Book: Мила Рудик и тайна шестого адепта



Алека Вольских

МИЛА РУДИК И ТАЙНА ШЕСТОГО АДЕПТА

Автор: Алека Вольских

Серия: Мила Рудик

Номер книги в серии: 6

ISBN: 978-966-180-516-2

АННОТАЦИЯ

В Троллинбург на несколько дней приезжает бывший профессор Думгрота Массимо Буффонади, и его племянник Бледо устраивает Миле встречу с ним. Оказывается, итальянец привез с собой некую тетрадь, ранее принадлежавшую Терасу Квиту. Следуя оставленным в этой тетради подсказкам, Мила все больше узнает о роде Ворантов, последним потомком которого является ее злейший враг — Лукой Многолик.

Посвящается старым дворам, которые молча хранят от людей свои тайны, и миру рыжей осени с безымянной картины, случайно найденной на антресолях воспоминаний.

Алека В.

Посмотри на море — оно похоже на небо.

Посмотри на небо — оно похоже на море.

Одинаковые, как близнецы,

Они неразлучны в этом мире.

Навеки вместе.

Глава 1

Между прошлым и грядущим

Дом пылал ослепительно ярким пламенем. Огонь был похож на голодного бесформенного монстра: нападающего, заглатывающего, танцующего в страшном демоническом танце.

Мальчик в оборванной грязной одежде стоял в стороне, на вершине холма. Его лицо и тело, выглядывающее из прорех в изорванном тряпье, было перепачкано пылью и запекшейся кровью. В глазах мальчика не было ни страха, ни горя. Не мигая, он смотрел на пожар — яркий даже на фоне окрашенного багряным закатом неба.

— Братик, ты видишь? — произнес он, словно разговаривал с кем-то, хотя рядом никого не было. — Нам больше никто не нужен.

Со стороны охваченного огнем дома доносились крики: исступленные, исполненные боли, безумные. Мальчик знал, что там, запертые и тщетно пытающиеся выбраться, заживо горят его мать и отец, его старшие братья и недавно появившийся на свет младенец.

— Нам больше никто не нужен, — повторил он, — потому что теперь мы всегда будем вместе. Всегда.

Мальчик стоял так долго — совершенно неподвижный, словно его тело превратилось в камень. Он не отводил от пожара своего взгляда — ожесточенного и необузданного. В темных глазах его, словно зарницы, горели алые всполохи — отблеск бушующего пламени. Крики, доносящиеся со стороны дома, уже стихли, и слышен был лишь треск обваливающихся досок. Огонь теперь казался насытившимся и ленивым зверем, доедающим остатки пиршества.

Мальчик наконец первый раз моргнул. Его лицо выражало странную смесь почти блаженной безмятежности и невероятной усталости, словно только что он отдал много сил.

— Навсегда вместе, — тихо произнес он, на короткий миг сомкнув веки. — Теперь ты — это я, а я — это ты, и никто нам больше не нужен…

* * *

В оконном стекле отражалось худое старческое лицо со впавшими щеками и глубоко посаженными глазами, едва видимыми в пещерах тяжелых надбровных дуг, — лицо человека, который всю свою жизнь жертвовал личными желаниями ради долга.

Что чувствовал этот человек, зная, что его редкое могущество подчинено служению? Сильный маг, на протяжении века он служил тем, кто был слабее его. Что значила для него его сила? Почему, ради чего он принес в жертву свою пусть и долгую, но все же смертную жизнь? Что получил он взамен — одинокий старик, ревностно выполняющий свой долг? Ждал ли он какой-то награды? Или просто следовал древней заповеди: «Защищать, но не властвовать. Служить, но не подчинять»?

Если так, то этот старик был глуп и наивен. Он не знал, что слабые не испытывают благодарности к сильным — они лишь завидуют им, боятся их и никогда не простят им их силы. Слабый никогда не бросит вызов сильному в лицо — он предательски ударит в спину. А древняя заповедь — лишь подлая ловушка. Из-за нее мощь уже много веков находится в плену у немощи. А так быть не должно.

— Это нужно изменить, — произнес старик чистым и сильным голосом — казалось, этот голос когда-то давно странным образом не пожелал стариться вместе со своим хозяином. — Ничтожества не должны иметь власти над теми, кто во сто крат могущественнее их. Я исправлю это. Во что бы то ни стало.

С решительным видом Владыка Мстислав отошел от окна, за которым необычайно яркие синие сумерки окутывали город. Троллинбург медленно погружался в дрему, тогда как у второго лица Триумвирата еще оставалось одно незаконченное дело, значимость которого на сегодняшний день была первостепенной.

Он пересек свой просторный кабинет, подошел к стене, где стояли часы с боем, и нарисовал в воздухе перед собой какой-то символ. В тот же миг в стене начали проступать смутные очертания. А еще спустя мгновение перед Владыкой появилась дверь. Мстислав легко толкнул ее рукой и вошел.

Это была потайная комната для тех дел Мстислава, которые должны были оставаться в строгой секретности от посторонних. Однако с недавних пор, кроме секретности, у комнаты появилось еще одно необычайное свойство — время здесь словно останавливалось. На самом деле часы и минуты шли своим чередом, но любой, кто находился в этой комнате, терял способность ощущать ход времени.

Человек, на которого сейчас смотрел Владыка, ждал его уже двое суток. Но сам он этого даже не осознавал. Манипуляция со временем была единственным способом освободить человеческое сознание от защиты «Паутины мысли». Если не принимать это зелье около суток, то сплетенная им сеть начинает истончаться, а вскоре исчезает совсем. И тогда сознание становится открытым, словно дом с распахнутыми настежь дверями.

На мягком диванчике сидел мужчина. В одной руке он держал кубок с вином, другая покоилась на бордовой диванной подушке, лежащей рядом. На вид гостю Мстислава было не больше сорока лет, но, несмотря на это, его голову покрывала шапка совершенно седых волос. Это обстоятельство, однако, никак не портило его зрелой привлекательности. Ранняя седина, строгие, но мягкие черты и не покидающая его лицо вежливая улыбка часто располагали к нему людей, независимо от возраста и пола. Мужчина повернул голову, обратив свой взгляд в сторону двери, и тут же взволнованно подскочил.

— Владыка!

— Сидите-сидите, господин Кумай, — жестом успокоил гостя Мстислав и, бросив взгляд на кубок, который гость, вставая, поставил на стол, добавил: — Надеюсь, вино пришлось вам по вкусу.

— Благодарю за угощение, Владыка… — с жаром начал он.

— Не стоит благодарности, — перебил его Мстислав, опускаясь в кресло напротив. — Вы долго меня ждете?

Господин Кумай озадаченно моргнул.

— О… Долго? Что вы, что вы! Я же понимаю, что такое дела государственной важности! Как можно жаловаться на час-другой ожидания, когда речь идет о встрече с Владыкой?

Мстислав кивнул в знак признательности.

— Благодарю за понимание, мой друг. И все же я чувствую себя виноватым, ведь это я попросил вас о встрече, а в результате заставил вас ждать.

Господин Кумай, судя по выражению его лица, растерялся.

— А… Да. Но я думаю, если Владыка пожелал со мной встретиться, то это наверняка дело чрезвычайной важности.

Мстислав сдержанно улыбнулся.

— Важно? Да, пожалуй. Я думаю, это важно в первую очередь для вас, друг мой.

Гость терялся все больше. По его лицу было видно, что он усердно пытался нащупать нить беседы, но ему это никак не удавалось. Владыка тем временем мановением руки сотворил в воздухе еще один кубок и пригубил вино.

— Я хочу кое-что рассказать вам, господин Кумай, — с тонкой улыбкой доверительно произнес он. — Видите ли, друг мой, у меня есть талант, о котором известно лишь немногим. Теперь вы будете в их числе. Лишь один раз взглянув на человека, я сразу понимаю, каким он представляет себя в своих мыслях или… каким ему хочется быть в глазах других людей.

— На самом деле? — искренне проникся доверием Владыки гость. — Действительно, я не слышал об этом. Хотя о способностях Владык ходят разные слухи…

— Слухи не важны, — повелительно перебил Мстислав, на миг чуть прикрыв веки на строгом лице.

— Да-да, конечно! — послушно закивал гость.

— И знаете, что я вижу, глядя на вас, господин Кумай? — продолжил Мстислав.

Гость вопросительно вскинул брови, взирая на Владыку заинтересованно и с почтительным ожиданием. Мстислав снова одобрительно улыбнулся ему.

— В своем воображении вы всегда видели себя человеком, облеченным властью, — произнес он. — Человеком, который стоит над всеми — на самой вершине лестницы.

Лицо гостя изменилось. Притворное раболепие сменилось неподдельным удивлением. Господин Кумай всю свою жизнь был человеком осторожным, не любил выпячивать себя и потому привык всегда находиться в тени. Ему казалось, что его роль — роль серого кардинала. Притворяясь, что амбиции ему не свойственны, он даже не заметил, как к нему намертво приросла маска приторной скромности. А когда все-таки заметил, то понял, что не может перестать играть уже привычную роль «второго человека». Но на самом деле…

На самом деле господин Кумай всегда мечтал стать первым, взойти на вершину и взирать на мир сверху вниз. Втайне он считал себя умнее тех, кто занимал более высокое положение. И главное — он, безусловно, был больше достоин власти, чем те, кто обладал ею. Господин Кумай имел основания так думать, ведь во Внешнем мире, где он жил и работал, власть имущие были всего лишь людьми, а он… По сравнению с ними он, потомственный колдун третьего поколения, был богом!

И сейчас, мечась между мыслями о своем пропадающем втуне могуществе и страхом, что его тайные стремления раскрыты, господин Кумай смотрел на Владыку со странной смесью испуга и надежды и не знал, как ему следует ответить.

— У вас не должно быть тайн от меня, друг мой, — поощряюще мягким тоном обратился к нему Мстислав. — Скажите мне, я ведь прав?

Только сейчас господин Кумай почувствовал, что Владыка смотрит ему прямо в глаза — пристально и словно испытующе. Острый взгляд Мстислава, глядящий из темных пещер под сводами надбровных дуг, казалось, проникал в его мысли, и от него ничего нельзя было скрыть. На мгновение господину Кумаю почудилось, будто в глазах Владыки что-то зашевелилось, словно две одинаковые крысы одновременно юркнули каждая в свою норку. От этого «живого» взгляда господину Кумаю внезапно стало не по себе, но почти сразу же неожиданное ощущение беспокойства исчезло. Он тряхнул головой, словно избавляясь от секундного наваждения.

— Я хочу поддержать вас, друг мой, — сказал Мстислав своему вконец растерянному гостю. — Что вы думаете о должности премьер-министра?

— Премьер-министра? — недоверчиво переспросил господин Кумай.

— Хотя, почему бы нам не взять выше? — словно удивляясь самому себе, предложил Мстислав. — Что вы думаете о должности президента?

— Пре… президента? — ошеломленно прошептал гость.

Мстислав сдержанно улыбнулся краем рта.

— Чему вы удивляетесь, друг мой? Я знаю, что вы уже прежде думали об этом. Разве я не прав? Вы живете во Внешнем мире, а в тамошнем правительстве нет должностей выше премьер-министра и президента. Вы ведь всегда хотели этого, не так ли?

Голос Владыки еще не смолк, отдаваясь эхом в сознании гостя, когда господин Кумай внезапно осознал — да, именно этого он всегда и хотел. Сначала занять пост премьер-министра, а в конечном итоге и президентское кресло — таково было его главное желание, главная цель всей его политической карьеры.

Еще минуту назад он думал о том, что нужно смотреть на вещи трезво: желания и возможности не всегда совпадают. Не стоит сразу метить слишком высоко — куда надежнее двигаться вверх постепенно, осторожно, не наживая врагов и не привлекая к себе ненужное внимание. А возле той черты, где желания становятся опасны или невыполнимы, нужно остановиться. Но слова Владыки словно вскрыли в сознании господина Кумая некий защитный слой, и тайные помыслы всплыли на поверхность.

— Что вы думаете о главной заповеди волшебного мира, друг мой? — спросил Владыка.

— Вы имеете в виду заповедь «Сила чародея призвана охранять мир, но не должна править миром»? — уточнил гость.

Мстислав подтвердил его догадку кивком головы.

— Ну… — неуверенно начал господин Кумай, не вполне понимая, чего добивается от него Владыка. Возможно ли, что это была проверка его преданности устоям волшебного мира? — Я думаю… Я полагаю, что…

— Мне кажется, что заповедь безнадежно устарела, — решительно перебил Мстислав, ответив вместо гостя. — Вы так не считаете, друг мой?

Господин Кумай тотчас осознал — именно так он и считает. И всегда считал. Да, он всегда в глубине души чувствовал, что заповедь ущемляет права магов в этом мире. Почему маги должны держаться в тени? Разве они не такие же люди, как и те, кто представляет немагическую ветвь человечества? Разве заповедь не лишает магов равного положения с людьми? Не лишает их права на власть?

Возможно, в прежние времена, когда магическое сообщество было более разобщенным, эта заповедь и являлась сдерживающим фактором, избавляя мир от войн между магами и людьми. Однако теперь, когда маги представляли собой в наивысшей степени цивилизованное общество… Неужели?..

— Я… — произнес господин Кумай, словно борясь с собой. — Я полагаю, вы правы, Владыка. Заповедь не могла не устареть, ведь наше общество за последние сотни лет так сильно изменилось.

— Вы читаете мои мысли, друг мой, — покивал Мстислав. — Я полностью согласен с вами: если меняются люди, то должны изменяться и законы, по которым они живут.

Господин Кумай почувствовал себя глубоко польщенным, что Владыка, второе лицо Триумвирата, поддержал его мнение.

— В связи с этим, — произнес Мстислав, — как один из представителей магического сообщества я считаю, что пришло время для того, чтобы у власти во Внешнем мире появился наш человек. Я долго наблюдал за вами, друг мой, и понял, что лучшей кандидатуры не найти. Вы умный, здравомыслящий человек, талантливый маг. Мне известно, что в политических кругах у вас есть прозвище — Миротворец. На мой взгляд, умение находить компромиссы и гасить конфликты — это прекрасные качества для того, кто управляет людьми…

Владыка Мстислав продолжал говорить, а господин Кумай в это время чувствовал, как каждое слово факелом вспыхивает в его сознании — словно огни по обеим сторонам лестницы, ведущей на Олимп. Он вдруг отчетливо увидел, что в его жизни грядут грандиозные перемены, и одновременно понял — вот он, тот миг, которого он ждал всю свою жизнь.



* * *

— Думаю, друг мой, в скором времени я нанесу вам ответный визит, — провожая гостя к выходу, сказал Мстислав.

Господин Кумай удивленно замер.

— Что? Во Внешнем мире?

— Да, — подтвердил Мстислав. — У меня накопились там дела, которые нужно решить.

— О, разумеется, — словно внезапно осознав всю важность дел главы Судебной и Розыскной палат, закивал головой господин Кумай. — Буду рад встрече с вами, Владыка.

— Прекрасно, — благосклонно улыбнулся ему Мстислав. — Тогда и вернемся к вопросу, который мы сегодня обсуждали.

Уже взявшись за дверную ручку, господин Кумай обернулся и осторожно поинтересовался:

— Я так понимаю, наш сегодняшний разговор должен остаться строго между нами?

— Вам в голову приходят только правильные мысли, друг мой, — кивнул он и, словно вспомнив о чем-то, добавил: — Одну минуту.

Оставив господина Кумая, Владыка подошел к своему столу в центре кабинета, достал что-то из ящика и вернулся обратно.

— Возьмите это, — сказал он, протягивая руку.

На тонкой ладони с длинными иссушенными долгой жизнью пальцами лежал флакон с млечной жидкостью. Господин Кумай растерянно принял его и вопросительно посмотрел на Мстислава.

— «Паутина мысли» в этом флаконе никогда не заканчивается, — пояснил Владыка. — Держите его всегда при себе и принимайте зелье только отсюда. Я возлагаю на вас большие надежды, мой друг, и потому не хочу, чтобы вашему здоровью что-то угрожало. Если ваш путь лежит к вершинам власти, то опасности обязательно будут подстерегать вас на этом пути. А зелье, которое я дал вам, надежно.

— Благодарю, Владыка, — с признательностью склонил голову господин Кумай.

Когда дверь за ним закрылась, Мстислав еще какое-то время смотрел прямо перед собой, словно вглядываясь в видимую только ему картину, где оживали его замыслы, еще пока не обретшие формы. Потом он посмотрел на свои пальцы, только что державшие пузырек с млечной жидкостью, и без выражения произнес:

— Коровье молоко… очень полезно для здоровья, друг мой.

Глава 2

Свадьба и похороны

Свадьба Фреди и Платины была назначена на середину августа. Церемония венчания состоялась в маленькой церквушке, во Внешнем мире — неподалеку от района, где в Симферополе жили Векши. Мама жениха на протяжении церемонии то и дело роняла слезы, повторяя снова и снова, что в этой самой церкви она когда-то обвенчалась с отцом своих троих детей. Белка без конца подсовывала матери сухие носовые платки и сочувственно уговаривала не плакать, а порадоваться за Фреди.

Мила в церкви чувствовала себя так, словно пришла не на свадьбу, а на экзекуцию. Простоять несколько часов в замкнутом пространстве вместе со всем семейством Мендель было для нее сущей пыткой. И если Амальгама, как мать невесты, стояла в первых рядах, а Алюмина старалась быть поближе к мамочке, то Лютов каким-то непостижимым образом очутился почти рядом с Милой — их разделял только низкорослый суховатый старик, приглашенный со стороны невесты. И ладно бы, если бы Лютов игнорировал их случайное соседство. Однако, к вящему огорчению Милы, она постоянно чувствовала на себе его взгляд. В течение нескольких часов делать вид, что она ничего не замечает, стало для нее настоящим испытанием.

Чтобы отвлечься, Мила старалась занимать себя мыслями о том, как Платине идет белое свадебное платье. Сетовала про себя, что Акулина проигнорировала традиции и пришла на свою свадьбу с Гурием в потертых джинсах и невообразимо яркой футболке, на которой была изображена черная кошка в фате. Впрочем, как таковой свадьбы и не было. Акулина и Гурий просто зарегистрировали свой брак в маленькой комнатушке на одном из многочисленных этажей Менгира. Их свидетелями были только Мила и Прозор с Барбарисом, на один день закрывшие контору «Акулина и Ко» специально ради такого события. А жених, кажется, совершенно не расстроился, что его невеста пришла не в свадебном платье и без фаты. И Гурий, и Акулина в тот день казались очень счастливыми. Это было в июне, и тогда же Мила узнала, что в августе ей предстоит побывать на еще одной свадьбе.

Когда церемония венчания наконец закончилась, приглашенные, которых заранее предупредили, что их ожидает застолье в Плутихе, отправились к Транспространственному посольству. Некоторые, прямо на выходе из церкви, пользуясь толкучкой и неразберихой, исчезали на глазах. На самом деле они, конечно, всего лишь прибегли к телепортации — самому быстрому способу перенестись в нужное место. Что касается Милы, то она, вместе с Ромкой, Акулиной и Гурием, села в черное авто Прозора. Не успел автомобиль тронуться с места, а маленькая церквушка с голубыми куполами пронестись за окном мимо — и вот они уже на Ангарском перевале.

Мила не знала, каким способом перемещения в пространстве воспользовалось семейство Векшей, включая молодоженов, но черное авто Прозора им удалось опередить — в полном составе они уже ждали остальных на перевале. Тут же прямо из воздуха появлялись и другие гости — те, кто воспользовался телепортацией уже после того, как черный автомобиль Прозора отъехал от церкви.

Некоторое время спустя все собравшиеся двинулись к Транспространственному посольству, оставив постовых дорожной службы на Ангарском перевале наблюдать странную картину — как целая толпа людей свадебным маршем направляется прямо в лес, в сторону горы Демерджи.

Уже в дилижансе, отъезжающем от вокзала Транспространственного посольства, Мила поправила себя — нет, сегодня семья Векшей была отнюдь не в полном составе. Берти Векша на свадьбе старшего брата не присутствовал.

Из рассказов Белки Мила знала, что еще в начале лета, сразу после окончания Старшего Дума, Берти уехал из Троллинбурга и из Крыма. Никому, даже семье и друзьям, Берти не сообщил, куда уезжает, но обещал вернуться через год. Такая загадочность была совсем ему не свойственна, поэтому все были немало озадачены. Госпожа Векша так волновалась из-за той таинственности, которой Берти окружил свой отъезд, что даже Фреди не удалось убедить ее не переживать так сильно. Хотя то, что он говорил, казалось Миле правильным: Берти уже не ребенок и знает, что делает; если он решил уехать, не оставив адреса, значит, у него были на то причины. Одно Мила знала наверняка — ей будет не хватать Берти, его заражающей способности обращать все в шутку, его поддержки, которая всегда приходила к ней, когда она меньше всего этого ждала.

Было уже за полдень, когда гости, виновники торжества и их семьи наконец добрались до Плутихи. К свадебному застолью все было приготовлено заранее: накрытые столы и угощения ожидали гостей с самого утра. Месяц назад Фреди и Платина купили в рассрочку дом в Плутихе и стали соседями Акулины, Гурия и Милы. Теперь они жили через улицу от них.

По пути Мила заскочила домой, чтобы накормить Шалопая, после чего поднялась к себе в комнату — переодеться. На церемонию венчания Акулина заставила Милу одеться так, чтобы соответствовать случаю. Не помогли даже напоминания о том, что сама-то Акулина всегда одевается, как ей в голову взбредет. В результате босоножки на каблуках натерли Миле ноги, а нарядный летний костюм, который Акулина купила для нее специально к этому дню, был таким тесным, что Мила боялась в нем пошевелиться — ей все время казалось, что нитки на швах вот-вот полопаются.

Надев легкое платье и босоножки на тонкой платформе, Мила облегченно выдохнула. Зажатость во всем теле исчезла, а ступни ног перестали неприятно ныть.

Выйдя из комнаты, Мила услышала внизу голоса. Они раздавались из кухни — вероятно, Акулина с Гурием тоже решили наведаться домой перед свадебным застольем.

Мила спустилась по лестнице и уже двинулась в сторону прихожей, как ее остановила фраза, произнесенная Акулиной.

— Значит, Велемиру все-таки удалось настоять на том, чтобы указ о приеме «Паутины мысли» остался в силе?

Мила не смогла проигнорировать вспыхнувший в ней интерес к теме разговора. Она прислушалась.

— На самом деле, — после паузы раздался голос Гурия, — Мстислав, вопреки опасениям, не настаивал на отмене указа.

— Странно, — озадаченно ответила Акулина.

— Да, это странно, — поддержал ее Гурий. — Если наши подозрения насчет Мстислава верны, тогда… Разве это не то, что ему нужно? Если Мстислав и Лукой… Если все действительно так, как мы предполагаем, то он должен был настаивать на отмене указа — для этого есть все основания. Найденное в руинах тело признали телом Лукоя Многолика. Для всех это выглядит так, будто угрозы в его лице больше нет. Не понимаю, почему Мстислав так легко пошел на уступки. Разве что…

После короткой паузы Мила услышала, как тяжело вздохнула Акулина.

— Ты все еще сомневаешься, что Мстислав и Многолик — один человек?

Мила нахмурилась.

— Это нелегко принять, — приглушенным голосом произнес Гурий; по интонации Мила поняла, что этот вопрос они с Акулиной уже не раз обсуждали.

— Какие причины назвал Велемир? — спросила Акулина, возвращая разговор в прежнее русло.

— Сообщники Лукоя, — коротко ответил Гурий и сразу пояснил: — Велемир сделал акцент на том, что у Лукоя могли быть еще сообщники, кроме Некропулоса, и неизвестно, могут ли они обладать теми же силами, какими обладал он. Мстислав согласился, что в сложившейся ситуации осторожность не помешает. В итоге указ о приеме «Паутины» по-прежнему действует…

Не став слушать дальше, Мила вышла из дома. Щурясь от яркого послеполуденного солнца, она направилась к дому Фреди и Платины, на ходу думая о Мстиславе. В отличие от Гурия, Мила не сомневалась, что настоящий Владыка Мстислав умер больше года назад, а человеком, который притворялся им, заняв его тело, был не кто иной, как Многолик. Но тогда почему он не настоял на том, чтобы прошлогодний указ о приеме «Паутины мысли» отменили?

Для Лукоя Многолика, умеющего внушать людям мысли так, что они принимали их за свои собственные, зелье «Паутина мысли» было преградой. Почему сейчас, когда у него была возможность убрать эту преграду со своего пути, он согласился оставить все, как есть, и даже поддержал Велемира в его осторожности?

Мила догадывалась, о чем сейчас думает Гурий — о том, что они ошибаются в своих подозрениях и Мстислав не Многолик. Это объяснило бы его поведение. Но что, если дело в другом?

Гурий как-то сказал, что Лукой никогда не любил рисковать. Однако даже без слов Гурия Мила хорошо понимала, насколько это соответствует действительности. Ведь именно по этой причине Многолик был так одержим в желании заполучить Метку Милы — по его собственным словам, сильнейший магический щит. Не обладая абсолютной неуязвимостью, которой наделила бы его первая Метка Гильдии, он не допускал никакой спешки в осуществлении своих планов.

Возможно, он предполагает, что Мила, Велемир или Гурий догадываются, кем на самом деле является сейчас Мстислав, и просто пытается соблюдать осторожность, чтобы отвести от себя всякие подозрения? Ведь чем меньше его будут подозревать, тем свободнее он сможет действовать.

Но с другой стороны…

Не дойдя до поворота, из-за которого до ушей Милы доносился гомон свадебного гуляния, она в задумчивости остановилась. Нельзя недооценивать Многолика. Нельзя думать, что он будет жертвовать осуществлением своих замыслов всего лишь ради того, чтобы не вызывать подозрений в отношении Мстислава, поэтому… Поэтому вполне возможно, что все намного проще. Он не стал настаивать на своем только по той причине, что «Паутина мысли» на данный момент совершенно не мешает его ближайшим планам.

* * *

Свадебное пиршество длилось до позднего вечера. Играла музыка, звучали тосты, новобрачные целовались после выкриков «Горько!». Амальгама, сидящая со стороны Платины, порозовела от вина, и Мила могла поклясться, что видела, как та смущенно улыбается своему новоиспеченному зятю. Госпожа Векша перестала плакать и то и дело называла Платину «доченька». Что касается молодоженов, то они выглядели совершенно спокойными и снисходительно улыбались своим родителям.

— Белка, ты рада? — с нескрываемой иронией спросил Ромка, отправляя в рот кусок жареного мяса. — Вы с Алюминой теперь одна большая семья.

Белка потемнела лицом.

— Заткнись, Лапшин, — сквозь зубы процедила она. — Обойдусь без твоих напоминаний.

Ромка негромко засмеялся, а Мила добавила:

— И не только с Алюминой.

Перехватив взгляды друзей, она кивнула в сторону, где сидел Лютов. Он выглядел скучающим и почти ничего не ел. Сейчас он сидел, откинувшись на спинку стула и засунув руки в карманы, и лениво слушал Алюмину, которая без конца что-то шептала ему на ухо. Почувствовав, что на него смотрят, Лютов поднял глаза и слегка повернул голову, тотчас встретившись взглядом с Милой. Она отвернулась.

— Он на тебя смотрит, — прикрывая рот рукой, сказала Миле Белка.

— Пусть смотрит, мне не жалко, — холодно отозвалась Мила.

— И все-таки интересно, — произнес Ромка, продолжая уплетать мясо, — как их семейка относится к тому, что вы теперь породнились. Не знаю насчет Амальгамы, но Алюмина наверняка бесится.

Белка, поскольку вопрос был обращен к ней, изобразила косоглазие.

— Еще как бесится. Но что она может сделать, если даже Амальгама не была против этой свадьбы? К тому же Алюмина, кажется, не хочет ссориться с Платиной, поэтому бесится молча.

— А этот как? — спросила Мила.

Она не произнесла имени, но друзья и так поняли, что она имела в виду Лютова.

Белка пожала плечами.

— Ему, по-моему, все равно, — ответила она. — По крайней мере, ведет он себя так, как будто его это вообще не касается. Кстати, он до сих пор на тебя смотрит.

На секунду прикрыв глаза, Мила вздохнула и встала из-за стола.

— Загляну домой — Шалопая покормить надо.

— Компанию составить? — спросил Ромка.

— Нет, я быстро.

Ей не обязательно было услышать это от Белки — Мила и без того весь день ощущала на себе взгляд Лютова. Он смотрел на нее подолгу, без какого-либо выражения, как будто просто от скуки. Она никак не могла понять, чем заслужила честь стать объектом его пристального внимания. Если ему от нечего делать обязательно нужно было на кого-нибудь пялиться, то почему это должна быть именно она? Или Лютов таким образом пытался взять Милу на измор? Новый способ ее донимать?

Выйдя за ворота, Мила направилась по улице вверх. В этот раз она была уверена, что дома никого, кроме Шалопая, нет. Перед тем как уйти со свадьбы, она видела Акулину и Гурия, которые сидели за столом с остальными гостями. Кажется, они оба весело проводили время.

Шум свадебного гуляния преследовал Милу до поворота, но стоило ей завернуть за угол, как музыка и смех смолкли, словно тишина, исходящая от леса вокруг Плутихи, приняла ее под свои невидимые крылья.

