный соус с ее перепачканных пальчиков.

— М-м-м, как вкусно.

Джон делает вид, что собирается съесть прядь вымазанных соусом волос, а Зои визжит от восторга. Я не могу отвести глаз от умильной сцены общения дочери с отцом, стараясь сохранить ее навсегда в своей памяти.

Наконец мы усаживаемся ужинать, и Джон поднимает бокал вина.

— За моих прекрасных дочерей, — произносит он. — Я самый счастливый мужчина на свете.

Зои берет стакан с молоком, и мы чокаемся.

После веселой болтовни и вкусного ужина мы садимся вокруг дубового стола и слушаем рассказы Джона о его жизни после отъезда из Чикаго. Вскоре Зои начинает тереть покрасневшие глаза, и отец выталкивает ее из-за стола.

— Маленьким девочкам пора надевать пижамы и ложиться в кровать.

— Нет, я оштанушь ш шештрой.

— Зои, — вмешиваюсь я, — давай я помогу тебе переодеться.

Не отводя от меня круглых глаз, она вскакивает со стула и хватает меня за руку.

— Шештра мне помовет.

— Повезло тебе, — усмехается Джон.

Зои приводит меня в настоящую комнату принцессы, отделанную в лавандовых с розовым тонах, с кружевными шторами на окнах и плюшевым зоопарком на кровати.

— Мне очень нравится твоя комната. — Я наклоняюсь, чтобы включить лампу на прикроватной тумбочке.

Зои надевает пижаму с феей Динь-Динь и с моей помощью чистит зубы.

— Ты шпать пойдеф? — спрашивает она, накрываясь одеялом.

— Хочешь, почитаю тебе сказку?

— Либья!

Я пробегаю глазами книги на полке, но не нахожу ни одной сказки о Либье. Внимательно перебрав книги еще раз, нахожу сказку о поросенке Оливии.

— Эту? — спрашиваю я, снимая книгу с полки.

— Либья! — улыбается Зои и двигается к краю кровати, чтобы освободить для меня место.

Я ложусь на подушку рядом, Зои поворачивается ко мне, обдавая запахом мятной пасты, и целует в щеку.

— Шитай, — командует она, указывая на книгу.

На середине сказки дыхание ее становится ровным, глаза закрываются. Я осторожно поднимаюсь и выключаю лампу. Теперь комната подсвечивается лишь розовым ночником с Русалочкой.

— Я люблю тебя, Зои, — шепчу я, целуя сестру в щеку. — Как многому ты меня научила.


Вернувшись в кухню, я обнаруживаю полный порядок и слышу тихий шум посудомоечной машины. Наливаю еще вина и иду в гостиную, где Джон сидит на ковре и перебирает струны гитары.

— Садись, — улыбается он мне. — Чем тебя угостить? Может, сварить кофе?

— У меня все есть, — говорю я, поднимая бокал, и опускаюсь рядом с ним, разглядывая блестящую темную гитару. — Какая красивая.

— Спасибо. Я люблю этот старый «гибсон». — Он берет несколько аккордов и перекидывает через руку кожаный ремень. — Он много раз помогал мне, когда вода в океане жизни поднималась быстрее, чем я успевал спастись. — Джон с нежностью любовника укладывает инструмент в чехол. — Ты играешь?

— Боюсь, что это с генами мне не передалось.

— Каким ты была ребенком, Брет?

Мы переходим к столу и следующие два часа обмениваемся вопросами, рассказами, воспоминаниями и шутками, изо всех сил стараясь заполнить пустоту длиною в тридцать четыре года.

— Ты во многом напоминаешь мне маму.

— Принимаю это как комплимент. Я очень по ней скучаю.

Взгляд его становится напряженным, он опускает голову и разглядывает ногти.

— Да, я тоже.

— Ты никогда не пытался ее найти? — спрашиваю я и вижу, как напрягаются мышцы его лица.

Джон опять берет гитару, словно она дает ему необходимую поддержку, и опускается на ковер. Он задумчиво перебирает струны, наигрывая отрывки из разных песен и, наконец, поднимает на меня глаза.

— Чарльз Боулингер был тот еще тип, — произносит он и делает выдох, который задерживал последние несколько аккордов. — Я хотел жениться на твоей маме. Самым сложным было оставить ее и уехать. Я любил ее так, как никогда не любил ни одну женщину. Никогда.

— Но ты разбил ей сердце, Джон. Я читала об этом в дневнике. Она была готова бросить Чарльза и пойти за тобой, но ты хотел по-прежнему кочевать по стране.

Он вздрагивает и качает головой:

— Это не совсем верно. Понимаешь, когда твой отец обо всем узнал…

— Чарльз, — прерываю я. — Он никогда не был мне отцом.

Джон несколько секунд смотрит на меня и кивает.

— Когда Чарльз узнал, что мы с твоей мамой любим друг друга, он пришел в бешенство и заставил ее сделать выбор — он или я. Глядя ему в глаза, она призналась, что влюблена в меня. — Джон улыбается теплым воспоминаниям. — Потом она выбежала из кухни. Я бросился за ней, но Чарльз удержал меня за руку. Он сказал, что если Элизабет уедет, то никогда не увидит сыновей.

— Что? Как он мог так поступить?

— Не забывай, был 1977 год. Жизнь была не такой, как сегодня. Чарльз заявил, что даст показания в суде, что она беспутная женщина и не достойна быть матерью. В то время я курил травку, и он пригрозил засадить меня за наркотики. Мне было ясно, что суд встанет на его сторону, и я решил уехать, чтобы не быть обузой для Элизабет.

— Боже, как все ужасно.

— Расставание с сыновьями убило бы ее, поэтому я соврал, что не планирую вести оседлую жизнь, не хотел, чтобы ей пришлось делать выбор. — Джон качает головой. — Я тогда чуть с ума не сошел, но знал, что так лучше для твоей мамы, она не представляла своей жизни без сыновей.

Мы стояли на крыльце, в тот день было чертовски жарко, и все окна в доме были распахнуты настежь. Я не сомневался, что Чарльз подслушивает, но мне было все равно. Я сказал Элизабет, что люблю ее, и всегда буду любить. Но не сказал ей, что остаюсь. Она была очень проницательна и наверняка все поняла. Элизабет поцеловала меня и прошептала: «Ты знаешь, где меня найти».

Мое сердце сжалось от боли за печальную женщину в синем пальто, катающую на санках двух светловолосых мальчишек.

— Она думала, ты вернешься за ней.

Джон кивает и молчит, прежде чем продолжить:

— Бог мой, я до сих пор вижу те глаза, зеленые, как холмы Ирландии, они смотрели не моргая, в них было столько доверия.

Я с трудом сглатываю ком.

— Но ведь потом они развелись. Почему ты не нашел ее?

— Я не следил за ее жизнью. Уехав, я убедил себя, что поступаю правильно, постарался все забыть и не мучить себя разными «если бы». Много лет эта гитара единственное, что доставляет мне удовольствие. Через пятнадцать лет я познакомился с мамой Зои, и мы прожили вместе шесть лет, хотя никогда не были женаты.

— Где она сейчас?

— Мелинда вернулась в Аспен — там ее семья. Материнство никогда ее не привлекало.

— Мне очень жаль, что тебе приходилось столько терять в жизни.

Джон качает головой.

— Я последний, кто заслужил сочувствия. Как говорится, жизнь прекрасна. — Он берет меня за руку. — И становится только лучше.

Я улыбаюсь, глядя на своего отца.

— Не понимаю, почему мама не искала тебя после развода или после смерти Чарльза?

— Мне кажется, первое время она ждала, что я приеду или позвоню, но шли годы, а от меня так и не было вестей, поэтому Элизабет решила, что я никогда ее не любил.

По спине пробегает дрожь. Неужели мама умерла, считая любовь своей жизни ошибкой? И тут в голову приходит вопрос, который я вынашивала много недель.

— Джон, ты не хочешь сделать тест на отцовство? Не волнуйся, я нормально к этому отношусь.

— Нет, нет, не хочу. Я ни секунды не сомневался, что ты моя дочь.

— Почему? Все мужчины задаются этим вопросом. Я ведь могу быть и дочерью Чарльза.

Он проводит рукой по струнам.

— Вскоре после нашего знакомства твоя мама призналась мне, что после рождения Джея Чарльзу сделали вазэктомию.

Я молчу и хлопаю глазами.

— Значит, он точно знал, что я не его дочь. Неудивительно, что он меня не любил.

— Кроме того, ему было достаточно взглянуть на тебя, чтобы понять, кто твой отец.

— Никогда не думала, что была нежеланным ребенком.

— А в этом ты не права. Элизабет была шокирована решением Чарльза сделать операцию. Она хотела еще детей, много раз говорила мне, что мечтает о дочери.

— Правда?

— Ну, конечно. Ты представить не можешь, как я был счастлив, когда мистер Полонски сообщил, что у меня такая замечательная дочь.

Я прикрываю рукой рот и шепчу:

— Мама нам обоим сделала подарок, оставив мне свой дневник.

Джон гладит меня по плечу:

— Да, самый лучший подарок в моей жизни.


Всего через три дня я уже чувствую себя не гостьей в доме Джона, а настоящим членом семьи. Я приседаю на корточки перед Зои в фойе терминала аэропорта и крепко прижимаю ее к себе. Она цепляется за мой свитер, потом отстраняется и вытягивает большой палец.

— Моя шештра.

Я прижимаю свой палец к ее — этот жест стал нашим ритуалом.

— Я люблю тебя, сестренка. Обязательно позвоню вечером, договорились?

Джон заключает меня в объятия, и я чувствую силу, дающую мне ощущение защищенности. Такими я всегда и представляла себе объятия отца. Я вдыхаю запах кожи, смешанный с ароматом его одеколона, и закрываю глаза, стараясь запомнить, как пахнет мой отец.

— Когда мы увидимся? — спрашивает Джон, наконец отпуская меня.

— Приезжайте в Чикаго. Я хочу, чтобы и там все познакомились с тобой и Зои.

— Договорились. — Он целует меня. — Беги, опоздаешь на самолет.

— Подожди. Я хочу кое-что тебе подарить. — Я открываю сумку и достаю мамин блокнот. — Пусть он будет у тебя.

Джон берет мамин дневник обеими руками, словно это Святой Грааль, и я вижу, как дрогнули его веки.

— Если у тебя когда-то и были сомнения, теперь ты сможешь прочитать, как она тебя любила. Все ее чувства к тебе здесь, — говорю я и целую его в щеку.

— А других блокнотов не осталось? Она не продолжала писать после моего отъезда?

— Нет. Я обыскала весь дом, но ничего не нашла. Видимо, после твоего отъезда для нее все закончилось.


Когда через пять часов колеса лайнера касаются посадочной полосы аэропорта О'Хара, я смотрю на часы. Десять тридцать пять, на двенадцать минут раньше. Я включаю телефон и читаю сообщение от Герберта: «Жду у выдачи багажа».

У меня в жизни не было такого милого парня. Теперь мне не надо искать такси, самой тащить сумку, для этого у меня есть Герберт. Однако особенного восторга я не испытываю. Наверное, от усталости. Я думаю лишь о том, как скорее добраться до своей маленькой квартирки в Пилсене, лечь в постель и позвонить Зои.

Как предполагалось, я нахожу Герберта сидящим в ряду встречающих с книгой в руках. При виде меня он вспыхивает от радости и спешит навстречу, раскинув руки. Я падаю в объятия самого великолепного мужчины во всем аэропорту.

— Добро пожаловать домой, — шепчет он мне на ухо. — Я скучал.

Как завороженная я смотрю в его голубые глаза. Он невероятно красив. Невероятно.

— Спасибо, я тоже скучала.

Мы стоим, взявшись за руки, и смотрим на ползущие по ленте чемоданы. Перед нами стоит женщина с малышом на руках. Перегнувшись через плечо матери, девочка крутит головой в розовом чепчике с яркими ромашками, потом взгляд ее карих глаз останавливается на Герберте. Вероятно, даже ее привлекает его внешность. Герберт наклоняется и улыбается малышке.

— Привет, красавица, — говорит он. — Ты ведь красавица, да?

Малышка кокетливо улыбается беззубым ртом. Герберт хохочет и поворачивается ко мне:

— Есть ли на свете нечто более трансцендентное, чем улыбка ребенка?

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять значение слова «трансцендентный». Решаю, что это означает «удивительный». Впрочем, Герберт и сам трансцендентный. Я подаюсь вперед и целую его в щеку.

— Спасибо.

— За что? — удивляется Герберт.

— За то, что встретил меня. И за то, что оценил улыбку ребенка.

Он слегка краснеет и переводит взгляд на транспортер.

— Ты хотела бы когда-нибудь иметь ребенка?

— Да, — отвечаю я, стараясь говорить как можно спокойнее, но внутри меня звучит громкая барабанная дробь.

— А ты?

— Обязательно. Обожаю детей.

В этот момент я замечаю свою сумку и тянусь, чтобы не упустить ее.

— Я возьму. — Герберт отстраняет меня и снимает сумку.

— Это все? — поворачивается он ко мне. — Что-то еще?

— Думаю, да, — отвечаю я и беру его под руку.


Выведя Райли на ежедневную прогулку в четыре часа утра, я падаю в кровать, надеясь использовать право субботнего утра и проспать до девяти. Дело в том, что я никак не могу перестроиться и живу по времени Сиэтла.

Окончательно выспавшись, готовлю кофе и устраиваюсь в освещенной солнцем гостиной с кроссвордом из «Трибюн», ощущая себя совершенно счастливой. Райли лежит рядом на коврике и наблюдает, как я слово за словом заполняю клеточки. Закончив, я отбрасываю газету, иду в спальню и открываю шкаф, чтобы сменить пижаму на спортивный костюм.

Пристегиваю поводок Райли, и он начинает крутиться вокруг меня, радуясь внеочередной прогулке. Взяв плеер и очки от солнца, я открываю дверь и сбегаю с крыльца.

Мы с Райли идем по дороге, и я подставляю лицо солнцу, поражаясь неожиданно ясному небу и ароматам приближающейся весны. Сильный чикагский ветер хлещет меня по щекам, но, в отличие от колючих порывов февраля, прикосновения мартовского бриза кажутся мне нежными, почти ласкающими. Райли рвется вперед, и мне приходится натягивать поводок, чтобы удержать его рядом с собой.

У Восемнадцатой улицы я смотрю на часы, поправляю наушник и перехожу на бег.

Восемнадцатая улица — это центр всей жизни района. Здесь разместились мексиканские булочные, рестораны и магазины. Отвлекаясь от ритма бега, я задумываюсь над тем, что мама поступила правильно, лишив меня привычного комфорта севера города. Сама бы я никогда не смогла обрести дом в столь скромном месте. Я представляю, как на небесах мама сидит в своем любимом директорском кресле с рупором в руках и командует организацией каждой новой сцены моей жизни. Теперь, когда рядом со мной Герберт, я могу представить, как выполню два самых сложных пункта — влюбиться и родить детей — пункта, которые невозможно выполнить в одиночку.

Уже на подходе к Гаррисон-Парк Райли, наконец, выдохся, и нам приходится сделать остановку и повернуть назад к дому. На обратном пути мои мысли заняты Гербертом Мойером.

Он необыкновенный. Вчера вечером, когда мы ехали из аэропорта, он, несомненно, хотел, чтобы я провела с ним ночь, но, когда я объяснила, что мне надо забрать Райли, что я устала и хочу выспаться в своей постели, он все понял и не стал настаивать. Мне кажется, Герберт Мойер тот мужчина, которого смело можно назвать джентльменом. Кроме того, он ухаживает за мной так, как ни один парень в моей жизни. Герберт всегда открывает дверь, отодвигает стул… Уверена, если я попрошу, он будет носить мою сумку. Я никогда не встречалась с таким внимательным и заботливым мужчиной.