Смеркалось. Солнце едва исчезло за горизонтом, а на небе, стремительно наливающемся синевой, уже была видна неполная луна. Чуть в стороне от нее, как небесный маяк, пульсировала сиянием первая вечерняя звезда — Венера. Других звезд еще не было видно.

Прислушиваясь к шуму свадьбы, который сейчас казался совсем слабым и словно приглушенным, Мила со вздохом призналась себе, что сбежала вовсе не из-за пристального внимания Лютова, каким бы раздражающим оно для нее ни было. Она просто не могла долго находиться там, где всем так весело, потому что сама она, кажется, разучилась веселиться.

Мила смотрела вокруг и видела улыбающиеся лица. Слышала оживленные голоса и смех. А перед глазами у нее почему-то все отчетливее возникало воспоминание о похоронах. Она пыталась отогнать его, заставляя себя смотреть, как танцуют новобрачные — медленно, словно кто-то наложил на них сонные чары. Всматривалась в лица Фреди и Платины — они улыбались друг другу, и в этих улыбках было что-то настолько личное, что Мила смущенно отводила взгляд… И воспоминание о похоронах снова вставало перед глазами, словно всплывало на поверхность ее сознания. Вот почему она сбежала.

Похороны… Это было весной, в апреле…

* * *

Тело ее отца похоронили на Троллинбургском кладбище под чужим именем. Для всех теперь это была могила Игнатия Воранта, известного как Лукой Многолик. Лишь немногие знали, что на самом деле человек, которого положили в эту могилу, даже не был магом, но доказать это, по словам Велемира, было довольно трудно.

Установленное на могилу надгробие, на фоне всех остальных вокруг, без фотографии выглядело сиротливо, и Мила пожалела, что не подумала об этом раньше. Ведь у нее было фото отца, она могла сделать копию для надгробной плиты заранее, просто не догадалась.

День похорон выдался солнечным и безветренным. На деревьях, растущих вокруг могил, уже зеленела первая листва. Кое-где расцвели розовыми и сиреневыми цветами кем-то заботливо посаженные кустарники. Мила долго смотрела на могилу отца. Она была растеряна.

— Ты как? — спросила подошедшая сзади Акулина.

Мила, не оборачиваясь, ответила:

— Не знаю, что я сейчас чувствую. В эту могилу сегодня опустили тело моего отца, но ведь на самом деле он умер восемнадцать лет назад. То есть… его душа ушла из этого мира восемнадцать лет назад… А его тело… — Мила с силой сжала веки и какое-то время стояла зажмурившись, потом медленно покачала головой. — Я не понимаю, кого я сейчас хороню. В голове все перемешалось.



Акулина рядом тяжело вздохнула, но ничего не сказала. Мила была уверена, что она понимает ее. Ведь Акулине была известна правда, которую не знал почти никто: на протяжении семнадцати лет Лукой Многолик жил в чужом теле. Каким-то таинственным образом, когда он был заперт в подвалах Гильдии, ему удалось обменяться телом с другим узником. Этим узником был отец Милы — он был простым человеком, поэтому пропитанное магией тело Многолика отторгло вселившуюся в него душу. В тот день отец Милы умер. И только теперь, восемнадцать лет спустя, он наконец был похоронен.

Мила открыла глаза.

— Я так хотела найти могилу Асидоры, — тихо сказала она. — Я только сейчас поняла, что просто искала доказательства того, что у меня была семья.

Легкий порыв ветра колыхнул листву на ближайших деревьях. Акулина по-прежнему молчала и слушала.

— А теперь я стою возле могилы моего отца, — продолжала Мила, — но ничего не изменилось. Никакой связи с семьей я не чувствую. Как будто я появилась ниоткуда. Наверное, это потому, что меня в жизни ни с кем не связывали кровные узы. Бабушка и тот человек… они не в счет. Как я могу считать их своей семьей? Она всегда относилась ко мне, как к чужой, а он… больше всего на свете он хотел от меня избавиться.

Мила посмотрела на надгробную плиту без фотографии.

— Здесь лежит мой отец, а я все равно чувствую себя так, будто никакой семьи у меня нет и никогда не было.

— Это не так, — вдруг с горечью произнесла позади Акулина; ее голос показался Миле одновременно очень грустным и отстраненным, словно она говорила сама с собой.

Мила вдруг испугалась собственных слов и, стремительно повернув лицо к Акулине, сказала:

— Извини! Я не хотела тебя обидеть. Ты ведь была моей семьей все эти годы… — Она растерянно отвернулась. — Я не то хотела сказать…

Акулина одной рукой обняла ее за плечи.

— Я знаю, — мягко сказала она. — Знаю, о чем ты говоришь. И понимаю, что никогда не могла заменить тебе мать. Я была скорее твоей старшей подругой.

Акулина опять вздохнула. Ее рука исчезла с плеча Милы. Обернувшись во второй раз, Мила заметила, что Акулина отворачивает лицо.

— Акулина? — озадаченно позвала ее Мила.

Та, словно очнувшись, улыбнулась в ответ на вопросительный взгляд.

— Ничего, — покачала головой она. — Просто задумалась…

Когда они уходили в тот день с кладбища, Мила обернулась, чтобы бросить последний взгляд на могилу отца, и пообещала себе, что обязательно сделает фотографию для надгробной плиты. Она подумала, что если будет приходить сюда, а с надгробия на нее будут смотреть знакомые серые глаза, так похожие на ее собственные, она в конце концов сможет ощутить хотя бы частичкой своего сердца, что здесь похоронен родной для нее человек — ее отец.

* * *

Милу вырвал из воспоминаний громкий собачий лай где-то поблизости. Окончательно вернувшись в настоящее, она повертела головой. В радиусе видимости не было ни собак, ни других животных, и Мила решила, что, видимо, чей-то привязанный к конуре пес принялся гавкать на прошмыгнувшую мимо него кошку.

Отвлекшись от дороги, Мила тотчас была наказана. Задев ногой какой-то предмет, оказавшийся у нее на пути, она споткнулась и с коротким вскриком упала на четвереньки. Боль она почувствовала с запозданием — острое жжение чуть выше щиколотки. Переместившись с четверенек в сидячее положение, Мила бросила взгляд вдоль правой голени — внизу алел глубокий порез. С шипением втянув в себя воздух сквозь сжатые зубы, Мила скривилась.

— Больно же… ох…

Рядом валялась разбитая бутылка из-под шампанского. Наверное, ее выронили случайно, когда везли на свадьбу ящики с вином. Досадуя про себя, что никому не пришло в голову убрать ее с дороги, Мила осмотрела рану. Осколков стекла в ней, кажется, не было, но рана сильно кровоточила. Кровь стекала по щиколотке на ступню и капала на землю. Мила огляделась в поисках чего-нибудь, чем можно было бы зажать рану. Подошел бы лист подорожника, но на этом участке дороги он, как назло, не рос. Опомнившись, она полезла в карман, надеясь найти там носовой платок, однако карманы ее платья были пусты. Ей не хотелось оставлять после себя на дороге следы крови, поэтому Мила, не зная, что еще можно сделать, зажала рану ладонью. Однако кровотечение было слишком сильным — пальцы тотчас стали мокрыми от крови.

— Вот блин, — вслух посетовала Мила. — Да что же она так льется…

В растерянности она уже хотела махнуть на все рукой — ничего не поделаешь, придется идти домой с кровоточащей раной, — как вдруг прозвучало незнакомое ей заклинание, и прямо перед собой Мила увидела черный морион. На миг вспыхнуло — и Мила не сразу осознала, что вспышка была черной, как сама ночь. Подняв глаза, она окаменела от неожиданности — перед ней на корточках сидел Лютов.

— Заклинание, останавливающее кровь, меченосцы должны были учить еще на четвертом курсе, — направляя на ее порез правый кулак с морионом, произнес он. — Если ты не в состоянии справиться с такой пустяковой раной, то что ты вообще делаешь в Старшем Думе?

Только после его слов Мила осознала, что второй рукой Лютов держит ее за лодыжку. Она резко дернулась, вырываясь. Он невозмутимо убрал руку и поднялся на ноги. До Милы вдруг дошло, каким посмешищем она сейчас должна выглядеть, сидя прямо на земле рядом с разбитой бутылкой из-под шампанского и истекая кровью. Впрочем… Мила посмотрела на рану и обнаружила, что кровь запеклась поверх пореза и больше не течет.

— Так и знал — на самом деле ты слабачка, — сказал Лютов, глядя на Милу сверху вниз, и холодно хмыкнул. — Забавно, но, похоже, я тебя переоценивал.

С этими словами он повернулся к ней спиной и, засунув руки в карманы, прогулочным шагом направился в ту сторону, где шумело свадебное гуляние.

Какое-то время Мила ошалело таращилась ему вслед, но на смену удивлению очень скоро пришла злость. Сжав зубы, она тихо прорычала и встала с земли.

— Да чего тебе от меня надо?! — с яростью прошептала она ему вслед, зная, что ни за что не произнесет этого громко — не хватало еще, чтобы он ее услышал.

Мила не видела своего лица со стороны и не могла знать, оно сейчас красное от стыда или белое от злости, но внутри она готова была взорваться и от того, и от другого чувства. Ну надо же было попасться ему на глаза, будучи в таком нелепом положении! Она ни на секунду не сомневалась — Лютов залечил ее рану только для того, чтобы продемонстрировать свое превосходство. А если еще точнее — показать, насколько сильно она ему во всем уступает.

«Еще бы! Я ведь даже собственные раны залечить не могу!» — злясь одновременно на себя и на Лютова, подумала Мила.

Мысленно уговаривая себя, что не должна вестись на его провокации, она наклонилась и подобрала с земли разбитую бутылку. От переполняющей ее ярости Мила никак не могла вспомнить какое-нибудь заклинание, чтобы избавиться с его помощью от осколков.

— Эй! — раздалось вдруг у нее за спиной.

Мила резко обернулась. На языке уже вертелось грубое ругательство — почему она должна терпеть от Лютова насмешки, если можно просто послать его к черту?! Однако все слова, которые она приготовилась сказать, словно прилипли к нёбу. Перед ней стоял Ромка.

— Ты чего? — оторопело спросил он, видимо, удивившись ее неприветливому выражению лица.

— А, это ты, — выдохнув, произнесла Мила.

Ромка присвистнул.

— Понятно, — сказал он. — Только что по дороге встретил Лютова. Это он довел тебя до белого каления?

— Хоть бы он провалился где-нибудь, — со злостью пробурчала себе под нос Мила.

— Что это у тебя в руках? — спросил Ромка, озадаченно моргая.

Мила посмотрела на осколки.

— Не знаешь, как от этого избавиться? — Она подняла глаза на Лапшина. — Неохота тащить домой… И здесь оставлять нельзя — кто-нибудь может пораниться.

Ромка озадаченно изогнул бровь, но без лишних разговоров поднял руку с сапфиром.

— Декреато!

Разбитая бутылка из-под шампанского исчезла из рук вмиг, будто ее и не было. Мила какое-то время смотрела на пустые ладони, пытаясь вспомнить, знала ли она это заклинание, потом со вздохом сказала:

— Знаешь, Ромка, что-то у меня нет желания возвращаться на свадьбу.

— Я так и подумал, — ответил он. — Тогда пошли кормить Шалопая, что ли?

— Ну… если тебе тоже не хочется возвращаться…

Ромка лениво зевнул.

— Что мне там делать? Я уже наелся.

Мила прыснула со смеху.

— А разве на свадьбу приходят поесть?

— По-моему, да, — как ни в чем не бывало улыбнулся Ромка. — А для чего еще?

На ходу Мила прислушалась — если не считать доносящегося со свадьбы гула, было тихо. Собака, лаявшая перед появлением Лютова, умолкла.

— Ромка, — нахмурившись, спросила Мила, — скажи, а мы учили Заживляющие Чары?

— Вроде, учили, — ответил Лапшин. — Но когда это было — не помню.

Сделав глубокий вздох, Мила немигающим твердым взглядом посмотрела в пустоту перед собой.

— Научишь?

Ромка удивленно вскинул брови и несколько секунд вглядывался в ее лицо, словно хотел о чем-то спросить. Однако никаких вопросов задавать не стал, вместо этого тихо хмыкнул и ответил:

— Без проблем.

* * *

Утром следующего дня Мила проснулась, когда солнце уже стояло высоко над горизонтом. Одевшись, она направилась в ванную и застала там Ромку с зубной щеткой во рту.

— Я уэ заанщиаю, — с наполненным зубной пастой ртом неразборчиво произнес он.

Так как свадебное гуляние длилось до позднего вечера и Ромка никак не мог вернуться во Внешний мир, Акулина заранее предложила ему переночевать у них — благо на втором этаже была свободная комната. Ромке было не впервой гостить в доме Акулины, поэтому предложение он принял, не раздумывая.

В ожидании своей очереди Мила села на верхнюю ступеньку лестницы и сонно уронила голову на руки, сложенные на коленях. Она совершенно не выспалась. Ночью ее донимали беспокойные сны, после которых она раз за разом просыпалась.

Ей снилась небольшая комната с прозрачными белыми занавесками на каменных стенах и жуткие стонущие существа с зашитыми ртами. Сны с ордалиями преследовали ее уже несколько месяцев. Она просыпалась в холодном поту и, осознав, что это был лишь сон, выдыхала с облегчением. Но сегодня этот кошмар не был единственным. Когда она заснула после очередного пробуждения, ей приснились черный волк и бурая псина, сцепившиеся в яростной схватке. Звери скалились и рычали, вгрызаясь друг другу в глотки, а вокруг них, на земле, растекались лужи ярко-красной крови.

Мила точно знала, кто был виноват в том, что она всю ночь плохо спала. Источником ее кошмаров был не кто иной, как Лютов. Если бы он не разозлил ее вчера вечером, ее сон был бы спокойным, как у младенца. Она тяжело вздохнула, чувствуя, как ее неслышно убаюкивает сладкая дрема. Мила бы, наверное, так и уснула, сидя на лестнице возле ванной, но в этот момент раздался громкий лай Шалопая.

Резко вскинувшись, Мила оторвала голову от коленей — сонливость отступила. Она тряхнула головой и заставила себя сойти вниз, зевая на ходу. В гостиной ее ждал сюрприз — под потолком кружила влетевшая через дымоход троллинбургская Почтовая торба, а Шалопай, прыгая и виляя хвостом, лаял на гостью во весь голос.

Крылатая почтальонша, сделав круг над головой Милы, выплюнула из своего отверстия-рта небольшой свиток и, сложив крылья, нырнула обратно в дымоход. Пока Шалопай провожал Почтовую торбу заливистым лаем, Мила подняла упавший к ее ногам свиток. Письмо было адресовано ей. Не раздумывая, она развернула послание и прочла:

Закончив читать, Мила часто поморгала. Она никогда прежде не переписывалась с Бледо, и его манера писать письма в первый момент заставила ее немного растеряться. Хотя, учитывая забитость Бледо, не удивительно, что в каждом втором предложении он извиняется и просит прощения. Видимо, из-за неуверенности в себе он слишком боялся, что, обращаясь к людям, раздражает их своей мнимой навязчивостью.

Мила сочувствовала неспособности Бледо нормально общаться с людьми, однако его «извини» и «прости» не смогли заслонить собой нечто гораздо более важное. Несомненно, «дядей Массимо», о котором шла речь в письме, был не кто иной, как Массимо Буффонади. Знаменитый мастер жутких иллюзий, пару лет назад он преподавал в Думгроте монстроведение, но потом вернулся в Италию, на Сардинию, позволив племяннику продолжить учебу в Думгроте. И вот сейчас он снова приехал в Троллинбург, и Бледо почему-то считает, что Миле нужно с ним встретиться.

Она видела только одну-единственную причину для такой встречи — это как-то связано с Терасом Квитом, отцом Бледо. Других причин просто не могло быть. А если так… Если так, то Мила непременно должна увидеться с ним.

Приняв решение, Мила бросилась вверх по лестнице в свою комнату — писать ответ Бледо.

Глава 3

Дневник предателя

Мимо проехал полупустой бордовый дилижанс с золотой буквой «Т» на боку. Подождав, когда путь будет свободен, Мила перешла дорогу и оказалась перед неуклюжим на вид зданием с вывеской «Перевернутая ступа». Мимоходом прислушиваясь к уютному шелесту листвы каштанов, она подумала, что в гостинице, скорее всего, сейчас тихо и безлюдно. Однако она знала, что уже через несколько дней, когда перед самым началом нового учебного года в Троллинбург приедут будущие ученики Думгрота, от постояльцев здесь будет не протолкнуться.

Плешивый, похожий на старую жабу портье за стойкой в пустом холле любезно сообщил Миле, что господин Буффонади, о котором она спрашивает, поселился в девятнадцатом номере.

— Не соблаговолите ли назвать ваше имя? — попросил он.

— Мила Рудик.

Портье важно кивнул и, откинув крышку, вышел из-за стойки.

— Прошу за мной, — сказал он Миле. — Господин Буффонади просил вас проводить к нему, когда вы придете.

После стука портье дверь открыли почти сразу — на пороге Мила увидела Бледо.

— Господин Квит, я привел гостя, которого ожидал ваш уважаемый дядя.

— С-спасибо, г-господин Квакша, — обрадовался при виде Милы Бледо.

Заверив портье, являвшегося одновременно хозяином гостиницы, что они с дядей целиком и полностью довольны обслуживанием в «Перевернутой ступе», Бледо закрыл дверь и повернулся к Миле.

— Хорошо, что ты п-пришла, — по привычке заикаясь от волнения, сказал он.

Мила улыбнулась.

— Ну… ты же сказал, что это важно.

Улыбка на лице Бледо слегка померкла. Он кивнул.

— Да. П-проходи.

По лакированному паркету просторной гостиной номера стелился солнечный свет. Светлые шторы по обеим сторонам открытой двери, ведущей на балкон, слегка колыхались. На круглом чайном столике стояло три чашки. В одном из кресел, окружающих столик, закинув ногу на ногу, сидел человек, которого Мила сразу узнала.

Несмотря на летнюю жару, Массимо Буффонади выглядел свежо и элегантно, облаченный в коричневые брюки, белую рубашку и оливкового цвета жакет с позолоченными пуговицами. В тот момент, когда Мила с Бледо вошли, он оторвал взгляд от окна. Его черные, как уголь, глаза, остановились на Миле.

— Приятно видеть вас снова, синьорина, — легким поклоном головы поприветствовал ее он. — Рад, что вы пребываете в добром здравии.

— Здравствуйте, про… — Мила остановила себя, сообразив, что едва по старой привычке не назвала Буффонади профессором. — Здравствуйте, господин Буффонади.

— «Синьор Буффонади», если не затруднит, — поправил ее итальянец.

Мила слегка опешила, но поправилась:

— Синьор Буффонади.

Про себя она отметила, что бывший профессор монстроведения в Думгроте совсем не изменился: ни внешне, ни манерами. Что касается его приветствия, то оно могло бы показаться ей обычной формальностью, если бы не одно но: Массимо Буффонади был тем самым человеком, который два года назад спас ей жизнь, придя на помощь в тот момент, когда ей угрожала почти неминуемая смерть от руки некроманта. С учетом этого беспокойство о ее здоровье приобретало особый смысл.

— Присаживайтесь, — указав на одно из кресел, предложил ей он.

Мила села. Тайком переводя взгляд с Массимо Буффонади на Бледо, она не переставала думать о причинах, из-за которых итальянец захотел встретиться с ней.

— Надеюсь, вы выпьете с нами чашечку капучино, синьорина? — спросил Буффонади, небрежно повернув кисть ладонью вверх и указывая на ближайшую к ней чашку.

— Да, спасибо, — ответила Мила и взяла чашку в руки.

Поднеся ее ближе, она увидела, что поверх густой белой пенки рассыпан тертый шоколад. Мила редко пила капучино, но этот напиток оказался намного вкуснее тех, что ей доводилось пробовать прежде.

— Очень вкусно, — сказала Мила.

Массимо Буффонади улыбнулся одними глазами и чуть склонил голову, словно благодарил за похвалу:

— Я приготовил его сам.

Следующие несколько минут прошли в полном молчании. Мила не знала, что сказать, Бледо только робко улыбался ей между глотками, а Массимо Буффонади, казалось, был всецело поглощен своим капучино и не желал ни на что отвлекаться. Наконец он сделал последний глоток, поставил чашку на блюдце, а блюдце на столик, после чего взглянул на своего племянника долгим взглядом и коротко сказал:

— Бледо.

Словно зная без лишних разъяснений, что от него требуется, юноша кивнул, поднялся с места и вышел из гостиной. Мила, озадаченно моргая, лишь проводила его взглядом. Бледо вернулся, не прошло и минуты. Приблизившись, он положил на середину столика обтянутую коричневой кожей тетрадь. Невольно остановив на ней взгляд, Мила сразу же заметила в правом верхнем углу вензель из букв «Т» и «К».

— Этот дневник, — произнес Буффонади, — принадлежал человеку, который был мужем моей единственной сестры, а также… — он устремил взгляд на сидящего напротив него юношу и добавил: —…отцом Бледо.

Глаза Милы невольно расширились — она так и знала, что речь пойдет о Терасе! Странно, что она сразу не вспомнила о нем, увидев вензель на обложке тетради. Однако в словах Буффонади было еще кое-что, удивившее Милу. Не удержавшись, она произнесла:

— Значит, вы и правда родной дядя Бледо?

Итальянец озадаченно изогнул одну бровь — иссиня-черную, как вороново крыло.

— Вы сомневались в этом? — заметно удивился он.

Мила стушевалась. Она и сама не знала, почему считала, что Массимо Буффонади всего лишь опекун Бледо. Несмотря на то что мысленно она называла их дядей и племянником, откуда-то в ее голове взялась уверенность, что они друг для друга не кровные родственники.

— Наверное, дело в том, что мы с Бледо совершенно не похожи, — рассудительно хмыкнув, тем временем предположил Буффонади. Он со вздохом скользнул взглядом по лицу своего племянника. — Бледо пошел в отца. По крайней мере, можно с уверенностью сказать, что он унаследовал цвет его волос и глаз. Учитывая особенности внешнего облика Тераса, сказать что-либо еще о внешнем сходстве затруднительно.

Буффонади, чуть склонив голову, посмотрел на Милу испытующим взглядом.

— Вы ведь, синьорина, насколько мне известно, осведомлены о том, что лицо Тераса было изуродовано и мало напоминало человеческий облик?

Мила, почему-то чувствуя неловкость из-за темы разговора, тем не менее кивнула.

— Да, я знаю. — Ей вдруг пришла в голову странная мысль, и, не успев себя остановить, она спросила: — Но почему тогда ваша сестра вышла за него замуж?

Она тут же мысленно обругала себя за длинный язык.

— Простите, я не должна была спрашивать.

Мила виновато покосилась на Бледо, но тот даже не смотрел на нее — взгляд бледно-серых глаз был прикован к внезапно помрачневшему лицу Массимо Буффонади.

Итальянец отвернулся к окну, где, словно сопровождая караван белых облаков, двигался по небу птичий клин. Мрачное выражение медленно сменилось отсутствующим, — казалось, Массимо Буффонади в мыслях уносился вместе с птичьей стаей в видимые только ему дали.

— Сейчас, по прошествии многих лет, — вдруг произнес он задумчиво, — я начинаю верить, что это была судьба. И пусть подобные размышления не приносят мне удовольствия, но, видимо, моей сестре и Терасу было предначертано встретиться, и ничто не в силах было это изменить…

ИСТОРИЯ, КОТОРУЮ РАССКАЗАЛ МАССИМО БУФФОНАЛИ

Наш род ведет свое начало от Альбунеи — известной пророчицы времен древнего Рима. Через каждые два-три поколения в семье рождается слепая девочка — оракул. Последним оракулом в нашем роду была моя младшая сестра София. Из-за своей слепоты она была привязана к дому. Ее мир состоял из семьи и тех людей, которые приходили к ней узнать будущее. Испокон веков считалось, что оракул — это тот, кто изрекает волю богов, но моя сестра часто повторяла, что голоса, которые она слышит, не кажутся ей божественными. Она считала, что с ней говорят духи.

Однажды к нам в дом пришел чужеземец. Скрывая свое лицо под капюшоном накидки, он сказал, что, побывав в Кальяри, услышал от людей об оракуле, предрекающем будущее, и хочет знать, какой путь уготовили ему высшие силы. Этот человек назвал только свое имя — Терас. С разрешения родителей я позвал Софию. Когда гость повторил свою просьбу, сестра согласилась совершить для него предсказание.

По семейной традиции обряды оракулов проходили в неглубокой пещере недалеко от нашего дома. Из множественных расщелин пещеры исходили одурманивающие пары, которые помогали оракулу войти в транс. Из-за того, что оракул никогда не помнил своих пророчеств, рядом, кроме просителя, должен был находиться кто-то из семьи. В тот раз свидетелями обряда были я и мой хороший друг, приехавший ко мне погостить из-за границы. По странному совпадению, он и наш гость были родом из одних мест, хотя и встретились впервые в нашем доме.

Обычно София довольно долго находилась в трансе, прежде чем с ее уст слетало пророчество, но в этот раз было все иначе. Едва лишь выражение на лице сестры стало отсутствующим, а все ее мускулы расслабились, как она изрекла безжизненным голосом:

— Тот, чей лик повергает в ужас, твоя жизнь не принадлежит тебе… Такова воля высших сил. Тебе суждено быть лишь семенем судьбы. Твое дитя станет одним из четырех столпов, которые остановят колесницу погибельного гнева. Та, что вещает тебе судьбу, произведет на свет твое дитя — его первый вздох знаменует ее последний… Такова воля высших сил.

Сестра замолчала, а я еще долго не мог прийти в себя. Никогда прежде на моей памяти пророчества Софии не касались ее самой. Когда мы вернулись в дом, я пересказал сестре слово в слово все, что было сказано ею в пещере. Наши родители выслушали мой рассказ вместе с ней.

Я был крайне встревожен этим предсказанием и заявил Софии, что она не должна слепо следовать ему. Мое сердце сжималось от мысли, что любимая сестра, о которой я заботился всю свою жизнь, вручит себя совершенно незнакомому человеку только лишь потому, что так велели ей голоса потустороннего мира. Я надеялся, что родители поддержат меня в моем стремлении удержать Софию от опрометчивого шага.

Однако родители, выслушав меня, заявили, что в нашем роду всегда все следовали воле богов — ведь не случайно наш род был избран, чтобы служить гласом высшей воли. Они предоставили все решать сестре.

Подумав, София сказала:

— Если синьор Терас готов взять меня в жены, я исполню все, как было указано в пророчестве.

— Опомнись, София, per favore! — вскричал я. — Разве ты забыла последнюю часть пророчества?! Ребенок, которого ты родишь, принесет тебе смерть! Sorella, mia cara, я не могу позволить этому случиться!

Сестра улыбнулась мне и ответила:

— Я знаю, Массимо, что ради меня ты готов пойти против воли высших сил. Но также я знаю, что мой любимый брат никогда не пойдет против моей воли, а я приняла решение.

Я был в отчаянии, но уже знал, что отговаривать Софию нет смысла — она была упряма, как и все женщины в нашем роду, и если решила что-то, уже не передумает. У меня осталась только одна надежда, что чужеземец, назвавшийся именем Терас, сам откажется от моей сестры.

— Что вы думаете об этом пророчестве, синьор? — спросил я его.

Гость, все это время молча стоявший в стороне, сделал шаг вперед.

— Синьорина, — сказал он, обращаясь к моей сестре, — ваши уста не солгали. Там, в пещере, вы назвали меня «тем, чей лик повергает в ужас». Посмотрите на мое лицо — такая прекрасная девушка, как вы, не может согласиться выйти замуж за чудовище.

Произнося эти слова, чужеземец поднял руки к своему капюшону. Когда он скинул его с головы, и я, и наши с Софией родители, и мой друг, ставший свидетелем этой сцены, — все мы от ужаса потеряли дар речи.

Этот человек был неописуемо уродлив. До того момента я даже не подозревал, что подобное уродство может существовать в этом мире. Это был облик странной химеры. С лица чужеземца на нас будто бы смотрело несколько животных одновременно. И только ясные светло-серые глаза несомненно принадлежали человеку.

Гость не смутился, увидев наше отвращение и испуг, но все же, опустив глаза, словно давно смирился с подобной реакцией на свою внешность, он вернул капюшон на голову и опустил его край пониже на лицо.

— Вы все еще хотите следовать воле высших сил, синьорина? — спросил он сестру.

София улыбнулась. Она была единственным человеком в комнате, чье лицо оставалось безмятежным все это время.

— В Кальяри вам, наверное, не рассказали всего об оракуле, синьор, — сказала чужеземцу София, — а сами вы по каким-то причинам не заметили этого, но… К сожалению или к счастью, я не могу посмотреть на ваше лицо, как вы того просите. Потому что, как и все оракулы в нашем роду, я с рождения слепа.

Увидев, как вздрогнул при этих словах гость, я понял, что София угадала — чужеземец действительно не заметил слепоты моей сестры. Видимо, из-за низко опущенного на лицо капюшона он вынужден был большую часть времени смотреть в пол и не мог хорошо видеть наши лица. Именно по этой причине не заметил, что София смотрит на мир отсутствующим, пустым взглядом.

— Для меня не имеет значения, уродлив человек или хорош собой, — сказала чужеземцу сестра. — Поэтому я не отрекаюсь от своих слов — если вы согласны следовать пророчеству, то я готова вручить свою судьбу в ваши руки, синьор.

Гость молчал целую минуту, и эта пауза давала мне повод надеяться на хороший исход. Но все мои надежды рухнули, когда чужеземец сказал:

— Наверное, мне следовало бы проявить больше благородства, синьорина. Но я слишком хорошо понимаю, что ни одна другая женщина никогда не захочет связать со мной свою жизнь. И пусть вы лишь следуете воле провидения, я принимаю это. Если пророчеству оракула суждено соединить наши судьбы — да будет так.

— Получив благословение моих родителей, Терас и София обвенчались, став мужем и женой. Вскоре после свадьбы Терас увез мою сестру на свою родину, в Таврику. Через несколько месяцев я получил письмо, написанное рукой Тераса под диктовку Софии. Она сообщала, что ждет ребенка.

Массимо Буффонади опустил глаза на сцепленные в замок руки, лежащие на коленях.

— В тот день, когда ребенок родился, София умерла, как и предвещало ее собственное пророчество.

— Дядя… — тихо произнес Бледо, глядя на человека, который воспитал его, взглядом, выражающим неподдельное чувство вины.

Массимо Буффонади покачал головой, словно отвечал этим движением на невысказанный вопрос племянника.

— Ты хорошо знаешь, Бледо, что я никогда не испытывал ненависти к твоему отцу. И никогда не винил его в том, что так рано потерял свою единственную сестру. Таково было решение Софии, а я… — Он сделал глубокий вздох. — Мне всегда служило утешением, что София не была несчастлива с Терасом. Он любил ее, и я знаю, что она любила его в ответ. Для нее было счастьем осознавать, что после себя она оставляет в этом мире свое дитя — частицу себя самой.

Он посмотрел на племянника теплым взглядом.

— Я всегда любил тебя, как своего сына, и меньше всего мне бы хотелось, чтобы ты чувствовал себя виноватым, мой мальчик.

Брови Бледо вытянулись домиком. Он вдруг заметил устремленный на него взгляд Милы, смутился и опустил глаза на пустую чашку, которую до сих пор продолжал зачем-то держать в руках.

— Не знаю, зачем я рассказал вам эту историю, синьорина, — вдруг произнес Буффонади, обращаясь уже к Миле; его лицо лишь на миг приняло растерянное и одновременно печальное выражение. — Наверное, мне просто хотелось еще раз вспомнить о Софии.

Мила молчала — она все еще находилась под действием рассказа и просто не знала, что сказать.

Массимо Буффонади указал рукой на тетрадь, лежащую в центре стола.

— После смерти Тераса я получил от него письмо. Вероятно, все было устроено так, чтобы письмо было отправлено, когда о его смерти станет известно официально. В этом письме было сказано, что он вручает мне на хранение свой дневник. Далее следовало предупреждение: «Его сможет открыть только один человек — мой сын. Если это сделает кто-то другой, дневник тотчас воспламенится. Только Бледо сможет снять с дневника чары неприкасаемости». Больше никаких пояснений Терас в письме не давал, но было ясно, что по каким-то причинам он считает, что его дневник представляет некую ценность. В письме Терас просил, чтобы я вручил дневник его сыну, когда ему исполнится восемнадцать лет. Сам дневник обнаружился среди вещей Тераса.

Итальянец какое-то время хмуро молчал и наконец добавил:

— Терас был найден мертвым в крохотной квартирке Внешнего мира, где жил под вымышленным именем. Его убийцу так и не нашли. Предполагали, что его могли убить из мести те, чьих родных он выдал Гильдии до ее краха. Возможно, так и было. Боюсь, достоверно нам этого никогда не узнать.

Мила смотрела на дневник Тераса, не скрывая своего интереса. Ее мысли довольно хаотично перескакивали с одного вопроса на другой. О чем писал в своем дневнике Терас? Раз он принял меры, чтобы никто, кроме Бледо, не смог открыть дневник, значит, считал его содержимое действительно важным. Связаны ли записи в этой тетради с Гильдией? Или они касаются чего-то другого? Если в дневнике есть упоминания о Гильдии, то возможно ли, что они как-то касаются ее основателя — Даниила Кровина, человека, который был прадедом Милы?

Она отвела взгляд от дневника и посмотрела на Массимо Буффонади.

— Вы хотели встретиться со мной, — вспомнила Мила. — Это связано с дневником?

Итальянец ответил не сразу. Долгим взглядом он посмотрел на племянника. Бледо, казалось, нервничал.

— На самом деле, — наконец сказал Буффонади, — вовсе не я хотел встретиться с вами.

Мила с удивлением повернулась к Бледо. Тот, не отвечая на ее взгляд, сделал глубокий вздох.

— Это… я хотел, чтобы ты п-пришла, Мила, — сказал он.

В первый момент она была озадачена, но, припомнив содержание письма, которое написал ей Бледо, тотчас же осознала — а ведь там и правда не было сказано, что Массимо Буффонади хочет увидеться с ней. Напротив, Бледо считал, что ей нужно встретиться с его дядей. Остальное Мила додумала сама.

— Зачем? — спросила она его.

Бледо сделал глубокий вздох. Мила решила, что он таким образом пытается расслабиться и успокоиться, чтобы меньше заикаться.

— П-почти все записи в дневнике отца, — сказал он, — касаются одного человека. Ты его знаешь. Его имя Игнатий Ворант. Но в дневнике отец чаще всего н-называет его Лукоем.

Мила почувствовала, как при этих словах внутри нее прокатилась горячая волна беспокойства, а дыхание непроизвольно участилось.

— Терас Квит писал в своем дневнике о Многолике? — севшим от неожиданности голосом уточнила она.

Бледо кивнул.

— И т-тогда я решил, что должен отдать этот дневник тебе, — сказал он.

— Но ведь, — испытующе посмотрела на него Мила, — этот дневник тебе завещал отец. Разве ты не хочешь оставить его себе?

Бледо смутился и отвернул лицо.

— Мне… мне он не нужен.

Мила не стала больше задавать вопросов. Бледо всю жизнь стыдился своего отца, а отдавая дневник, он как будто отказывался иметь что-то общее с прошлым Тераса.

— Отец писал, что считает Лукоя своим г-главным врагом, — продолжал тем временем Бледо, словно спеша избавиться от неловкости, вызванной собственными словами. — Я знаю, что этот ч-человек и твой враг тоже. Если записи отца помогут тебе защититься от него, я буду рад, что смог т-тебе помочь.

Мила невольно округлила глаза, полностью осознав смысл сказанного.

— То есть… Бледо, ты хочешь сказать, что не веришь в смерть Многолика?

Бледо в первый момент растерялся, но тотчас ответил:

— Не знаю, но… В дневнике отец писал, что во всем, что с-связано с Лукоем, нельзя доверять первому впечатлению. — Он взял дневник в руки, открыл его ближе к концу и сказал: — С-смотри, он пишет: «Если бы мне сказали, что Лукой умер, я не поверил бы в это, даже увидев его мертвое тело».

Бледо поднял глаза на Милу:

— А ты думаешь, он умер?

Мила несколько секунд молчала, потом ответила:

— Нет. Я знаю точно, что он жив.

Бледо решительно протянул ей дневник.

— Т-тогда возьми его.

Мила не спешила принимать дневник из рук Бледо. Не отводя от него взгляда, она раздумывала.

— Ты ведь читал его, — произнесла она. — Что Терас писал о Многолике?

Бледо качнул головой.

— Я н-не читал все, что тут написано, т-только некоторые записи, — сказал он. — Но я понял, что в дневнике отец записывал то, что ему у-удалось узнать о Лукое и еще… о роде Ворантов. Он п-пытался узнать т-тайны своего врага.

Мила почувствовала, как внутри опять обожгло горячим: ее одновременно терзали тревога и предвкушение. Она и боялась взять дневник в руки, и неудержимо хотела узнать все его тайны — тайны Многолика. Неужели они и правда находятся здесь, на страницах этой тетради в коричневой коже? Неужели, стоит только Миле протянуть руку, как ей станут доступны секреты человека, который был не просто ее врагом — он был для нее злым роком?

Повернув голову, Мила устремила взгляд на Массимо Буффонади, который словно ожидал этого. Не отрывая рук от подлокотников кресла, итальянец чуть развел кистями в стороны.

— Я исполнил просьбу Тераса и отдал эту тетрадь Бледо, как только ему исполнилось восемнадцать лет, — сказал Буффонади. — Теперь дневником распоряжается он, и мое мнение значения не имеет. Бледо посчитал нужным отдать его вам, синьорина. Решайте сами, хотите ли вы принять его.

Мила снова посмотрела на обтянутую коричневой кожей тетрадь в руке Бледо. Она колебалась недолго.

— Ты уверен? — на всякий случай спросила у Бледо Мила.

Тот кивнул. Тогда она протянула руку и тотчас почувствовала пальцами шероховатую поверхность кожи. Положив тетрадь к себе на колени, Мила осторожно провела ладонью по вензелю из букв «Т» и «К».

— Спасибо, Бледо.

Одновременно со словами благодарности Мила посмотрела прямо в его светло-серые, словно прозрачные, глаза. Они были серьезными. Против обыкновения в этот раз их хозяин не ответил ей робкой улыбкой.

— Я подозреваю, — произнес Массимо Буффонади, вынудив Милу перевести на него взгляд, — что этот дневник может вовлечь вас в весьма опасные мероприятия, синьорина.

Мила непонимающе нахмурилась.

— Смею предположить, что это неизбежно, — продолжал он. — И если вы не желаете этого, вам, пожалуй, даже не стоит открывать эту тетрадь.

Мила снова бросила взгляд на прямоугольник коричневой кожи, лежащий на ее коленях. Опасность? Впрочем, если речь идет о Многолике, то все, что так или иначе было связано с ним, таило в себе опасность.

— Я напишу рекомендательное письмо, — сказал Буффонади.

Он щелкнул пальцами, перстень на его руке сверкнул яркой вспышкой, и на столике появились лист бумаги и чернильница с писчим пером.

— Письмо? — озадаченно переспросила Мила.

— Моему другу, — пояснил Буффонади; склонившись над листком, он стремительно водил по нему кончиком пера. — Это он девятнадцать лет назад был свидетелем пророчества, которое сделала сестра для Тераса. Мой друг был крайне привязан к Софии и всегда проявлял к ней большое участие. Он был одним из немногих не входящих в круг семьи людей, кого она близко знала.

Закончив писать, Массимо Буффонади вернул перо в чернильницу и, сложив письмо, протянул его Миле.

— Он живет в Троллинбурге и имеет большие связи, соответственно, сможет быть полезен, если вам понадобится помощь.

Мила смутно понимала, о какой помощи идет речь, но ей было неудобно перебивать Массимо Буффонади вопросами.

— К тому же у него довольно редкие магические способности, — продолжал итальянец. — Мой друг — маг-сенсор. Уверен, вам это может пригодиться. Думаю, он и сам не отказался бы помочь вам, попроси вы об этом. Однако я чувствую себя в некоторой степени ответственным. Дневник попал к вам в руки при моем участии, и его содержимое может навлечь на вас неприятности. Я хочу помочь вам если не избежать этого, то свести к минимуму возможные последствия. Именно поэтому я предлагаю вам поддержку в лице моего друга.

Мила приняла письмо из рук Буффонади, но при этом испытывала немалые сомнения. Ей почему-то совершенно не хотелось обращаться за помощью к незнакомому человеку. Во-первых, потому что ей казалось не слишком хорошей идеей — рассказывать кому-то постороннему о том, что связывало ее с Многоликом. А во-вторых, она пока что совершенно не понимала, для чего ей может понадобиться та помощь, о которой говорил итальянец.

Мила посмотрела на Бледо, сама не зная, то ли советуясь с ним, то ли ожидая хоть каких-то объяснений, но тот лишь смотрел на нее своими грустными, почти бесцветными глазами и молчал.

— Простите, синьор Буффонади, — неуверенно начала она. — Но ваш друг, он…

— Вы с ним знакомы, — не дав ей договорить, сообщил итальянец.

Мила стремительно вскинула глаза, не ожидая такого поворота. Массимо Буффонади вежливо улыбался ей.

Глава 4

Старый друг в новом качестве

С Виртангелем Нобилем младшим Мила не виделась все лето и невольно обратила внимание, что его черные волосы, которые и раньше были длиннее, чем принято, теперь настолько отросли, что концами закрывали воротник рубашки. Бывший Защитник Милы сидел за столом напротив нее, опустив глаза на строчки адресованного ему письма.

— Значит, Массимо Буффонади твой друг? — уточнила Мила, наблюдая, как Вирт, прочтя письмо итальянца, кладет его на стол.

— Давний друг, — с какой-то отсутствующей улыбкой ответил он.

— Надо же, — с иронией вставил Ромка, сидящий в соседнем с Милой кресле, — как тесен мир.

Черные угольки глаз Вирта словно ожили, с любопытством остановившись на лице Лапшина.

— Ты прав, — сказал он. — Я как раз об этом думал. Собственно, поэтому позволь спросить, что ты здесь делаешь?

— Я с ней, — не растерявшись, невозмутимо заявил Ромка и указал на Милу большим пальцем. — За ней нужно присматривать. У нее нездоровая страсть влипать в неприятные истории.

Мила поморщилась, но ничего не сказала, только вздохнула, по опыту зная, что с Ромкой, когда он что-то решил, спорить бесполезно. Он был недоволен, что она отправилась на встречу с Массимо Буффонади, не сказав ему об этом ни слова. «Все сама, сама… Раздражает!» — ярился Лапшин в ответ на все попытки Милы оправдаться. После свадьбы Фреди и Платины он планировал вернуться домой, во Внешний мир, но передумал. Когда выяснилось, что друг Буффонади, о котором тот ей рассказывал, не кто иной, как Вирт, и Миле нужно будет с ним встретиться, Ромка заявил, что пойдет с ней.

— А может, тебе просто нечем заняться? — предположил Вирт, глядя на Лапшина изучающим взглядом и одновременно постукивая пальцами по столу. — Ищешь развлечений?

Ромка насупился и с упрямым видом скрестил руки на груди.

— Мораль мне читать собрался?

Вирт какое-то время смотрел на него оценивающе, потом откинулся в кресле и уверенно вздохнул.

— Я так и думал — тебе скучно.

Ромка отвел глаза, словно не желая отвечать.

— Странно, что тебе некуда себя деть, — удивился Вирт. — У тебя ведь, кажется, есть девушка.

— Что с того? — фыркнул Ромка и пробурчал: — Что интересного в том, чтобы видеться с ней каждый день?

Вирт в первый момент удивленно вскинул брови, потом как-то странно посмотрел на Лапшина и многозначительно покачал головой.

— И что это за пантомима? — наблюдая за ним, недовольно спросил Ромка.

— Пантомима? — улыбнувшись, повторил Вирт, но пояснять, видимо, не собирался. — Да ты юморист.

Мила слушала их молча, но ей показалось, она понимает, о чем подумал Вирт: если ты кого-то действительно любишь, то тебе не наскучит видеться с этим человеком ежедневно.

— Нужно найти тебе какое-нибудь занятие, — задумчиво произнес Вирт. — Я подумаю над этим.

— Не помню, чтобы я об этом просил, — недовольно поморщился Ромка.

Мила начала настороженно переводить взгляд с одного на другого — кажется, они оба чересчур увлеклись пикировкой.

— Э-э-э… — протянула она, надеясь привлечь к себе внимание.

Вирт скосил на нее глаза и, кашлянув, обратил взгляд на дневник, лежащий на его столе. Он взял в руки тетрадь, обтянутую коричневой кожей, и произнес:

— Значит, это дневник Тераса Квита. — Он снова посмотрел на Милу: — Ты читала его?

— Я прочла несколько записей, — ответила она, — и теперь понимаю, что имел в виду Массимо Буффонади, когда сказал, что дневник может втянуть меня во что-то опасное.

Брови Вирта вопросительно взлетели вверх.

— Поясни.

— Терас собирал информацию о Лукое и его предках, — сказала Мила. — Он считал, что у Ворантов было много тайн, и надеялся, что если узнает о Лукое больше, то сможет отомстить ему.

Вирт поднял дневник на уровне своего лица.

— То есть здесь хранятся тайны твоего злейшего врага Лукоя Многолика, я правильно понял?

Мила тяжело вздохнула.

— Увы, все не так просто.

— В чем загвоздка?

Она помедлила, подбирая слова.

— Дело в том, что Терас делал свои записи… в завуалированной форме.

Вирт положил тетрадь на стол.

— Ты хочешь сказать, что его записи сначала необходимо разгадать?

Мила кивнула.

— На самом деле, большинство записей — совершенно обычные, — добавила она. — Чаще всего, это просто рассуждения Тераса. Но из них не многое можно почерпнуть, поэтому мне кажется, что по-настоящему важны именно те места в дневнике, где Терас вдруг начинает писать очень странно, как будто… — Мила на секунду задумалась, сверяясь со своими впечатлениями от того, что успела прочесть. — Как будто он нарочно изъясняется загадками. И еще мне показалось, что разгадки находятся не в самом дневнике — их придется не просто разгадывать, а искать.

— И что ты намерена делать? — спросил Вирт.

— Разгадать загадки дневника… наверное, — ответила Мила, пытаясь игнорировать внутренние сомнения.

Вирт откинулся на спинку стула.

— Хорошо, — сказал он. — Я помогу тебе во всех поисках, связанных с дневником Тераса Квита.

— Это из-за письма? — спросила Мила, со значением кивнув на послание Массимо Буффонади, лежащее на столе.

— Отчасти, — с улыбкой ушел от прямого ответа Вирт. — С чего начнешь?

Он взял дневник в руку и через стол протянул его Миле. Поднявшись, она забрала тетрадь и вернулась в кресло.

— Сначала нужно хорошо изучить записи Тераса, — сказала Мила, положив дневник себе на колени. — Я пока лишь бегло прочла первые несколько страниц и мало что смогла понять.

— Дашь мне прочесть? — спросил Ромка и тут же, сузив глаза, мстительно сыронизировал: — Или не доверяешь?

Мила покосилась на него с обидой.

— Ты теперь что, до конца жизни будешь мне припоминать, что я не позвала тебя с собой на встречу с Буффонади?

Ромка демонстративно не отвечал. Мила про себя обозвала его упрямым ослом, но вслух сказала самым дружелюбным голосом:

— Надеюсь, ты поможешь мне разобраться с этими записями? Одна голова — хорошо, а две — еще лучше. Правда?

Как Мила и ожидала, Лапшин сдался сразу. На его лице появилась довольная улыбка — Ромка был отходчив.

— Что ж, — произнес Вирт, судя по выражению его лица, с любопытством наблюдая за примирением друзей. — Если я вам понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.

Он посмотрел на Милу.

— Не бойся просить о помощи, — улыбнулся он. — Самостоятельность — хорошее качество, но иногда, если есть на кого рассчитывать, этим стоит воспользоваться. На меня ты можешь рассчитывать.

— Хорошо, — с благодарностью ответила ему Мила.

Ромка рядом демонстративно зевнул.

— Как чувствительно, — потягиваясь, с иронией сказал он и встал из кресла. — Вы меня растрогали.

— Язва, — сказала ему Мила.

— Да-да, — отмахнулся от нее друг и добавил: — В общем, если на сегодня все, то я пошел. Мне еще кое с кем надо встретиться.

Мила округлила глаза.

— Значит, ты все-таки встречаешься с Яной?!

— Нет, — ответил Ромка. — Я встречаюсь с Мамонтом.

— С Костей? — заинтересовалась Мила.

— Ага. Его родители ведь в Троллинбурге живут, а Костя сейчас здесь на каникулах — отдыхает от столичной студенческой жизни. Вот мы и решили встретиться, раз уж меня тоже сюда летом занесло.

— Ясно, — сказала Мила. — Передавай ему привет.

— Передам, — пообещал Ромка и, слегка повернувшись, с нарочитой небрежностью бросил через плечо Вирту: — Пока.

Когда дверь за ним закрылась, Мила заметила, что Вирт, едва заметно качая головой, посмеивается.

— Извини, — улыбнулась Мила, — он всегда такой.

— Ничего, — ответил Вирт. — Он просто стесняется быть вежливым. С возрастом это пройдет.

Взгляд Милы случайно остановился на письме Массимо Буффонади, которое по-прежнему лежало на столе, куда положил его Вирт после прочтения.

— И все-таки Ромка прав, — сказала она. — Мир тесен. Ты не представляешь, как я удивилась, когда Буффонади назвал твое имя.

Вирт, проследив за ее взглядом, глянул на письмо. Протянув руку, он взял его со стола и убрал в один из верхних ящиков.

— Да, полагаю, ты была удивлена.

Мила кашлянула.

— Вирт… Когда на суде год назад всплыла история Тераса, ты ведь тогда уже догадался, что речь идет о нем? Ты ведь знал его.

Он осторожно поднял на нее глаза и кивнул, соглашаясь:

— Догадался.

— Но ты мне не сказал, — заметила Мила.

Вирт вздохнул.

— В этом не было необходимости. К тому же мне было неизвестно, как и когда он получил свое уродство. Да и сказать, что я знал его, было бы преувеличением. Мое знакомство с ним было очень коротким и состоялось только из-за того, что в тот день я находился в гостях у Массимо и его сестры.

Мила озадаченно нахмурилась. Сейчас, когда Вирт упомянул сестру Буффонади, она вдруг вспомнила, как он однажды рассказывал ей, каким бывает дар Аримаспу. Она тогда спросила его, откуда он так много знает об этом, и Вирт ответил, что изучал все, что связано с ясновидением и предсказаниями. Мила предположила, что ему это, видимо, нужно было для работы, но Вирт опроверг ее предположение. Тогда ей показалось, что он не хотел углубляться в эту тему, потому что это было что-то личное. А еще раньше Вирт вскользь упоминал, что был знаком с молодой женщиной-оракулом. Сейчас Мила не сомневалась, что в обоих случаях речь шла о сестре Массимо Буффонади — Софии. Сам Буффонади сказал, что его друг был близок с его сестрой. К тому же Вирту было явно неприятно говорить о Терасе. Все это невольно наводило Милу на определенные мысли.

— Вирт, ты… — Мила помедлила, но все же спросила: — Сестра Буффонади, София… Ты ведь любил ее, да?

Лицо Вирта на миг застыло. Потом угольки его глаз потеплели.

— Ты иногда чересчур любознательна, — мягко произнес он, скрыв улыбку в уголках губ.

Мила смутилась, одновременно удивившись самой себе — как ей вообще хватило смелости задать ему такой вопрос?

— Извини.

Вирт улыбнулся.

— Просто…

— Понимаю, — сказал он. — Почему она выбрала его, да?

Мила кивнула. Вирт, задумчиво вздохнув, опустил глаза на столешницу.

— Я опоздал, — спокойно пожал плечами он. — Из-за слепоты она была неопытна, совсем мало знала о жизни и людях. Я боялся напугать ее своими признаниями, ведь она во мне видела друга, которому доверяла. А после предсказания, сделанного ею для Тераса Квита, было уже поздно — она решила следовать тому, что считала своей судьбой.

Мила пытливо заглядывала в лицо Вирта, пытаясь разгадать, о чем он думает.

— Ты… до сих пор ее любишь?

На лице Вирта возникла слабая улыбка.

— Прошло девятнадцать лет. Ты думаешь, это возможно?

Мила озадаченно моргнула, не понимая, задает ли он этот вопрос ей или самому себе.

— Время стирает из памяти лица тех, кто остался в прошлом, — сказал Вирт; он склонил голову и посмотрел на Милу так странно, что ей почудилось в его взгляде сочувствие. — Ты ведь и сама это уже поняла, правда?

Она нахмурилась — внутри что-то тревожно екнуло, и это ощущение ей совсем не понравилось.

— Это грустно, — добавил Вирт. — Иногда это больно.

Уже понимая, что же именно так встревожило ее, Мила внутренне сжалась.

— Но это данность, — заключил Вирт. — С ней просто нужно смириться.

Он встал из-за стола и снял со спинки своего стула пиджак, но надевать его не стал — держа одной рукой, забросил через плечо себе на спину. Потом подошел к креслу, где сидела Мила.

— Пойдем. Тебе, наверное, нужно возвращаться в Плутиху, а у меня заседание суда в Менгире. Часть пути можем составить друг другу компанию.

Мила вздохнула и подняла голову, чтобы посмотреть на Вирта. С его молодого лица на нее смотрели такие же проницательные глаза, какие она видела только у Велемира — глаза того, кто прожил много десятилетий и потому человеческие души для него уже давно не загадка.

— Знаешь, это нечестно, — насупившись, недовольно сказала она ему.

Брови Вирта озадаченно вскинулись.

— Это сбивает с толку, — пожаловалась Мила. — Твой возраст. Ты ведешь себя так, как будто старше меня всего лишь лет на пять, выглядишь еще моложе, а потом вдруг говоришь такое… и получается, что ты видишь меня насквозь, как Велемир. Это нечестно.

Вирт тихо рассмеялся.

— Но разве я тебя не предупреждал еще в день нашего знакомства, что нельзя верить внешности эльфов, потому что она обманчива? Тебе не в чем меня упрекнуть.

— Не в чем, — согласилась Мила, вставая с кресла.

Вдвоем они вышли из конторы «Титул и Нобиль» и, покинув улицу Акаций, направились в сторону Менгира. По дороге Вирт захотел мороженого и купил им обоим по эскимо в шоколаде. Обнаружив в нем настоящего сладкоежку, Мила в очередной раз усомнилась в его возрасте. Нет, все-таки эльфы до сих пор оставались для нее загадкой.

У Менгира Мила рассталась с Виртом и поспешила на станцию, от которой отъезжали дилижансы на Плутиху.

К вечеру вернулся в Плутиху и Ромка. Во время ужина он рассказывал Миле, как поживает их бывший однокашник Костя Мамонт.

Костя учился в одном из столичных вузов на финансиста. Жить вдали от родителей, почти самостоятельно, Косте нравилось, да и учеба шла у него хорошо. Его огорчало только то, что теперь он совсем редко виделся с Иларием — они были лучшими друзьями на протяжении долгих лет. А еще у Кости появилась девушка, но так как к миру магии она никакого отношения не имела, он не знал, как рассказать ей о себе, и очень переживал по этому поводу. Ромка посоветовал ему пока ничего не рассказывать вообще, мол, с такими вещами лучше не спешить.

После встречи с Виртом, убедившись, что Мила не собирается держать его в стороне от всего, что связано с дневником Тераса, Ромка успокоился и решил все-таки вернуться до окончания каникул во Внешний мир. Однако не забыл предупредить Милу, чтобы она сразу же сообщила ему, если вдруг наметится что-то важное.

После ужина Мила отправилась к себе в комнату. Она сразу же залезла в кровать, но спать ложиться не спешила. Подложив себе под спину подушку, Мила откинулась на нее и достала из верхнего ящика стола тетрадь с вензелем «ТК» на обложке — дневник Тераса. Она решила, что ей нужно начать чтение дневника сначала, но в этот раз читать внимательно, вдумываясь в каждое предложение. Только так у нее есть шансы разгадать загаданные Терасом загадки.

На авантитуле, который предшествовал разлинованным страницам тетради, была сделана короткая запись:

Выглядело так, словно эти строки появились намного позже первых записей дневника: чернила были темнее, а почерк Тераса казался более уверенным и резким.

Мила перевела взгляд на первую разлинованную страницу. Начальные записи были проникнуты холодной ненавистью, объектом которой был Лукой. Ни к Гурию, ни к его сестре Лизе Мартьян Терас не испытывал такого сильного и всепоглощающего чувства. Терас считал, что Лукой по каким-то причинам всегда относился к нему с неприязнью и никогда не упускал случая унизить его или посмеяться над ним. По мнению Тераса, близнецы Мартьян не напали бы на него по собственной инициативе — они всего лишь шли на поводу у Лукоя. Он был лидером в их компании, и Гурий с Лизой всегда слушались его и подражали ему. В одной из записей Терас четко обозначил свою цель — отомстить Лукою за свое уродство, за искалеченную жизнь, лишенную будущего. Там же он отмечал, что сделать это будет непросто, потому что его враг во много раз сильнее его самого.

Мила перевернула страницу, читая дальше:

Мила подумала, что сейчас, если бы у нее была возможность ответить Терасу, она сказала бы, что легенда о Проклятом замке не лгала — еще пять лет назад он действительно существовал. Но если тот замок и хранил какие-то секреты рода Ворантов, то все они были похоронены под толщью озерной воды — своими глазами Мила видела, как замок разрушился до основания и утонул. В тот день, возвращая Чашу Лунного Света, она едва не погибла от руки Многолика. Ее спасла Черная Метка — она отбросила заклинание Многолика в него. Однако год спустя оказалось, что он в тот день тоже выжил…

Мила отогнала от себя давние воспоминания и продолжила чтение:

Мила прочла еще несколько страниц. Она остановилась, когда почувствовала, что засыпает. Прочитанные ею записи были проникнуты бесплодными метаниями Тераса. Довольно долго он искал ответы, но не находил их. Многое, о чем писал на первых страницах Терас, Миле уже было известно — к примеру, история о семилетней войне князя Воранта. Понимая, что самое важное впереди, Мила все-таки отложила дневник на стол. Лучше она вернется к нему на свежую голову.