Так почему же я не схожу с ума от любви к нему? Внешне он не менее привлекателен, чем Эндрю, неэгоистичен, добр. Разве не такого человека я искала? Стыдно признаться, видимо, я не создана для таких отношений, поскольку ухаживания Герберта вызывают во мне раздражение. Похоже, наиболее комфортно я буду чувствовать себя с людьми, подобными Чарльзу Боулингеру и Эндрю Бенсону, в окружении, к которому привыкла с детства. Но я не хочу позволить прошлому разрушить мое будущее. Я не настолько глупа, чтобы не понять, что такие, как Герберт Мойер, сейчас встречаются так же редко, как неподдельные сумки «Луи Вуттон».

Впереди виден мой новый дом, и я отпускаю Райли с поводка. Еще в дверях я замечаю мигающую красную лампочку на телефоне и вспоминаю, что Герберт просил меня помочь выбрать барные стулья. Видимо, ему не терпится встретиться. Я прохожу в дом и прослушиваю сообщение:

«Брет, это Джин Андерсен. У Санкиты начались роды. Я везу ее в Кук-Кантри-Мемориал. Она хочет вас видеть».

Глава 25

Кровь ударяет в голову. Придя в себя, я несусь в квартиру Селины и Бланки, умоляя присмотреть за Райли, а по дороге в больницу звоню Герберту.

— Привет, — говорит он. — А я только собирался тебе звонить. Ты сможешь быть готова через час?

— Тебе придется ходить по магазинам без меня. Я еду в больницу, у Санкиты начались роды.

— О да, конечно. Я могу чем-то помочь?

— Молись. Ей оставалось еще семь недель, я очень переживаю за ребенка.

— Да, да. Позвони, если понадобится помощь.

Я притормаживаю у въезда на территорию клиники и сворачиваю на стоянку.

— Спасибо, Герберт. Я позвоню сразу, как смогу.

Я убираю телефон в сумку, в очередной раз поражаясь доброте Герберта. Эндрю никогда бы не понял, зачем мне быть здесь с Санкитой, а еще заставил бы меня испытывать муки за то, что я расстроила его планы. Герберт настоящий принц из сказки, другого мнения быть не может.


Мисс Джин поднимается мне навстречу, едва я открываю дверь в комнату для ожидания. Она берет меня за руку, и мы вместе выходим в коридор.

— Все плохо, — говорит мисс Джин и смотрит на меня красными глазами с набухшими веками. — Врачи решили делать кесарево сечение. Уровень калия очень высокий, они опасаются остановки сердца.

Об этом и предупреждала нас доктор Чан.

— Как ребенок?

— Встревожен, как все перед рождением. — Она прикладывает к носу платок. — Это не должно случиться. В этой девочке столько желания жить, желания воспитывать ребенка. Она не может умереть.

— Они не умрут, — говорю я уверенно. — Не теряйте надежды, все обойдется.

Мисс Джин поворачивается ко мне и поднимает бровь.

— Вы, белые, считаете, что каждая гроза заканчивается радугой в небе. С черными все не так. Наши истории редко бывают со счастливым концом. Вы тоже сейчас это понимаете.

Я смотрю на нее с ужасом и отступаю назад.


Через двадцать минут в комнату для ожидания входит хорошенькая блондинка и снимает марлевую маску. Она похожа скорее на девушку из группы поддержки, а не на врача, работающего в операционной.

— Санкита Белл? — произносит она, исследуя взглядом комнату.

Мы с мисс Джин вскакиваем и встаем перед ней.

— Как она? — не выдерживаю я. Сердце бьется с такой силой, что я едва могу дышать.

— Я доктор О'Коннер, — представляется блондинка. — Мисс Белл родила девочку весом два фунта четыре унции.

— Здоровенькую? — хрипло спрашиваю я.

Доктор О'Коннор вздыхает:

— Ребенок недоношенный, легкие до конца не развиты. Пока она не сможет дышать самостоятельно, будет находиться в специальном кувезе. — Врач замолкает и качает головой. — Учитывая все обстоятельства, это просто чудо, что она жива.

Я закрываю рот ладонью и плачу. Чудо произошло. Я должна сказать об этом Джин, но сейчас не время.

— Мы можем увидеть Санкиту?

— Ее переводят в отделение интенсивной терапии. Пока вы дойдете, ее уже перевезут.

— Интенсивной терапии? — Я пытливо вглядываюсь в лицо врача. — С ней ведь все будет хорошо, правда, доктор?

Доктор О'Коннер слабо улыбается:

— Если уж мы стали свидетелями одного чуда, почему не надеяться еще на одно.


Мы с Джин едем, кажется, в самом медленном на свете лифте на пятый этаж.

— Давай же. — От нетерпения я силой давлю на кнопку.

— Вам лучше смириться.

Горечь в голосе Джин заставляет меня вздрогнуть и повернуться к ней. В ярком свете больничного лифта каждая морщинка на ее лице видна особенно четко. Черные глаза смотрят на меня не моргая.

— Санкита умирает. Ее дочь вот-вот умрет.

Я отворачиваюсь и смотрю на кнопки с номерами этажей.

— Может, все еще обойдется, — шепчу я и прижимаюсь к стене, обхватив руками голову. — Я не могу… Не хочу. — Из глаз льются слезы бессилия.

Джин поднимает голову и смотрит на табло под потолком.

— Я предупреждала ее, что вы можете не захотеть растить ребенка-полукровку.

Меня словно пронзает электрический разряд. Я чувствую его силу всеми нервными окончаниями.

— Цвет ее кожи совершенно ни при чем, вам ясно? Ни при чем! Для меня большая честь уже то, что Санкита думала о том, чтобы доверить мне ребенка. — Я сжимаю пальцами горло, мне кажется, я задыхаюсь. — Но Санкита будет жить. Они обе будут жить.

* * *

Шторки у кровати Санкиты задернуты, жалюзи опущены, и в палате мигает лишь свет приборов с бесконечными трубками и проводами. Она спит, приоткрыт рот, и временами судорожно глотает воздух. Отекшее лицо раздуто, словно волдырь, готовый вот-вот лопнуть. Веки потемнели, будто их измазали углем. Я беру Санкиту за руку и убираю волосы с кажущегося безжизненным лица.

— Мы здесь, милая моя. Отдыхай.

Джин суетится, поправляя одеяло и подушки. Через несколько минут она, обессилев, становится рядом и смотрит на Санкиту.

— Езжайте домой, — шепчу я. — Мы уже ничем не можем помочь. Я позвоню, если она придет в себя.

Мисс Джин смотрит на часы.

— Мне надо возвращаться в приют, но прежде следует проверить, как там малышка. Идите, я побуду пока с Санкитой.


От детского «инкубатора» меня отделяют стеклянные двойные двери. Я подхожу к симпатичной медсестре за стойкой.

— Чем могу помочь? — улыбается она мне.

— Я хотела бы увидеть… — я замолкаю, осознав, что у девочки еще даже нет имени, — дочь Санкиты Белл.

Медсестра смотрит так, словно никогда не слышала имени Санкиты Белл, но затем кивает:

— Она только что поступила, верно? Бездомная?

К горлу подкатывает тошнота. Рожденному меньше часа назад младенцу уже навесили ярлык.

— Да, Санкита Белл, — с трудом лепечу я.

Девушка берет трубку телефона, и буквально через минуту появляется черноволосая женщина с папкой в руках. Ее хирургический костюм украшен лицами героев мультфильмов Диснея.

— Добрый день. Я Морин Марбл. А вы кто? — интересуется она, открывая папку.

— Брет Боулингер. Учительница Санкиты.

Женщина пробегает глазами что-то написанное на листе.

— А, да. Санкита указала вас как попечителя. Пройдемте в кабинет.

Раздается резкий звук, и тяжелая дверь распахивается. Я иду за Морин Марбл по ярко освещенному коридору.

— У нас девять палат для новорожденных, в каждой по восемь детей. Дочь Санкиты в палате номер семь.

Я вхожу в просторную комнату и вижу пожилую пару, разглядывающую в люльке, вероятно, внука или внучку.

Передо мной восемь кувезов, на некоторых яркие таблички с именами. «Исаак». «Кейтлин». «Тейлор». Я замечаю несколько семейных фотографий на прозрачных стенках и вязаные детские одеяльца — явно не собственность больницы.

Морин указывает на одиноко стоящий в углу кувез, не украшенный заботливыми и любящими руками.

— Вот она.

Подхожу и разглядываю табличку: «Девочка». Жмурюсь от боли. Хорошо, что не написали «Бездомная девочка».

Я смотрю сквозь прозрачную стенку на крошечную девочку, длиной не больше канцелярской линейки, в кукольного размера памперсах и розовом чепчике. От груди и живота тянутся белые толстые трубки, в вену на ноге вставлена игла, соединенная с капельницей, две тонкие, словно червяки, трубки вставлены в ноздри, крошечное личико закрывает прикрепленный двумя полосками аппарат, очередная трубка от которого уходит в рот.

Я прижимаю руку к груди и поворачиваюсь к Морин:

— Она будет жить?

— Все будет хорошо. Эта маска называется «сипап», — объясняет она. — С ее помощью мы обеспечиваем постоянное положительное давление воздуха. Легкие девочки не развиты, и аппарат поможет ей дышать, пока она не сумеет сама. Хотите ее подержать?

— Подержать? О нет. Нет, спасибо. Вдруг еще провод отсоединится. — Стараюсь скрыть нервозность и глупо хихикаю. — Пусть Санкита первая возьмет ее на руки.

Морин смотрит на меня долгим взглядом.

— Можете остаться и познакомиться с девочкой. Я за вами вернусь.

Я остаюсь наедине с новорожденной девочкой, которую едва видно за всеми приборами и трубками. Ее личико недовольно сморщено, словно оттого, что ее оторвали от мамы. Карамельная кожа выглядит так, будто велика ей на несколько размеров. Малышка шевелит ручками, и я вижу пять крошечных пальчиков-спичек. Горло вновь сдавливает спазм.

— Девочка, — шепчу я, но слово кажется мне холодным и не подходящим к случаю.

Внезапно я вспоминаю рассказ Санкиты о брате, мальчике слишком чувствительном для данного ему при рождении имени. Я целую кончики пальцев и прикладываю руку к стенке кувеза.

— Остин, — шепчу я. — Добро пожаловать в этот мир, малышка Остин.

Размышляя о прошлом незнакомого мальчика, о будущем новорожденной девочки, по причинам известным и пока тайным, скрытым до времени, я закрываю глаза и тихо плачу.


Когда я вхожу в палату Санкиты, Джин сидит на стуле у кровати.

— Как она?

— Отлично, — отвечаю я, стараясь придать голосу оптимизм. — Вам надо ее увидеть.

Джин качает головой:

— Санкита должна была выбрать попечителя, и она выбрала вас.

Я пытаюсь найти на ее лице разочарование или, хуже того, неодобрение, но не вижу ничего подобного. Я подхожу к кровати. Санкита лежит на спине в той же позе, что и до моего ухода. Раздутое лицо кажется жестокой карикатурой на образ миловидной девушки.

— Твоя дочь красавица, Санкита.

Джин берет в руки сумку.

— Вы ведь справитесь здесь одна?

— Все будет хорошо.

Джин промокает глаза платком.

— Позвоните сразу, как она придет в себя.

— Я позвоню. Обещаю.

Она склоняется над Санкитой и прижимается к ее щеке.

— Я еще вернусь, шоколадка моя. — Голос ее срывается. — Вы тоже держитесь, слышите?

Я отворачиваюсь к окну и прикрываю рот ладонью, силясь сдержать рвущиеся рыдания, и чувствую, что Джин стоит прямо у меня за спиной. Она протягивает руку, но опускает, так и не прикоснувшись к моему плечу.

— Держитесь, — шепчет она. — Боюсь, ваши силы еще понадобятся ребенку.


Каждые тридцать минут в палату заходит медсестра, проверить состояние Санкиты, но ничего не меняется. За минутами медленно протекают часы. Я ставлю стул к самой кровати, чтобы следить за дыханием Санкиты. Просунув руку под железную перекладину кровати, я нахожу ее ладонь. Пока она спит, я рассказываю ей о том, какую замечательную дочь она родила и какой будет ей отличной матерью.

Поздно вечером в темную палату входит молодая женщина в белой одежде и голубой шапочке, из-под которой видны светлые волосы. Она подходит к тумбочке и вздрагивает, когда видит меня, сидящую с другой стороны кровати.

— Ой, я вас не заметила. Я искала меню. Девушка ничего не заполняла?

— Она не будет сегодня ужинать, спасибо.

Медсестра оглядывает неподвижно лежащую Санкиту.

— Думаете, стоит приносить ей меню? Я хотела сказать, конечно, мне не сложно приносить его каждый день, но, может, лучше подождем…

Я поднимаюсь и беру меню из рук девушки.

— Да, обязательно принесите меню на завтра. И каждый день приносите новое. Вы поняли? Каждый день.


В пять часов я иду навестить Остин. Меня пропускают в отделение, и я без труда нахожу палату номер семь. Кувез Остин светится изнутри, как солярий, лицо по-прежнему закрыто маской «сипап», на глазах повязка. Что же теперь будет?

Я оглядываюсь и нахожу глазами медсестру.

— Морин? — Но она занята разговором с пожилой парой, которую я встречала здесь раньше.

В этот момент в палату входит женщина в медицинской форме, и я бросаюсь к ней:

— Извините, не могли бы вы объяснить, что происходит с Остин — с той девочкой?

Она поднимает руку:

— У меня срочное дело. Поговорите с сестрами.

Я возвращаюсь к «инкубатору» и жду. Наконец Морин прощается с заботливыми бабушкой и дедушкой.

— В чем дело, Брет?

— Что случилось с дочерью Санкиты? Там горит яркий свет, а на глазах у малышки повязка.

— Это световая терапия при гипербилирубинемии у новорожденных.

Аппарат у стены издает громкий сигнал, Морин подпрыгивает на месте и убегает.

Я возвращаюсь к Остин, так и не поняв, что с ней происходит. Ко мне подходит мужчина, которого я сочла дедушкой.

— Это ваша?

— Нет, ее мать моя ученица.

Мужчина хмурится.

— Ученица? Сколько же ей лет?

— Восемнадцать.

— Какой позор, — качает головой он и возвращается к жене. Слышу за спиной громкое перешептывание, но не могу разобрать слов.

Значит, такой будет жизнь этого ребенка? Люди будут относиться к ней как к ошибке, печальному результату распущенности подростка? Будут презирать ее за бедность? Я в ужасе обхватываю себя руками.

К соседнему кувезу подходит темнокожая рыжеволосая медсестра с именем «Ладонна» на груди.

— Извините, — обращаюсь я к ней уже увереннее, вспомнив о своих правах попечителя.

— Слушаю вас, — поднимает она голову.

— Это дочь Санкиты Белл. — Я указываю на «инкубатор». — Объясните, зачем ей этот солярий?

— Световая терапия в случаях гипербилирубинемии.

— Гипербилли… — Я замолкаю, не в силах повторить длинное слово. — Послушайте, — продолжаю я, откашлявшись, — не знаю, что это за гипербилли… но я хочу знать, что происходит с Остин. И пожалуйста, на понятном английском, договорились?

В глазах Ладонны вспыхивает смех, но она согласно кивает.

— Вполне. Гипербилирубинемию, — она смущенно косится на меня, — еще называют желтухой. Довольно распространенное явление у недоношенных детей. Лечение специальным синим светом помогает снизить уровень билирубина. Это не вредно и не причиняет дискомфорт ребенку. Билирубин стабилизируется в течение одного-двух дней.