Потушив свет своего перстня, она вернула подушке горизонтальное положение и уронила на нее голову. Какое-то время Мила лежала с закрытыми глазами, но по прошествии нескольких минут открыла их и уставилась в темноту своей комнаты. Буквально только что ее клонило в сон, но теперь она почему-то не могла заснуть.

«Не ври», — мысленно сказала себе Мила.

Она, конечно же, знала, почему ее одолевает беспокойство. Из головы у нее не шли слова Вирта:

«Время стирает из памяти лица тех, кто остался в прошлом…»

Вирт сказал их как будто о себе, но его глаза адресовали их ей — Мила отчетливо видела это. Наверное, Вирт так хорошо знал ее чувства потому, что и сам когда-то испытал подобное. Он любил Софию, но она вышла замуж за другого, а через год умерла. Что он испытывал, когда со временем понял, что не может вспомнить ее лицо? Грусть? Вину? Облегчение?

Чувством, которое испытывала Мила, был страх. Когда она впервые поняла, что не может вспомнить лицо Гарика, это по-настоящему испугало ее. Неужели пройдет еще немного времени, и воспоминания если не сотрутся совсем, то превратятся в тень, без красок и четких контуров? Она не хотела забывать, но забывала.

Зажмурив глаза, Мила изо всех сил попыталась воскресить в сознании черты его лица, но вместо этого почему-то в памяти вдруг прозвучал его голос:

«Я хочу быть готовым защитить тех, кого люблю».

Ее глаза распахнулись сами собой. Да, она хорошо помнила эти слова. Она слышала их от него не раз. Гарик старался стать сильнее, чтобы оберегать дорогих ему людей. Из-за этого ему приходилось вновь и вновь терпеть непонимание приемного отца. Но, несмотря ни на что, он не отступился от своего намерения, потому что для него не было ничего важнее.

«Я тоже должна стать сильнее», — подумала Мила.

Терас хотел отомстить Лукою, именно поэтому он пытался узнать о нем все, что мог. И тот факт, что дневник попал к ней в руки, Мила могла бы назвать провидением. Словно сама судьба говорила ей, что она больше не может быть пассивным наблюдателем и ждать, когда Многолик снова убьет кого-то. Только сейчас впервые Мила задумалась над тем, что своим бездействием она подвергает опасности своих друзей. Ведь Многолик не отступится. Ему нужна ее Метка и рано или поздно он придет за ней. Кого он убьет в следующий раз, если она не сможет противостоять ему?

«Да, — подумала Мила, — мне больше нельзя просто ждать. Я должна действовать».

Дневник Тераса мог дать ей подсказку, как защитить от Многолика тех, кто ей дорог. Она воспользуется этим. Голос Гарика только что изгнал из ее сердца все сомнения, которые одолевали ее после встречи с Массимо Буффонади. Даже несмотря на то что Гарика больше не было рядом, он до сих пор поддерживал ее и направлял, как это было всегда. И пусть когда-нибудь она уже совсем не сможет вспомнить черты его лица, но его незримая поддержка останется с ней навсегда.

«Спасибо тебе», — уже засыпая, мысленно сказала ему Мила.

Она надеялась, что он слышит ее — где бы он сейчас ни был.

* * *

Последние летние дни пролетели незаметно. Акулина, не спрашивая у Милы согласия, привлекла ее к помощи в обустройстве нового дома Фреди и Платины. Походы по магазинам Троллинбурга, украшение комнат и мелкий ремонт — это занимало почти все ее время. Платина много раз с улыбкой намекала Миле, что не будет в обиде, если та проигнорирует свои «соседские обязанности», как называла это Акулина. Однако Мила решила не рисковать — видя, с каким энтузиазмом ее опекунша взялась помогать молодоженам, она не хотела ее расстраивать.

За всеми этими заботами ей едва хватало времени на дневник Тераса. К вечеру она уставала так сильно, что падала без сил. В конце концов, не успела Мила оглянуться, как лето закончилось, и начало нового учебного года в Думгроте затянуло ее в водоворот школьных будней.

С первого же дня занятий Мила убедилась, что повышенное внимание со стороны Лютова в день свадьбы Фреди и Платины не объяснялось ее мнительностью. Едва ли не на каждом уроке он словно нарочно демонстрировал ей свое превосходство буквально во всем. Когда на антропософии она не справилась с чарами замораживания, он многозначительно скривился. Она легко прочла по губам, как он беззвучно произнес: «Слабачка».

Если Лютов решил, что таким способом он доведет ее до белого каления быстрее, чем с помощью нападок садиста Воронова, то он не ошибся — Мила была в ярости. Ее колотило изнутри от его самоуверенного вида, но было еще кое-что, о чем наверняка не подозревал даже Лютов. Неожиданно Мила открыла для себя, что для нее совершенно непереносимо быть слабой. И хуже всего было сознавать, что кто-то вроде Лютова знает, насколько она слаба.

В конце первой недели занятий, когда во время обеда Мила с друзьями спустились на первый этаж и вошли в Дубовый зал, она как раз размышляла на эту тему, но неожиданное сообщение Белки заставило ее отвлечься.

— А? У тебя появился новый предмет?

Мила, Белка и Ромка заняли свой столик, на котором тут же появились тарелки, наполненные едой. Белка только что сказала друзьям, что теперь у нее будет меньше свободного времени.

— Да, — с сияющим видом подтвердила она. — Я записалась на курс профессора Шляха. Он с этого года официально преподает в Думгроте изомагию. Раньше он только иногда читал ознакомительные лекции, так что мне повезло!

— А в чем везение? — спросил Ромка; он бросил рюкзак на пол возле стула и жадно набросился на еду.

— Ты помнишь тот портрет, который висит у Милы в комнате в Плутихе? — спросила Белка.

— Угу.

— Это его работа — профессора Шляха, — сказала Белка и, повернувшись к Миле, спросила: — Ты ведь нам говорила, помнишь?

Мила задумчиво нахмурилась, отправляя в рот сразу половину котлеты.

— Я помню, что того художника звали Барвий Шлях, — ответила она. — Это он и есть — твой профессор?

— Да! Именно он! — снова просияла Белка. — Я еще тогда, когда увидела этот портрет, подумала, что была бы не против заниматься чем-то подобным. А теперь у меня появился шанс. У меня почти по всем предметам невысокие способности, но рисовать мне всегда нравилось…

Белка смущенно покраснела и неуверенно добавила:

— И… мне кажется, у меня неплохо получается.

— Ты потрясающе рисуешь, — подтвердила Мила, — особенно портреты. Ты сможешь создавать Пороги Темперы не хуже Барвия Шляха, я уверена.

— Спасибо, — благодарно улыбнулась Белка и тут же вскинулась: — Но изомагия — это не только Пороги Темперы! Кроме того, профессор будет учить нас создавать порталы.

Ромка заинтересованно поднял голову, оторвавшись от обеда.

— Создавать порталы на изомагии? Это как? Не слышал о таком.

— Да, — согласилась Белка, — маги обычно используют порталы другого рода: зачаровывают двери или какие-то предметы. Но для создания такого портала нужно соблюсти слишком много условий. Например, обычно перед созданием портала маг должен изучить место прибытия, чтобы его портал правильно работал. А изомаг может создать портал, ведущий практически куда угодно, — в любом месте и в любое время.

— Да ладно! Врешь! Не может быть, чтобы куда угодно! — возмутился Ромка.

Белка опять покраснела, но в этот раз не смутилась, а разозлилась.

— Лапшин, еще раз скажешь, что я вру… — угрожающе начала она.

— Ой, мне уже страшно, не пугай меня так, — поморщившись, равнодушно перебил Ромка.

— Ну не начинайте вы… — с сожалением отрываясь от котлет, умоляюще протянула Мила. — Белка, лучше расскажи ему про эти порталы, чтобы он успокоился.

— Ладно, — снисходительно согласилась та, все еще хмуро зыркая в сторону Лапшина. — В общем, одаренный изомаг способен нарисовать проход почти в любое место, если вложит в рисунок магию… Это сложная техника, но если в двух словах… Изомаг, во-первых, во время работы не должен забывать, что рисует врата, а не обычную картину, а во-вторых, как говорит профессор Шлях, в рисунок нужно вложить душу. Он это образно говорит, конечно, но по сути все так и есть, потому что магические силы даются нам при рождении не вместе с телом, а вместе с душой.

— Как сложно-то, — сыронизировал Ромка, запивая отбивную томатным соком, который предварительно отобрал у Милы. — А я уже и забыл, что ты у нас возвышенная творческая натура.

Мила проследила, как ее томатный сок отправляется в Ромкин желудок, и безропотно вздохнула.

— Завидуй молча, — обиженно парировала Белка. — Ты даже куриное яйцо нарисовать не сможешь.

Глаза Ромки над стаканом удивленно округлились.

— И зачем бы мне это понадобилось? — озадаченно произнес он.

— Значит, можно нарисовать портал куда угодно? — поспешно спросила Мила, пытаясь остановить пикировку друзей.

— Ну, конечно, есть ограничения, — ответила Белка, с аппетитом уплетая творожную запеканку. — Нельзя, например, нарисовать портал из Внешнего мира в мир По-Ту-Сторону — и наоборот. Почти невозможно создать Портал Темперы по описанию, если изомаг никогда не видел своими глазами то место, в которое нужно перенестись. Никак не перенесешься туда, где наложены Охранные Чары, — тебя выбросит либо где-то поблизости, за границы охраняемого места, либо обратно, в исходную точку.

Белка вдруг оторвалась от еды и вздохнула.

— К тому же… профессор Шлях говорит, что изомагами становятся единицы, потому что это очень сложно. Нарисовать картину, которая станет порогом или порталом — не то же самое, что колдовать, используя заклинания и магические проводники. На вводной лекции он все время повторял, что самое главное здесь — вложить душу. — Белка пожала плечами и посмотрела на Милу слегка расширенными глазами. — А я пока… не очень хорошо понимаю, как это сделать.

Мила тоже на секунду забыла о еде. Она озадаченно смотрела на Белку, думая о том, что впервые видит ее такой увлеченной. Ее подруга всегда ответственно относилась к учебе, прилагала все усилия, чтобы освоить новую тему или заклинание. Но до сих пор она… Да, именно — до сих пор Белка никогда в учебу не вкладывала душу. Мила улыбнулась подруге.

— Знаешь, я почему-то думаю, что у тебя все получится.

Белка посмотрела на нее с надеждой.

— Ты правда так думаешь?

— Даже не сомневаюсь. — Она посмотрела на Ромку. — Лапшин, я возьму твой яблочный сок?

— А где твой? — машинально спросил он, отодвигая пустую тарелку.

— Ты его выпил.

Ромка удивленно моргнул.

— А, точно. Тогда бери мой. — Он изобразил на лице извинение. — Просто запивать отбивную яблочным соком — это, по-моему, извращение. Наша невидимая глазу столовая сегодня что-то напутала в моем меню.

— Ничего, — отозвалась Мила. — Лапшин — это Лапшин.

— Что это ты имеешь в виду? — насторожился Ромка.

— Что ты бесцеремонный! — безапелляционно заявила Белка, стрельнув в сторону Ромки осуждающим взглядом.

— По-моему, я не тебя спрашивал, — ничуть не смутившись, сказал Ромка, поднимая с пола рюкзак. — Некрасиво вмешиваться в чужой разговор, невоспитанная ты наша.

Белка покраснела до свекольного оттенка и возмущенным шепотом процедила:

— Как можно быть таким наглым?

Мила не стала в присутствии друга объяснять Белке, что у Лапшина это от природы, поэтому дается без каких-либо усилий с его стороны — само выходит. К тому же Белка, закончив со своим обедом, подскочила с места и побежала в библиотеку Думгрота, чтобы взять книги по изомагии, которые рекомендовал профессор Шлях.

Мила с Ромкой направились на второй этаж — следующим уроком у них была антропософия. В холле Мила заметила Бледо. Всю первую неделю учебы она по нескольку раз в день встречалась с ним на уроках. Мила думала, что Бледо подойдет к ней, чтобы спросить, как у нее продвигается чтение дневника. Однако Бледо, замечая ее, лишь приветливо улыбался ей издалека и махал рукой. Миле в голову начали закрадываться странные мысли. Бледо всегда старался держаться в стороне от всего, что было связано с его отцом. Может быть, теперь, когда Мила приняла от него дневник Тераса, Бледо и ее начнет избегать?

Напоминание о дневнике заставило Милу всерьез задуматься о том, что за будничной суетой она совсем его забросила. Со всей решимостью Мила пообещала себе, что в выходные наверстает упущенное. Войдя в класс по антропософии, она увидела окруженного златоделами Лютова, который, заметив Милу в дверях, тотчас одарил ее высокомерной усмешкой. Стиснув зубы, Мила поправила себя: «Да, я обязательно вернусь к записям Тераса, но только после того, как освою чары замораживания. Не позволю ему еще раз назвать меня слабачкой».

Глава 5

Вода и янтарь

Вокруг нее была осень: золотистая, оранжевая, алая — рыжая осень. Все здесь казалось умиротворенным и девственным, словно этого места никогда не касалось человеческое присутствие — даже дыхание человека как будто ни разу не смешивалось со здешним воздухом.

Мила нерешительно пошла вперед, оглядываясь по сторонам. Под ногами хрустели и шуршали опавшие сухие листья. Желтый ковер устилал все вокруг, куда бы она ни бросила взгляд. Встречающиеся ей на пути клены шелестели багряными одеждами. Наклонившись, Мила подняла с земли красный кленовый лист, похожий на незаконченную звезду.

Никогда в жизни она не видела такой красивой осени, как в этом сне. Почувствовав, что улыбается, Мила пошла дальше. У нее было странное ощущение — как будто она счастлива оказаться здесь. Как будто она… наконец нашла самое родное место на свете.

Листья под ногами продолжали разговаривать с ней тихим радушным шуршанием. Мила запрокинула голову — по небосводу растекался мягкий, не слепящий солнечный свет, какой бывает только в конце лета или в начале осени. Этот свет словно укутывал ее в уютный кокон покоя.

Опустив голову, Мила заметила впереди что-то похожее на небольшой островок, словно кто-то расчистил от желтой листвы пятачок земли. Так как Мила уже шла в ту сторону, то и не стала сворачивать. Но на середине пути она вдруг осознала, что приняла за островок небольшой круглый пруд.

Как только Мила поняла это, тут же заметила одну странность — с каждым ее шагом пруд впереди словно уменьшался в размерах. Когда она наконец приблизилась к нему, пруд оказался совсем маленьким — словно обычное ведро опустили в землю и наполнили его водой.

Заметив в воде какое-то движение, Мила присела на корточки и восхищенно выдохнула — в пруду друг за другом плавали по кругу две красивые ярко-красные рыбки. Их хвосты и плавники изящно двигались в унисон, напоминая колыхание шелка.

Повинуясь безотчетному порыву, Мила медленно опустила руку в самый центр крохотного водоема и ощутила пальцами легкую прохладу. Обе рыбки, не останавливаясь и не сбиваясь с ритма, приблизились к ее руке, сжимая круг. Мила улыбнулась. Ей казалось, она может чувствовать кожей касание их плавников.

В этот момент она вдруг услышала позади себя шорох листьев. Но Мила была так увлечена, наблюдая за рыбками, что просто проигнорировала эти тихие звуки. И лишь тогда, когда она поняла, что хруст листьев за ее спиной чередуется с короткими паузами, ей стало ясно — она слышит чьи-то шаги. Гадая, кто еще бродит в этом странном мире рыжей осени, где, как ей казалось, нет никого, кроме нее, Мила обернулась и… открыла глаза.

«Какой хороший сон», — подумала она.

У нее было необъяснимое желание вернуться туда — в эту рыжую осень из ее сна. Мила с сожалением вздохнула: «Жаль, что я проснулась».

Она опустила глаза — на подстилке рядом с ее кроватью лежал Шалопай и шевелил во сне ушами. Мила повернула голову — на соседней кровати мирно спала Белка. Мила уже хотела отвернуться, как ей вдруг показалось, что она видит что-то странное. Лицо Белки словно подернулось дымкой, а в пепельно-русых волосах, раскиданных по подушке, появился необычный предмет — только его и ничего больше в этот момент Мила видела отчетливо и ясно.

Это был округлый кусок янтаря. В золотисто-желтом, как мед, сгустке неподвижно застыла большая пчела. Казалось, на ее тонких крылышках играют солнечные лучи. Возможно, из-за этого у Милы возникло ощущение, что от янтаря с пчелой исходит тепло — почти осязаемое и приятное.

Гадая, откуда в Белкиных волосах взялся янтарь, да еще такой необычный, Мила не отрывала от нее немигающего взгляда, — как Белка вдруг пошевелилась во сне.

И тотчас все контуры обрели четкость, дымка, которой, казалось, только что было окутано лицо Белки, исчезла. Мила непроизвольно моргнула, а открыв глаза, обнаружила, что янтаря в Белкиных волосах больше нет.

«Видение Аримаспу?» — озадаченно спросила себя Мила.

Она привыкла, что ее видения обычно довольно мрачные. Однако янтарь с пчелой выглядел настолько умиротворяюще, настолько… нормально, что Мила сразу и не вспомнила о своем Северном Оке. Однако теперь она окончательно осознала, что у нее только что было очередное видение. Странное и непривычное по сравнению с тем, что показывало ей Северное Око раньше, но все же… Это действительно было видение Аримаспу.

— Ты чего? — раздался вдруг Белкин голос.

Задумавшись, Мила даже не заметила, что Белка проснулась и открыла глаза. Наверное, спросонья ей казалось очень странным, что Мила так пристально смотрит на нее, когда она спит.

— А, прости, ничего, — ответила Мила, решив, что подумает о своем видении позже. — Не обращай внимания.

Сразу после завтрака она направилась в читальный зал Львиного зева, где в такую рань еще никого не было — меченосцы принимались за уроки не раньше полудня. Поставив на один из столов стакан с водой, который она специально принесла из столовой, Мила села напротив и начала практиковаться в чарах замораживания. Ей нужно было превратить воду в лед. До сих пор все, что у нее получалось, — это создать ледяную корку на поверхности воды. Чары были не сложными, и Альбина искренне недоумевала, почему Мила не может с ними справиться. К сожалению, Мила и сама не могла этого объяснить.

Она билась над этими чарами около двух часов, но результат был все тот же. В районе полудня в читальный зал пришел Яшка Берман. Некоторое время Мила слышала, как он ходит между стеллажами. Появился он с внушительной стопкой книг и, заняв один из столов, принялся что-то писать на длинном листе пергамента — судя по всему, реферат по истории магии. От изучения этого предмета в Старшем Думе Мила отказалась — ее больше интересовала практическая магия. Не обращая внимания на Бермана, она возобновила свои попытки заморозить воду в стакане.

Прошел еще час, но сколько бы Мила ни повторяла заклинание «Крио стабилис», сколько бы ни вспыхивал малиновым светом ее карбункул, прогресса видно не было. Яшка стал все чаще отвлекаться от своего реферата, проявляя интерес к стараниям Милы. Замечая боковым зрением его взгляды, она пыталась не отвлекаться.

— Мила… — не выдержал наконец Берман. — У тебя проблемы?

Она вздохнула.

— Да. Не получается заморозить воду.

— Странно, — сказал Берман. — Чары простые, даже у меня с ними трудностей не было.

Мила нахмурилась: ну вот, даже Яшка это заметил.

— Может быть, тебе лучше попробовать в другой раз? — предложил он, видимо, проникнувшись сочувствием к бесплодным усилиям Милы.

«В другой раз? — спросила себя она. — Сдаться?»

У нее в голове прозвучал голос Лютова: «Ты слабачка».

И сразу же возникло перед глазами его презрительно-надменное лицо в тот момент, когда он произнес то же самое на уроке антропософии, но уже беззвучно, одними губами.

Мила сжала кулаки. Так и есть. Какую бы ненависть она ни испытывала к Лютову, он был прав — она слабачка.

Что она могла сделать, когда Многолик угрожал убить Берти в пещерах Долины Забвения? Только одно — отдать свою защиту, свою Метку.

Что она могла сделать, когда Многолик убивал Гарика?.. Ничего. Она не смогла сделать ничего. Как маг она пустое место — слабачка.

— Нет, я попробую еще, — ответила Мила Яшке и услышала, как в ответ Берман тяжело вздохнул.

Направив руку с карбункулом на стакан, Мила уже собиралась снова произнести заклинание, как вдруг застыла от внезапного понимания.

К этой мысли ее подтолкнуло воспоминание о Гарике. А если еще точнее — о том, как он умирал в глыбе льда.

Вот почему она не может применить чары замораживания — лед пугает ее, и этот страх настолько укоренился глубоко внутри, что Мила даже не осознавала его. Ее собственные чувства, незаметно для нее, мешали ей, делали ее слабой.

Зажмурившись, она глубоко вдохнула и, на несколько секунд задержав воздух в легких, выдохнула.

«Я должна стать сильнее, — подумала она. — Плохие воспоминания и страхи — это мои слабости».

Да, Гарик умер во льду. Но не лед убил его — это сделал Многолик. И если бы Гарик был на ее месте, он заставил бы себя избавиться от своих страхов ради цели — быть сильным. Он никогда не отступал.

«Я не должна бояться льда, — сказала себе Мила. — Я должна научиться использовать лед, потому что это умеет делать Многолик».

Лед — не то, что забрало у нее Гарика.

Лед — это всего лишь лед.

Мила в очередной раз направила руку с перстнем на стакан.

— Крио стабилис! — твердо произнесла она, и карбункул вспыхнул алым пламенем.

Вода в стакане тотчас начала замерзать. Сначала, как и во время предыдущих попыток, появилась ледяная корочка поверху. Потом лед образовался возле стенок стакана и, словно пожирая воду, пополз к центру. Вскоре вся вода в стакане превратилась в большой кусок льда.

— У тебя получилось! — искренне обрадовался Яшка Берман, видимо, наблюдавший за ней все это время.

Мила кивнула, но не удивилась — она знала, что в этот раз все получится. Откинувшись на спинку стула, Мила выдохнула. Она чувствовала себя удовлетворенной — все же стоило потратить несколько часов, чтобы наконец взять верх над неподдающимися чарами.

— Ты молодец, — сказал Яшка.

Что-то в голосе Бермана насторожило Милу, и она бросила взгляд в его сторону. Выражение Яшкиного лица вызвало у нее озадаченность — он смотрел на стакан со льдом так, словно хотел что-то сделать, но не мог решиться.

— Ты чего, Яшка? — спросила Мила.

Он вздрогнул и поднял на нее глаза, после чего растерянно покачал головой.

— Ничего. Я просто так.

Мила с недоумением хмыкнула, но не стала уточнять, что именно Берман «просто так».

«Ну вот, теперь можно вернуться к дневнику Тераса», — сказала она себе, вставая из-за стола.

Прихватив с собой стакан, Мила вышла из читального зала. Она чувствовала затылком взгляд Яшки Бермана, но была слишком довольна плодами своих сегодняшних усилий, чтобы заострять на этом внимание.

* * *

— «Я нашел его. Того, кто знает ответы. Впервые мои способности к алхимии показались мне благословением. Благодаря им я смог заинтересовать его. Мы заключили сделку, выгодную для нас обоих. Его рассказ — лишь первый шаг к тому, чтобы узнать все о предках Лукоя и о нем самом. Но теперь у меня появился еще один вопрос, на который важно найти ответ — почему Лукой называет себя этим именем? Почему оно для него значит больше, чем данное при рождении имя Игнатий? Приоткрыть дверь в прошлое Ворантов может… Пчела в янтарном улье пьет красный мед».

Замолчав, Мила подняла глаза и посмотрела сначала на Вирта, потом на Ромку. Они только что прослушали прочитанные Милой строки из дневника Тераса и теперь, судя по их лицам, размышляли над услышанным.

Несмотря на тяжелое начало второй учебной недели, Мила не стала дожидаться более удобного случая и письмом предупредила Вирта, что сегодня, после занятий, они с Ромкой заглянут к нему в контору. Она беспокоилась, что у Вирта на это время может быть назначено заседание суда в Менгире и им придется ждать его на лестнице неизвестно как долго. Однако, к счастью, после трех часов дня Вирт был свободен и уже ждал их.

Два дня выходных Мила посвятила чтению дневника Тераса Квита. Она точно поняла, что дошла наконец до чего-то по-настоящему важного, когда прочла самую короткую на данный момент запись:

Уже следующая запись, сделанная Терасом несколькими днями позже, заставила Милу сказать себе: «Вот оно — то самое. Первая загадка из дневника Тераса, которую предстоит разгадать». Однако никаких предположений насчет того, что скрывала в себе странная фраза «Пчела в янтарном улье пьет красный мед», у самой Милы не было, поэтому она очень уповала на помощь Вирта и Ромки.

— И что это должно означать? — произнесла она вслух, когда молчание затянулось. — Пчелы ведь не пьют мед, они его вырабатывают.

Ромка хмыкнул.

— Знаешь, Мила, я думаю, Терас Квит об этом догадывался.

Мила подозрительно покосилась на друга.

— Умничаешь?

— Угу.

— Ну так, может, скажешь, господин умник, что это за пчела такая, которая может приоткрыть дверь в прошлое Ворантов? И почему мед красный?

Ромка поднял голову и посмотрел на нее слегка округлившимися глазами. И словно передавшись телепатически, озарение в тот же миг пришло и к Миле.

— Вампиры! — воскликнули они в один голос.

— Точно! Вампирам кровь должна казаться вкусной, — произнесла Мила, удивляясь тому, как скоро одновременно с Ромкой догадалась о том, до чего не смогла додуматься сама. — Для них это красный мед, и они его пьют. Но все равно… почему пчела?

— И что за янтарный улей такой? — добавил Ромка.

— Дуат, — вдруг произнес Вирт, и Мила с Ромкой одновременно повернули к нему головы.

— Дуат? — переспросила Мила. — Что это?

— Что-то знакомое из мифологии, — предположил Ромка. — Но не помню откуда.

— Забудь о мифологии, — посоветовал Вирт. — Если упоминается улей и ваша догадка насчет вампиров верна, то речь наверняка идет о Дуате — школе вампиров.

Мила и Ромка какое-то время молча таращились на Вирта.

— Шутишь? — наконец спросил Лапшин. — Школа вампиров? Такая существует?

— Почему это так тебя удивляет? — усмехнулся Вирт. — Существует. У меня нет никаких предположений по поводу того, какое отношение вампиры имеют к пчелам и почему улей янтарный, но, тем не менее, я почти уверен — в этой строчке скрыто указание на Дуат. Это особая школа, где учатся вампиры, обращенные в молодом возрасте. Учителя и директор этой школы — тоже вампиры. Увы, это все, что мне известно. Я побывал там лишь однажды, и это был очень короткий визит.

— А что ты там делал? — не скрывая любопытства, спросил Ромка.

— Меня попросили стать Защитником одного новообращенного вампира, — ответил Вирт. — Но после встречи с ним я отказался браться за это дело.

— Почему?

— Тот молодой вампир был виновен в нападении на людей, и никаких смягчающих обстоятельств у него не было. — Вирт улыбнулся. — А я не берусь защищать тех, кто не достоин моей защиты.

— Принципиально? — иронично спросил Ромка.

— Верно, — невозмутимо ответил Вирт и с ответной иронией добавил: — господин умник.

Ромка недовольно сузил глаза.

— Дурной пример заразителен… — пробормотал он. — Сделай одолжение, не называй меня так.

Вирт вместо ответа неопределенно хмыкнул.

— Постойте-ка, — пробормотала Мила; в ее голове внезапно мелькнуло воспоминание. — Пчела в янтаре…

— Пчела в янтаре? — переспросил Ромка, глядя на Милу в ожидании продолжения. — Ты что-то вспомнила?

— Буквально пару дней назад у меня было видение, — ответила Мила. — Я сразу забыла о нем и только сейчас вспомнила… Оно показалось мне… даже не знаю, как объяснить, но… Обычно мои видения показывают не очень приятные вещи, но это было… — Мила нахмурилась, пытаясь подобрать подходящее слово. — Уютное.

— Уютное? — недоверчиво спросил Ромка. — Что значит…

— Что ты видела? — перебил его Вирт.

Мила озадаченно поморгала и ответила:

— Пчелу в янтаре.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

— Твои видения, — нарушил молчание Вирт, — они ведь всегда конкретны, верно? Они не бывают абстрактными?

— Нет, — качнула головой Мила. — Видение показывает в точности то, что я должна увидеть своими глазами в будущем.

— Хм.

Вирт задумчиво потер указательным пальцем висок.

— Однако указание Тераса Квита кажется, скорее, иносказательным.

Мила пожала плечами:

— Иносказательное или нет — разберемся на месте.

Вирт осторожно скосил на нее глаза, а Ромка оживился:

— Ты хочешь отправиться в этот Дуат, угадал? — Синие глаза уже горели в предвкушении.

Мила кивнула и с улыбкой повернулась к Вирту.

— Ведь ты же там был и знаешь, где он находится. Значит, сможешь нас туда отвести. Правда?

Вирт помедлил с ответом.

— И что ты собираешься там делать? — вместо этого спросил он.

Мила открыла дневник Тераса на нужной странице и еще раз прочла:

— «Приоткрыть дверь в прошлое Ворантов может… пчела».

Она намеренно не дочитала предложение до конца.

— Нужно найти эту пчелу — вот что я думаю. Ты отведешь меня в это место, Вирт?

— Почему тебя? — возмутился Ромка. — Нас.

Мила не успела поправиться, как Вирт обратился к Лапшину:

— Для тебя это развлечение, господин умник?

Ромка нахмурился.

— Не понимаю, о чем ты. И не надо меня так называть, я просил, кажется.

Вирт, хмыкнув, сдержанно улыбнулся.

— Да, кажется, просил.

Он со вздохом повернулся к Миле и посмотрел ей в глаза. Она затаила дыхание, ожидая ответа и побаиваясь, что Вирт откажет. Хоть он и обещал, что будет помогать во всех поисках, связанных с дневником Тераса, но Мила и сама понимала, что школа, где учились и преподавали вампиры, может быть опасна для людей, пусть даже они маги. Наверняка Вирту не улыбалось вести их в такое место. Однако она сомневалась в нем зря. Вирт на миг прикрыл глаза и твердо заявил:

— Хорошо, мы наведаемся в Дуат.

* * *

Насколько было известно Вирту, занятия в Дуате, школе вампиров, проходили по ночам. В дневное время многие вампиры спали, поэтому было решено, что они втроем отправятся в Дуат ближе к вечеру. Для вылазки выбрали конец недели, пятницу, разумно предположив, что вампиры в этом смысле не слишком отличаются от любых школьников и, скорее всего, не учатся в выходные дни. Это была одна из причин. Что касается второй, то, как оказалось, чтобы попасть в Дуат, им придется выйти во Внешний мир, а значит, на следующий день Мила с Ромкой не смогут успеть вернуться к началу занятий в Думгроте. Вот почему пятница подходила идеально.

В ожидании этого дня Мила решила пока отложить дневник Тераса — будет лучше, если загадки дневника они будут разгадывать последовательно. Чем больше они смогут узнать, тем легче будет разобраться в следующих записях Тераса. Можно только запутаться, заглядывая вперед.

Но Мила не собиралась терять время в бесплодном ожидании. Помимо острого желания разгадать тайны Многолика у нее была еще одна цель — стать сильнее. Поэтому всю неделю она решила больше практиковаться самостоятельно.

В четверг вечером, как и в предыдущие дни, она уединилась в читальном зале среди самых дальних стеллажей с книгами. Сюда меченосцы заглядывали редко — здесь были книги, которыми почти не пользовались. Например, целый стеллаж занимали пособия, в которых описывались редкие виды гадания: по выпавшим зубам, по костям животных, которые были преданы земле в полнолуние, по слюне дракона и так далее. Мила очень сомневалась, что сейчас эти книги кому-то из студентов Думгрота могли бы пригодиться в учебе. Разве что какой-нибудь чудак решит поэкспериментировать от скуки, но насколько было известно Миле, таких чудаков в Львином зеве не водилось.

Сидя прямо на полу, на бурой шкуре, которую Мила умыкнула прямо из-под носа Шипуна, она практиковалась в телекинезе — снимала с помощью взгляда книги с полок и заставляла их переноситься к ней. Сейчас возле нее стояло уже три стопки — в каждой не меньше десятка книг. Она как раз была занята одним фолиантом, который, повинуясь ее воле, уже готов был соскочить с самой высокой полки одного из стеллажей, когда из-за него вдруг вышел Яшка Берман. Мила отвлеклась, и фолиант с громким «бух!» упал на пол.

Яшка от неожиданности замер на месте, ошеломленно моргая и глядя на Милу с открытым ртом.

— Ты меня отвлек, — пояснила Мила, — поэтому я потеряла мысленную связь с книгой и она упала.

Берман, судя по всему, быстро сориентировавшись, шумно выдохнул.

— А, ясно, а я уже подумал… — Не став объяснять, что он подумал, Яшка вместо этого, словно оправдываясь, сказал: — Я сюда пришел за одной книгой… Я не знал, что ты здесь занимаешься, извини.

Мила пожала плечами.

— Почему ты извиняешься? Это же не моя личная комната. Я просто решила здесь немного попрактиковаться.

— А, ну да, — растерянно произнес Яшка.

Он подошел к одной из полок, около минуты перемещался взглядом по корешкам книг и наконец обнаружив, что искал, снял одну из них. Прижав книгу к груди, Яшка направился к проходу между стеллажами. Не глядя ему вслед, Мила бросила беглый взгляд на сектор, к которому подходил Берман. Как она и думала, там были книги по истории магии — наверное, Яшке для очередного реферата понадобилось что-то очень редкое, поскольку ходовых книг по этому предмету здесь не было. Когда Мила еще изучала историю магии, она ни разу не приходила к этому стеллажу.

Заметив краем глаза, что Яшка остановился, Мила повернула голову. Ее брови непроизвольно вскинулись в немом вопросе — Берман переминался на месте, словно хотел что-то сказать или сделать, но не мог решиться.

— Ты чего? — спросила его Мила.

Он вздохнул, сделал шаг в сторону прохода, собираясь уйти, но вместо этого, как будто решившись наконец, подошел к Миле. Когда он сел на пол прямо напротив нее, Мила заметила, что Яшкины уши красные, как малина, словно он в этот момент отчаянно стеснялся.

— Ты… — начал Берман. — Ты в последнее время стала много заниматься одна. Ты ведь… Это… Ну…

— Хочу стать сильнее, — решила помочь ему Мила.

Яшка взглянул на нее расширившимися глазами.

— Я так и думал, — заявил он.

— Что в этом особенного? — спросила Мила, недоумевая, почему у Яшки такое взволнованное выражение лица.

— А… Нет, ничего, — затряс головой Яшка. — Я не это… Не о том…

Мила озадаченно поморгала, ожидая, что Берман скажет дальше, но он почему-то молчал, при этом заметно нервничал и ерзал, сидя на коленях. Предположив, что он хочет ей что-то сказать, но не может набраться смелости, Мила решила подождать.

Она задержала взгляд на Яшкином лице. Почему-то ей вдруг вспомнилось, каким он был, когда они познакомились пять лет назад: полноватый, круглолицый, курносый. Яшка до сих пор был крепкого телосложения, но заметно стройнее, чем прежде, круглое лицо вытянулось — он стал довольно симпатичным парнем.

— Яшка, — без обиняков спросила Мила, — почему ты не скажешь Белке, что она тебе нравится?

Берман вскинул на нее удивленный взгляд и несколько секунд только моргал, словно застигнутый врасплох. Когда Яшка опустил глаза, Мила увидела, как он густо покраснел.

— Но ей ведь нравится Нобиль, — негромко ответил Яшка.

Мила пожала плечами и возразила:

— Ты ведь даже не пробовал ей признаться. Если бы она узнала…

Яшка вдруг перебил ее, отрицательно покачав головой.

— Нет!

— Почему? — удивилась Мила.

— Потому что… нельзя ведь ждать, что кто-то будет любить тебя ни за что, — сказал Яшка. — Нобиль, он… Я же видел его в суде. Он действительно потрясающий. Им не зря восхищаются. И Беляна, она… тоже смотрит на него с восхищением. А я… Что во мне интересного?

— Яшка… — в замешательстве произнесла Мила.

Он вскинул на нее глаза, и Мила от неожиданности потрясенно на него вытаращилась. Его взгляд выражал решимость, какой прежде она никогда в Яшке не замечала.

— Я хочу, чтобы на меня она тоже так смотрела, — твердо сказал он. — Я должен измениться. Должен стать сильнее. Как ты.

— Я? — еще больше удивилась Мила.

— Да, — уверенным кивком головы подтвердил Яшка. — Я наблюдал эти дни со стороны, как ты тренируешься и пытаешься стать сильнее, и понял, что это правильно, что я тоже должен стать сильнее.

Мила какое-то время смотрела на него, потом озадаченно выдохнула.

— Потому что нельзя ждать, что кто-то будет любить тебя ни за что? — задумчиво повторила она Яшкины слова.

Он снова, не колеблясь, кивнул.

— Да. И поэтому… Можно я буду тренироваться вместе с тобой?

Мила поморгала, немного огорошенная его просьбой.

— Ну… ведь тебе кто-то нужен? — продолжал Яшка. — Я имею в виду… напарник. Во многих приемах и чарах в одиночку практиковаться невозможно, значит…

Яшка вдруг прервал сбивчивый поток слов, закрыл глаза и сделал глубокий вздох. Потом открыл их и посмотрел ей прямо в глаза.

— Я тоже хочу стать сильнее. Давай вместе?

Мила хмыкнула и улыбнулась, подумав про себя, насколько сильно Яшка ее только что удивил. Она и не подозревала, что рядом есть человек, который так же отчаянно, как и она, хочет стать сильнее.

— Хорошо, — ответила Мила; Яшкино лицо просияло. — Давай вместе.

Глава 6

Школа для полуночников

Когда они вышли из троллейбуса, падающий на город закат уже окрасил дома, дороги и деревья в матово-оранжевый цвет. Следуя за Виртом, Мила с Ромкой прошли через подземный переход, минуя многоголосый людской поток, обтекающий их со всех сторон. Мила так редко последнее время бывала во Внешнем мире, что уже и забыла, как много здесь людей — намного больше, чем в Троллинбурге.

В день свадьбы Фреди и Платины она почти не видела города — Прозор забрал их с Акулиной возле Ангарского перевала и на своем черном авто перенес прямо к церкви, в которой состоялось венчание. Таким же был и путь обратно. Вирт мог бы поступить так же — ему не составило бы труда телепортировать их троих в нужное место, но он неожиданно заявил, что они поедут на троллейбусе. Ромка, который вместе с родителями жил во Внешнем мире, ворчал от недовольства — в поездке на троллейбусе он не видел никакой необходимости и не понимал, какие причины не позволили Вирту воспользоваться телепортацией. Однако Миле показалось, что никаких особых причин не было — наблюдая на лице Вирта едва заметную улыбку, она подозревала, что в обычных для людей способах передвижения он находил некое своеобразное удовольствие.

Симферополь, согретый теплым сентябрьским солнцем, как ни странно, не навевал ей никаких неприятных воспоминаний о бабушке и ненавистном родственнике, с которыми она жила здесь несколько лет назад. Сейчас встретивший ее город казался ей уютным.

Не разговаривая друг с другом, они шли мимо больших супермаркетов и маленьких прицепов, с которых торговали хлебом, мимо скамеек с пенсионерами и шелестящих под легкими порывами ветра деревьев. Только листва каштанов уже пожелтела и начала опадать — остальные еще купались в зелени, пусть и утратившей уже свою весенне-летнюю яркость.

Трое спутников завернули за угол и вышли на дорогу, уходящую в жилые районы, где дворы тесно лепились друг к другу. В лицо им ударил одиночный порыв ветра, и Мила случайно заметила, как у идущего впереди нее Вирта на миг обнажились остроконечные уши, когда ветер поднял в воздух его волосы.

Она быстро огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что никто из прохожих этого не заметил. Мила облегченно выдохнула, обнаружив, что идущие им навстречу люди не смотрят на них.

— Вирт, неужели ты не мог надеть что-нибудь на голову? — недовольным тоном спросила она, улучив момент, когда рядом с ними не было посторонних.

— Слишком жарко для головного убора, — непринужденно откликнулся он.

— А если кто-нибудь увидит твои уши? — с укором прошептала она.

— Тогда они подумают, что у этого парня мутация и он вырос в экологически неблагоприятном районе, — беззаботно ответил вместо Вирта Ромка. — Ну, знаешь… У некоторых людей шесть пальцев на руках, а у этого — странные уши.

Вирт рассмеялся.

— Слышала? — с улыбкой бросил он Миле через плечо. — Господин умник говорит, что не о чем волноваться.

Мила вздохнула, сдаваясь. В конце концов, если Вирт сам не беспокоится о том, что кто-то может разглядеть особенности его внешнего облика, то с какой стати переживать ей?

— Какой адрес? — спросил Ромка, разглядывая тесно прижавшиеся друг к другу боками пятиэтажки.

— Улица Ростовская, дом шесть «б», шестой подъезд, — ответил Вирт.

Ромка повернул голову и воскликнул:

— О! Так вот же он!

— Мы к нему и идем, — заметил Вирт.

— Постой, — опомнился Ромка, — ты сказал — шестой подъезд? Вход в пространственную нору находится в подъезде жилого дома?

Только по приезде в Симферополь Вирт наконец объяснил им, что Дуат, как и Таврика, находится в мире По-Ту-Сторону. Это была одна из многочисленных небольших пространственных нор, ко входу в которую и вел их сейчас Вирт.

— Не оправдываешь гордого звания господина умника, господин умник. — Он бросил на Ромку насмешливый взгляд через плечо. — Мог бы и догадаться, что вход в пространственную нору Дуата появился намного раньше, чем был построен этот дом.

Ромка недовольно поморщился.

— Между прочим, я просил меня так не называть.

— Просил? Разве? — иронично бросил Вирт.

— Это твоя вина. — Ромка одарил Милу обвинительным взглядом.

— А что сразу я? — возмутилась она.

— Ты первая сказала это дурацкое «господин умник»! А этот, — Ромка ткнул пальцем в спину Вирта, — подхватил и достает меня теперь.

— У «этого», между прочим, имя есть, — с улыбкой в голосе напомнил Вирт. — Невежливый ты… — Он словно нарочно сделал паузу и добавил: — Господин умник.

— Видишь?! — ощетинился на Милу Ромка.

Мила устало выдохнула. С той встречи в августе, когда они вдвоем с Ромкой пришли в контору «Титул и Нобиль» по совету Буффонади, у Вирта появилась привычка по любому поводу поддразнивать Ромку. Лапшин, непривыкший к такому отношению — ведь никому и никогда не приходило в голову иронизировать над ним, — не знал, как на это реагировать, и злился, словно обиженный ребенок.

— Так что ты хотел рассказать об этом доме? — напомнила Мила Вирту, стремясь вернуть разговор в более мирное русло.

Пятиэтажный жилой дом под номером «66» растянулся по улице Ростовской, как длинная гусеница. В нем было не меньше восьми подъездов, выходящих в огромный тенистый двор, заросший каштанами, вишнями и тополями. Направляясь вдоль фасада дома, ребята отсчитывали подъезды, чтобы не пройти мимо нужного.

— Дуат существует двести лет, — на ходу говорил Вирт, — а этому дому не больше полувека — младенец, каким бы ветхим он ни выглядел. Впрочем, по сравнению с директором и учителями школы вампиров, даже Дуат — новорожденное дитя. По слухам, многие из них живут на этой земле не одну сотню лет.

— Пятый, — вслух произнесла Мила, минуя очередной подъезд. — Следующий — наш.

— Может быть, в своем дневнике Терас Квит говорил о ком-то из них? — не обращаясь ни к кому конкретно, а скорее рассуждая вслух, предположил Ромка.

— Любой из них может оказаться тем, кого мы ищем, — согласился Вирт и остановился. — Мы пришли.

Вслед за ним Мила с Ромкой подошли к крыльцу и остановились перед тяжелой металлической дверью с кодовым замком.

— Ты знаешь код? — спросила у Вирта Мила.

— Зачем он мне?

Вирт щелкнул пальцами и произнес «Апертус!». Мила даже слегка округлила глаза от неожиданности, когда увидела, что кнопки под номерами три, пять и семь на кодовом замке словно вдавила чья-то невидимая рука. Тотчас дверь с тихим щелчком приоткрылась.

— А я и не знала, что заклинания работают даже с такими замками.

— Прошу, — сказал Вирт, открывая перед ребятами дверь.

Втроем они вошли в подъезд. По короткой пятиступенчатой лестнице поднялись на площадку. Здесь было четыре квартиры. Чуть дальше с одной стороны поднималась лестница, ведущая на второй этаж, а с другой была еще одна лестница всего в несколько ступеней, и вела она вниз — к наполовину застекленной деревянной двери. Мила заинтересованно хмыкнула — вход в этот подъезд был сквозным. Входишь с фасада дома — выходишь с обратной стороны.

— Когда строили этот дом, — произнес Вирт, минуя бронированные двери квартир и направляясь к ведущей вниз лестнице, — этого выхода в планах не было. Но так уж получилось, что именно в этом месте находился вход в Дуат, поэтому вампиры, используя свои методы влияния, поспособствовали тому, чтобы на плане строительства появилась эта дверь.

— Методы влияния? — переспросила Мила.

— Гипноз, конечно, — вместо Вирта ответил Ромка. — Забыла? У вампиров очень сильная способность к гипнозу.

— То есть это и есть вход в Дуат? — уточнила Мила, когда они втроем спустились по лестнице и остановились в нескольких шагах от старой двери с осыпавшейся краской, оголившей сухие дверные доски, и мутными, запыленными стеклами, за которыми виднелся густо заросший деревьями и кустарниками участок позади дома.

— Да, — ответил Вирт, — эта дверь ведет в Дуат.

— А как же эти? — спросил Ромка, большим пальцем указав себе за спину.

— Жильцы? — уточнил Вирт и пояснил: — Люди не видят эту дверь, она зачарована. Маги всегда заботились о секретности, поэтому помогли вампирам скрыть вход в Дуат от простых смертных. Не знаю, что видят жильцы этого дома вместо двери. Возможно, для них это выглядит как самая обычная стена. Ну что? — спросил он, оглядываясь на своих спутников через плечо. — Готовы?

Мила посмотрела сквозь пыльные стекла на улицу: качающиеся от порывов ветра корявые ветки, заблудившийся в зеленой листве оранжевый свет вечернего солнца, едва угадываемые за густыми зарослями деревьев очертания проехавшей мимо машины — самый обычный пейзаж жилого района, каких множество в Симферополе. Но что на самом деле скрывается за этой дверью?

— Пошли, — сказала Мила.

Вирт открыл дверь, и вслед за ним Мила с Ромкой шагнули на улицу.

* * *

Вокруг царили глубокие сумерки. В первый момент Миле показалось, что она попала в городской парк. От того места, где они стояли, убегало три дорожки, окаймленные по обеим сторонам невысокими деревьями. Одна из дорожек вела к озеру, посреди которого даже в вечернем полумраке виднелся небольшой круглый остров. Впрочем, насчет сумерек Мила ошиблась — она осознала это почти сразу. Небо над их головами было чернильно-черным, без звезд. И все же здесь было довольно светло из-за сияющих желтоватым светом фонарей, которые вереницами тянулись вдоль вымощенных брусчаткой дорожек. В Дуате, как и в Алидаде, всегда была ночь, поэтому фонари здесь, скорее всего, никогда не гасли.

Не удержавшись, Мила обернулась назад. На этом круглом пятачке находился вход в пространственную нору, и Миле было любопытно, как же он выглядит. Но что бы она ни рассчитывала увидеть: пустоту, стену, дверь во Внешний мир — за ее спиной не было ничего необычного, только парковые дорожки, высокие деревья и фонари.

— Эй, посмотрите, какая луна, — восхищенно произнес Ромка.

Мила подняла голову и посмотрела туда, куда был устремлен взгляд ее друга. Она помнила, что в Алидаде луна казалась бесформенным блеклым пятном на черном фоне — словно размытый водой акварельный рисунок. Но здесь, в Дуате, к непередаваемому удивлению Милы, все было иначе.

С темно-фиолетового неба на них смотрело зловещее кроваво-красное ночное око.

— Нет, все-таки… здесь все не так, как в Алидаде, — заворожённо глядя на красную луну, произнесла Мила.

— Это место как будто специально создано для вампиров, верно? — с улыбкой спросил Вирт.

Выбрав одну из парковых дорожек, он повел за собой Милу с Ромкой. Они шли вперед мимо желтых фонарей с сияющими, до блеска вымытыми стеклянными плафонами, мимо изящных скамеек, словно доставленных сюда прямиком из какого-нибудь дворцового парка, мимо деревьев, посаженных на равном, будто бы идеально рассчитанном, расстоянии друг от друга. В этом месте царили строгость и изысканность.

Вымощенная брусчаткой дорожка привела их к высоким воротам. Кованые со сложным узором створки были распахнуты, словно приглашали гостей. Трое спутников миновали ворота и направились к вырастающему впереди строению. На ходу Мила вглядывалась в его очертания.

Школа Дуат ничем не напоминала Думгрот. Трехэтажное здание, в котором располагалась альма-матер вампиров, выглядело светлым пятном на фоне ночи: белые каменные стены, большой арочный проход в центральной части фасада, возвышающиеся над зданием угловатые башни по краям, высокие прямоугольные окна. Но, несмотря на белизну стен, Дуат показался Миле мрачным и неприветливым.

Пройдя под аркой, они очутились в просторном внутреннем дворике. В самом центре тихо журчал фонтан с небольшой статуей в виде полуобнаженной женской фигуры. Вокруг треугольных газонов стояли скамейки, а между ними пролегали и перекрещивались между собой многочисленные дорожки. Вдоль первого этажа тянулась замкнутая аркада — воображение Милы тотчас начало нашептывать ей, что из темноты арок за ними наблюдает множество голодных, налитых кровью вампирских глаз.

— Мы на месте, — констатировал Ромка. — Что дальше?

— Дальше, — ответила Мила, — нам нужно найти пчелу. Что бы это ни означало.

Она вытащила спрятанный под курткой дневник Тераса.

— Ты взяла его с собой? — удивился Ромка.

Мила озадаченно посмотрела на тетрадь в коричневой кожаной обложке.

— Угу. Сама не знаю, зачем. Просто было такое чувство, что он мне понадобится.

— Будешь отбиваться им от вампиров? — скептически нахмурившись, пошутил Ромка.

— Скорее всего, дело не в этом, — произнес Вирт, с интересом глядя на дневник, словно заметил в нем что-то, чего не видел прежде. — Сдается мне, эта тетрадка не просто дневник и содержит в себе не только чернильные строчки.

Он сделал глубокий вздох и посмотрел по сторонам.

— Здесь есть два входа, слева и справа, — сказал Вирт. — Будем ходить толпой — привлечем много внимания, поэтому лучше разделиться. Пойду-ка я направо.

Он вдруг весело улыбнулся.

— «Иди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что» — мастак он был загадывать загадки, этот Терас Квит.

Мила еще раз посмотрела на тетрадку в своих руках.

— Возможно, — согласилась она, — но у меня почему-то такое ощущение, что мы пришли куда надо. — И, подражая Вирту, добавила с решительным кивком головы: — Пойду-ка я налево.

— А мне что делать? — спросил Ромка.

— Будет лучше всего, если ты останешься здесь, — ответил Вирт и усмехнулся. — Услышишь крики о помощи — беги спасать.

— Издеваешься? — хмуро покосился на него Ромка.

— Это твое наказание, — невозмутимо улыбнулся Вирт. — Ты ведь пошел с нами просто потому, что тебе было скучно — не лучшая из причин.

С этими словами Вирт развернулся и направился к веренице арок с правой стороны внутреннего дворика. Мила посмотрела на Ромку, злого и обиженного.

— Ну… э-э-э… — сказала она ему, — услышишь крики о помощи…

Ромка стрельнул в нее гневным взглядом, и Мила, решив, что шутка затянулась и чревата последствиями, поспешила ретироваться.

— Я пошла.

Ее глаза успели привыкнуть к темноте внутреннего дворика Дуата, поэтому дверь она увидела издалека: высокую, двустворчатую, с ручкой в виде раскинувшей крылья летучей мыши. Взявшись за одно крыло, которое, как и следовало ожидать, оказалось металлическим, а не кожистым, Мила потянула на себя одну из створок и переступила порог.

Почему-то, думая всю неделю о Дуате, Мила представляла себе коридоры, запруженные молодыми вампирами. В ее воображении они сверкали налитыми кровью глазами, обнажали клыки и шушукались при ее появлении. Однако на деле все оказалось намного проще — коридоры Дуата были пусты.

Слушая, как гулко звучат в тишине ее шаги, Мила шла мимо вереницы закрытых дверей. Возможно, именно сейчас в школе вампиров проходил урок, поэтому ей не встретился до сих пор ни один вампир. Или же, наоборот, уроки даже не начинались, а для вампиров Дуата еще не наступило время бодрствования. Во Внешнем мире солнце еще не село, но, откровенно говоря, Мила понятия не имела, когда вампиры просыпаются здесь — в месте, где заката и рассвета просто не существует, где царит бесконечная ночь.

Проходя по пустому коридору мимо закрытых классов, Мила бросила взгляд в сторону окна. Увиденное заставило ее остановиться и подойти к окну ближе. Во внутреннем дворике Дуата, возле фонтана, стоял Ромка. Он рассматривал статую фонтана — полуобнаженную женскую фигуру с распущенными длинными волосами. Но вовсе не Ромкин интерес к статуе вынудил Милу остановиться. К Лапшину со спины приближались трое школьников: девушка и два парня. Судя по всему, это и были студенты Дуата — первые вампиры, которых Мила здесь увидела.

— Это Никта — богиня ночи, — сквозь приоткрытые створки окна услышала Мила мелодичный голос девушки.

Ромка обернулся и посмотрел на подошедших к нему ребят. Мила видела, как его глаза остановились на лице девушки.

— Спасибо, что просветила, — улыбнулся ей Лапшин; для Милы было немного необычно смотреть со стороны, как ее друг общается с посторонней девушкой — незнакомый взгляд и интонация в голосе. Кажется, это называется… флирт?

— Не за что, — ответила девушка, с улыбкой подходя к Ромке ближе. — Могу тебе еще что-нибудь рассказать о нашей школе. Хочешь?

Заметив, что спутники девушки отошли в сторону и сели на бортик фонтана, Мила проследила за ними взглядом. Их лица, освещенные светом фонарей, удивили ее так сильно, что она вмиг перестала прислушиваться к разговору Лапшина и девушки-вампирши. Бронзовые волосы, высокие скулы, острые подбородки — эти двое парней были копией друг друга.

— Вампиры-близнецы? — потрясенно прошептала вслух Мила.

Братья поглядывали в сторону своей подруги и Лапшина. Их взгляды и улыбки почему-то насторожили Милу. Она снова посмотрела на Ромку и нахмурилась. Девушка-вампирша стояла к Лапшину подозрительно близко, а выражение Ромкиного лица показалось Миле каким-то отсутствующим: исчезла улыбка, глаза стали словно стеклянными. Недоумение Милы длилось лишь долю секунды. Молниеносно вспомнив, что вампиры владеют способностью к гипнозу, она резко потянулась к оконной раме, чтобы распахнуть ее настежь и предупредить друга об опасности.

«Забыла? У вампиров очень сильная способность к гипнозу», — всплыли в памяти Милы недавние слова Ромки.

«Забыла-забыла… — мысленно передразнила она Лапшина и с негодованием подумала: — Это кто тут забыл, стоило только смазливую вампирскую девчонку увидеть?!»

У нее не осталось сомнений, что девушка-вампирша собиралась позавтракать Ромкиной кровью. Но не успела Мила дотронуться до оконной рамы, как неизвестно откуда раздался знакомый голос:

— Вас разве не учили, что питаться гостями — это невежливо?

Из густой темноты одной из арок вышел Вирт. Мила облегченно выдохнула, заметив, как девушка отступила и, пятясь, отошла от Ромки подальше. Близнецы, поднявшись с бортика фонтана, встали рядом с ней — две пары одинаковых глаз смотрели на Вирта без неприязни, но настороженно.

Приблизившись к Ромке, Вирт поднял руку и щелкнул пальцами перед его лицом. Лапшин вздрогнул. Его взгляд стал осмысленным. С удивлением посмотрев сначала на девушку, держащуюся в стороне, потом на Вирта, он спросил:

— А… откуда ты взялся?

Вирт похлопал Ромку по плечу и улыбнулся. Решив, что Лапшину уже больше ничего не угрожает, когда рядом Вирт, Мила покачала головой, возмущаясь про себя Ромкиным легкомыслием, и отвернулась от окна с намерением продолжить свои поиски.

Миновав коридор, она завернула за угол, где уходила вперед еще одна вереница закрытых классов. Мила уже собиралась продолжить путь, как краем глаза уловила какое-то движение справа. Она повернула голову — на площадке между лестничными пролетами стоял черноволосый мальчик лет десяти, не больше. Одет он, судя по всему, был в школьную форму Дуата: черный костюм с красной вышивкой по краям и матовыми пуговицами того же кровавого цвета. Мальчик смотрел на Милу неподвижным взглядом, который почему-то показался ей тяжелым и немного жутковатым. Наверное, из-за того, что глядящие на нее глаза словно светились изнутри размеренно пульсирующим алым сиянием.

Уже во второй раз в Дуате Мила испытала что-то сродни шоку. Минуту назад она видела близнецов-вампиров, теперь прямо перед ней, всего в десяти шагах, стоял ребенок-вампир.

Мальчик тем временем отвернулся от Милы, словно утратив к ней интерес, и неторопливо стал спускаться вниз по лестнице. Провожая его взглядом, Мила поймала себя на мысли, что этот ребенок показался ей гораздо более пугающим, чем та троица, от которой Вирт только что спас Лапшина.