Я вздыхаю с облегчением:

— Слава богу. Спасибо вам.

— Не за что. Что-то еще?

— Нет, нет. Пока нет. — Я поворачиваюсь к Остин, но вспоминаю, что забыла сказать важную вещь. — Да, и еще вот что.

— Слушаю вас.

— Не могли бы вы называть ее Остин, а не «девочка».

— Непременно, — широко улыбается Ладонна.


Небо темнеет, я звоню Герберту и, слушая гудки, наблюдаю за суетой города. Люди внизу заняты своими делами, покупают продукты, выгуливают собак, спешат домой готовить ужин. Знают ли они о своем счастье? Надежды провести день в хождении по магазинам с Гербертом кажутся мне теперь верхом легкомыслия и эгоизма.

— Привет, — раздается в трубке голос Герберта. — Где ты?

— В больнице. Санкита в отделении интенсивной терапии. Возможна остановка сердца.

— О, милая, какие ужасные новости.

— Я ничем не могу ей помочь. — Прикладываю к носу платок. — Ребенок тоже в критическом состоянии.

— Позволь мне приехать за тобой. Я приготовлю ужин. Посмотрим фильм или погуляем у озера. А утром я отвезу тебя обратно.

Я качаю головой:

— Я не могу ее оставить. Я нужна ей сейчас. Ты ведь понимаешь?

— Понимаю, милая. Просто хочу тебя видеть.

— Я позвоню позже. — Собираюсь нажать на кнопку, но слышу голос Герберта.

— Я люблю тебя, — произносит он тихо.

Ошарашенно молчу. Он выбрал такой момент для столь важного признания? Мысли носятся в голове, но никакой ответ не приходит мне на ум, кроме очевидного.

— И я тебя люблю, — говорю я, продолжая размышлять, так ли это на самом деле.

* * *

Когда я возвращаюсь к кровати, Санкита лежит с широко распахнутыми глазами. Я холодею от страха. Моя мама умерла с открытыми глазами. Приглядевшись, я замечаю, что одеяло слегка приподнимается при дыхании. Слава богу. Кладу руку ей на ладонь и заставляю себя улыбнуться.

— Поздравляю, милая. У тебя родилась красавица дочь. — Наклоняюсь и целую ее в лоб.

— Дочь, — повторяет Санкита таким слабым голосом, что я едва ее слышу.

— Да. Красавица. С ней все хорошо, — не раздумывая, лгу я.

По щеке Санкиты катится слеза, и сердце мое сжимается. Я опускаю перегородку, поправляю трубки и укладываюсь рядом.

— Медсестра очень хорошо за тобой ухаживает, чтобы ты скорее поправилась.

— Я… не… поправлюсь, — шепчет Санкита.

— Не надо, милая. — Я закусываю щеку изнутри так сильно, что ощущаю вкус крови. Я не имею права показывать ей, как мне страшно. — Ты должна бороться, Санкита! У тебя есть дочь.

— Вы. Позаботьтесь… о моей дочери. Пожалуйста.

Я отвожу взгляд и сглатываю ком в горле.

— Это ни к чему. Ты поправишься.

С трудом, собрав, кажется, все последние силы, она поворачивает ко мне голову и смотрит в глаза:

— Пожалуйста!

По телу пробегает дрожь, и я не могу больше скрывать ее от Санкиты. Девочка знает, что ее ждет, и беспокоится о будущем ребенка. Я осторожно обнимаю ее и укачиваю, как маленькую.

— Я не брошу твою дочь. Обещаю, у нее будет прекрасная жизнь. Мы каждый день будем говорить о тебе. — Я прикрываю рот, чтобы заглушить стон. — Я расскажу ей, какая ты была умная… как старательно училась.

— И… любила ее.

Я закрываю глаза и киваю, не в силах издать ни звука, но через секунду заставляю себя продолжить:

— Я расскажу ей, что ты любила ее больше своей собственной жизни.

Глава 26

Похороны Санкиты не получились достойными мужественного человека, каким она была при жизни. Ее похоронили в любимом платье и золотистой кепке на кладбище Оквуд через три дня после рождения дочери в присутствии друзей из «Джошуа-Хаус», Джин Андерсен, двух учителей из школы, Герберта и меня. Стоя у края могилы рядом с Джин, священник произносит молитву и сдержанный панегирик девочке, которую он никогда не знал. После окончания процедуры Джин мчится в «Джошуа-Хаус», учителя спешат на работу. Я провожаю глазами Таню, Юлонию и остальных женщин, плетущихся на автобусную остановку на Шестьдесят седьмую улицу. Таня прикуривает сигарету, глубоко затягивается и передает ее Юлонии.

Вот и все. Все кончено. Жизнь восемнадцатилетней Санкиты Белл стала историей, и образ ее со временем будет стираться в сердцах людей. От этих мыслей меня пронзает дрожь.

— Ты в порядке, любимая? — спрашивает Герберт.

— Мне надо в больницу. — Я пристегиваю ремень, и Герберт ловит мою руку.

— Ты мечешься между больницей и работой. На этой неделе мы почти не виделись.

— Я должна быть рядом с Остин.

Он прижимает мою ладонь к губам и нежно целует.

— Милая моя, персонал делает для Остин все, что ей нужно. Отдохни сегодня. Приглашаю тебя на ужин.

Герберт прав. Остин не будет по мне скучать. Но дело в том, что я скучаю по ней. Я с надеждой на понимание заглядываю в глаза Герберта:

— Я не могу.

Разумеется, он все понимает. Не выдав своих эмоций даже взглядом, он заводит мотор и едет в больницу.


Я быстрым шагом вхожу в палату Остин, готовая увидеть привычный синий свет в «инкубаторе», но на этот раз на ее глазах нет повязки, и кувез не светится, как солярий. Малышка лежит на животе, головка ее повернута ко мне. Я приседаю на корточки и заглядываю в открытые глаза:

— Привет, милая. Какая ты красивая.

Ко мне подходит медсестра Ладонна.

— У нее все в порядке, уровень билирубина нормализовался. Хотите ее подержать?

Последние два дня, что Остин принимала светотерапию, я несколько раз просовывала руку в отверстие и прикасалась к ее коже, но о том, чтобы взять ее на руки, боялась даже думать.

— Э, хорошо. Давайте. Постараюсь не сделать ей больно.

— Не волнуйтесь, — улыбается Ладонна. — Она сильнее, чем вы думаете, а сейчас ей просто необходимо человеческое тепло.

После смерти Санкиты эта медсестра была ко мне внимательнее остальных. Она знала, что я собираюсь удочерить Остин, и относилась ко мне как к молодой матери, а не как к посетителю. В отличие от ловких мам с горящими глазами я кажусь себе неуклюжей и совершенно неподготовленной. Санкита доверила мне своего единственного ребенка. Благополучие этого крошечного человека лежит на моих плечах. А что, если я потерплю неудачу, как с Питером Мэдисоном?

Ладонна поднимает крышку кувеза и одной рукой берет Остин, одновременно второй поправляя провода и маску «сипап». Затем перевешивает фотографию, которую я прикрепила для Остин, — фотографию Санкиты с удостоверения личности, — берет одеяло и заворачивает в него малышку.

— Дети любят, когда их туго пеленают, — говорит она мне и протягивает кулек.

Остин почти ничего не весит и помещается на одной согнутой руке. Лобик ее морщится, но крики едва слышны из-за маски, закрывающей рот и нос.

— Она плачет, — бормочу я и протягиваю девочку Ладонне, но та даже не пытается взять ее. Какая же я неуклюжая. Я пытаюсь укачать Остин, но она кривится и продолжает хныкать.

— Что с ней?

— Она сегодня весь день капризничает. Знаете, что я думаю?

— Угу, что ей не хватает нормальной мамы.

Ладонна берет меня за руку:

— Нет! Вы будете отличной матерью. Я думаю, Остин не хватает «заботы кенгуру».

— Как же я сразу не догадалась! Ладонна, прошу вас, вы опытная медсестра, все время с новорожденными. Объясните мне, бога ради, что это за забота?

Женщина заливается веселым смехом.

— У кенгуру телесный контакт с детенышем, когда он в сумке матери, это необходимо и человеческому ребенку. Надо постоянно закреплять физический контакт с новорожденным. Исследования показывали, что у ребенка стабилизируется дыхание и сердцебиение. Телесный контакт помогает малышу сохранять калории, чтобы набирать вес и даже регулировать температуру. Тело матери выполняет функции «инкубатора».

— Неужели это правда?

— Да. Температура материнской груди меняется в зависимости от температуры тела младенца. Малыши полностью зависят от матери. Хотите попробовать?

— Но я ведь не ее мать… не биологическая.

— Именно поэтому вам надо скорее закрепить связь. Я поставлю перегородку, чтобы вы могли побыть наедине, а вы пока распеленайте Остин. Снимайте все, кроме подгузника. Дать вам халат, или вы просто расстегнете блузку?

— Э… я расстегну, наверное. Вы уверены, что это сработает с ненастоящей матерью? Не хочется, чтобы Остин простудилась из-за моей неудачной попытки обеспечить «заботу кенгуру»?

Ладонна смеется.

— Сработает, — говорит она и сразу становится серьезной. — Да, Брет, помните, как вы просили меня не называть Остин девочкой?

— Разумеется.

— Вот теперь и вам стоит прекратить называть себя ненастоящей матерью.

Я вздыхаю и киваю:

— Обещаю.


Я сижу на складном стуле, отгороженная от всех ширмой, сняв блузку и лифчик. Ладонна кладет Остин мне на руки, используя левую грудь как подушку. Мягкие волосики щекочут кожу, и я вздрагиваю от неожиданности. Ладонна накрывает Остин одеяльцем.

— Желаю вам обеим хорошо провести время, — говорит она, скрываясь за ширмой.

Подождите, у меня еще вопрос. Сколько мне так сидеть? Может, принесете мне книгу или какой-то журнал?

Я вздыхаю и осторожно кладу руку на спину Остин. Кожица мягкая, словно масло, пальцами я ощущаю дыхание малышки. Личико уже не искажено гримасой, глазки открыты, давая мне понять, что она не спит.

— Привет, Остин. Ты сегодня не веселая, сладкая вишенка? Жаль, что твоя мама умерла. Мы ведь с тобой так ее любили, правда?

Остин моргает, словно понимает мои слова.

— Теперь я твоя мама, — шепчу я. — Я только учусь быть мамой, так что прости мне некоторые ошибки, ладно?

Остин смотрит на меня и не моргает.

— Они будут, я понимаю, и ты понимаешь, милая. Но обещаю тебе, что сделаю все от меня зависящее, чтобы жизнь твоя была счастливой, спокойной и благополучной.

Остин прижимается к моей шее и тихо смеется. Дыхание ее замедляется, глаза закрыты. Я смотрю на лежащее у меня на груди чудо и чувствую, как сдавливает горло. Я прижимаюсь щекой к маленькой, не больше яблока, головке.

— Я горжусь тем, что ты моя дочь.

Через какое-то время из-за ширмы появляется Ладонна.

— Время для посещений истекло, — шепчет она.

Я растерянно смотрю на часы.

— Уже?

— Вы сидите тут почти три часа.

— Шутите.

— Ничуть. Вижу, Остин уже лучше. Да и вам тоже. Как все прошло?

— Это было… — целую головку Остин, — волшебно.

Я кладу малышку в «инкубатор» и желаю спокойной ночи. На глаза мне попадается фотография Санкиты — единственная, какую смогла отыскать Джин. Я прикрепляю ее так, чтобы она всегда была перед глазами Остин, и даю себе слово принести завтра еще фотографий.

На этот раз моих.


Умом я понимаю, что подобного результата можно было бы добиться с помощью любого теплого тела, но все же с гордостью смотрю на стремительное преображение Остин. Всего через пять дней «заботы кенгуру» врачи снимают «сипап», оставив лишь носовые трубки. Наконец, я могу увидеть ее красивый ротик и поцеловать личико. С момента рождения, за девять дней, она прибавила уже четыре унции и походит больше на человека, чем на инопланетянина.

В три часа дня я въезжаю на стоянку у больницы, прижав телефон к уху. Последние две недели я встаю до рассвета и приезжаю на работу раньше семи часов утра. Жертвуя обеденным временем, стараюсь закончить занятия к половине третьего, а остальные часы с наслаждением провожу с Остин.

— Эта методика «заботы кенгуру» просто удивительная, — кричу я в трубку Шелли. — Остин скоро сможет дышать самостоятельно, она даже пытается сама сосать и глотать. Тогда ее отсоединят от всех проводов и аппаратов! Она такая красивая, Шел, не могу дождаться, когда ты сможешь с ней познакомиться. Ты получила фотографии, которые я отправила?

Шелли смеется в ответ:

— Да, она действительно милая. Господи, Брет, ты ведешь себя как настоящая мама.

Я открываю дверь в больницу и вздыхаю.

— Да, надеюсь, я не испорчу малышке жизнь своими постоянными страхами и неуверенностью.

— Хороший вопрос. Будем надеяться, у тебя получится.

— Послушай, — говорю я, смеясь, — я уже приехала. Поцелуй от меня племянников и передай привет Джею.

Я бросаю телефон в сумку и направляюсь к лифтам. Поднявшись в отделение, я издалека замечаю в коридоре незнакомую женщину, окруженную медсестрами и охраной. Волосы у нее похожи на копну августовского сена, и даже пушистая шуба из искусственного меха не скрывает неестественную худобу. Они о чем-то горячо спорят прямо у входа в палату Остин.

— Я никуда не уйду, — невнятно произносит женщина, покачиваясь на каблуках красных туфель. — Я имею право увидеть свою внучку.

О боже, да она пьяна. Жаль ее дочь и внучку. Меня замечает Ладонна, и лицо ее приобретает взволнованное выражение. Я прохожу мимо и оборачиваюсь, чтобы удостовериться, не началась ли драка.

— Мадам, вам лучше покинуть отделение, — обращается к женщине охранник, — в противном случае я буду вынужден вызвать полицию.

— Никого вы не вызовете. Я ничего плохого не сделала. Я приехала из самого Детройта и никуда не уйду, пока не увижу ребенка. Слышите вы меня?

Бог мой! Я заворачиваю за угол и прижимаюсь к стене. Неужели это и есть мать Санкиты? Шаги становятся отчетливее.

— Не смейте меня трогать! Я могу и в суд подать, ублюдок!

Через секунду я вижу ее лицо с налитыми кровью блеклыми серыми глазами и чувствую легкий запах табака. Игнорируя грязную брань, охранник хватает женщину за руку и тащит в сторону лифта. Она вырывается и впивается в меня взглядом. Я непроизвольно отступаю в сторону. Неужели она меня знает? Знает, что я буду мамой Остин? Меня пронзает страх.

Охранник вцепляется женщине в руку и ведет к лифту. Она поворачивается и вытягивает шею, стараясь не упустить меня из виду. Ее лицо похоже на овсяную кашу, изо рта вылетают невнятные ругательства. В голове всплывает сказанная Санкитой фраза: «Но я-то знаю, почему она не проснулась, когда братья кричали. Я вернулась из школы и все выбросила в унитаз, не хотела, чтобы нас отдали в детский дом». Ее мать наркоманка или определенно была ею.

— Что уставилась, сука? — выкрикивает женщина.

Мое сочувствие к ней мгновенно исчезает, его место занимает незнакомое, первобытное, должно быть, это материнский инстинкт, но я твердо знаю, что смогу сделать все — умереть или убить — ради будущего счастья Остин. Оторопев на некоторое время, я с гордостью начинаю привыкать к новому чувству.

Глава 27

Неонатальное отделение гудит от разговоров. Ладонна берет меня под локоть и отводит в угол.