— Он уже никогда не вырастет, — внезапно раздался позади Милы незнакомый голос.

Дернувшись от неожиданности, она резко обернулась. Возле одного из закрытых классов стоял, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди, парень — на вид ровесник Милы.

Одет он был точно так же, как и недавний мальчик. Вблизи Миле показалось, что форма Дуата выглядит на удивление нарядной, несмотря на черный цвет. Стоящий перед Милой парень, казалось, только что ушел с какого-то торжества. На его груди она заметила вышитую красным большую букву «К» — похоже, в школе вампиров, как и в Думгроте, были кураторы.

— Внутри он будет взрослеть, — продолжил парень, делая вид, что не замечает, как Мила разглядывает его, — а внешне навсегда останется ребенком.

Несколько секунд Мила молчала, не зная, что сказать. Парень-вампир смотрел на нее выжидающе — в раскосых, миндалевидных глазах мелькали красные всполохи. Он словно ждал от нее ответа.

— И зачем ты мне это говоришь? — наконец осторожно спросила Мила.

Парень оторвал спину от стены и размеренным шагом двинулся в ее сторону.

— Что вы здесь делаете? — спокойно, без какой-либо враждебности в голосе, спросил он. — Ты и те двое.

— Кое-что ищем, — ответила Мила, не делая попыток отступить, хотя ей совсем не хотелось, чтобы вампир приближался к ней.

Словно почувствовав это, куратор Дуата остановился от нее в пяти шагах. Невольно Мила обратила внимание на его волосы — рыжие, как и у нее. Однако, в отличие от Милы, цвет волос, похоже, не был для него источником огорчений. Наверняка до того, как он стал вампиром, с этими раскосыми, миндалевидными глазами и красивым лицом, ему так часто приходилось выслушивать признания в любви, что они давным-давно смертельно ему наскучили, про себя подумала Мила. Но сейчас она видела в нем прежде всего вампира — существо слишком опасное, чтобы обманываться его внешностью.

— То, что вы ищете, находится в Дуате? Ты уверена? — спросил он.

Мила кивнула.

— То, что нам нужно, должно быть здесь.

Миндалевидные глаза едва заметно сузились. Мила про себя удивилась тому, как долго вампиры могли не мигать — наверное, целую вечность. Этот нечеловечески застывший взгляд с кровавыми всполохами заставлял ее нервничать.

— Я спрашиваю об этом потому, что Дуат — не лучшее место для прогулок, — все так же спокойно объяснил рыжеволосый; несмотря на интонацию, Мила каким-то образом почувствовала, что поведение вампира неуловимо изменилось.

Однако никакого преимущества ей это не дало. Она не успела даже вздрогнуть — и в следующую секунду он уже стоял рядом с ней. Сердце Милы сначала остановилось, потом громко и часто забилось в грудной клетке. Она совершенно не заметила его перемещения!

— Видишь, ты поранилась, — вежливо сказал рыжеволосый, и только тогда Мила осознала, что его прохладные пальцы, не сжимая, придерживают ее руку.

Мила резко вырвалась и отступила на шаг. Почувствовав странное тепло, разливающееся от запястья, посмотрела на кисть руки — вдоль ладони тянулась кровоточащая царапина. Тонкие струйки крови стекали по пальцам. Испугавшись, Мила отступила еще на шаг и недружелюбно уставилась на вампира. Пусть она не успела заметить, как это произошло, но была уверена: царапина — его рук дело.

— Как я и сказал, — все тем же инертным тоном произнес рыжеволосый, хотя его глаза уже пылали алым пламенем голода, — Дуат — небезопасное место для прогулок.

Мила вдруг почувствовала необъяснимую уверенность в том, что рыжеволосый ошибается — ей не угрожала с его стороны никакая опасность.

— Неправда, — возразила она, — в первый раз ты сказал не так.

Вампир едва заметно склонил голову.

— Ты слишком смелая, — ровным голосом, словно воспитатель, поучающий ребенка, ответил он. — Это плохо.

Вампир снова двинулся к ней, сокращая расстояние между ними. В этот раз Мила уже не сомневалась в его намерениях. Однако сделав шаг, он остановился. В слегка озадаченных миндалевидных глазах бушующее алое пламя стремительно превращалось в робкие красные всполохи. Он разглядывал ее несколько секунд, потом заметил:

— В тебе есть что-то пугающее, ты знаешь об этом?

«Танцуй, пугало, танцуй», — подумала Мила, догадавшись, что отпугнуло вампира, а вслух ответила:

— Если это комплимент, то могу вернуть обратно. Ты его… больше заслуживаешь.

Лицо рыжеволосого внезапно изменилось — он впервые улыбнулся, одновременно обнажив удлиненные по сравнению с человеческими верхние клыки. Миле показалось, он хотел что-то сказать, но в этот момент позади нее раздался глубокий и мягкий, как поступь кошачьих лап, голос:

— Позвольте узнать, что привело вас к нам этой ночью… уважаемая гостья?

Мила обернулась. Высокий стройный мужчина со светлыми, аккуратно уложенными короткими волосами смотрел на нее с вежливым интересом. Глаза за тонкими стеклами в изящной оправе очков были багряно-карими — цвета густой темной крови.

Вместо ответа Мила невольно скользнула взглядом по его одежде — уж слишком заметным был контраст с нарядной формой учеников Дуата. Мужчина был одет в простые темные брюки, светлую рубашку и кофейного цвета жакет поверх нее. Он стоял, скрестив руки на груди. Когда взгляд Милы остановился на длинных белых пальцах, лежащих на левом предплечье, она изумленно вздрогнула, а пульс ее учащенно забился — на среднем пальце стоящего перед ней вампира красовался перстень с янтарем. А внутри золотисто-медового камня неподвижно застыла…

«Пчела!» — пронеслось в голове Милы, но она не успела никак отреагировать, потому что на лице вампира появилось странное выражение.

Нахмурив светлые брови, он смотрел на ее руки.

— Эта тетрадь, — произнес вампир и, подняв багряные глаза, посмотрел Миле в лицо. — Откуда она у вас?

Мила сначала не поняла, о чем он говорит, но уже мгновение спустя снова взволнованно вздрогнула — почувствовав пальцами шершавую кожу, она вспомнила, что держит в руках дневник Тераса.

— Она вам знакома? — без экивоков спросила Мила.

Вампир склонил голову набок, с интересом разглядывая гостью, потом лицо его разгладилось, а на бледных губах появилась вежливая улыбка.

— Я думаю, мы не с той стороны подошли к нашему знакомству, — произнес он. — Разрешите представиться: мое имя Константин Фуна. Я директор школы Дуат. Буду рад узнать ваше имя, уважаемая гостья.

Мила на миг растерялась, но тут же ответила:

— Мила Рудик.

Вампир чуть склонил голову.

— Очень приятно, госпожа Рудик. Позволю себе предположить, что вы и ваши спутники пришли сюда по делу?

— Да, — без колебаний подтвердила Мила.

— В таком случае, не изволите ли пройти в мой кабинет? — Он сделал приглашающий жест рукой. — Я окажу вам любую помощь, какая вам потребуется.

Мила колебалась. Этот взрослый вампир, казалось, был настроен дружелюбно, но что-то в его внешнем виде ее настораживало. Однако выбора у нее не было — он носил перстень с пчелой в янтаре, значит, она пришла сюда для встречи именно с ним.

— Мои спутники… — начала было Мила, но Константин Фуна перебил ее.

— Их проводят в мой кабинет.

Он едва заметно кивнул все еще стоящему в стороне рыжеволосому вампиру, и тот, подчинившись молчаливому приказу, тотчас исчез на лестнице.

Директор Дуата снова бросил взгляд на руку Милы, но не на правую, в которой была зажата тетрадь Тераса, а на левую. Достав из кармана брюк носовой платок, он протянул его Миле.

— Перевяжите им ладонь, — невозмутимо посоветовал он. — Запах крови может встревожить моих студентов.

Мила приняла платок, но при этом одарила директора Дуата хмурым взглядом, словно давая понять, что ее вины в этом не будет. Константин Фуна улыбнулся уголками рта.

— Я приношу извинения за своего ученика, — сказал он, пока Мила закрывала платком кровоточащую царапину. — Но подозреваю, что на самом деле у него были добрые намерения.

— Он поранил меня, — со скепсисом напомнила ему Мила.

— Скорее всего, таким способом он хотел отпугнуть вас и заставить поскорее уйти, — пояснил Константин Фуна. — Вот-вот прозвенит звонок с первого урока. Я надеюсь, вы понимаете, что это значит?

Мила кашлянула, но не ответила. Еще бы ей не понимать. Коридоры заполнятся вампирами, и все будет, как она себе представляла, — шушуканье и голодные взгляды в ее сторону.

Константин Фуна тем временем сделал приглашающий жест рукой в сторону лестницы.

— Прошу за мной, — сказал он. — Мой кабинет находится этажом выше.

* * *

Окно, возле которого в кабинете Константина Фуны сидела Мила, выходило не во внутренний дворик, как можно было предположить, а на заднюю сторону Дуата, густо заросшую зеленью. Сквозь кроны деревьев Мила видела узкие дорожки, на обочины которых наползали кустарники и трава. В отличие от ухоженного фасада, территория позади Дуата была словно отдана во власть запустению. Миле почему-то подумалось, что это было сделано вовсе не по недосмотру, а нарочно. Но даже эти заросли освещал желтый свет фонарей.

Вирт и Ромка сидели в креслах рядом с Милой. За дверью директорского кабинета раздавался гомон — студенты-вампиры во время перемены вели себя точно так же, как и думгротцы: разговаривали, смеялись и ходили по коридорам из класса в класс. Константин Фуна, положив руку с янтарем в перстне на столешницу своего письменного стола, переводил взгляд с одного своего гостя на другого и, наконец, остановился на Миле.

— Вас что-то беспокоит, госпожа Рудик? — спросил директор; багряно-карие глаза за прозрачными стеклами очков смотрели на нее с каким-то нечеловеческим, пугающим спокойствием, как будто этот взгляд принадлежал не живому существу, а статуе.

Мила про себя отметила проницательность этого вампира. Он с удивительной точностью угадал ее настроение. В другой раз она промолчала бы, но увиденное в школе Дуат слишком сильно поразило ее. Мила встретила взгляд вампира с неприкрытым упреком.

— Я видела здесь ребенка-вампира и близнецов-вампиров, — произнесла она. — Как это случилось? Это же… ненормально.

Константин Фуна задумчиво отвел взгляд.

— Ребенка сделала вампиром его мать, — ничего не выражающим голосом ответил он. — Мужчина, который в свою очередь обратил ее, не мог предвидеть, что эта женщина окажется неспособна принять иную сущность. Став вампиром, она повредилась рассудком и убила собственного ребенка, перед этим обменявшись с ним кровью.

Прозвучавшие слова заставили Милу почувствовать сильную оторопь. Это было настолько ужасно, что на какое-то время она даже забыла дышать.

— Близнецов обратила одна древняя вампирша просто по прихоти, — продолжал директор. — Ей показалось, что из них получатся хорошие игрушки.

— И их… — выдавила из себя Мила, — не наказали за это?

Глава школы вампиров склонил голову набок — багряно-карие глаза снова глянули на Милу.

— Не стоит так переживать. Разумеется, они были наказаны. А уж каким образом — это не столь важно, не правда ли?

Мила непонимающе нахмурилась, а Вирт рядом с ней вдруг саркастично хмыкнул, словно понял, о чем речь.

— Община вампиров всегда готова принять меры, не так ли?

Константин Фуна посмотрел на него и сдержанно улыбнулся.

— Все, что я мог сделать, это взять на себя заботу о мальчиках, — сказал он, оставив вопрос Вирта без ответа. — Один из корпусов Дуата отведен под общежитие для тех молодых вампиров, которым больше негде жить. Большинство из них не может после обращения оставаться со своей семьей, но при этом они еще не достигли того возраста, когда будут способны позаботиться о себе самостоятельно. А здесь для вампиров созданы все условия. Как и в Алидаде, в Дуате никогда не бывает солнца.

Константин Фуна снова обратился взглядом к Миле.

— Но это не то, что вас интересует, не так ли? — сказал он. — Думаю, я могу спросить, какие дела привели вас сегодня в нашу ночную обитель?

Вирт молчал, и, ощутив на себе взгляд Ромки, Мила указала кивком головы на дневник Тераса в своей руке:

— Вам ведь знакома эта тетрадь, правда? — напрямик спросила у директора Дуата Мила.

— Допустим, — ответил вампир. — Эта тетрадь имеет отношение к причинам вашего визита?

Мила кивнула.

— Здесь написано кое-что о вас, — не таясь, сказала она. — Поэтому мы и пришли.

Константин Фуна сделал глубокий вздох и откинулся на высокую спинку своего стула. Положив руки на подлокотники, он едва заметно кивнул головой.

— Вас привел сюда человек по имени Терас Квит, — внезапно сказал он. — Это так?

— Да, — стремительно ответила Мила; она чувствовала, как при упоминании имени Тераса ее пульс взволнованно участился. — Это его дневник. И он пишет, что вам… что вы можете…

Внезапно растеряв всю свою решимость, Мила усомнилась, может ли она говорить прямо. Константин Фуна, словно заметив ее колебания, улыбнулся.

— Вам не нужно задавать вопросов, — сказал он. — Если вас привел сюда Терас Квит, то мне нетрудно догадаться, в чем состоит ваш интерес.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Вирт.

Директор Дуата на мгновение остановил на нем свой взгляд, потом развел руками — длинные белые пальцы на миг словно распустились в воздухе двумя диковинными Цветками, но Мила тотчас поняла, что это был всего лишь обман зрения.

— Все, что делал Терас Квит, — произнес Константин Фуна, — все, что занимало его мысли и служило мотивом для его поступков, сводилось в конечном итоге к одному-единственному имени — Ворант.

Мила задержала дыхание, словно боясь спугнуть то, за чем пришла сюда.

— Терас был одержим этим именем, — продолжал вампир. — Он полностью посвятил себя поиску знаний о магическом роде Ворантов.

Багряный взгляд Константина Фуны снова остановился на Миле.

— Тетрадь в ваших руках вынуждает меня задать вам вопрос: имеете ли вы какое-либо отношение к Терасу Квиту?

— Нет, — честно ответила Мила, решив, что не стоит даже пытаться обманывать этого проницательного вампира, это может выйти ей боком. — Но человек, который дал мне эту тетрадь, — имеет.

— Дал? — с улыбкой уточнил директор Дуата.

— Я получила ее в дар от ее владельца, — сохраняя спокойствие, объяснила Мила.

Константин Фуна кивнул, словно ему достаточно было ее слов и он не нуждался в доказательствах.

— Значит, теперь вы — владелица этой тетради, — резюмировал он.

Мила кивнула — так и было, ведь Бледо отдал ей дневник своего отца насовсем и отказался иметь с ним что-то общее.

— Хорошо, — произнес вампир. — В таком случае я расскажу вам историю. Хотите ли вы ее выслушать?

«Приоткрыть дверь в прошлое Ворантов может… Пчела в янтарном улье пьет красный мед», — возникла в памяти Милы строчка из дневника Тераса.

— Да, — вслух сказала она, замерев в нетерпении.

ИСТОРИЯ, КОТОРУЮ РАССКАЗАЛ КОНСТАНТИН ФУНА

Когда-то очень давно Думгрот называли Крепостью Шести Адептов. Тогда замок и поселения вокруг него окружали высокие крепостные стены. Они давно разрушены, а поселение магов превратилось в город, которому дали название Троллинбург. Сейчас от крепости остался только замок.

Именно в то время первые правители Таврики решили взять себе учеников, потому что они старели и не хотели, чтобы их знания бесследно исчезли. Последним учеником правителей стал никому не известный ребенок — мальчик-сирота. Он появился в крепости неведомо откуда: один, грязный и оборванный — и заявил, что хочет стать магом. Этот странный ребенок обладал огромной силой, в два раза превышающей силу мальчиков-магов его возраста и даже многих взрослых колдунов. К тому времени только один из трех правителей еще не выбрал себе ученика — Славянин. Когда он увидел этого ребенка, ему хватило лишь взгляда, чтобы принять решение. Он подошел к мальчику, потрепал по голове и увел за собой в замок. После этого стало понятно, что последний ученик выбран. Этого мальчика звали Лукой.

Древиш, Тавр и Славянин обладали невероятным могуществом. Считалось, что они владеют неким тайным знанием, а так как предполагалось, что свои знания правители передают ученикам, то обитателей Думгрота стали называть шестью адептами, и Лукой был самым младшим из них.

Тогда еще, будучи сначала ребенком, потом юношей, он был просто Лукоем — другого имени у него не было. И лишь позже, когда ученик Славянина повзрослел, он взял себе второе имя — Ворант. По своим силам и способностям он намного превосходил учеников Древиша и Тавра, но никогда не пытался соревноваться с ними, чтобы доказать свое превосходство. Этот юноша всегда был замкнутым и нелюдимым. Однако в случае нужды он легко находил общий язык с кем угодно — его нельзя было назвать ни скромным, ни робким. Наверное, из-за этого казалось, что юному колдуну просто никто не нужен — проводя время в одиночестве, он выглядел довольным.

Однако двое других учеников правителей его отчужденность воспринимали как оскорбление, принимая ее за надменность. Уязвленные его отношением, однажды они прямо спросили его, не сторонится ли он их потому, что считает себя выше их. На что Лукой равнодушно и отстраненно ответил:

— Это правда — вы не ровня мне.

Тогда, уязвленные в своей гордыне, они, а вместе с ними еще несколько молодых магов из крепости, решили проучить его. Они подстерегли его, когда он отошел довольно далеко от замка, и предложили ему доказать свои слова в схватке. Поддавшись чувствам обиды и зависти, они поступили неблагородно и напали на него все одновременно.

Казалось, что у Лукоя нет шансов противостоять им в одиночку — их было больше, они были старше и опытнее в магии, чем он. Однако ученик Славянина с легкостью отражал все их атаки. Ни заклинания, ни магия стихий, ни призыв духов не помогали молодым магам одолеть его. Лукой был настолько ловок и стремителен, что казалось, будто у него две пары глаз и две пары рук, а слух и обоняние в два раза острее, чем у любого человека.

Молодые маги потерпели поражение в этой схватке, свидетелями которой стали случайно оказавшиеся поблизости крепостные жители. Ученики Тавра и Древиша уходили пристыженные, а Лукой равнодушно смотрел им вслед, словно поединок, из которого он вышел победителем, не имел к нему никакого отношения.

После этого об ученике Славянина поползли слухи. Говорили, что он не человек, потому что человек, будь он хоть трижды магом, не способен быть таким быстрым и чутким, словно дух или нечисть. Все, кто видел эту схватку, и все, кто слышал о ней из вторых уст, соглашались, что ученик Славянина владеет какой-то таинственной силой. Однако достаточно было хоть один раз взглянуть на этого отчужденного юношу, чтобы стало понятно — какова бы ни была природа его силы и как бы она ему ни досталась, об этом он не расскажет никому.

— Свидетелем того неравного поединка я был лично, — сказал Константин Фуна. — Остальное слышал из рассказов, которые передавались тогда из уст в уста.

Мила не мигая смотрела на директора Дуата и никак не могла решить, что потрясло ее больше: рассказ о том, что предка Многолика, основателя рода Ворантов, звали Лукоем, или тот факт, что сидящий перед ней вампир жил в те времена, а значит, сейчас ему должно быть более тысячи лет.

Голос Константина Фуны уже давно смолк, но никто не издавал ни звука — молчание затянулось. Мила прокручивала у себя в голове все, что сейчас услышала. Теперь она понимала, что имел в виду Терас, когда писал:

Возможно, ответ на этот вопрос был простым: молодой Игнатий наверняка вырос на легендах об основателе рода Ворантов, и не исключено, что поначалу он решил взять имя своего знаменитого предка из желания подражать ему, а потом просто привык откликаться на имя «Лукой».

Гораздо больше ее взволновал рассказ о таинственной силе первого Воранта. Той же непостижимой силой обладал и Многолик. Мила не знала ни одного мага, который мог бы сравниться с ним. Так было еще до того, как руины Харакса наделили Многолика силой, превосходящей его собственную во много раз. Даже Терас в своем дневнике отмечал, что Лукой необычайно силен в магии. А ведь тогда человек по имени Игнатий Ворант был лишь подростком.

Откуда у Многолика еще с юных лет такое могущество? Вот на какой вопрос Мила хотела бы найти ответ.

— Почему вы рассказали нам эту историю? — услышала она голос Вирта и невольно отвлеклась от своих размышлений.

Мила подняла глаза как раз в тот момент, когда Константин Фуна скользнул взглядом по тетради в ее руках.

— Это моя часть сделки, — ответил он. — Терас Квит создал для меня амулет из особого сплава металлов, с которым я могу выходить на солнце. Оно по-прежнему причиняет мне боль, но с этим амулетом мне не грозит смерть — солнечные лучи не испепелят меня. Вещи, подобные этому амулету, способны создавать только выдающиеся алхимики. Взамен я рассказал Терасу все, что знал об ученике Славянина, и пообещал, что если когда-нибудь ко мне придет человек вот с этой тетрадью, — Фуна указал на дневник Тераса, — то я должен буду повторить свой рассказ, ничего не утаив.

Директор Дуата с едва заметным кивком головы на миг прикрыл глаза и улыбнулся.

— Теперь я выполнил свою часть уговора и свободен от обязательств.

Мила задумчиво смотрела на бледное лицо вампира. У нее было странное ощущение, что за тонкими стеклами его очков в оправе изящных дужек что-то скрывается. Сейчас она могла с уверенностью сказать, что Константин Фуна не представляет для них никакой угрозы, но все же что-то в нем по-прежнему ее настораживало.

— Полагаю, мы должны поблагодарить вас за ваш рассказ, господин Фуна, — снова прозвучал голос Вирта.

— В этом нет необходимости, — вежливо отвечал ему директор Дуата. — Я всего лишь выполнил уговор.

Мила прислушалась — за дверью директорского кабинета было тихо. Вероятно, пока они слушали рассказ Константина Фуны, перемена в Дуате закончилась и студенты-вампиры разошлись по классам.

— Спасибо вам, — сказала она, посмотрев на древнего вампира. — Вы нам очень помогли.

Мила встала.

— Но теперь мы пойдем.

В багряно-карих глазах, словно в ответ на ее слова, полыхнуло и погасло ярко-алое пламя. Константин Фуна спокойно улыбнулся ей, но его взгляд словно говорил, что он видит ее насквозь. Однако Мила и не собиралась скрывать, что ей не нравится это место и она не имеет ни малейшего желания здесь задерживаться теперь, когда узнала все, что ей было нужно.

Попрощавшись и заверив директора Дуата, что они найдут выход сами, Вирт и Ромка первыми покинули кабинет. Мила, уже взявшись за дверную ручку, остановилась в дверях и обернулась. Она задержала на директоре Дуата нерешительный взгляд.

— Простите, — неуверенно начала Мила. — Можно у вас спросить?

Константин Фуна улыбнулся уголками рта.

— Конечно.

— Очки, — произнесла Мила. — Вампирам ведь не нужны очки. У них ведь не бывает проблем со зрением?

Его улыбка только на миг коснулась глаз. Константин Фуна хмыкнул и ответил:

— Вы правы, у всех вампиров прекрасное зрение.

— Тогда почему вы…

— Ношу очки? — предупредил ее вопрос директор Дуата. — Вам наверняка известно, что все вампиры обладают способностью к гипнозу. У одних она сильнее, у других — слабее. Моя сила внушения настолько велика, что я могу нечаянно загипнотизировать даже самого древнего вампира. Не говоря уже о людях, будь то маг или простой смертный. А очки — преграда для моих способностей.

Мила почувствовала, как ее глаза округлились от удивления. Она вдруг поняла, что же так настораживало ее во внешности Константина Фуны. Это были его очки, которые подсознательно напомнили ей о Прозоре. Очень сильный телепат, без очков он мог читать мысли окружающих, как открытую книгу, стоило ему только заглянуть человеку в глаза. Но, когда он надевал очки, чужие мысли становились для него недоступными.

Мила в очередной раз почувствовала огромную разницу между миром людей и миром магов. Во Внешнем мире люди носили очки, чтобы лучше видеть то, что их окружало. Существа тайного мира магии носили очки, чтобы скрывать свои необычные и порой опасные способности.

— До свидания, — попрощалась Мила и, получив в ответ вежливый кивок, вышла из кабинета.

* * *

— Вирт, ты же знаешь все законы Триумвирата, — произнесла Мила, когда они шли пустыми коридорами к выходу из Дуата. — Разве вампирам не запрещено создавать себе подобных?

Вирт покачал головой.

— Нет, такого запрета не существует, — ответил он. — Запрещено обращать людей в вампиров без их согласия, а также запрещено обращать детей, умалишенных и тех людей, которые по законам Внешнего мира считаются преступниками.

— Значит, если человек сам захочет стать вампиром… — начал было Ромка, но Вирт завершил его мысль.

— Если ты уже достаточно созрел физически, находишься в своем уме, не нарушал законов Внешнего мира и тебе предложили обращение в вампира — то законы Триумвирата будут немы и слепы.

— Хм, — недовольно проронила Мила, — в этом есть что-то… неправильное.

— Это называется «дать людям свободу выбора», — заметил Вирт. — Каждый сам волен решать, что для него стать вампиром — великое благо бессмертия или проклятая жизнь кровопийцы.

— А кто заботится о тех, кем эти кровопийцы потом будут питаться? — возмутился Ромка.

Вирт усмехнулся.

— Вампирам запрещено убивать людей и доводить их до малокровия. Запрещено пить кровь детей, стариков и людей со слабым здоровьем. Запрещено во время охоты наносить людям физический ущерб.

Мила сглотнула, скривилась и подняла глаза на Вирта.

— Кажется, в законах все предусмотрено, верно? — со скепсисом в голосе спросила она. — Вот только интересно, почему я только что почувствовала себя едой?

— Не волнуйся, вампиры редко пьют кровь магов, — продолжая улыбаться, успокоил ее Вирт.

— Я и не волнуюсь, — возразила Мила. — Хотя, может, и стоило. Совсем недавно здешние милые школьники явно очень хотели провести дегустацию моей и Ромкиной крови.

Идущий рядом с Милой Ромка яростно прорычал.

— Поверить не могу, что эта девчонка так легко меня провела!

Мила только улыбнулась, наблюдая его реакцию. Обычный человек на его месте испугался бы, что едва не стал жертвой вампира. Лапшин же разозлился из-за того, что его пытались обвести вокруг пальца с помощью гипноза. Видимо, Ромка предпочитал быть укушенным, нежели одураченным.

— Они просто еще невоспитанные молодые вампиры, — сказал Вирт. — А Константин Фуна неплохой воспитатель. Он создал эту школу не только для того, чтобы заботиться о своих неоперившихся соплеменниках. Для одного из древнейших вампиров Таврики важно, чтобы вампиры могли здесь жить спокойно. А для этого им всего лишь нужно оставаться незаметными. Это первое и главное правило, которое усваивают ученики школы вампиров.

— Если он видел своими глазами Славянина, — недоверчиво произнесла Мила, тщетно пытаясь представить себе это, — то сколько же ему лет?

— Кто знает? — с усмешкой ответил Вирт. — Возможно, ему больше, чем было бы сейчас Славянину, если бы тот дожил до наших дней.

Глаза Милы невольно поползли на лоб, настолько ее потрясло такое предположение. Однако Ромка был не так впечатлителен, как она.

— Какая разница, сколько лет этому доисторическому памятнику? — возмутился он. — Лучше скажите мне, где мы сегодня переночуем? Транспространственное посольство уже закрыто, а я, между прочим, есть хочу.

— Не волнуйся, — успокоил его Вирт. — Не могу же я оставить вас двоих без еды и крова над головой, раз уж вы под моей опекой.

Как оказалось, говоря о крове, Вирт имел в виду вовсе не скрытое чарами место, вроде дома № 13, где находилась контора «Акулина и Ко», и не какую-нибудь маленькую пространственную нору, обустроенную под жилье, а всего лишь самый обычный гостиничный номер.

Заказав две большие пиццы с грибами, они досыта наелись, после чего больше часа обсуждали все, что услышали от Константина Фуны о первом князе Воранте. В конце концов, устав от разговоров, Мила с Ромкой уснули прямо поверх покрывал, даже не расстилая постелей. Утром, около восьми часов, их разбудил Вирт. В этот раз он не стал предлагать им ехать на троллейбусе, поэтому с его помощью все трое телепортировались из гостиничного номера прямо к Транспространственному посольству, где первыми же дилижансами отправились в Троллинбург.

Глава 7

Сражение на уроке Инверсий

После визита в Дуат Мила снова вернулась к изучению дневника Тераса Квита. Рассказ Константина Фуны, директора школы вампиров, не раскрыл ей ничего, что она могла бы использовать против Многолика. Он лишь прибавил вопросов. Значит, главное, что ей предстояло сделать, это найти ответы.

Одна из записей в дневнике Тераса звучала так:

Мила снова и снова вспоминала слова Константина Фуны:

Она хорошо понимала, почему Терас был так взбудоражен рассказом вампира о юном ученике Славянина, ставшем последним, шестым адептом крепости Думгрот. Мила и сама испытывала те же чувства. Она задавалась вопросом: смог ли Терас в конце концов узнать тайну, о которой так увлеченно писал.

Нарушив данное себе слово — читать дневник последовательно, Мила не выдержала и заглянула в конец. Последняя запись озадачила ее. Мила не смогла понять, что она значит, но в этой записи не было ничего ни о Многолике, ни о его далеком предке. Кажется, Мила была права, когда решила не забегать вперед, боясь, что не поймет, о чем пишет Терас, если не разгадает записи, сделанные ранее. Придя к такому выводу, она вернулась на ту страницу, на которой прервала чтение, и снова начала читать записи по порядку.

Напротив тех мест в записях Тераса, которые, на ее взгляд, заслуживали особо пристального внимания, Мила ставила на полях галочку, чтобы потом обсудить с Виртом и Ромкой. По некоторым причинам изучение дневника продвигалось гораздо медленнее, чем ей бы хотелось. Одной из причин была не проходящая усталость.

Последнее время Мила плохо спала — ее мучили кошмары. Это началось еще весной, после суда ордалий. Ей казалось, что все происшедшее с ней в той комнате со шторами на стенах совсем не беспокоит ее. Она не вспоминала об ордалиях, не думала о них вовсе, но почему-то по ночам, когда она засыпала, они часто приходили в ее сны. Видя их худые костлявые руки, которые тянулись к ней, и слыша их стоны, исполненные нечеловеческих мук, она просыпалась, дрожа от ужаса, и часто после этого уже не могла заснуть.

«Надо потерпеть, — говорила себе Мила. — Когда-нибудь это закончится. Когда-нибудь я совсем забуду этот кошмар, и они перестанут мне сниться».

А второй причиной, из-за которой у Милы оставалось меньше времени на дневник Тераса, были тренировки.

Почти каждый день она упражнялась вместе с Яшкой: либо среди дальних стеллажей в читальном зале, либо в гостиной, когда там было безлюдно. Чтобы усовершенствовать свои навыки в телекинезе, они силой мысли двигали по направлению друг к другу какой-нибудь предмет. Это напоминало перетягивание каната, только наоборот — предмет нужно было не притянуть к себе, а толкнуть его в противника. Однако очень скоро стало ясно, что такой подход не приносит результатов. В большинстве случаев Мила оказывалась сильнее. В итоге книги и продукты из столовой летели в Яшку один за другим, оставляя на его теле синяки.

Наблюдая бесплодные усилия Бермана, помноженные на его неудачи, Мила не выдержала.

— Яшка, ты только не обижайся, но такие тренировки не сделают меня сильнее, — категорично сказала она ему. — Ты каждый раз слишком легко сдаешься. Если это не изменится, я перестану с тобой тренироваться. Это бессмысленно. Я просто топчусь на месте.

Мила оказалась права, когда не стала щадить чувства Яшки и высказалась без экивоков. То ли Берман испугался, что она выполнит свою угрозу, то ли ему стало стыдно все время уступать ей, но в результате сказанные Милой слова подстегнули его прилагать больше усилий. Он по-прежнему часто проигрывал ей, но Мила очень скоро почувствовала, что теперь ей уже не так легко противостоять его мысленному воздействию на предмет.

Упражнения в телекинезе пригодились ей скорее, чем она могла предположить. На первом уроке Инверсий, который им поставили в расписание только во второй половине сентября, профессор Шмигаль, обведя взглядом шестикурсников, сообщил:

— Сегодня вернемся к пройденному материалу. Проверим, не утратили ли вы свои навыки в телекинезе.

Класс удивленно загудел — многие были уверены, что с самого начала учебного года на Инверсиях начнется изучение телепортации. Мила отнеслась к известию равнодушно — благодаря своим тренировкам она не сомневалась, что легко справится с заданием профессора. А вот Белка у нее за спиной страдальчески простонала — видимо, она уже давно, еще с прошлогодних экзаменов, не вспоминала о телекинезе и теперь боялась, что у нее ничего не получится.

— Выходите вперед по несколько человек, — велел профессор Шмигаль. — В центре стопка книг — с ними вы будете работать. Сначала третий ряд.

На свободное пространство между доской и рядами парт вышли белорогие, дружно занимавшие весь ряд вдоль стены.

— Задача простая, — произнес учитель, — снять верхнюю книгу со стопки посредством телекинеза. Начинайте.

Пока шестикурсники Белого рога исполняли задание, студенты двух других факультетов молча наблюдали за ними. Мила видела, как сильно волнуется сидящий за первой партой Яшка. Телекинез до сих пор вызывал у Бермана немалые трудности. Однако вряд ли в данный момент он переживал, что не справится с заданием. Скорее, боялся кого-нибудь нечаянно покалечить, пытаясь переместить книгу. Во время их тренировок этого не случалось только потому, что Яшка был сосредоточен и спокоен, но стоило ему начать волноваться, как он терял контроль над собственной магической силой. Сейчас, перед всем классом, он сильно нервничал — Мила видела это невооруженным взглядом.

Белорогие справились с заданием все, хотя Яна Ясколка смогла снять книгу со стопки только с третьей попытки. Профессор Шмигаль выглядел недовольным и велел ей больше тренироваться в свободное от уроков время. Следующими вышли вперед ученики со второго ряда — четверо златоделов и Ромка с Иларием, занимавшие две последние парты. У обоих меченосцев проблем с заданием не возникло, так же как и у Рема Воронова. А вот у троих златоделов, включая Алюмину, все получилось далеко не сразу. Профессор Шмигаль в этот раз не на шутку разозлился.

— Вы действительно считаете, что сдали экзамен — и можно забросить тренировки на антресоли?! — сверкая инфернальными глазами, возмутился он. — Посмотрите на себя — вы растеряли все свои навыки! Маг должен практиковаться постоянно! Вы учитесь здесь не для того, чтобы сдать экзамены, а для того, чтобы свободно владеть своей силой!

Его гневный голос вибрировал эхом — словно отскакивал от стен и градом ударов сыпался на собравшихся в классе студентов.

— Всем тренироваться! Через две недели проверю каждого! Первый ряд, выходите вперед!

Мила встала из-за парты. Неохотно поднялись сидящие перед ней Яшка и Бледо. Намного смелее их первой направилась в сторону доски Агния Волчек из златоделов. Снова тихонько простонала позади Белка. Мила обернулась к ней как раз в тот момент, когда мимо проходил Лютов. Перехватив его взгляд, она невольно напряглась. Миле пришлось сделать над собой усилие, чтобы последовать за ним. На ходу она мысленно уговаривала себя, что ничего не поделаешь, раз уж на Инверсиях он сидит за последней партой того же ряда.

Шестеро студентов окружили высокую стопку из двух дюжин толстых фолиантов. Пока Агния, вышедшая первой, справлялась с заданием, Мила пыталась побороть нервозность — не оглядываясь, она ощущала, что Лютов стоит у нее прямо за спиной. От такого соседства у нее по спине неприятно бегали мурашки.

— Следующий, — сказал профессор Шмигаль, когда верхний фолиант, подчинившись воле Агнии, слетел со стопки и упал чуть в стороне.

Заметив, что Белка смотрит на стопку книг с паникой, а Яшка от волнения без конца делает глотательные движения, словно пытается протолкнуть застрявший в горле ком, Мила сделала шаг вперед. Сосредоточившись на верхней книге, она мысленно прикоснулась к ней и, прочертив взглядом направление, отправила толстый фолиант в полет к доске. Справившись, Мила выдохнула — телекинез почему-то всегда отнимал у нее много физических сил. Сейчас она всего лишь переместила книгу с помощью мысли, но чувствовала себя так, будто подняла на пятый этаж ведро кирпичей.

— Это все, на что ты способна, Рудик? — насмешливо прозвучал у нее за спиной голос Лютова.

Он сказал это тихо — никто, кроме нее, не должен был услышать, но ей и этого было достаточно. Мила непроизвольно стиснула зубы от раздражения и бросила через плечо яростный взгляд. Лютов ответил ехидной усмешкой. Он перевел взгляд на стопку книг, черные глаза сузились — и в следующий момент фолианты словно сошли с ума: стремительно, один за другим, они слетали со стопки, ударяясь о ближайшую стену, словно невидимый пулемет выстреливал ими, как снарядами.

Мила от изумления широко распахнула глаза. Когда от стопки ничего не осталось и все книги безобразной кучей сбились у стены, в ее ушах какое-то время еще стоял грохот. Не только она была потрясена. Белка, Яшка и Бледо в испуге отступили на шаг назад. Агния удивленно моргала. Мила нахмурилась и опять посмотрела на Лютова — в ответном взгляде читалось нескрываемое превосходство. Она вдруг почувствовала, как ее с головой накрывает горячая волна злости.

«Ах, вот как?! Снова решил продемонстрировать, что ты лучше? — уязвленно подумала она, и тут же собственный внутренний голос с неожиданной для нее одержимостью произнес: — Не уступлю!»

Она устремила свой взгляд к доске, под которой вдоль стены были разбросаны фолианты. Ухватила мыслью первую книгу…

«Это часть моего тела, — внушая себе силой убеждения, мысленно произнесла она. — Просто движение рукой — это легко».

Представляя себе, что книги — продолжение ее самой, Мила двигала их так, как будто поворачивала голову или отводила в сторону руку. По очереди она возвращала книги на место, одну поверх другой, пока перед ней не возникла стопка из двух дюжин фолиантов. Вокруг раздалось несколько восхищенных вздохов.

Справившись, Мила сделала глубокий вздох и тотчас почувствовала, как на миг поплыло перед глазами. Вернуть фолианты обратно далось ей нелегко. С трудом отогнав от себя приступ слабости, она мстительно зыркнула на Лютова.

Тот, глядя на нее, сощурился и, кажется, разозлился. Черные глаза опасно засверкали. Она вдруг услышала резкое «Ж-жух!» и успела повернуть голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как мимо нее со свистом пронесся стул. Мила невольно вздрогнула, когда он ударился о стену с такой силой, что на пол с доски посыпались куски мела. Несколько человек в классе коротко вскрикнули.

Понимание пришло с короткой заминкой: Лютов все это время не отводил от нее взгляда! Как он передвинул стул, даже не глянув на него?! Одной лишь силой мысли? Даже не используя взгляд как проводник?

Это было настолько шокирующе, что Мила на минуту остолбенела, даже не думая в этот раз отвечать на его выпад. Она стояла тяжело дыша, а в голове стучало отбойным молотком: «И я еще пытаюсь с ним тягаться? Да это невозможно! Я просто не могу!»

Но тут же изнутри начала подниматься волна протеста. Не может? И что с того? Это не имеет значения! Даже если она не может — она будет с ним тягаться!

Подняв глаза на Лютова, Мила увидела на его лице высокомерную улыбку. Его заносчивость выводила ее из себя. Она отступила от него на два шага. С этого положения краем глаза Мила видела еще один стул. Хорошо. Пусть она не смотрит на него, но стул находится в поле ее зрения. Она должна попробовать… Нет, она сделает это!

По-прежнему глядя на Лютова, она мысленно потянулась к стулу, в воображении срослась с ним всем своим существом и, вложив в свое намерение всю злость, на которую была способна, швырнула стул прямо в соперника, представляя, что замахивается сжатой в кулак рукой.

Она видела, как стул рванулся к Лютову. Кто-то вскрикнул. Кажется, Агния. Еще несколько человек ахнули. Однако всего в шаге от Лютова стул резко изменил траекторию, создав в воздухе невидимый глазу острый угол, и упал в другой стороне.

Не теряя времени, Мила вновь ухватила стул мыслью и бросила в Лютова. Он опять остановил его, даже не глядя, а в следующую секунду стул уже летел в нее.

«Не уступлю!» — опять раздался в ее голове упрямый внутренний голос.

Направив весь поток воли на стул, она остановила его и вновь с яростью швырнула в Лютова. Однако и в этот раз он не долетел — на полпути его сбила стремительно рванувшая с ближайшего ряда парта. Мила рефлекторно отскочила назад — ей показалось, что парта едва не задела ее.

Взгляды Милы и Лютова скрестились. В его черных глазах всполохами искр плясали вызов и насмешка, и Мила вдруг осознала, что ошиблась — он не злился. Его кажущаяся злость была не чем иным, как желанием во что бы то ни стало одержать над ней верх. И он по-прежнему перемещал предметы, даже не глядя на них — его неуступчивый взгляд все время был прикован к ней! Несмотря на то что его рот был сжат в гримасе упрямства, казалось, что телекинез дается Лютову очень легко — в отличие от Милы.

Она чувствовала себя выжатой: все тело болело, а в ногах неприятными волнами разливалась неутихающая дрожь, словно Мила несколько часов занималась приседаниями. Ей внезапно очень захотелось сесть на пол прямо там, где она стояла. Телекинез всегда давался ей во много раз тяжелее, чем более привычное колдовство с заклинаниями, но даже во время тренировок с Яшкой она не уставала так сильно, как сейчас. Смутно Мила слышала перешептывания, атмосфера вокруг вибрировала напряжением, но ее это почему-то не трогало.

Со стороны рядов послышался раздражающий и словно умноженный в несколько раз звук трения. Тут же раздался чей-то вскрик, а следом — топот, словно те, кто был поблизости, разбегались во все стороны. Мила резко повернула голову и застыла с открытым ртом — все до единой парты в классе ползли по полу в сторону доски. Она быстро посмотрела на Лютова. Его взгляд все так же буравил ее, но Мила не сомневалась — то, что происходило сейчас в классе, делал он. Лютов едко усмехнулся, — он словно забавлялся, заставляя парты двигаться одновременно.

«Силен! До чего же силен!» — пронеслось у нее в голове.

Мила почувствовала отчаяние — ей его не одолеть. Получается, он имеет полное право называть ее слабачкой — разница в силе между ними слишком велика!

Она вдруг словно очнулась — ведь он только что атаковал ее, используя магию! Разве это возможно? Неужели заклинание «Сакраментум», которое наложил на него Гарик, больше не действовало?!

Изнутри у нее поднималась и подступала к горлу волна ужаса. Чувствуя, что задыхается, Мила никак не могла понять, чего она сейчас так сильно испугалась. Лютова? Нет. Конечно же она его не боялась. Даже если он снова сможет навредить ей, это не способно вызвать у нее такого удушающего приступа паники.

Мила вперилась взглядом в Лютова, как будто хотела разглядеть в выражении его лица причины собственного страха, но вместо этого неожиданно увидела кое-что другое — по его вискам стекали капельки пота.

Озарение словно дало ей второе дыхание. Лютов только делал вид, что телекинез дается ему без каких-либо усилий. Он притворялся! А на самом деле сейчас, точно так же, как и она, он был на пределе своих сил!

«Лютов… Ведь ты выдыхаешься. Но все равно ты…»

Мила не видела парт. Она лишь угадывала их смутные очертания где-то на периферии видимости. Искушение повернуть голову и ухватить парты взглядом было велико. Так ей легче было бы сосредоточиться на перемещении. Но это означало признать перед Лютовым, что она слабее. Чего будут стоить все ее усилия, если в итоге она не справится с тем, с чем справляется он?

«Не уступлю!» — в очередной раз произнес упрямый внутренний голос.

Стараясь держать в воображении расположение и внешний вид парт, Мила мысленно срослась с каждой и надавила, заставляя их двинуться обратно. Она не отрывала взгляда от лица Лютова, поэтому сразу заметила, как его глаза на миг удивленно расширились. Они тотчас же сузились снова, и звук трения, невыносимо режущий слух, усилился. Мила не видела, но почувствовала, что парты вновь двигаются в их сторону. Едва справляясь с растерянностью, она надавила еще сильнее. Последовавший за этим грохот оповестил ее о том, что она больше не держит силой мысли все парты в классе — задние под давлением Лютова столкнулись с передними, которые она пыталась отодвинуть назад.

Мила чувствовала, как по ее телу струями стекает пот — пытаться держать в воображении все парты сразу и одновременно не просто передвигать их, но и противодействовать напору Лютова, было до того сложно, что только одно упрямство не позволяло ей сдаться.

Черные глаза напротив превратились в две узкие щели, источающие силу воли, не уступающую ее собственной, а возможно, даже превосходящую ее. Мила продолжала давить на парты, отодвигая их назад. Игнорируя силу, которая противостоит ей. Игнорируя звенящее молчание в классе. Игнорируя напряжение, которым был пропитан воздух вокруг… И в этот самый момент Лютов улыбнулся.

Мила вздрогнула. Она видела, что по его вискам стекают капли пота. Видела, что его руки, сжатые в кулаки, дрожат мелкой дрожью. Но как бы ему ни было тяжело, у него хватало сил улыбаться — улыбкой того, кто уверен в своей силе и своем превосходстве. Тогда как Мила, чувствуя, что больше не может продолжать эту схватку, готова была расплакаться от собственного бессилия.

«Я не слабачка, — словно убеждая, сказала она себе и, уже обращаясь мысленно к Лютову, добавила: — Я тебе не уступлю. Даже если ты сильнее — все равно не уступлю, слышишь?»

Смертельной хваткой вцепившись взглядом в черные глаза Лютова, Мила что было сил сосредоточилась. Восемнадцать парт, по шесть на каждом ряду — она едва угадывала их очертания на границе своего предела видимости. Дотянувшись мысленно до всех парт сразу, Мила с яростью толкнула их.

Назад!

Она видела, как дрогнуло от неожиданности лицо Лютова. Слышала, как скрипящий и противный звук трения взвился ввысь и словно разбился о стены и потолок оглушительным грохотом и криком множества голосов. В тот же миг все звуки смешались у Милы в голове, стремительно превращаясь в слабеющее эхо, а фигура Лютова начала двоиться перед глазами, растворяясь в навалившемся откуда-то сумраке, пока не исчезла совсем.

* * *

Мила открыла глаза и уткнулась взглядом в белый потолок. Моргнула, чувствуя, как от легкого движения век в голову ударило ноющей болью. Поморщилась — и повернула голову. В метре от нее, на кушетке, сидел Лютов, принимая из рук полноватой знахарки стакан с каким-то питьем.

— Пей залпом, — повелительным тоном сказала ему госпожа Мамми.

Лютов послушно опрокинул в себя полстакана темно-красной, как гранатовый сок, жидкости и, отвернувшись, тайком скривился.

— Неужто надеялся, что тебе сладкий сироп подадут? — с ехидцей спросила у него госпожа Мамми, забирая стакан.

Лютов ответил знахарке лениво-безразличным взглядом. Госпожа Мамми на это возмущенно фыркнула и произнесла:

— О как! Не проняло его! Ничего, милый, в следующий раз я уж расстараюсь приготовить тебе зелье попротивнее — так, чтоб уж наверняка проняло!

Она вдруг моргнула и, неожиданно повернувшись, посмотрела на Милу.

— Ну вот, наш второй пациент пришел в сознание.

Мила поежилась — тон знахарки не предвещал ничего хорошего.

— Что это ты, милая, творишь? — спросила госпожа Мамми, гневно сверкая глазами. — Как же можно доводить себя до обморока?

Мила приподнялась на локтях — последовало головокружение. Переждав, пока темнота перед глазами рассеется, она приняла сидячее положение, свесив ноги с кушетки.

— На вот, — знахарка протянула ей стакан с таким же питьем, какое только что давала Лютову. — Выпей залпом.

Предупреждение госпожи Мамми Мила по невнимательности пропустила мимо ушей и, вместо того чтобы выпить залпом, сделала глоток. У нее глаза на лоб полезли от отвращения. В отличие от внешнего вида, по вкусу жидкость не имела ничего общего с гранатовым соком. Мила скривилась, едва сдерживая рвотные позывы.

— Сказано же было — залпом! — строго выговорила госпожа Мамми. — И нечего возмущаться! Чем противнее лекарство, тем больше причин не доводить себя до того, чтобы пришлось его пить.

«Я же не возмущалась», — хотела возразить Мила, но решила, что благоразумнее будет промолчать.

— Этот целебный отвар хорошо восстанавливает силы, — сказала знахарка и с недовольством добавила: — Те самые, которыми вы так беспечно разбрасываетесь!

Она с порицанием посмотрела на Милу.

— Излишнее рвение вредно для здоровья! Делай столько, сколько можешь, — большего от тебя никто не потребует.

Мила молча покосилась на Лютова и даже не удивилась, обнаружив, что он уже какое-то время пристально смотрит на нее.

«Наоборот, я должна стараться еще больше», — подумала Мила, мысленно отвечая знахарке.

— Где это видано, чтобы ученики от усердия в обморок падали?! — продолжала негодовать госпожа Мамми. — Человек должен помнить о пределе своих возможностей. Нельзя прыгнуть выше головы, милая!

«Но я буду пытаться, иначе мне никогда не стать сильнее, чем сейчас», — беззвучно ответил внутренний голос Милы.

Госпожа Мамми, причитая и возмущаясь, не замечала невидимую глазу схватку взглядов, скрестившихся в упрямстве, как два клинка.

«Сначала я должна догнать тебя, Лютов, — глядя ему в глаза, думала Мила. — Мне придется это сделать, иначе я никогда не смогу приблизиться по силе к Многолику. Если я останусь такой же слабой, то рано или поздно он одолеет меня и заберет Метку. И тогда…»

Она не успела закончить свою мысль — ее прервало появление в палате экстренной помощи профессора Шмигаля.

— Как поживают мои студенты? — Самый инфернальный учитель Думгрота закрыл за собой дверь и остановился в шаге от нее, скрестив руки на груди. Черные и блестящие, как обсидиан, глаза коротко стрельнули в ту сторону, где на кушетках сидели Мила и Лютов.

— Профессор Шмигаль! — с негодованием воскликнула при виде него госпожа Мамми. — Почему вы не остановили это безобразие еще в самом начале?! То, что вытворяли эти двое, — это же ни в какие ворота не лезет!

Профессор погладил свою смоляную бородку клинышком, задумчиво возведя глаза к потолку.

— Знаете, многоуважаемая госпожа Мамми, — произнес он своим странным голосом, распространяющим вокруг тихое эхо, — я просто залюбовался. Сейчас редко встречаются такие сильные ученики, при этом настолько одержимые желанием превзойти друг друга, что становится очевидно — со временем они достигнут небывалых высот. — Он поднял вверх указательный палец. — Только в противостоянии рождаются великие маги — вот, что я вам скажу!

Профессор Шмигаль сокрушенно покачал головой и посетовал:

— Половина класса не смогла применить телекинез с первой попытки, несмотря на то что они сдали экзамены лишь четыре месяца назад. Бездари. — Он снова закатил глаза к потолку. — А эти ребята показали удивительно высокий уровень — бальзам на сердце, право.

Госпожа Мамми от негодования покраснела до свекольного оттенка.

— Бальзам?! Да они же могли поубивать друг друга! — возмущенно воскликнула она, буравя профессора Шмигаля испепеляющим взглядом.

Лицо профессора вытянулось в гримасе вежливого удивления. Самым естественным тоном он произнес:

— Поубивать? Хм, было бы жаль. Из этих двоих могут со временем получиться настоящие мастера Инверсий.

Он вдруг вздрогнул.

— Но я забежал лишь на секунду — у меня вот-вот начнется урок! Рад, что у этих одаренных студентов все хорошо.

Профессор вскинул брови и повернулся к пациентам госпожи Мамми.

— Кстати, напомните мне свои фамилии, юные таланты, — тоном, не терпящим возражений, потребовал он, глядя на своих учеников так, словно приценивался.

Мила с Лютовым обменялись взглядами, тут же с негодованием друг от друга отвернувшись.

— Лютов.

— Рудик.

Профессор довольно поцокал языком.

— Я запомню. Всего доброго, многоуважаемая госпожа Мамми. Не хворайте.

С этими словами он вышел из палаты, а знахарка, сверля взглядом закрывшуюся дверь, негодующе процедила:

— Д-дьявол… Недаром похож — черт и есть! Дети друг друга едва не угробили, а ему бальзам на сердце…

И словно поддавшись влиянию собственных слов, госпожа Мамми с протяжным «ох!» схватилась за сердце.

* * *

Убедившись, что ее пациенты приняли все лекарства и чувствуют себя удовлетворительно, госпожа Мамми отпустила их на следующий урок. В коридор Мила и Лютов вышли вместе. Не успев закрыть за собой дверь палаты экстренных случаев, Мила увидела чуть в стороне, впереди по коридору, Агнию. Видимо, она беспокоилась о Лютове и ждала его, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Равнодушно глянув на Милу, Лютов повернулся к ней спиной и направился к ожидающей его девушке.

— Лютов… — неуверенно произнесла ему вслед Мила и замолчала.

Он остановился. Бросил на нее насмешливый взгляд через плечо.

— Что? Интересно, как я смог атаковать тебя магией?

Мила не ответила, только холодно сощурила глаза.

Да, именно это она хотела узнать. Не так давно он уже применил к ней магию, но тогда это было исцеляющее заклинание. Что касается занятий, это можно было не учитывать, ведь они всего лишь тренировались. Однако в этот раз все было иначе — он атаковал ее. Мила не сомневалась: раз уж он сам заговорил об этом, то наверняка назовет причину. Она только никак не могла понять — почему для нее это так важно? И почему сейчас она снова чувствует дрожь в руках, сжатых в кулаки вовсе не от ярости, а от страха?

В пристально глядящих на нее черных глазах Лютова на миг промелькнула то ли злость, то ли досада. Мила не смогла распознать, потому что он тотчас отвернулся.

— Он тогда сказал: «Кивни, и это будет расцениваться как обещание, что ты не причинишь ей вреда», — не поворачиваясь к ней, произнес Лютов. — Я решил проверить, могу ли атаковать тебя, если не собираюсь калечить. Как видишь, могу.

Не сказав больше ни слова, Лютов пошел прочь. Глядя ему в спину, Мила облегченно выдохнула и вместе с этим вздохом осознала причину своего страха.

Наложенное Гариком заклинание «Сакраментум» действовало даже после его смерти. Для Милы это было словно той последней ниточкой, которая связывала ее с ним. Как будто таким способом он все еще был рядом. Вот чего она так испугалась — потерять эту последнюю нить.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, Мила двинулась в противоположном направлении. На ходу она размышляла над словами Лютова. Выходит, сегодня на уроке Инверсий он атаковал ее, заранее настроившись на то, что в последний момент остановит любую атаку, чтобы не причинить ей вреда. Именно поэтому заклинание «Сакраментум» не подействовало.

«Бедняга, — со злой иронией подумала Мила. — Нелегко ему, наверное, это далось — сдерживать себя каждую минуту во время схватки».

Возле кабинета антропософии Милу уже ждали Ромка и Белка. Лапшин протянул ей рюкзак, который вместо нее захватил с урока Инверсий.

— Концентрация у тебя была железная, — уважительно произнес Ромка, когда они заняли свои места в классе. — Даже забыла, где находишься. Однокашники, учитель — как и не было.

Мила поморщилась. Она только сейчас подумала о том, как их неожиданное соперничество с Лютовым отразилось на ребятах. Многие наверняка были напуганы происходящим.

— Извини, Ромка. Кажется, я и правда забыла, что находилась на уроке.

Лапшин весело хмыкнул.

— Да нет, это круто на самом деле. Такая концентрация впечатляет. Не уверен, что смог бы так.

— А? — удивилась Мила. — Не смог бы так перемещать предметы?

Ромка покачал головой.

— Перемещать смог бы, для меня это легко. А вот так сосредоточиться на чем-то… это вряд ли. — Он какое-то время с интересом смотрел на нее, потом добавил: — Но знаешь, если тебе что-то дается тяжело, то единственная возможность справиться с задачей — полностью на ней сконцентрироваться. Я не уверен, что смогу, если вдруг будет нужно. А ты можешь. Сила воли у тебя… — Он веско хмыкнул. — Страшная.

Ромкины слова заставили Милу кое-что вспомнить.

— Ромка, а каким образом Лютов оказался в палате первой помощи? Он же… не упал в обморок?

Лапшин отрицательно качнул головой.

— Профессор Шмигаль сам понес тебя на руках, а Лютова велел кому-нибудь вести следом.

— Зачем? — удивилась Мила.

Ромка усмехнулся, и было непонятно — то ли презрительно, то ли, наоборот, уважительно.

— Кажется, он не мог самостоятельно сойти с места. Стоял с потемневшей физиономией, как будто в пол врос. Пришлось Воронову ему помочь. Правда, помощь эта выглядела странно: Лютов не позволил себя вести, просто держался за плечо Воронова.

Мила задумчиво хмыкнула.

— Значит, я не ошиблась — он тоже на пределе сил был.

— Угу, похоже на то, — согласился Ромка.

— Мила, — вмешалась в разговор Белка; она смотрела на подругу взволнованным взглядом, — я знаю, что вражда с Лютовым для тебя дело принципа, но, может быть, ты все-таки будешь осторожнее? Я очень испугалась, когда ты потеряла сознание и упала.

Мила несколько секунд озадаченно моргала. Она видела, что Белка искренне переживает за нее, и не знала, как ответить. В конце концов, улыбнувшись как можно честнее, Мила пообещала:

— Хорошо, Белка, я постараюсь больше не падать в обморок.

Повернув голову, она увидела, как в класс входят Лютов с Агнией. Серые глаза на миг встретились с черными, и уже про себя Мила добавила: «Очень постараюсь».