— У нас проблемы, — шепчет она.

— Мать Санкиты? — спрашиваю я, зная ответ.

Она кивает и опасливо оглядывается по сторонам.

— Тиа Робинсон. Она была такая пьяная или… еще что, но она едва могла говорить.

В душе зарождается неприятная тревога.

— Она приходила к внучке. — Ладонна произносит эти слова таким тоном, словно эта идея должна поражать абсурдностью.

Я обхватываю себя руками, стараясь сдержать поднимающуюся к горлу горечь.

— У нее есть шанс получить ребенка?

Ладонна пожимает плечами:

— На моей памяти случалось и не такое. Если появляются родственники и заявляют свои права на ребенка, то, скорее всего, они получат положительный ответ. Властям меньше хлопот.

— Нет! Только не Остин. Я не позволю. Это мой ребенок. Я же говорила, это последняя воля Санкиты.

Ладонна хмурится:

— Послушай, я понимаю, но от твоего мнения ничего не зависит. Ты говорила с Кирстен Шеринг, нашим социальным работником?

— Нет, — внезапно растерявшись, признаюсь я. Действительно, почему я решила, что усыновить эту бездомную сироту будет проще простого? — Я разговаривала с женщиной из социального обеспечения и собиралась встретиться с социальным работником больницы в ближайшее время, но я так занята с Остин.

— Я немедленно позвоню Кирстен и узнаю, когда она сегодня свободна.

Ладонна скрывается за дверями кабинета и вскоре возвращается с листком блокнота в руке.

— Она уходит на совещание, но готова встретиться с тобой завтра в четыре. Вот, второй этаж, кабинет 214. — Она протягивает мне листок. — Я все записала.

Сжавшись от ужаса, я смотрю на клочок бумаги.

— Скорее всего, тебе предстоит бороться. Миссис Робинсон настроена забрать себе внучку.

— Зачем? Она и от дочери отказалась.

Ладонна тихо фыркает:

— Все не так просто, как тебе кажется. Ей нужно материальное подспорье, а Остин будет получать почти тысячу долларов до восемнадцати лет.

Перед глазами темнее от невероятного, животного страха. Эта женщина одержима идеей забрать у меня ребенка по старым как мир причинам. Впрочем, она мать Санкиты и бабушка Остин. А я просто учительница, знакомая с ее дочерью всего пять месяцев.


Следующие два часа я провожу за ширмой с Остин на руках.

— Знаешь, малышка, какая ты сильная девочка? Мама тобой так гордится.

Остин поднимает крошечные кулачки, зевает и снова закрывает глазки. Я смеюсь от умиления и глажу ее по спине.

— К вам посетитель, Брет, — внезапно раздается голос за спиной. — Он ждет в комнате для посетителей.

Я открываю дверь, ожидая увидеть Герберта, но в кресле сидит мой брат.

— Джоад? Что ты здесь делаешь?

— Последние две недели тебя можно застать только здесь. — Он встает и целует меня в щеку. — У тебя появилась маленькая подружка? Кэтрин с восторгом разглядывает присланные тобой фотографии.

— У меня неприятности. Сегодня приехала мать Санкиты и хочет забрать девочку. — При воспоминании о случившемся на меня накатывает паника. — Этого ведь не случится, Джоад! Я ей не позволю!

Брат молчит, и на лбу появляется глубокая морщинка.

— Как ты собираешься ее остановить?

— Я удочерю Остин.

— Пойдем выпьем кофе. — Он берет меня под руку. — А еще лучше — поужинаем. Когда ты последний раз ела?

— Я не хочу есть.

Джоад качает головой:

— Пойдем. Надо поесть, заодно все мне расскажешь. — Он обнимает меня за плечи, но я вырываюсь:

— Нет! Я ее не оставлю. Та женщина может вернуться и забрать Остин.

Джоад смотрит на меня с тревогой во взгляде:

— Приди в себя, Брет. Ты же на черта стала похожа. Сколько часов ты спала за эти две недели? Младенец никуда не денется. — Он поворачивается к медсестре за стойкой: — Мы очень скоро вернемся.

— Скажите Ладонне не сводить с Остин глаз! — кричу я, пока брат заталкивает меня в кабину лифта.


Я сижу в кафетерии больницы, передо мной принесенный Джоадом оранжевый поднос с тарелкой спагетти.

— Ешь. А в перерывах будешь рассказывать мне, что собираешься делать с ребенком Санкиты.

Мне не очень нравятся слова «ребенок Санкиты», но судьба Остин еще не решена. Размотав салфетку, я беру в руки вилку. При виде спагетти мой желудок отчаянно протестует, но я решительно принимаюсь за еду. Мне приходится прикладывать немало сил, чтобы жевать и глотать. Промокаю рот бумажной салфеткой и опускаю вилку.

— Это мой ребенок. Я ее удочерю.

Джоад слушает мой рассказ о последней воле Санкиты, о миссис Робинсон и устроенной ею сцене.

— Завтра я встречаюсь с социальным работником. Я буду бороться за Остин, я нужна ей. И я обещала Санките.

Брат внимательно смотрит на меня, делает глоток кофе и качает головой:

— Да, сколько мама всего натворила с этим жизненным планом.

— Что ты имеешь в виду?

— Зачем тебе этот ребенок? У тебя будут свои дети. Может, не так скоро, но будут, надо только подождать.

— Мне необходим этот ребенок, Джоад, и это никаким образом не связано с маминым завещанием. Я хочу стать матерью Остин, я нужна ей.

Кажется, брат меня не слышит.

— Послушай, у тебя сейчас материальные трудности, я готов одолжить…

— Ты думаешь, я поступаю так из-за наследства? — От ужаса мне сдавливает грудь, и я поднимаю глаза к потолку. — Господи, Джоад! Ты полагаешь, мной движет жадность, как и матерью Санкиты? — Отодвигаю тарелку и наклоняюсь прямо к лицу брата. — Плевать мне на это наследство! Я готова отдать каждый цент за этого ребенка. Ты понял? Каждый. Чертов. Цент.

Джоад с испугом отстраняется.

— Хорошо, дело не в деньгах. Все равно, ты слишком близорука. Мама бросила это семя в почву, и оно проросло. Приглядись же, Брет. Этот ребенок не похож на нас. Кто она? Испанка? Латиноамериканка?

Я чувствую, как у меня закипает кровь.

— Мать Остин метиска — бедная, бездомная девочка, рожденная на окраине Детройта. Я не знаю, кто был отцом ее дочери, потому что она провела с ним всего одну ночь. Вот так! Я удовлетворила твое любопытство?

Джоад краснеет и начинает тереть переносицу.

— Да, ну и генетика. А что думает по этому поводу Герберт?

— Черт возьми, Джоад, я люблю этого ребенка. Люблю. Мы с ней связаны. Ты бы видел, как она прижимается ко мне, когда я беру ее на руки. Кстати, к твоему сведению, Герберт относится ко всему положительно, хотя я не понимаю, какое это имеет значение.

Брат смотрит на меня и странно моргает.

— Ты серьезно? Этот парень влюблен в тебя. У него определенно далекоидущие планы.

Я равнодушно отмахиваюсь:

— Не рано ли ты делаешь выводы? Мы знакомы всего два месяца.

— Когда мы на прошлой неделе были у Джея, он отвел меня в сторону. Не знаю, может, он решил, раз я старший брат, теперь стал для тебя кем-то вроде отца. Не знаю. Но он сказал, что хотел бы строить с тобой будущую жизнь. Еще немного, и он попросил бы твоей руки.

— Ну, решение принимать мне, а не тебе, — хмурюсь я, — и даже не Герберту.

— Он отличный парень, Брет. Не упусти его, иначе очень пожалеешь, помяни мое слово.

Я смотрю ему прямо в глаза:

— Ни за что.

Я бросаю салфетку в тарелку и ухожу, оставив Джоада гадать, относились ли мои последние слова к нежеланию упустить Герберта или уверенности, что я никогда не пожалею, если так случится.

Вернувшись домой вечером, обнаруживаю на крыльце посылку. Затащив ее в квартиру, разрезаю бумагу столовым ножом и нахожу внутри мягкие игрушки, ползунки, книги, пинетки, слюнявчики и пеленки. Я осторожно перекладываю каждый предмет, воображая, как Остин будет носить эти вещи, когда подрастет, поскольку сейчас она слишком мала для них. Потом я вспоминаю о вульгарной женщине с плохими зубами, способной разрушить нашу жизнь, и беру телефон, чтобы позвонить Кэрри.

— Только что открыла твою посылку. Спасибо тебе за заботу.

— Мне самой было это в удовольствие. Когда мы взяли Джейка, ему был всего месяц от роду. Тогда мы не представляли, что нам понадобится. Ты полюбишь это существо, подожди, и сама убедишься. Эта девочка…

— Санкита хотела назвать дочь Остин.

В трубке возникает тишина.

— Извини, Брет, — после паузы произносит Кэрри.

— Не будь эта женщина такой грубой, она могла бы даже вызвать у меня сочувствие, — говорю, поведав подруге историю братьев Санкиты. — Она сама виновата в смерти Деонте, но обвинила во всем Остина. — Из глаз катятся слезы. — Как это страшно, Кэрри. А что, если я не смогу удочерить Остин? Тогда ее жизнь превратится в ад.

— Молись, Брет. Тебе остается только молиться.

Я так и поступаю. Так же когда-то я молилась, чтобы мама осталась жива, а Санкита выздоровела.


Скромный кабинет Кирстен Шеринг украшен фотографиями детей, родителей и пожилых людей в инвалидных креслах, счастливо улыбающихся в камеру. Вероятно, пронзительный взгляд социальных работников иногда теплеет, но мне не приходилось быть тому свидетелем.

— Спасибо, что пришли, — говорит Кирстен, закрывая дверь. — Прошу, присаживайтесь.

Мы с Брэдом размещаемся рядом на двухместном диванчике, а хозяйка кабинета садится напротив в кресло и кладет папку себе на колени. Я рассказываю о своих отношениях с Санкитой, последней воле и дне смерти, а она, не поднимая головы, делает записи, переворачивая страницы, и в конце просматривает их с самого начала.

— В медицинской карте указано, что Санкита была в коме после кесарева сечения. За последующие тринадцать часов до смерти с ней никто не говорил… кроме вас.

Наш разговор все больше напоминает допрос.

— Я знаю точно, что Санкита пришла в себя вечером того же дня, когда родила ребенка.

Кирстен кивает.

— Ровно настолько, чтобы просить вас воспитать ее ребенка?

— Да, именно так, — отвечаю я, едва сдерживая раздражение.

Женщина вскидывает брови.

— Тому были еще свидетели?

— В больнице нет. Но утром, по дороге в больницу, она сказала об этом мисс Джин, директору приюта. — Я отвожу взгляд. — Но я не думаю, что в суде она будет на моей стороне. Я говорила с Санкитой. Возможно, это кажется странным, но это правда. Она умоляла меня воспитать ее дочь.

Наконец, Кирстен поднимает на меня глаза.

— Это не первый случай, когда человек приходит в себя перед смертью, чтобы попрощаться или выразить последнюю волю.

— Так вы мне верите?

— Верю ли я, не имеет значения. Главное, чтобы вам поверил суд. — Она встает и подходит к рабочему столу. — Сегодня утром я встречалась с миссис Робинсон.

Я вскрикиваю от неожиданности.

— Что она вам сказала?

— Я не имею права это разглашать, лишь хочу заметить, что почти в каждом случае об опекунстве суд выносит решение в пользу семьи. Вы уверены, что вам нужна эта борьба?

Брэд откашливается и вступает в разговор:

— Я проверил личность миссис Робинсон. У нее инвалидность в связи с психическим заболеванием, также она лечилась от наркотической и алкогольной зависимости. Она проживает в самом криминально опасном районе Детройта. У Санкиты три сводных брата от разных от…

Кирстен не дает ему закончить:

— Мистер Мидар, при всем моем уважении, штат интересует только, имеет ли эта женщина — биологическая бабушка ребенка — судимости за преступления перед законом. Она совершила много проступков, но ни одного преступления.

— А как же ее сын, погибший в огне? — возмущаюсь я. — Может ли хорошая мать спать, когда ее сын кричит и зовет на помощь?

— Я все проверила перед нашей встречей. Официального обвинения ей предъявлено не было. В протоколе записано, что она была в душе. К сожалению, трагедия произошла слишком быстро.

— Нет. Она была под кайфом. Санкита мне рассказала.

— Это бездоказательно, — хором отвечают Брэд и Кирстен.

Я смотрю на Брэда как на предателя. Разумеется, он прав, мои слова ничего не значат для суда.

— Хорошо, а психическое заболевание? Это тоже не берется в расчет?

— В данный период ее состояние удовлетворительное. Послушайте, если бы мы забирали детей у всех родителей, страдающих депрессиями и зависимостями, половина города жила бы в приемных семьях. Государство старается по возможности сохранить семью, и точка.

Брэд качает головой:

— Но это не верно.

— Что бы у нас было за общество, если бы вопрос усыновления решался в пользу владельцев красивых домов или более счастливых семей?

Я сжимаюсь от страха и лихорадочно думаю. Я не могу позволить Остин расти в доме миссис Робинсон. Не могу! Я обещала Санките. Кроме того, я люблю эту девочку.

— Санкита просила меня не позволять этой женщине приближаться к ее дочери. Если вас не устраивает моя кандидатура, давайте подберем семью, у которой будет стопроцентный шанс.

— Хорошая мысль, но желающих удочерить ее больше нет. У Санкиты не было сестер, поэтому бабушка ближайшая родственница девочки. Женщина тридцати шести лет вполне может получить право на воспитание ребенка.

Тридцати шести? Но я видела женщину по меньшей мере лет пятидесяти! Я поднимаю глаза и вижу на лице миссис Шеринг многозначительную улыбку. Все, я проиграла и не смогу выполнить просьбу Санкиты.

— Что же мне делать?

Губы Кирстен становятся похожи на карандашную линию.

— Хотите честно? Я считаю, вам стоит как можно скорее взять себя в руки. Дело будет закрыто, и миссис Робинсон получит право опеки над внучкой.

Я закрываю лицо руками и больше не сдерживаю слезы. На спину ложится рука Брэда, он поглаживает меня так же, как я глажу Остин.

— Все будет хорошо, — шепчет он. — Будет другой ребенок.

Меня душат рыдания, и я не могу объяснить ему, что плачу не из жалости к себе. Да, у меня будет другой ребенок, но у Остин не будет другой матери.

Глава 28

Все свободное время на следующей неделе я провожу в больнице. Меня не волнует мнение социального работника, я не хочу терять ни минуты общения с Остин. Каждый раз, прикасаясь к ее нежной коже, я молю Бога, чтобы эти моменты сохранились в ее памяти и хоть немного помогли в жизни.

Из-за ширмы появляется Ладонна и опускается в соседнее кресло.

— Только что звонила Кирстен, просила тебя позвонить ей до пяти часов.

Я загораюсь надеждой. Может, миссис Робинсон передумала? Или суд отклонил ее просьбу?

Я передаю Остин Ладонне и несусь по коридору к стойке администратора. Остин останется со мной, я это чувствую. Впрочем, когда-то мне казалось, что я беременна. И что Брэд мужчина моей мечты.

— Кирстен, это Брет Боулингер, — говорю я, набрав номер. — Что случилось? Я сейчас в больнице и могу спуститься в ваш ка…

— Нет, в этом нет необходимости. Я хотела лишь сообщить, что слушание назначено на завтра, на восемь утра, судья Гарсиа.

— Так ничего не изменилось?

— Нет. Тиа Робинсон вернулась в город. Только чудо помешает ей выйти завтра из здания суда без права опеки над внучкой.

Я прижимаю ладонь ко рту, чтобы сдержать крик отчаяния.

— Мне жаль, Брет, я лишь хотела, чтобы вы не питали надежд.

С трудом пролепетав слова благодарности, я кладу трубку и плетусь по коридору в палату. Мимо меня проходит мужчина со штативом для капельницы.

— Прогноз неутешительный? — спрашивает он.

— Смертельный, — отвечаю я, давясь слезами.


В неонатальном отделении я застаю Джин Андерсен, прижимающую к груди розовый пакет.

Увидев меня, она поднимается навстречу.

— Ну, посмотрите, что там. — Она протягивает мне подарок. — От всех женщин «Джошуа-Хаус».

Я принимаю пакет, но не могу заставить себя произнести слова благодарности.

Джин смотрит на меня во все глаза:

— Вы здоровы?

— Мать Санкиты забирает ребенка.

— Но Санкита просила вас воспитывать девочку. Она сама мне сказала.

— Слушание завтра, судья Гарсиа. Эта женщина ненормальная, Джин. Я боюсь за Остин. Вы можете пойти со мной? Расскажите судье о просьбе Санкиты.

Мисс Андерсен тяжело дышит и молчит.

— Только зря потрачу время, — говорит наконец она, зло усмехаясь. — Кому сейчас есть дело до воли Санкиты? Все это лишь слова, у нас нет доказательств. Так что сумасшедшая бабушка выиграет у школьной учительницы.

Я несколько секунд молчу и смотрю прямо в глаза Джин:

— Значит, нам надо убедить судью Гарсиа, что я действую в интересах Остин. Мы скажем, что Санкита не хотела, чтобы ее ребенок жил в Детройте, чтобы… — Я замолкаю, видя, как Джин качает головой.

— Считаете, все играют по правилам, да? Думаете, стоит вам мило улыбнуться и рассказать правду, как судья сразу же сделает по-вашему? — Глаза ее превращаются в узкие щелочки. — Нет. Боюсь, на этот раз будет иначе.

Я срываюсь и начинаю рыдать.

— Послушайте меня внимательно. — Джин больно сжимает мою руку. — Ваши крокодиловы слезы помогали вам всю жизнь, но получить ребенка они вам не помогут. Если вам действительно нужен этот ребенок, боритесь за нее. Это будет бой без правил, вам ясно?

Я всхлипываю и утираю глаза.

— Я буду бороться. Обязательно буду.

Я с удовольствием приму участие в боях без правил, жаль только, что все оружие у меня игрушечное.


Стены зала заседаний суда округа Кук выкрашены в цвет картонной коробки, и он производит впечатление заброшенного помещения, что очень соответствует и моему внутреннему состоянию. Шесть рядов пустых скамеек, разделенные проходом, повернуты лицом к кафедре и месту для свидетелей. Справа пустующие стулья для присяжных, сегодня их не будет. Вердикт будет выносить судья Гарсиа.

Брэд просматривает записи, а я кошусь на стол справа, где вполголоса переговариваются миссис Робинсон и назначенный судом адвокат мистер Крофт. Я поворачиваюсь и в очередной раз оглядываю пустые скамьи. Никому нет дела до этого процесса. Даже мисс Джин.

Ровно в восемь часов судья Гарсиа занимает место на кафедре и призывает к порядку. Мы узнаем, что миссис Робинсон не будет сегодня давать показания. Я не юрист, но понимаю, насколько опасно давать этой женщине слово. Кроме того, дело это несложное, и она ничего не выиграет своими показаниями.

Неожиданно на трибуну вызывают меня.

Я даю присягу, и Брэд просит меня представиться и объяснить, какое я имею отношение к Санките Белл. Я выдыхаю и убеждаю себя, что решение не было принято заранее и я смогу многого добиться во время слушания дела.

— Меня зовут Брет Боулингер. Я работала с Санкитой пять последних месяцев и была ей не только учительницей, но и подругой.

— Вы можете сказать, что у вас были близкие отношения с Санкитой? — спрашивает Брэд.

— Да, я очень ее любила.

— Санкита говорила с вами о матери?

Я кошусь на миссис Робинсон, сидящую футах в двадцати от меня.

— Да. Она рассказывала, что ее мать переехала в Детройт, а она приняла решение остаться. Санкита говорила, что не хочет такой жизни для себя и своего ребенка.

Брэд опирается локтем на край трибуны, со стороны может показаться, что мы с ним беседуем за столиком в «Кларке».

— Расскажите о происшествии в больнице.

— Да, конечно. — По шее тонкой струйкой стекает пот. — Это было после операции, около шести часов вечера. Я сидела одна у постели, и Санкита внезапно пришла в сознание. Она просила меня взять ребенка. — Я замолкаю на мгновение и закусываю губу. — Я пыталась убедить Санкиту, что она будет жить, но она настаивала. Понимала, что умирает. Санкита заставила меня дать слово, что я не брошу ее дочь.

Брэд протягивает мне носовой платок.

Я промокаю глаза и смотрю на миссис Робинсон — на ее лице не отражается ни одной эмоции.

— Я намерена сдержать слово.

— Благодарю, мисс Боулингер. У меня больше нет вопросов.

Приторный аромат одеколона мистера Крофта достигает трибуны на десять секунд раньше самого адвоката. Он степенно подтягивает коричневые брюки и только тогда поворачивается ко мне. Размеры его живота сравнимы с размерами живота Санкиты несколько недель назад.

— Мисс Боулингер, кто еще слышал, как Санкита просила вас взять ее ребенка?

— Никто. Мы были одни в палате. Но она раньше говорила об этом Джин Андерсен из «Джошуа-Хаус».

Адвокат машет передо мной вытянутым пальцем.

— Прошу вас отвечать да или нет. У вас есть свидетели того чуда, о котором вы говорите? О том, что Санкита вышла из комы, чтобы взять с вас слово не бросать ее ребенка?

Он думает, что я лгу! Я ищу глазами Брэда, и он кивает мне, подсказывая продолжать.

Я старательно вглядываюсь в серые глаза за стеклами очков и произношу:

— Нет.

— Санкита понимала, что умирает?

— Да.

Мистер Крофт кивает.

— Значит, она хотела, так сказать, расставить все по местам.

— Именно.

— Санкита производила на вас впечатление умной девушки?

— Да, она была умница.

— Значит, она не могла не догадаться оставить письменные указания?

Мне кажется, из комнаты разом выкачали весь воздух.

— Нет. Мне об этом неизвестно.

Адвокат проводит рукой по голове.

— Весьма странно, вы так не считаете?

— Я… я не знаю.

— Вы не знаете? — Он склоняется совсем близко. — Умная девушка, понимая, что умирает, не позаботилась о судьбе своего будущего ребенка? Удивительно, вы не находите? Особенно в столь плачевной ситуации, в которой она пребывала.

— Я… я не знаю, почему она не написала, — бормочу я.

— Что же касается… жизни в Детройте с матерью. Санкита не упоминала, что забеременела, находясь именно в Детройте?

— Да, она ездила навестить мать.

— Значит, вы осведомлены, что она убежала из квартиры против воли матери и нашла случайного партнера?

Я растерянно моргаю.

— Нет. Она мне никогда не говорила. Не думаю, что она сбежала, как вы утверждаете.

Лицо адвоката выражает невероятное самодовольство — нос задран, голова приподнята, и он смотрит на меня сверху вниз.

— Рассказывала ли вам Санкита, что в ту ночь она убежала на джазовый фестиваль и имела интимную связь со случайным партнером? С человеком, имени которого она не знала?

— Это… все было не так. Ей было одиноко… грустно…

Мистер Крофт вскидывает брови.

— Вы осведомлены, что прошлым летом Санкита была в Детройте шесть недель? А уехала только тогда, когда обнаружила, что беременна?

— Я… нет, я не знала, что она провела в Детройте шесть недель. Но она уехала. Как я и сказала, Санкита не желала, чтобы ее ребенок рос в таких условиях.

— Она и сама не хотела находиться в таких условиях, так?

— Да, именно так.

— Вы осведомлены, что ее мать настаивала на прерывании беременности?

Его слова заставляют меня собраться.

— Нет.

— Состояние здоровья Санкиты было тревожным, и врач рекомендовал прервать беременность, чтобы спасти девочке жизнь.

— То же самое сказала и доктор Чан, — растерянно произношу я.

— Санкита прислушалась к рекомендациям доктора Чан?

— Нет. Она говорила, что ребенок ей дороже жизни.

Адвокат ухмыляется с таким видом, что мне хочется ущипнуть его за щеку.

— Правда заключается в том, что Санкита была упрямой девушкой. Она отказывалась верить, что мать действует в ее интересах с самыми лучшими намерениями.

— Протестую! — выкрикивает Брэд.

— Протест принят.

Мистер Крофт продолжает:

— Санкита уехала из Детройта в тот день, когда они с матерью поспорили из-за прерывания беременности.

Я потрясена. Неужели все это правда?

Адвокат поворачивается к судье:

— Поступок Санкиты никак не связан с условиями жизни в доме миссис Робинсон, ваша честь. Моя подзащитная просто пыталась спасти жизнь своей дочери. — Вскинув голову, он оглядывает меня сверху вниз. — У меня больше нет вопросов.

У меня так дрожат руки, что приходится сцепить их. Они решили представить мать Санкиты борцом за жизнь дочери, а саму Санкиту непослушным ребенком, отказывающимся прислушиваться к разумным советам матери.

— Благодарю, мистер Крофт, — кивает судья Гарсиа и поворачивается ко мне: — Благодарю, мисс Боулингер. Желаете вызвать следующего свидетеля? — спрашивает она Брэда.

— Ваша честь, я хотел бы просить объявить перерыв. Моей клиентке необходимо отдохнуть.

Судья Гарсия смотрит на часы и ударяет молоточком.

— Заседание продолжится через пятнадцать минут.


Брэд практически выталкивает меня из зала суда в коридор. Мое тело наливается свинцом. Мой ребенок скоро будет приговорен к пожизненному заключению, а я бессильна что-либо изменить. Санкита доверила мне жизнь дочери, но я ее предала. Брэд прижимает меня к стене и упирается в нее руками.

— Не смей сдаваться! Мы сделали все от нас зависящее, остальное не в нашей власти.

Я едва дышу, но голова остается светлой.

— Они представили Санкиту малолетней правонарушительницей.

— Может, так оно и есть. Она могла уехать из Детройта из-за споров с матерью о здоровье?

— Я не знаю, — выкрикиваю я. — Какое это имеет значение? Сейчас надо думать об Остин. Эта женщина даже слезинки не пролила, когда я говорила о предсмертном разговоре с Санкитой. Ты же знаешь, как она поступила с собственным сыном! У нее нет сердца, Брэд! — Я сжимаю его руку и заглядываю в глаза. — Ты не представляешь, как отвратительно она себя вела, когда охранник выводил ее из больницы. Как мы можем доверить ей Остин? Брэд, надо что-то делать.

— Мы сделали все, что могли.

Я плачу, и он поглаживает меня по плечу.

— Успокойся. Потом поплачешь. Сейчас нам надо довести до конца процесс.

Через пятнадцать минут мы возвращаемся в зал, и я опускаюсь на стул рядом с Брэдом, поглощенная таким пугающим ощущением собственной беспомощности, которого не испытывала никогда раньше. Жизнь ребенка в опасности, а я ничего не могу сделать. Я сжимаю голову руками и стараюсь дышать ровно. Я обязана выиграть этот раунд, еще одного удара я не переживу.

В голову приходят слова Гарретта: «Ты не можешь спасти всех». Не надо всех, Господи, прошу тебя, только одну.

За спиной раздается звук открывающейся двери и знакомые шаги. Я поднимаю голову и оглядываюсь. В зал входит Джин Андерсен, одетая в строгий шерстяной костюм, но волосы ее спутаны, а на ногах спортивные ботинки вместо привычных лодочек.

— Джин? — вскрикиваю я и поворачиваюсь к Брэду.

— Сиди смирно, — шепчет он.

Минуя места для публики, Джин решительно марширует к кафедре судьи, что-то тихо объясняет и протягивает папку. Судья Гарсиа отвечает так же тихо, просматривает бумагу и, наконец, поднимает глаза.

— Прошу адвокатов подойти, — объявляет он.

Четверо людей совещаются неожиданно долго, мистер Крофт говорит на повышенных тонах, и судья призывает его к спокойствию. Наконец, улыбающиеся Брэд и Джин возвращаются на свои места, я провожаю их встревоженным взглядом.

Судья Гарсиа поднимает вверх лист бумаги, чтобы он всем был хорошо виден.

— Выяснилось, что мисс Белл все же оставила письменное завещание. Оно составлено пятого марта, за месяц до смерти. — Он откашливается и громко читает:

— «Я, Санкита Белл, находясь в здравом уме, настоящим выражаю свою волю относительно судьбы моего нерожденного ребенка, если он или она меня переживет. Мое искреннее желание доверить единоличное право опеки над моим ребенком мисс Боулингер, моей учительнице и лучшей подруге».

Судья Гарсиа снимает очки.

— Подписано Санкитой Джазмен Белл. Основываясь на факте существования нотариально заверенного заявления, суд выносит решение о предоставлении права опеки мисс Боулингер до завершения процедуры удочерения. — Он стучит молоточком. — Заседание окончено.

Я кладу руки на стол, опускаю голову и плачу.


Я не спрашиваю Джин о внезапно появившемся документе, для меня не важно, когда он был составлен и как попал к ней. Важно лишь то, что мы все сделали правильно для Санкиты и ее дочери. Брэд предлагает нам троим отметить победу, но я отказываюсь. Мне необходимо скорее попасть в больницу и увидеть мою малышку. Мою дочь! Я сворачиваю за угол, почти бегу по коридору к входу в отделение, открываю дверь в палату номер семь, и сердце мое замирает. В кресле сидит Герберт с Остин на руках. Он улыбается и тихо напевает колыбельную. Я осторожно подхожу сзади и целую его в шею.

— Что ты здесь делаешь?

— Привет, — поворачивается он. — Поздравляю, любовь моя. Я приехал сразу, как получил твое сообщение. Так и знал, что ты скоро будешь здесь.

— Но кто тебя впустил?

— Медсестра Ладонна. Раз уж ты теперь мама Остин, то имеешь право привести с собой одного человека. Ты ведь не против?

Отбросив все мысли о Шелли, Кэрри и Брэде, я как зачарованная смотрю на мою красавицу дочь.

— Поверить не могу, Герберт, — говорю я, обхватив себя руками. — Я мать!

— И очень хорошая мать. — Он встает и протягивает мне Остин. — Садись. Думаю, тебе хочется еще раз познакомиться с этой крохой.

Остин моргает и вытягивает вверх кулачки, потом устраивается у меня на груди и засыпает. Я наклоняюсь и целую ее в нос — нос, не скрытый от меня маской и трубками.

— Привет, сладкая вишенка. Знаешь, теперь я точно буду твоей мамой. На этот раз я тебе обещаю. — Остин хмурит бровки, и я улыбаюсь, сквозь слезы. — Я самая счастливая женщина на свете.

Ко мне приближается Герберт с камерой в руках. Камера нарушает интимность момента, но Герберт выглядит таким счастливым. Могла ли я мечтать о такой поддержке?

Мы приносим кофе и сэндвичи из кафетерия и проводим с Остин все часы, разрешенные для посещения. Сегодня вечером мне легче расстаться с ней, когда я знаю, что она моя. Я не могу потерять дочь, ни сейчас, ни потом. У лифта Герберт спохватывается:

— Забыл плащ. Я быстро.

Он возвращается со светлым плащом в стиле «Бёрберри» в руках.

— Этот плащ! — вскрикиваю я, глядя на Герберта, как на волшебника.

— Ну, утром было прохладно, — смущается он.

Я смеюсь и качаю головой. Он совсем не тот человек, что жил в доме Эндрю, и не мужчина, которого я встретила в метро и на берегу озера. Впрочем, возможно, он и есть мой «человек „Бёрберри“».


Теплый апрельский вечер, в воздухе пахнет сиренью, в небе на востоке висит тонкая, как ноготь, луна. Герберт выходит проводить меня до машины, накинув на плечи плащ «Бёрберри».

— Если Остин будет продолжать развиваться в том же темпе, через две недели она будет дома. Мне надо столько всего приготовить. Я отпросилась с работы. До начала каникул осталось совсем немного, Ева обещала меня подменить. Мне надо переставить все в спальне, купить мебель, ковер. Думаю, для начала достаточно колыбельки и пеленального столика. Все равно в комнату больше ничего не поместится. — Я весело смеюсь. — И еще я подумала…

Герберт прижимает к моим губам указательный палец:

— Подожди. Я только и слышу о том, что ты должна сделать. Но есть ведь и я. Позволь мне помочь.

— Хорошо, — улыбаюсь я. — Спасибо.

— Прошу, только не надо меня благодарить. — Он охватывает мое лицо ладонями и смотрит в глаза. — Я люблю тебя. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — шепчу я, не сводя с него глаз.

— И если верить твоим словам, ты тоже меня любишь.

— Угу, — киваю я.

— Послушай, Джей рассказал мне о твоем жизненном плане и о том, когда его надо закончить.

Со стоном я отворачиваюсь, но Герберт удерживает меня за плечи.

— Не злись на него. Я могу помочь. Я хочу помочь тебе выполнить все пункты этого плана. Ты меня понимаешь? — Прежде чем я успеваю ответить, он берет меня за руки. — Мы знакомы совсем недавно, но, учитывая тот факт, что у тебя есть ребенок, и то, что я по уши влюблен в тебя, думаю, нам надо пожениться.

Я молчу и хлопаю глазами.

— Я понимаю, — усмехается Герберт, — неподходящее место для того, чтобы делать предложение, но уверяю тебя, я говорю совершенно искренне. — Он опускается на одно колено. — Пожалуйста, Брет, будь моей женой.

Ветер треплет его волосы, глаза похожи на два сверкающих сапфира. Я протягиваю руку и провожу по его щеке. Улыбка Герберта похожа на цветущую лилию. Этот мужчина ближе к совершенству, чем все, кто встречался и встретится на моем жизненном пути. Он умный, добрый, целеустремленный и любящий. Бог мой, он даже играет на скрипке! И по непонятной мне причине любит меня. И, самое главное, любит мою дочь.

Я поднимаю лицо к небу, словно в поисках ответа, спрятанного там, в бескрайней темной бездне. Наблюдает ли за мной сейчас мама? Пытается ли подсказать мне, как поступить? Я закрываю глаза.

— Да. Я буду твоей женой.

Глава 29

В первую субботу мая серые облака с неба разбрызгивают в теплом воздухе капли воды. Сжимая красный зонтик, спускаюсь с крыльца, держа в руке поводок Райли. В течение последних шести недель моя бедная собака, словно ребенок разведенных родителей, курсировала между двумя квартирами — Селины и Бланки и моей. К счастью, соседи, как и я, любят глупых дворняг, но сегодня они уехали на репетицию оркестра в Спрингфилд, поэтому я сажаю Райли в машину и еду к дому Брэда.

— Этот раз будет последним, когда я подкидываю тебя, малыш Райли, — говорю я ему, ведя машину на север в Бактаун. — Завтра моя дочь переезжает домой.

Брэд ждет меня с горячим кофе и свежими кексами с маком. Под вазой с клубникой на столе я замечаю два розовых конверта. После вынесенного судьей Гарсиа решения я ожидала получить конверт за исполнение пункта номер один, и при виде конверта с номером семнадцать: «ВЛЮБИТЬСЯ» — меня начинает трясти.

Брэд сидит напротив и спокойно смотрит на меня.

— Откроешь сейчас или после завтрака?

— Сейчас. — Я решительно отставляю чашку кофе. — Но только конверт под номером один.

Брэд криво усмехается:

— Ты ведь через три месяца выходишь замуж. Разве ты не влюблена?

— Просто хочу растянуть удовольствие. Их не так много осталось.

Помахав конвертом, он принимается вскрывать его, и я понимаю, чего сейчас не хватает. Оглянувшись, вижу на столе очки и приношу их Брэду. Он с улыбкой надевает их.

— Мы отличная команда, верно?

— Самая лучшая, — киваю я, но сердце сжимается от тяжелых мыслей. Могли бы мы стать по-настоящему единой командой в других условиях, при других обстоятельствах? Господи, как ужасны эти «если бы», я же помолвлена с Гербертом!

— «Дорогая Брет.

Как-то Микеланджело спросили, как ему удалось создать столь великолепную статую Давида. Он ответил: „Я не создавал своего Давида. Он был там всегда, в этой мраморной глыбе. Я лишь извлек его“.

Надеюсь, как и Микеланджело, я помогла тебе в течение последних месяцев избавиться от всего наносного и ненужного, чтобы на свет появилась настоящая ты.

Уверена, материнство станет знаковым событием твоей жизни. Поочередно, ты найдешь его отрадным, полным разочарований, удивительным и заполняющим всю тебя. Эта самая чудесная и сложная, но жизненно важная роль, которую тебе приходилось исполнять.

Как-то мне сказали, что материнство — это воспитание взрослых, а не детей. Не сомневаюсь, что ты, как талантливый скульптор, создашь прекрасного человека. Время от времени воспользуйся моментом и представь себе мир, требующий растить детей не сильными, а добрыми.

А теперь вытри слезы и улыбнись. Как повезло твоей малышке. Если существует рай, где мне суждено найти приют, где у меня будут крылья, обещаю хранить ее и оберегать.

Я люблю вас обеих больше, чем можно выразить словами.

Мама».

Брэд меняет зажатую в моей руке мокрую салфетку на чистую, затем успокаивающе гладит по спине.

— Жаль, что ее никогда не будет рядом с Остин.

— Она будет, — уверенно говорит Брэд. Он прав. С Остин будет и моя мама, и ее.

Я сморкаюсь и перевожу взгляд на Брэда.

— Она знала, что у меня будет дочь. Ты понял? — Нахожу в письме нужную сточку. — Вот: «обещаю хранить ее и оберегать». Как она могла знать?

Брэд просматривает письмо.

— Полагаю, это случайность.

— Нет, — качаю головой я. — Она знала. Мама не сомневалась, что у меня будет дочь. Это она помогла мне с Остин Элизабет. Она смягчила сердце Джин.

— Ладно, раз ты так уверена.

Я вздыхаю и допиваю кофе.

— Как ты считаешь, она одобрила бы мои отношения с Гербертом?

— Она была бы в восторге. Если, конечно, ты ничего от меня не скрываешь.

О мои ноги трется Райли, и я глажу его по голове.

— Нет, ничего. Как Герберт может не понравиться? Он мистер Совершенство, воплощение идеального мужчины и мужа.

— Брет?

— М-м-м?

— Что с тобой? Герберт точно для тебя воплощение идеального мужа?

Я поднимаю голову и смотрю прямо Брэду в глаза.

— Герберт лучший мужчина из всех, с кем я встречалась. Я доверяю ему, могу на него положиться. Он будет замечательным отцом и мужем.


Следующим утром, в воскресенье седьмого мая, набрав вес четыре фунта и одиннадцать унций, одетая в розовый костюмчик, подаренный тетей Кэтрин, Остин приезжает домой. Герберт устаивает настоящую баталию, настаивая, чтобы я с дочерью переехала на Астор-стрит, но я непреклонна. В настоящий момент наш дом здесь, в Пилсене, кроме того, это решение убьет Селину и Бланку. Последние несколько недель они с умилением разглядывали фотографии Остин, купили ей игрушки и крохотные кроссовки. О том, чтобы оставить их сейчас, не может быть и речи.

По дороге от больницы до машины Герберт делает бессчетное количество снимков, потом мы долго смеемся, пытаясь усадить Остин в автомобильное кресло. Она для него еще слишком мала, поэтому мне приходится обложить ее со всех сторон одеялом, чтобы не дать упасть.

— Ты уверена, что купила сиденье нужного размера? — интересуется Герберт.

— Да, в больнице все поверили, размер как раз для Остин.

Он скептически на меня косится, но, прежде чем захлопнуть дверцу, помогает сесть рядом и тщательно застегивает ремень безопасности, словно я тоже ребенок, только постарше. Машину он ведет особенно осторожно, периодически оглядывается на нас, когда на дороге попадаются кочки или резкие повороты. Герберт обращается со мной так, словно я сама несколько дней назад родила ребенка. Его забота обо мне и Остин трогает меня, но все же вызывает чувство, схожее с клаустрофобией.

На ум приходит фраза из фильма «Язык нежности»: «Не поклоняйся мне, пока я этого не заслужила». Мне всегда было близко это выражение, говорящее о независимости и гордости. Сейчас впервые в жизни у меня возникает вопрос: почему? Видимо, оставленная одним человеком рана до сих пор болит, мешая принять настоящую привязанность.

Я отчаянно старалась «заслужить» Чарльза — и Эндрю — и незаметно принесла в жертву свое «я». Впрочем, даже это меня не оправдывает. С Гербертом все по-другому. Наконец-то я могу быть самой собой, а он обожает меня именно такой. Так почему же его любовь напоминает мне мокрый цемент?


Поднимаясь в квартиру с Остин на руках, я так остро чувствую мамино присутствие, что невольно ищу ее глазами. Мама была бы сейчас в восторге от ребенка, от того, какой женщиной я стала. Она встретила бы меня и поцеловала, склонилась бы к Остин, которую взяла бы на руки при первой возможности.

— Куда мне это положить?

Я поворачиваюсь и смотрю на Герберта с больничной сумкой в руках. Его не должно здесь быть. Этот момент могут разделить со мной только мама и Остин. Герберт все испортил.

Но он выглядит таким трогательным с сумкой в горошек в руках, что я не могу ему не улыбнуться.

— Отнеси, пожалуйста, в кухню. Я потом разберу.

Он возвращается на удивление быстро и довольно потирает руки.

— Как насчет ланча? Если хочешь, я могу сварганить классный омлет, если ты не против, разу…

— Нет! — вскрикиваю я слишком громко. — В смысле, да… омлет вполне подойдет.

Герберт уходит в кухню, а я закрываю глаза, остро осознавая, что у меня начинается совершенно другая жизнь. После всех потрясений и разочарований с Чарльзом и Эндрю я должна кричать: «Аллилуйя!» Наконец, в моей жизни появился прекрасный человек.


Летом жизнь становится более размеренной. Я стараюсь насладиться каждым мгновением общения с Остин. Шлёпки и сарафаны сменяют костюмы и туфли на каблуках, а обязательные энергичные пробежки уступают место неспешным прогулкам с коляской. Пока кроме еды и сна Остин почти ничего не нужно. Если не брать в расчет несколько дней, когда она чихала, моя дочь совершенно здорова. Остин внимательно слушает сказки и песенки и кажется мне самой умной девочкой на свете.

Первого июля я иду по знакомому коридору неонатального отделения с трехмесячной Остин на руках и вижу перед собой Ладонну, выскочившую нам навстречу из-за стойки администратора.

— Брет! — восклицает она и заключает меня в объятия. — О боже, Остин Элизабет! Как я соскучилась!

Она целует малышку в лобик.

— Мы тоже соскучились. — Я передаю Остин Ладонне.

— Привет, сладенькая, — говорит та, держа ее на вытянутых руках.

Остин сучит ножками и что-то лопочет.

— Посмотрите, какая большая!

— Восемь с половиной фунтов, — с гордостью говорю я. — Мы только что были у доктора Эгенберг. Она сказала, Остин образец здорового ребенка.

Ладонна опять целует мою дочь в лобик.

— Замечательно.

Я протягиваю медсестре коробку с печеньем и фиолетовую коробочку с отпечатком ноги Остин.

— Мы решили оставить вам кое-что на память. Спасибо, что вы все были так внимательны к моей доченьке.

— О, Брет, спасибо тебе. Поставь печенье на стойку. К концу дня ничего не останется. — Мы пристраиваем коробку, и Ладонна внимательно смотрит на меня. — Тебе идет быть мамой.

— Я каждый день с благодарностью молюсь за Санкиту. Это лучшее, что было у меня, — голос срывается, — за всю жизнь.

— Вот и хорошо, — подмигивает Ладонна. — Присядь-ка. У Морин и Кэти скоро начинается перерыв, им тоже будет приятно увидеть Остин.

— Извини, мы не можем задерживаться. — Спешно смотрю на часы. — Мы приглашены на ужин в «Джошуа-Хаус». Не переживай, скоро опять увидимся.

— Тогда расскажи о предстоящей свадьбе. Вы с доктором Мойером уже назначили дату? — Она многозначительно приподнимает бровь. — Ты ведь знаешь, что каждая медсестра в этом отделении немного влюблена в Губерта.

— Герберта, — поправляю я. — Да, седьмого августа, в день рождения мамы.

— Отлично! — Ладонна смотрит на палец моей левой руки. — Красивое кольцо.

Я поднимаю руку с кольцом белого золота с единственным квадратным бриллиантом.

— Оно принадлежало моей бабушке. Герберт купил очень симпатичное кольцо у Тиффани, но это мне нравится своей простотой.

— Оно такое же скромное, как и ты. — Ладонна улыбается и гладит меня по руке. — О, Брет, я так рада, что у тебя все удачно складывается. Ребенок, красивый жених. Твоя покровительница на небе в нужный момент махнула над тобой крылом.

Я думаю о маме и ее помощи в исполнении желаний. Но это не самое главное.

— Верно, мне очень повезло, но небесная покровительница сыграла не главную роль. Думаю, каждый из нас в некоторой степени волшебник. Надо только иметь желание и мужество идти к исполнению заветных целей.

— К счастью, у тебя получилось, — улыбается Ладонна.

По телу пробегает дрожь. Неужели я нашла в себе силы воплотить свои мечты в реальность? И справлюсь ли я со всеми?


Во вторник я сажаю Остин в коляску, и мы направляемся в кафе «Джампинг Бин». Небо затянуто облаками, но ветер по-летнему теплый. Уже издалека замечаю сидящего за столиком Брэда. Он встает и приветствует меня со стаканом латте в руках.

— Как наша великанша? — спрашивает он, поднимая Остин на руки.

— Остин, расскажи дяде Брэду, какая ты умница, как красиво улыбаешься мамочке.

— Ты довольна, малышка? — Брэд сюсюкает с Остин, удерживая ее одной рукой, а второй протягивает мне конверт. Пункт номер семнадцать.

— Влюбиться, — машинально произношу я.

— Что-то не так?

— Нет, все в порядке. — Я беру у него Остин и сажаю в коляску. — Давай же. Открывай.

Брэд поглядывает на меня с сомнением:

— В чем дело? Ты всегда с таким рвением стремилась получить следующий конверт, а последний даже не позволила мне открыть. Что с тобой?

— Ничего. Открывай.

Брэд склоняет голову и молча смотрит, давая понять, что мне не удастся его обмануть. Тем не менее он открывает конверт, достает сложенный розовый лист и кладет его на стол, накрыв рукой.

— Даю тебе последний шанс. Если ты не влюблена в Герберта, скажи об этом сейчас.

С замиранием сердца я меряю его долгим, тяжелым взглядом, но не выдерживаю и закрываю лицо руками.

— Я запуталась, Брэд. Я была без ума от Эндрю — самолюбивого и эгоистичного человека, но не испытываю никаких чувств к идеальному мужчине, который всячески мне помогает. — Я зарываюсь пальцами в волосы и качаю головой. — Что со мной, Мидар? Я до сих пор надеюсь, что смогу найти и покорить такого, как Чарльз?

— Любовь изменчива. Думаешь, если бы я мог выбирать, в кого влюбиться, я бы выбрал женщину, живущую за две тысячи километров?

— Но Герберт такой хороший. Он любит меня и моего ребенка. Разумно ли потерять его? Что, если я никогда не найду мужчину, который полюбит нас так, как он? Я останусь одна и лишу Остин отца?

— Не переживай, этого не случится.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Твоя мама не завещала бы тебе достичь всех целей из жизненного плана, сомневайся она хоть на минуту в возможности выполнения. Она знает, ты обязательно встретишь своего мужчину.

Из моей груди вырывается глухой стон.

— Звучит немыслимо глупо.

— Я говорю серьезно, Брет. Мне не раз приходило в голову, что Элизабет управляет происходящими в твоей жизни событиями.

— Если это так, возможно, она специально привела Герберта в Чикаго, в отдел моего брата, чтобы мы встретились и полюбили друг друга?

— Такого ощущения у меня нет.

— Почему же?

Брэд загадочно улыбается.

— Потому что ты в него не влюбилась.

— Но ведь могла бы. — Я отвожу взгляд. — Может, следует приложить чуть больше усилий, дать ему чуть больше времени…

— Любовь — это не испытание на прочность.

— Если бы мама дала мне подсказку, — вздыхаю я. — Какой-нибудь знак, чтобы я наверняка поняла, правильно ли действую.

Брэд берет в руки лист.

— Читаем?

От его слов у меня сжимается сердце.

— Не знаю. Правильно ли это?

— Думаю, стоит прочитать. Вдруг оно рассеет твои сомнения?

— Ладно, — вздыхаю я. — Читай.

Брэд разворачивает письмо и, откашлявшись, начинает:

— «Дорогая Брет.

Прости, мне очень жаль, но этот мужчина не для тебя. Ты не влюблена. Продолжай искать, дорогая».

У меня отвисает челюсть, и одновременно вырывается радостный возглас:

— О боже, спасибо! — Я откидываюсь на спинку стула и начинаю хохотать. — Мама подала знак, Брэд! Мама говорит со мной. Я свободна!

Брэд не сводит с меня глаз. Он складывает письмо и убирает в конверт. А где же его очки? Как он мог прочитать написанное мамой без очков? Улыбка сползает с лица.

— Бог мой. Ты все подстроил. — Я пытаюсь вырвать письмо, но Брэд отводит руку.

— Это не имеет значения. Ты получила ответ.

— Нет! У меня в следующем месяце свадьба. Я не могу ее отменить.

— Ты предпочитаешь выяснить все после свадьбы?

Я смущенно тру переносицу.

— Нет. Конечно нет. — Задумываюсь на несколько минут и опять поднимаю глаза на Брэда. — Значит, мне придется разбить Герберту сердце?

— Никто не говорил, что любовь простая штука, дитя мое. — Брэд убирает конверт. — Сохраним его до более подходящего случая. — Он прижимает карман рукой. — У меня такое чувство, что ты будешь ждать не напрасно.


Убедившись, что Остин заснула, я на цыпочках прохожу в гостиную, где Герберт потягивает шардоне и листает книгу. Внутри меня все стягивается в тугой узел. Увидев меня, он подмигивает, улыбаясь:

— Миссия выполнена?

Я скрещиваю пальцы.

— Слава богу.

Я подсаживаюсь рядом и заглядываю в книгу. Из всей моей прекрасной библиотеки он выбрал «Улисса» Джеймса Джойса, бесспорно, не самого простого автора для чтения.

— Эта книга была в обязательной программе в Академии Лойолы. Боже, как я ее ненавидела…

— А я смог прочитать лишь спустя много лет, — прерывает меня Герберт. — Но сейчас с удовольствием бы перечитал. Могу я взять ее на время?

— Можешь взять навсегда, — уверенно говорю я и откладываю книгу на журнальный столик.

Герберт сразу же наклоняется, чтобы меня поцеловать. Затаив дыхание, я думаю о том, что будет неправильно позволить ему этот поцелуй.

Неправильно. И я не позволяю.

Наполнившись решимости, я разрываю все оковы:

— Герберт, я не могу выйти за тебя замуж.

Он замирает, не дотянувшись до моих губ.

— Что?

На глаза наворачиваются слезы, и я не могу сдержать их.

— Прости. Я не понимаю, что со мной. Ты прекрасный человек, лучший из всех, что я встречала, но…

— Но ты меня не любишь, — заканчивает он скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Я не вполне уверена. — Я стараюсь особенно осторожно подбирать слова. — Я не могу рисковать твоим и моим счастьем, дожидаясь, пока смогу убедиться окончательно.

— Ты не рискуешь… — Он замолкает на середине фразы и поднимает голову к потолку.

Я отворачиваюсь и жмурюсь изо всех сил. Черт, что же я делаю? Он так меня любит. Я должна броситься ему на шею и весело рассмеяться, сказать, что пошутила. Но я словно приросла к дивану, не в силах разжать зубы.

Наконец я делаю усилие и встаю. Лицо Герберта темнеет от печали и гнева. Внезапно он преображается на моих глазах, обретает силу… Таким я никогда его не видела.

— На что ты надеешься, Брет? Думаешь встретить очередного подонка, как твой последний дружок? Да? Тебе это нужно?

Я смотрю на него как завороженная. Бог мой, значит, Герберт может быть и грубым? Я никогда не слышала от него таких слов, такого тона. Может, я слишком его обидела, может, стоило…

Нет. Я приняла решение и должна идти до конца.

— Я… я не знаю. — Как объяснить ему, что я мечтаю встретить особенного, ни на кого не похожего человека, чтобы самой удивляться, как я могла его найти?

— Подумай об этом, Брет, потому как ты совершаешь серьезную ошибку. Я не всегда буду свободен. Ты должна решить, пока не стало поздно.

С каждым его словом из моих легких словно высасывают изрядную порцию воздуха. А что, если он прав, и я слишком поздно пойму, что он тот единственный? Я молча наблюдаю, как он проходит к шкафу в прихожей и берет плащ «Бёрберри». На пороге Герберт останавливается и поворачивается ко мне:

— Я действительно любил тебя, Брет. И Остин любил. Обними ее от меня, хорошо? — Сказав это, он выходит за дверь и захлопывает ее за собой.

В следующую секунду из моих глаз льются слезы. Черт, что же я наделала? Только что я позволила мужчине мечты, «человеку „Бёрберри“» уйти? Я ставлю кресло напротив окна и сижу, размышляя, до двух часов ночи, пока, наконец, не слышу отчетливо произнесенные мамой слова: «И для нас выглянет солнце, любимая моя».

Почему-то этого так и не произошло.

Глава 30

Вместо того чтобы готовиться к свадьбе, я готовлюсь к празднику по поводу маминого дня рождения. Ей могло бы исполниться шестьдесят три. В пятницу утром я встречаю в аэропорту О'Хара Джона и Зои, и эта встреча так не похожа на первую в Сиэтле. Мы разговаривали почти каждый день все эти месяцы, но переполняемые счастьем бросаемся в объятия друг друга, наши взгляды встречаются, и мы начинаем опять говорить, не в силах остановиться. Мы едем в машине в контору Брэда, Зои сидит на заднем сиденье и болтает с Остин Элизабет.

— Ты моя пельмянница, — объясняет она малышке.

— Племянница, — поправляет Джон, обернувшись через плечо, и поворачивается ко мне уже с более серьезным выражением лица: — Послушай, как ты отнесешься к тому, что Остин будет называть меня дедушкой?

— Буду счастлива, — улыбаюсь я.

— Знаешь, Брет, ты тоже называй меня папой, ладно?

Я чувствую, как в чашу падает последняя капля.


Два самых важных в моей жизни мужчины встретились, Брэд и Джон пожимают друг другу руки, но Зои больше заинтересовал вид на город, открывающийся из огромных французских окон кабинета Брэда. Я усаживаюсь за стол темного дерева на то же место, где сидела меньше года назад совсем в другом настроении. Тогда я была уверена, что жизнь моя кончена, а оказывается, она только начиналась. И я стала сильнее, как сломанная и зажившая кость становится чуть толще в месте перелома.

Папа садится рядом, а Брэд подходит к Зои, стоящей едва дыша у окна.

— Эй, Зои, хочешь покататься со мной на лифте? Я покажу тебе еще более красивый вид.

Девочка вспыхивает от восторга и умоляюще смотрит на отца, спрашивая разрешения.

— Конечно, милая, но позже. Сейчас мистер Мидар прочитает нам письмо мамы Брет.

Брэд качает головой.

— На этот раз нет. Вы прочтете его сами, наедине. Думаю, Элизабет хотела, чтобы все пошло именно так.

Он берет Зои за руку и выходит из кабинета.

Я достаю из конверта лист бумаги и кладу на стол. Отец берет меня за руку, и мы вместе начинаем читать:

«Дорогая Брет.

Тридцать четыре года назад я дала слово, и жалела об этом обещании всю жизнь. Я поклялась Чарльзу Боулингеру, что никогда не раскрою тебе правду твоего появления на свет, а он воспитает тебя, как свою родную дочь. Удалось ему или нет, но он старался придерживаться условий договора, и я остаюсь верна данному слову даже сейчас.

Я много раз сдерживала желание открыться, когда ты боролась за любовь Чарльза. Я умоляла его позволить мне рассказать тебе правду, но он был непреклонен. По собственной глупости или из чувства стыда я не хотела лишать его собственного достоинства. А полная неосведомленность о местонахождении твоего настоящего отца еще больше убеждала меня не лишать тебя того малого, что есть в настоящем.

Надеюсь, ты сможешь простить и меня, и Чарльза. Пойми, ему было нелегко. Вместо твоей красоты он видел лишь постоянное доказательство моей измены. Но для меня ты была подарком небес, радугой после грозовой ночи. Видит бог, я этого не заслужила, но частичка любимого человека вернулась ко мне, чтобы в моей душе опять зазвучала музыка.

Пойми, после разлуки с твоим отцом весь мир для меня погрузился в тишину. Прошли годы, прежде чем я поняла, какой поистине рыцарский поступок он совершил ради меня. Моя любовь к нему была безгранична, я была способна пойти на любой шаг, чтобы остаться с ним рядом — даже такой, что разрушил бы мою жизнь. Но он пощадил меня, за что я ему безмерно благодарна.

Как ни старалась, я так и не смогла найти твоего отца. После развода с Чарльзом я наняла детектива, но поиски оказались безрезультатными. Сейчас, когда я пишу это письмо, я твердо знаю, что ты его нашла. Отпразднуйте встречу! Твой отец удивительный человек. Возможно, я не имею на это права и поступаю эгоистично, но мне хочется верить, что мои чувства к нему были той самой искренней любовью, сильной, как ветер прерий.

Ты часто спрашивала меня, почему у меня не было отношений с мужчинами после Чарльза, а я улыбалась и говорила, что мне это не нужно. У меня уже была любовь всей моей жизни. Настоящая любовь.

Спасибо тебе за продление двух жизней, моя милая доченька. Доброе и чистое сердце ты получила от отца. Спасибо ему — и тебе — за счастье каждый день видеть доказательства настоящей любви.

Навеки твоя, мама».

Во второй половине дня в субботу на Астор-стрит царит суматоха. Мама была бы в восторге от такого дня рождения — дня любви, соединения прошлого и настоящего, семей потерянных и вновь обретенных.

В полдень прибывает Кэрри с семьей, а следом ее родители Мэри и Дэвид.

Пока мы с Кэрри и Стеллой готовим лазанью на четырнадцать человек, Мэри и Дэвид болтают с Джонни на террасе. Они смеются, пьют коктейли и вспоминают старые времена и Роджерс-Парк. Остин сидит на качелях у окна, грызет резиновую рыбу и наблюдает, как дети Кэрри и Зои играют во дворе.

В половине пятого Кэрри решает, что пришло время заняться приготовлением ее фирменного десерта.

— Думаю, пора начать готовить тирамису, — говорит она, потирая руки.

— Здорово, — поддерживаю я. — Я купила все, что ты просила.

— Начну накрывать на стол, — вступает в разговор Стелла и удаляется в столовую, бросив мне на ходу: — Где у тебя скатерти, Брет?

— Ой. — Я хлопаю себя по лбу. — Совсем забыла забрать их из прачечной.

Стелла собирает кухонные подставки под тарелки.

— Ничего, я кое-что нашла.

— Нет, сегодня на столе должна быть ирландская льняная скатерть. Мама всегда использовала ее в торжественных случаях, а сегодня ведь особенный день. — Я смотрю на часы. — Вернусь через тридцать минут.


Как и должно быть в августе, день выдался ясным, редкие облака медленно проползают по синему небу. Прогноз погоды обещал похолодание и грозы, но этого нет и в помине. Напевая: «Как прекрасен этот мир», иду по тротуару, прижимая к груди сидящую в рюкзачке «кенгуру» дочь, а рядом бежит любимая собака.


На скамейке недалеко от входа в прачечную «Мауэр» сидит гламурная блондинка, сжимая в руке поводок, тянущейся к ошейнику черного лабрадора. Райли обнюхивает флегматичную собаку и хлопает лапой, призывая поиграть.

— Райли, веди себя прилично. — Я натягиваю поводок, стараясь обойти скамейку, и одновременно улыбаюсь женщине, которая болтает по телефону и совсем меня не замечает.

Я вхожу в прачечную почти в пять — перед самым закрытием. Передо мной всего один человек, высокий мужчина с темными волосами. Он о чем-то беседует с приемщицей за стойкой. Ну же! Я требовательно смотрю на женщину. Мужчина смеется над какими-то ее словами и, наконец, протягивает квитанцию. Женщина удаляется и вскоре возвращается с плащом в руках.

Приглядевшись, я вижу, что это плащ «Бёрберри».

— Отлично, — говорит мужчина.

Я вспыхиваю от радости. Это же мой «человек „Бёрберри“». Не может быть, слишком странная встреча.

Мужчина протягивает деньги.

— Спасибо, Мерлин, хороших вам выходных.

Он поворачивается, и взгляд его падает сначала на Остин.

— Привет, малышка.

Та несколько мгновений задумчиво на него смотрит и расплывается в улыбке. У глаз мужчины появляются лучики, он поворачивается ко мне, и смущение сменяется удивлением.

— Привет, — говорит он. — Вы та женщина, с которой я постоянно где-то сталкиваюсь. Однажды из-за меня вы пролили на пальто кофе. И как-то раз я видел вас во время пробежки. — Его глубокий мягкий голос заставляет меня почувствовать себя так, словно я встретила старого друга, хотя мы даже не знакомы. — Последний раз я видел вас на станции Чикаго. Вы тогда расстроились, что не успели на поезд. — Он виновато опускает глаза. — Видимо, вы не помните.

Кровь стучит в висках. Не в силах признаться, что именно из-за него я хотела успеть на тот поезд, я просто говорю:

— Помню.

— Правда? — Он делает шаг ко мне.

— Угу.

Мужчина улыбается и протягивает руку:

— Я Гарретт. Гарретт Тейлор.

Я смотрю на него открыв рот.

— Вы… вы доктор Тейлор? Психотерапевт?

— Да, — кивает он.

В моей голове мелькают кадры. Голос. Конечно! Гарретт Тейлор и есть «человек „Бёрберри“»! Ему немногим больше сорока, нос немного искривлен, а на щеке заметный шрам — самое прекрасное лицо на свете. В моей душе поют тысячи птиц, я запрокидываю голову и счастливо смеюсь.

— Гарретт, это я, Брет Боулингер. — Пожимаю протянутую руку.

Глаза его становятся огромными.

— О боже! Просто невероятно. Брет? Я часто о вас думал, даже хотел позвонить, но мне казалось… — Он отступает, и сомнения повисают в воздухе.

— Но вы ведь должны быть намного старше, — растерянно говорю я. — Если ваша мама преподавала в старой школе, где был всего один учитель, а сестра уже на пенсии…

Гарретт усмехается:

— У нас с сестрой разница девятнадцать лет. Мое рождение было, скажем так, счастливой случайностью.

Да уж, поистине счастливая случайность.

— Вы где-то рядом живете? — спрашиваю я.

— За углом, на улице Гете.

— А я на Астор.

— Значит, мы еще и соседи, — смеется он.

— Вообще-то это дом моей мамы. Прошлой зимой я переехала в Пилсен.

Гарретт протягивает мизинец Остин, и она сразу хватает его.

— У вас ребенок. — В голосе слышится грусть. — Поздравляю.

— Да, познакомьтесь с Остин Элизабет.

Он гладит малышку по голове, глаза при этом смотрят без прежнего задора.

— Она прекрасна. Теперь вы счастливы. Это сразу видно.

— Счастлива. Невероятно.

— Вам удалось выполнить многие пункты того жизненного плана. Рад за вас, Брет. — Помолчав несколько мгновений, Гарретт пожимает мне руку. — Хорошо, что мы смогли увидеться. Желаю вам счастья в новой семье.

Он направляется к двери. Видимо, Гарретт решил, что я замужем. Я не должна его отпустить! Что, если я больше никогда его не увижу?

— Помните Санкиту? — почти кричу я вслед. — Мою ученицу с больными почками?

Гарретт оборачивается:

— Девочка из приюта?

Я киваю.

— Она умерла весной. Это ее ребенок.

— Сочувствую. Страшная трагедия. — Он возвращается и подходит совсем близко. — Значит, Остин ваша приемная дочь?

— После нескольких недель мучительного оформления — наконец, да. С прошлой недели.

— Ей очень повезло, — улыбается Гарретт.

Мы стоим и не отрываясь смотрим друг на друга до тех пор, пока нас не прерывает громкий окрик Мерлин:

— Неловко нарушать ваше уединение, но мы закрываемся.

— Ох, извините. — Я несусь к стойке, на ходу доставая из кармана квитанцию, и протягиваю его приемщице.

— Послушайте, — поворачиваюсь я к Гарретту, надеясь, что он не слышит, как поет мое сердце, — если вы свободны вечером… У нас небольшая вечеринка — только семья и близкие друзья. Сегодня день рождения моей мамы. Буду рада вас видеть — один-тринадцать Астор.

Гарретт мрачнеет.

— Вечером я занят. — Он бросает быстрый взгляд на окно. Я следую за его взглядом и вижу, что шикарная блондинка с лабрадором уже не болтает по телефону, а стоит у окна и смотрит на нас, видимо интересуясь, что так задержало ее парня… или мужа.

— Да, конечно, — бормочу я, краснея.

— Пора бежать, — говорит Гарретт. — Похоже, моему псу уже надоело ждать.

В голове всплывает несколько оправдывающих Гарретта объяснений, и я приняла бы их, если бы не стояла сейчас, подавленная, напротив женщины, меньше всего похожей на любительницу собак.

Мерлин возвращается с моей скатертью и салфетками.

— Семнадцать пятьдесят, — произносит она.

Я достаю деньги и поднимаю глаза на Гарретта.

— Рада была увидеться, — говорю я, стараясь произносить слова как можно спокойнее. — Удачи вам.

— Вам тоже. — Он несколько минут колеблется, затем решительно выходит из прачечной.


На небе сгущаются облака, добавляя к синему аметистового и серого. Собирающийся дождь прицельно выверяет момент нападения. Я полной грудью вдыхаю затхлый аромат приближающейся грозы и спешу домой, пока не взорвалась грозовая туча.

Всю дорогу домой я занимаюсь самобичеванием. Зачем, ну зачем я только открыла рот? Гарретт, должно быть, счел меня ненормальной, пригласившей на семейный праздник едва знакомого человека. Да и глупо предполагать, что такой мужчина может быть одиноким. Он великолепный врач и прекрасный человек. Неудивительно, что мы ни разу не смогли встретиться, скорее всего, именно мама выставляла все эти препятствия, чтобы уберечь меня от связи с женатым мужчиной. Господи, когда-нибудь встречу нормального одинокого мужчину, который полюбил бы и меня, и Остин?

При этом перед глазами возникает образ Герберта Мойера и никак не желает покидать меня.


В доме пахнет жареным чесноком, из кухни доносится веселый смех. Я отпускаю с поводка Райли и всецело погружаюсь в убеждения самой себя. Мне необходимо скорее забыть об унизительной встрече с Гарреттом Тейлором, в конце концов, сегодня мамин день рождения, и я никому и ничему не позволю его испортить.

Из гостиной мне навстречу выбегает Брэд и берет у меня пакет.

— Только что звонила Дженна. Самолет сел вовремя, и она уже едет.

— Ура! Почти все в сборе. — Я беру Остин на руки и поворачиваюсь спиной к Брэду, чтобы он снял с меня «кенгуру».

— Зои только что рассказала мне о своей лошадке Плуто. — Брэд наклоняется к моему плечу и шепчет в ухо:

— По словам твоего отца, анонимный спонсор перевел в Нельсон-Центр значительную сумму на восстановление конюшни. Что ты продала на этот раз? Еще один «ролекс»?

— Взяла часть пенсионных денег. Ради такой эффективной программы для Зои можно и штраф заплатить.

— Что ж, поздравляю. Пункт номер четырнадцать выполнен! — Он весело смеется, и я не могу сдержать улыбку.

— Ты проиграл, неудачник.

— Нет, в этой ситуации проигравшей можно считать только Леди Лулу. Помнишь Лулу, ту кобылу, которую нам предлагали купить в приюте для животных? — Он делает печальное лицо и смахивает несуществующую слезу с глаз. — Бедняжка Лулу. Должно быть, ее уже везут на бойню.

— Не везут. Лулу месяц назад переехала к хорошим людям.

— Погоди, ты и Леди Лулу не забыла? Какая ты молодец.

— Не обольщайся на мой счет, — пожимаю я плечами. — Для меня было настоящим облегчением узнать, что ее купили.

Брэд смеется и поднимает ладонь:

— Впечатлен. Вычеркиваем еще один пункт. Ты почти у цели.

— Да, осталось самое сложное, — вздыхаю я. Мое самолюбие по-настоящему уязвлено. — Время идет, Брэд. У меня есть всего месяц, чтобы влюбиться.

— Слушай, я уже об этом подумал. Ты ведь любишь Остин, правда? Смотри, ведь это вполне можно назвать «любовью, за которую можно и умереть». Ведь именно об этом говорила твоя мама.

Я смотрю на дочь, за которую не задумываясь отдала бы жизнь. Если я соглашусь, то получу конверт с номером семнадцать, потом выкуплю мамин дом, и все цели будут достигнуты в срок. Мы с Остин получим наследство и будем чувствовать себя в безопасности.

Я открываю рот, чтобы сказать «да», но меня останавливает возникший перед глазами образ четырнадцатилетней девочки с грустными глазами, опечаленной, что я предала ее давнюю мечту. Я слышу голос мамы: «В вопросах любви нельзя идти на компромисс».

Я беру Брэда за руку:

— Спасибо за доверие, Мидар.

— Нет, я только хотел…

— Я знаю. Ты только хотел помочь. Я ценю, но должна в любом случае выполнить все пункты жизненного плана, сколько бы это ни заняло времени. И дело тут не в наследстве. Я не имею права расстроить маму — или ту девочку, которой когда-то была. — Я целую Остин в лобик. — Мы прекрасно проживем и без миллионов.


Мэри ставит на стол, накрытый маминой любимой скатертью, серебряное блюдо со светло-коричневой лазаньей.

Кэтрин зажигает свечи, я выключаю электрическое освещение, и в комнату сразу проникает лавандовый свет приближающейся грозы. Если бы за столом сидела мама, она непременно всплеснула бы руками и сказала: «Милая моя, как это чудесно!»

Мое сердце наполняет гордость и одновременно тоска от потери самого близкого человека.

Раскаты грома выводят меня из задумчивости, через секунду дождь уже барабанит в оконные стекла, посаженный мамой дуб яростно раскачивается из стороны в сторону.

— Ужин готов, — громко объявляю я и оглядываю близких и родных мне людей. Они любили маму и меня, поэтому и собрались сегодня в ее доме. Джей помогает сесть Шелли и целует ее в затылок. Шелли оглядывается и краснеет, понимая, что я заметила это мимолетное проявление нежности. Я подмигиваю ей в знак одобрения. Кэрри и ее семья занимают противоположную сторону стола, дети шумно спорят, кто сядет рядом с Зои. Брэд и Дженна занимают места рядом с Шелли и оживленно обсуждают перелет. Я беру за руку отца и веду его к месту во главе стола — месту, принадлежащему ему по праву. Мэри и Дэвид устраиваются рядом с Джоадом, по правую руку от которого лежит на руках у тетушки Кэтрин моя любимая дочь Остин. Я слышу, как брат предлагает жене подержать малышку, чтобы спокойно поесть, но та наотрез отказывается. Наши с Кэтрин взгляды встречаются — взгляды двух таких разных женщин, влюбленных в одного маленького человека.

Когда все, наконец, рассаживаются, я занимаю место в торце стола напротив отца.

— Я хотела бы произнести тост, — встаю я и поднимаю бокал вина. — За Элизабет Боулингер, за удивительную женщину, которая для кого-то из нас была мамой… — Горло сдавливает, и я замолкаю.

— Для кого-то другом, — продолжает Дэвид, кивая мне с улыбкой.

— Для кого-то любимой, — добавляет Джон. По лицу видно, что его переполняют эмоции.

— Для кого-то боссом. — Это вступает Кэтрин. Мы все смеемся.

— Трое из присутствующих будут называть ее бабушкой, — заканчивает Джей.

Я смотрю на Эмму, Тревора и Остин.

— За Элизабет, — говорю я, — за удивительную женщину, так много значившую для всех нас.

Мы шумно чокаемся, и в этот момент раздается звонок в дверь.

Тревор сползает со стула и бежит за Райли в холл.

— Кто бы там ни был, скажи, мы ужинаем, — подает голос Джоад.

— Верно, — кивает Кэтрин, поглядывая на спящую у нее на руках Остин. — Остин не любит, когда ее беспокоят за едой.

Когда в столовую возвращается Тревор, мы передаем тарелки и раскладываем еду. Я кладу салат Зои и смотрю на племянника:

— Кто это был, дорогой?

— Какой-то доктор. Я сказал, чтобы он уходил.

— Доктор Мойер? — интересуется Джей.

— Угу. — Тревор уже занят хлебной палочкой.

Джей вытягивает шею и смотрит в окно.

— Неужели Герберт пришел? — Он выскакивает из-за стола, едва не уронив стул, и поворачивается ко мне:

— Ты его приглашала?

— Нет, — отвечаю я, откладывая салфетку. — У нас достаточно еды, вполне можем пригласить еще одного человека. Сиди, Джей, я его догоню.

Все двадцать секунд, что мне потребовалось дойти до входной двери, мои мысли путаются и разбегаются в разные стороны. Бог мой, Герберт вернулся в тот день, когда должна была состояться наша свадьба. Неужели мама подает мне знак? Видимо, ей не понравилось, что мы с Остин собираемся вдвоем преодолевать все жизненные трудности. Она решила дать ему еще один шанс? Возможно, на этот раз я смогу ощутить магическое очарование этих отношений.

Стоило открыть дверь, порыв ветра едва не сбивает меня с ног. Издалека слышится перезвон маминых любимых музыкальных подвесок. Я оглядываю пустое крыльцо, стараясь удержать вставшие дыбом волосы. Куда же он делся? Колючие струи дождя врезаются в лицо, но я продолжаю вглядываться в даль. Никого. Я решаю вернуться в дом, и в этот момент замечаю его. Он переходит дорогу под большим черным зонтом.

— Герберт!

Мужчина поворачивается, и теперь я могу отчетливо разглядеть плащ «Бёрберри» и зажатый в руке букет цветов.

От неожиданности я прикрываю рот ладонью и, не раздумывая, сбегаю с крыльца ему навстречу. Он идет ко мне и смеется. Моя шелковая блузка мгновенно намокает, но мне сейчас не до этого. Я подхожу к нему так близко, что вижу каждую точку на его подбородке, а он поднимает зонт, чтобы укрыть меня от дождя.

— Что ты здесь делаешь?

Гарретт Тейлор протягивает мне букет цветов:

— Я решил отменить все планы на вечер. Я не перенес их, а отменил. Навсегда.

Мое сердце поет от счастья, и я прячу нос в ярко-желтую серединку ромашки.

— Может, не стоило…

— Стоило. — Он смотрит мне в глаза и заправляет за ухо прядь мокрых волос. — Я не могу позволить, чтобы еще одна наша встреча не состоялась. Я не могу больше ждать ни день, ни час, я хочу сказать, что очень скучал, моя веселая учительница, мой друг по телефону. Я так давно хотел сказать тебе, что влюблен в ту девушку, которую когда-то встретил в метро, а потом у своего дома и на берегу озера.

Гарретт улыбается и проводит пальцем по моей щеке.

— Теперь ты понимаешь, что, встретив вас сегодня, я не мог не принять твое приглашение на вечер. — Его голос звучит хрипло, а глаза смотрят прямо мне в душу. — Я не мог смириться с тем, что однажды проснусь и пойму, что мой поезд набирает скорость, а женщина моей мечты стоит на платформе и машет мне на прощание.

Он обнимает меня, и у меня возникает чувство, что я очутилась там, куда стремилась попасть всю жизнь.

— Знаешь, я ведь тогда боялась упустить тебя, — шепчу я, уткнувшись ему в грудь. — Тебя, а не поезд.

Гарретт обнимает мое лицо руками и целует в губы. Его поцелуй кажется мне таким долгим и восхитительным на вкус.

— Будем считать, ты меня догнала.

Сжимая букет самых дорогих мне цветов и обнимая другой рукой Гарретта, я поднимаюсь с ним на крыльцо дома моей мамы, укрывшись под большим черным зонтом.

Прежде чем войти в дом, я запрокидываю голову и смотрю на небо. Сквозь серые облака прорезается яркая вспышка молнии. Если бы мама была рядом, она бы сказала: «И для нас выглянет солнце, любимая моя, ты только подожди».

А я бы ей ответила, что мне очень даже нравятся и эти грозовые облака.

Примечания

1

Камень (англ.).

2

Сирс (Sears) — сеть универмагов, представленных почти во всех городах США.

3

Бег с быками, или энсьерро, — испанский национальный обычай.

4

«Штат сокровищ» — неофициальное название штата Монтана.

5

«Ред лобстер» — сеть ресторанов, предлагающих блюда из морепродуктов.

6

Дедженерес Эллен — американская актриса, комедиантка и телеведущая.

7

Бог слышит тебя точка ком (англ.).

8

Клиф Хакстебл — герой популярного американского комедийного сериала.

9

Доктор Сьюз — американский детский писатель и мультипликатор.

10

Университет Де Пола — католический университет в Чикаго.

11

Луп — деловой район Чикаго.

12

Берт и Эрни — персонажи шоу «Улица Сезам».


Купить книгу "Жизненный план" Спилман Лори Нелсон

home | my bookshelf | | Жизненный план |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 18
Средний рейтинг 4.4 из 5



Оцените эту книгу