Глава 8

Выставка изомагов

На следующий день, не успела Мила войти в класс боевой магии, как ее кто-то окликнул.

— Мила!

Повернув голову, она увидела, как к ней направляется Сергей Капустин в сопровождении своего приятеля из белорогих — Назара Черемши.

— Привет, — подойдя, сказал Сергей.

— Привет, — поздоровалась в ответ Мила. — Ты что-то хотел?

— Да нет, ничего особенного, — покачал головой он. — Как ты после вчерашнего?

Мила в первый момент растерялась, но как только она догадалась, что он имеет в виду, ее охватило сильное чувство неловкости.

— Э-э-э… Все нормально, спасибо. Хотя, вообще-то, мне как-то… не по себе из-за… Вчера это было… довольно опасно для всех. — Она выдохнула и с неподдельным раскаянием закончила свой невнятный монолог: — Кажется, я немного переборщила.

Сергей кивнул.

— Да, использовать телекинез таким образом действительно очень опасно, — серьезно сказал он и добавил: — Но, по-моему, очень хорошо, что тебе удалось поставить на место Лютова. Он слишком много о себе возомнил.

Стоящий рядом Назар Черемша вздрогнул при этих словах. Сделав большие глаза, он толкнул Сергея в плечо и многозначительно кивнул куда-то в сторону. Сергей и Мила синхронно проследили за его взглядом — в нескольких шагах, спиной к ним, в компании златоделов стоял Лютов.

В первый момент Миле показалось, что он ничего не слышал, но уже секунду спустя она поняла, что ошиблась — плечи и шея Лютова заметно напряглись. Он медленно, словно без особой охоты, повернулся. Черные глаза скользнули по Миле и остановились на Сергее.

— И когда же это она меня на место поставила? — равнодушно поинтересовался он. — До или после того, как отключилась?

Мила едва не заскрипела зубами от раздражения.

— Не выделывайся, Лютов. Ты тоже был на пределе, — резче, чем ей хотелось бы, парировала она.

Он презрительно усмехнулся, переводя взгляд с Сергея на нее.

— Откуда тебе знать? Я же не грохнулся в обморок.

Мила почувствовала, как злость внутри нее нарастает, словно снежный ком, но не смогла ответить. Она вынуждена была промолчать, потому что он сказал правду — из них двоих только она потеряла сознание.

«Стыдно, — подумала про себя Мила. — Даже противно, до чего стыдно. Противно быть такой слабой. Хочу стать сильнее».

Наблюдая, как он отворачивается от нее с улыбкой триумфатора, она могла лишь мысленно пообещать:

«Я с тобой сравняюсь, Лютов, клянусь».

Сергей несколько секунд угрюмо смотрел Лютову в затылок, потом повернулся к Миле.

— Пусть пыжится, — сказал он. — Все видели, что ты ему не уступила.

С этими словами Капустин коротко махнул ей рукой и вместе с Назаром вернулся к белорогим. Мила не могла согласиться с Сергеем — нет, она уступила Лютову. Она это знала, и он это знал.

К ней подошел только что вошедший в класс Ромка. Они расстались десять минут назад в холле, когда Лапшин встретил Яну Ясколку и они куда-то ушли. Оглянувшись, Мила увидела Ромкину девушку в кругу белорогих — задумавшись, она не заметила, как Яна прошла мимо нее.

— А где Белка? — спросила Мила.

— Я ее только что видел на лестнице, — ответил Лапшин. — В компании каких-то ребят. По-моему, они с разных курсов.

— Наверное, они все с курса изомагии, — догадалась Мила. — Белка говорила, что на занятия к профессору Шляху ходят студенты со всех курсов Старшего Дума и даже пару человек из Младшего.

Последнее время Белка много времени стала посвящать своему новому предмету. Вместе с другими учениками профессора Шляха они оставались в классе изомагии даже после уроков и практиковались в создании Порогов и Порталов Темперы. А в выходные дни Барвий Шлях пускал некоторых студентов в свою студию, чтобы они могли посмотреть, как он работает.

Пока Мила думала о Белке, та появилась в дверях класса. Заметив друзей, просияла и направилась к ним.

— У меня хорошая новость, — подойдя, сказала она.

Мила с Ромкой посмотрели на нее с интересом.

— Профессор Шлях решил организовать выставку Порталов Темперы для студентов Думгрота, — сообщила Белка.

— И что в этой новости хорошего? — скривился Лапшин, будто ему под нос сунули скунса. — Кому это интересно?

Белкино лицо на миг потемнело, потом она сделала глубокий вдох и выдохнула.

— Я тебя не слышу, Лапшин, — холодно сказала она ему. — Тебе не удастся испортить мне удовольствие.

— А ты-то какое отношение имеешь к этой выставке? — хмыкнул Ромка.

Белка улыбнулась от уха до уха.

— Потому что выставляться будут работы студентов курса изомагии, — заявила Белка. Она неодобрительно покосилась на Лапшина. — И моя тоже, если кто не понял.

— Поздравляю, Белка, — сказала Мила. — А когда будет выставка?

— Через два месяца, — живо отозвалась подруга; отвечая, она выглядела заметно взволнованной. — За два месяца каждый из студентов профессора Шляха должен создать свой Портал Темперы. Я так нервничаю…

— Не волнуйся, — сказала ей Мила, стараясь подбодрить Белку. — У тебя все получится.

— Я буду стараться, — улыбнулась ей подруга и вдруг снова взволнованно округлила глаза. — Вы же придете на выставку? Мне бы очень хотелось, чтобы вы пришли.

— Придем обязательно, — быстро ответила Мила, не дав Лапшину даже рта раскрыть — она видела по его лицу, что он собирался вставить очередную язвительную реплику.

— Хорошо, — счастливо заулыбалась Белка.

Мила не могла не улыбнуться в ответ — ей было приятно видеть, с какой увлеченностью Белка относится к изомагии, как будто Белкина радость на время становилась и ее радостью тоже. Уже зная, какими мимолетными и хрупкими могут быть эти чувства — радость и счастье, — Мила все больше начинала их ценить.

* * *

За учебой и тренировками октябрь и ноябрь пролетели незаметно. К немалому огорчению Милы, работа с дневником Тераса Квита за это время не сдвинулась с мертвой точки. Записи Тераса, касающиеся Дуата, Мила и Вирт с Ромкой уже считали отработанными. Среди записей, следующих далее, было две странные фразы, которые, безусловно, являлись подсказками: «Козел смотрит вверх» и «Задумчивый коротышка ушел в лазурном». Ни у Милы, ни у Ромки не было ни малейших предположений, что бы это могло означать. И даже Вирт в этот раз ничем не мог помочь, признавая, что обе подсказки ни о чем ему не говорят. Казалось, что поиски зашли в тупик.

Много раз перечитывая одни и те же записи, чтобы найти ниточки, которые приведут ее к тайнам Многолика, Мила успела выучить их наизусть. Она снова и снова прокручивала в голове самые, на ее взгляд, важные строки.

Мила понимала, что Терас старался не указывать имен в своем дневнике. Она не имела понятия, кто этот «некто», о котором писал Терас, но предполагала, что человеком, за которым он следил, скорее всего, был не кто иной, как молодой Игнатий Ворант.

И снова речь, по-видимому, шла о человеке, которого Терас называл просто «некто». Следующая запись, сделанная несколькими месяцами позже, была очень короткой:

Из записей, сделанных позже, можно было допустить, что именно в то время Терас Квит присоединился к Гильдии. В своем дневнике он не уточнял, как это произошло — вышел ли кто-то из людей Гильдии на него или он сам искал возможность сотрудничать с ними. Однако Терас прямо писал, что содействие Гильдии — его шанс отомстить магам за свое уродство и искалеченную судьбу.

Одна из записей особенно заинтересовала Милу. Она имела отношение к Бледо и, в некоторой степени, — к ней лично.

Здесь запись прерывалась, переходя на следующую страницу, но листы в этом месте были склеены. Скорее всего, на бумагу попали капли воска от свечи. Прочтя эту запись впервые, Мила решила, что попросит Вирта или Ромку разъединить листы с помощью магии. Сама она не знала подходящих заклинаний, а вручную расклеивать не хотела — опасалась, что испортит страницы и их уже невозможно будет прочесть.

Однако то, о чем писал Терас дальше, заставило ее забыть об этой записи.

Следом была короткая приписка:

Изо дня в день Мила ломала голову над записями Тераса, но тщетно. И чем больше она билась над этой задачей, тем сильнее ей хотелось узнать то, что узнал Терас. Что же это было? Что напугало его?

Ноябрь подходил к концу. Осень уже готова была отдать бразды правления зиме — с неба несколько раз падал мокрый снег, но таял, едва касаясь земли. Наконец наступил день выставки изомагов в Думгроте, которую с огромным нетерпением ожидала Белка. Мила знала, что ее подруга два месяца работала над Порталом Темперы. К назначенному дню он был готов, но Белка наотрез отказалась показывать его Миле раньше срока.

Мероприятие было назначено на три часа дня. Для того чтобы прийти могли все желающие, в Думгроте в этот день отменили последний урок.

— Выставка изомагов, — оптимистично произнесла Мила, когда они вдвоем с Ромкой направлялись в аудиторию, где были выставлены работы студентов профессора Шляха. — Подумай только, это должно быть интересно.

— Выставка начинающих изомагов, — кисло поправил Ромка. — Подумай только: это их первый год обучения изомагии, это их первые серьезные работы… Это должно быть скучно.

— Не будь таким занудой, — отозвалась Мила. — Не придем — Белка обидится. К тому же, что бы ты там ни говорил, мне интересно.

Ромка хмыкнул.

— Да уж, что может быть интереснее любительской мазни.

Мила отвернула лицо в сторону, чтобы тайком тихо пробормотать: «Зануда». Ее взгляд невольно привлекла дальняя дверь, наверное, потому что она очень отличалась от всех остальных дверей на этаже — на ней было начертано изображение пентаграммы с мордой какого-то животного в центре. В памяти Милы что-то шевельнулось, будто на секунду ожило смутное воспоминание. Пытаясь понять, что ее только что так взволновало, она повернулась к Ромке. Синие глаза смотрели прямо на нее с недовольством.

— Я все слышал, — обиженно сказал Лапшин. — Зануда, да?

Мила сморщила нос и улыбнулась.

— Ну, извини, — сказала она. — Но ты же не хочешь расстраивать Белку?

Ромка изобразил на лице многозначительное «Кто сказал?». Мила со стоном выдохнула.

Когда они вошли в класс, где проводилась выставка, здесь уже было немало студентов, как из Младшего, так и из Старшего Дума. Первым, кого заметила Мила, был Яшка Берман. Она улыбнулась — можно было не сомневаться, что он обязательно придет на выставку, которая так важна для Белки.

— Вы тоже пришли? — произнес Яшка, когда Мила с Ромкой подошли к нему.

— Мы-то ладно, — отозвался Ромка. — Я здесь вообще против своей воли. — Он досадливо покосился на Милу, потом снова посмотрел на Яшку и добавил: — Но ты-то что здесь забыл? Тебя-то никто силком сюда не тащил.

Яшка смутился, но, в отличие от Милы, Ромка этого не заметил.

— Меня Беляна пригласила, поэтому я… — неуверенно начал он и, набрав полную грудь воздуха, решительно закончил: — Мне интересно посмотреть на Порталы Темперы.

— Интересно? Тебе тоже? М-м-м, — уныло протянул Лапшин, явно не разделяя этого интереса.

Игнорируя Ромкин скептицизм, Мила посмотрела по сторонам в поисках Белки. Она увидела подругу в кругу ее соучеников с курса изомагии — некоторых из них Мила уже узнавала, потому что часто видела рядом с Белкой. Решив не беспокоить ее, Мила обратилась к Яшке с Ромкой:

— Может, походим тут? Посмотрим, что это за Порталы Темперы, не зря же пришли.

Остановившись у ближайшей к ним картины на стене, трое меченосцев какое-то время озадаченно ее разглядывали. Странная картина была похожа на мозаику, сложенную из нескольких десятков крохотных изображений.

— Я не понимаю, что здесь намалевано, — сказал наконец Ромка, — но если это портал, то он должен куда-то вести. Сейчас проверим.

Сделав шаг вперед, Лапшин протянул руку и, не колеблясь, дотронулся до картины.

— А… — невольно вырвалось у Милы, когда Ромка, секунду назад стоявший рядом с ней, вдруг исчез.

— Он… там? — растерянно спросил Берман, указывая на картину с непонятной мозаикой.

Мила поморгала, справляясь с удивлением, потом решительно потянулась к картине.

— Не попробуем — не узнаем.

Стоило только ее руке коснуться шершавого полотна, как Мила тотчас почувствовала, словно ее затягивает куда-то. Ощущение было странное, но знакомое — будто бы она стремительно взлетела вверх на качелях. Однако не успела Мила ни о чем подумать, как уже стояла рядом с Ромкой в какой-то большой, тускло освещенной зале. Буквально мгновение спустя с другой стороны от нее словно из воздуха возник Яшка.

— Где это мы оказались? — спросил Ромка и сам тотчас же ответил на свой вопрос: — Зеркальная комната какая-то…

Мила кивнула, оглядываясь по сторонам, — лучшее определение подобрать было сложно. Стены в этой плохо освещенной комнате были сплошь увешаны зеркалами: круглыми и прямоугольными, большими и маленькими, узкими и широкими. Подойдя поближе к одному из них, Мила всмотрелась в свое отражение, и ее глаза непроизвольно округлились.

Из зеркала на нее смотрела другая Мила, похожая на нее как две капли воды, но одновременно совершенно другая. Рыжие волосы казались грязными и безжизненно свисали по обеим сторонам лица — на концах собирались большие капли воды и срывались вниз одна за другой. Лицо зазеркальной Милы было неприятного зеленоватого оттенка, а под глазами залегли темные круги.

— Ух ты! — восхитился рядом Ромка, видимо, разглядывая отражение Милы. — Да ты красавица!

— Ты что-то имеешь против моей внешности, Лапшин? — подозрительно насупилась Мила, но ответить он не успел.

Существо в зеркале внезапно ожило и, издав пронзительный вой, бросилось прямо на них. Мила с Ромкой вскрикнули и отпрянули — потеряв равновесие, оба в ту же секунду оказались на полу.

— Ребята, вы в порядке? — взволнованно воскликнул Яшка.

Мила приподняла голову, снизу вверх глядя на зеркало, из которого так никто и не выпрыгнул.

— Что это было? — спросила вслух она.

— Это была Мила-утопленница, — ответил, поднимаясь на четвереньки, Ромка.

Посмотрев друг на друга, они, не сговариваясь, засмеялись.

— Я слышал, что в Троллинбурге есть комната кривых зеркал, — помогая им подняться на ноги, сказал Яшка. — Это, наверное, она и есть.

В следующем зеркале отражение Милы было вампиршей: с красными глазами, ярко-алым ртом и выглядывающими из-под верхней губы острыми клыками.

— Сначала утопленница, теперь вампирша… — выглядывая из-за спины Милы, присвистнул Ромка. — Слушай, а я и не знал, что ты такая жуткая.

Мила обиженно хмыкнула и мстительно приказала своему отражению:

— Укуси его!

С этими словами она резко присела, успев увидеть, как рыжеволосая вампирша в зеркале совершила резкий рывок вперед. Раздался глухой возглас. Сидя на корточках, Мила обернулась и от души захохотала — от неожиданности, когда вампирша из зеркала бросилась прямо на него, Ромка потерял равновесие и сел на пол.

Фыркнув, Лапшин поднял голову и посмотрел на Яшку, который стоял рядом и, в отличие от Милы, прикладывал отчаянные усилия, чтобы сдержать смех.

— И тебе смешно, да? — возмутился Ромка и подскочил на ноги.

Он схватил Яшку за локоть и со словами «Ну-ка, давай на тебя посмотрим» потащил его к ближайшему зеркалу. Сам стал за спиной Бермана. Мила подошла к ним сзади и с любопытством заглянула Ромке через плечо.

Яшкино отражение в зеркале приняло странную форму: по обеим сторонам лицо заросло густой серой шерстью, черты загрубели, глаза налились кровью, а изо рта торчали огромные клыки.

— Оборотень, — потрясенно сообщил Ромка. — Берман, и ты туда же? Какие-то вы сегодня страшные, ребята.

— Неожиданно, — недоверчиво разглядывая свое отражение, пробормотал Яшка.

Не задерживаясь, Ромка потянул его к следующему зеркалу. В большом зеркальном круге отразился как две капли воды похожий на Яшку клоун с огромным красным носом и нелепой шапочкой с помпоном.

— А вот такое происходит со мной с детства, — удрученно произнес Яшка.

— Сочувствую, — без особого сострадания в голосе произнес Ромка.

Мила схватила его за руку и потянула вперед.

— Твоя очередь, — решительно сказала она. — Интересно, как будет выглядеть Лапшин? Яшка, помоги — подтолкни его сзади.

— Не надо на меня смотреть, — заартачился Ромка. — Что вы как дети! Вам сколько лет, а?! Не стыдно?

— А сам-то! — парировала Мила. — Твоя очередь, говорю!

Вдвоем с Яшкой они дотянули Ромку до большого зеркала в форме восьмерки и выдвинули вперед.

Из зеркала на них глянул настоящий рокер: черные волосы стоят торчком, в ушах и ноздрях — серьги-кольца, по виску змейкой сползает причудливая татуировка, а во рту жвачка.

— А я крут, да? — довольным тоном спросил Ромка, а его зеркальный двойник-рокер с помощью указательного и среднего пальцев изобразил латинскую букву «V».

— Вторая попытка, — упрямо сказала Мила и, схватив Ромку за руку, потянула его к следующему зеркалу.

Когда в зеркальном прямоугольнике возник очень похожий на Ромку ботаник в очках, с кроличьими передними зубами и длинной шеей, Мила злорадно захихикала.

— О-о-о, — не скрывая издевки, протянула она. — Да ты и правда крут, Лапшин.

Ромка бесцеремонно закрыл ей ладонью глаза и, игнорируя издевательские смешки, подтолкнул в спину — к следующему зеркалу.

Секунд десять втроем ребята разглядывали висящий на стене квадрат.

— Это не зеркало, — констатировал Ромка.

В простую деревянную рамку было заключено просторное помещение, где на стенах висели картины, а мимо них прохаживались люди.

— Кажется, это Портал Темперы, — сказал Яшка.

— И ведет он назад, на выставку, — подытожила Мила.

В итоге она оказалась права: втроем они прошли сквозь картину, словно сквозь дверь, прямо в Думгрот, в класс, где проходила выставка изомагов. На их появление никто не обратил никакого внимания, и Мила поняла почему, как только осмотрелась вокруг. Посетившие выставку студенты то там, то здесь появлялись и исчезали в висящих на стенах картинах. В этот раз Мила не увидела поблизости Белку, но не стала тратить время на поиски — ей хотелось успеть посмотреть как можно больше Порталов Темперы.

Следующая картина, перед которой они остановились, заставила их воскликнуть в три голоса:

— «Слепая курица»!

Самое популярное у студентов Думгрота кафе в Троллинбурге все трое узнали с первого взгляда. Пройдя сквозь картину-портал, они за считанные мгновения перенеслись в «Слепую курицу». Хозяин кафе Одноногий Шинкарь пригласил их за столик и угостил каждого бесплатным коктейлем Крокодамусом и заварными пирожными. В один присест управившись с угощением, ребята отправились на поиски портала, ведущего обратно на выставку. Они очень скоро обнаружили его рядом с полотном, по которому, натыкаясь на края рамы, носилась из стороны в сторону белая курица с розовым гребешком.

Вернувшись на выставку, ребята очень долго бродили вдоль стен в поисках Белкиного Портала Темперы, пока, наконец, не нашли его. На картине, в правом нижнем углу которой стояла подпись «Беляна Векша», был нарисован розовый сад. По крайней мере, так им показалось сначала. Не долго думая, друзья воспользовались порталом и перенеслись с выставки в нарисованное Белкой место.

Они очутились в огромном ажурном павильоне. Все здесь буквально пылало алым цветом. Столбики павильона, напрочь лишенные листвы деревья, скамейки и не работающий фонтан с давно высохшим чашевидным бассейном — все было увито розами. Огромные цветы росли на тонких древесных ветвях, напоминающих виноградную лозу. Эти ветви расползались всюду, как змеи, и стелились под ноги — ребятам все время приходилось переступать через них, чтобы не споткнуться.

Здесь было очень красиво. Мила не знала, где в Троллинбурге находится это место, и решила обязательно спросить об этом у Белки.

После сада с розами они побывали еще в нескольких местах. Одним из таких мест был магазин подержанных граммофонов, где с каждой пластинки раздавались искаженные голоса. Они пели и говорили то слишком быстро, то медленно, тягуче. Некоторые голоса были неестественно низкими, другие — комично высокими. Из магазина граммофонов ребята вернулись, держась за животы от смеха. Мила могла поклясться, что в жизни не слышала таких уморительных голосов.

Путешествие по Порталам Темперы длилось не меньше двух часов, но друзья так развлекались, что время пролетело незаметно.

— Признайся, Лапшин, — с улыбкой сказала Мила, — это было весело. Зря ты говорил, что будет неинтересно.

Ромка нехотя признал:

— Ладно-ладно, было и правда не так уж плохо. Только вот Белкин сад… Вот уж где скука смертная. — Он закатил глаза к потолку: — Розы, опять розы и снова розы… Тоска-то какая…

Мила вдруг услышала за спиной грозное сопение. Осторожно обернувшись, она увидела перед собой разъяренную Белку.

— Лапшин… — процедила та, сверля возмущенным взглядом затылок Ромки.

Услышав свою фамилию, он повернулся и досадливо поморщился при виде Белки. Сжав кулаки, та решительно шагнула вперед с явным намерением высказать ему все, что о нем думает. Мила, вздохнув, приготовилась к ссоре.

— Какое самомнение, — произнес вдруг рядом чей-то незнакомый, дрожащий от раздражения голос.

Белка от неожиданности забыла, что собиралась поругаться с Лапшиным, а Мила с Ромкой дружно повернули головы — в двух шагах от них стоял высокий светловолосый парень и смотрел на Ромку недружелюбным взглядом прищуренных глаз.

— Тебя не интересуют цветы, и ты заявляешь, что это скучно, — обращаясь к Ромке, с неприкрытой враждебностью сказал блондин. — А люди, которым цветы нравятся, по-твоему, наверное, просто дураки. Ты из тех, кто ценит только свое мнение, верно? По-настоящему интересным может быть только то, что нравится тебе?

Ромка в первый момент выглядел сбитым с толку, явно не понимая, кто этот парень и чего он от него хочет. Но в тот момент, когда Лапшин нахмурился, готовый дать отпор, светловолосый опередил его:

— Если цветы для тебя слишком скучно, то, может, тебя развеселит это?

Мила едва успела увидеть, как парень резко выбросил вперед руку, потому что уже в следующее мгновение его рука исчезла, превратившись в жужжащую струю из тысячи пчел.

Одновременно со звонким вскриком Белки Мила испуганно отпрянула, успев увидеть, как Ромка прикрыл лицо руками. Жужжащая волна поглотила его лицо и плечи, почти скрыв Ромку от глаз, но, не прошло и трех секунд, как пчелы, все до единой, словно растаяли в воздухе.

Мила даже не удивилась тому, что Ромка не успел выставить щит — атака блондина была слишком внезапной и молниеносной. Отведя руки от лица, Лапшин потрясенно уставился на незнакомого парня, по-прежнему глядящего на него воинственным взглядом. Мила была ошарашена не меньше, и даже Белка рядом удивленно моргала. Никто из них толком не понял, что произошло.

— Беляна умеет чувствовать настоящую красоту и воспроизводить ее без изъянов, — резко сказал Ромке блондин. — Это редкий дар, не удивительно, что ты завидуешь.

С Ромки вмиг слетела растерянность. Разозлившись, он сжал руки в кулаки.

— Слушай, не знаю, кто ты такой, но… — начал было он, но звучный голос неожиданно перебил его.

— Артем! — строго воскликнул подходящий к ним молодой мужчина.

Лишь остановив на нем взгляд, Мила моментально узнала его: длинный нос, закрученные вверх желтые усы, бородка клинышком, ярко-голубой шелковый шарф, завязанный на шее бантом, капризное выражение лица — это был художник Барвий Шлях. Мила видела его лишь однажды, но ни за что не забыла бы человека такой колоритной наружности. Два года назад он писал портреты для нее и Акулины, которые, как впоследствии узнала Мила, были Порогами Темперы — кратчайшими магическими путями.

— Артем, — подойдя к ребятам, недовольным тоном обратился к блондину Барвий Шлях, — сделай одолжение, не ввязывайся в глупые драки. Я не хочу, чтобы одного из моих лучших учеников отстранили от занятий из-за плохого поведения.

— Простите, профессор.

— Пойдем.

Светловолосый Артем, напоследок одарив Ромку враждебным взглядом, позволил Барвию Шляху себя увести.

— Да что с этим парнем?! — возмутился Ромка, глядя им вслед. — Какого черта он на меня накинулся?!

— Кто он? — вслух спросила Мила.

— Артем тоже посещает курс изомагии, — тихим голоском растерянно ответила Белка. — Он очень талантливый — профессор Шлях всегда ставит его в пример.

— С какого он факультета? Что-то я его не помню.

— Из Белого рога. Он на пятом курсе.

Мила задумчиво нахмурила брови, вспомнив, что блондин назвал Белку ее полным именем — Беляна. На ее памяти, кроме учителей, Белкиной мамы и Фреди, был только один человек, который называл ее по имени, — Яшка Берман.

Не удержавшись, Мила многозначительно хмыкнула. Интересно, с какой стати этому парню так яростно бросаться на защиту Белки? К тому же он относился к ней серьезно, раз называл ее Беляной, а не давно заменившим ей имя прозвищем. Вывод напрашивался только один: хоть он и был младше на год, Белка ему, похоже, нравилась.

Мила посмотрела на Яшку и с досадой поморщилась.

«Плохо, — подумала она. — Яшка понял».

По лицу Бермана можно было читать его мысли, как в раскрытой книге. Кажется, Яшка внезапно осознал, что у него появился настоящий соперник. Потому что ни Вирт, ни Бледо, к которым ревновал Белку Яшка, по-настоящему никогда его соперниками не были.

Влюбленность Белки в Вирта не имела шансов на взаимность — для Милы это было слишком очевидно. А что касается Бледо, то он всего лишь был рад, что Белка, вызвавшаяся сидеть с ним на занятиях за одной партой, проявляет к нему дружелюбие, ведь у Бледо никогда не было друзей. Но этот парень, Артем, только что заступился за Белку. Это произвело бы впечатление на любую девушку.

Мила вдруг заметила, что Яшка повернул голову, и машинально проследила за его взглядом. Он смотрел на Белку, смущенную и порозовевшую.

«Еще хуже, — подумала Мила. — Белка тоже поняла».

От сочувствия Яшке Милу отвлекло Ромкино шипение. Повернувшись, Мила заметила, что Лапшин отчаянно трет шею.

— Одна из пчел ужалила? — догадалась она.

— Оса! — раздраженно процедил сквозь зубы Ромка. — Это были осы! И они меня, кажется, всего искусали. Кто-нибудь объяснит мне, чего этот любимчик вашего профессора на меня взъелся?!

Мила вздохнула — кажется, Ромка был здесь единственным, кто ничего не понял.

— Странно, что осы не обломали свои жала, — скептически произнесла она, — ты ведь такой толстокожий, Лапшин.

Ромка вытаращился на нее непонимающим взглядом.

— Я? Толстокожий? Ты о чем вообще?

Вместо ответа Мила припомнила слова блондина и спросила:

— А почему он решил, что ты завидуешь?

— Откуда я знаю?! — взорвался Ромка. — Где ему там зависть померещилась?! Было бы чему завидовать!

Выставку четверо друзей покидали с самыми разными чувствами: Ромка был раздражен, Белка смущена, Яшка расстроен. От всех этих эмоций воздух вокруг казался Миле словно наэлектризованным. Она буквально кожей ощущала напряжение.

Двигаясь по коридору в сторону лестницы в хвосте своих друзей, Мила почему-то вдруг вспомнила о двери с пентаграммой и поискала ее взглядом. Это изображение, когда они с Ромкой шли на выставку, вызвало в ее сознании неясное напоминание о чем-то важном, и несколько раз на выставке Мила ловила себя на том, что мысленно возвращается к нему. Сейчас, обнаружив наконец дверь, которую искала, она остановилась и присмотрелась повнимательнее. Когда Мила рассмотрела, какое животное было изображено в центре пентаграммы, ее глаза невольно округлились от удивления.

— Ты чего там застряла? — послышался за спиной голос Ромки. — Привидение увидела, что ли?

— Ромка, ты не знаешь, что это за дверь и куда она ведет? — спросила Мила, когда Лапшин подошел ближе.

После секундной паузы Ромка спросил:

— Ты об этой двери с козлом?

Мила кивнула.

— Вот именно — с козлом, — с многозначительной интонацией ответила она.

Лапшин несколько секунд размышлял над ее словами, потом издал какой-то звук.

— Эй, погоди! — воскликнул он, словно его озарило. — «Козел смотрит вверх» — думаешь, про этого козла, что ли?

— Не знаю, но если Терас в дневнике упоминал какого-то козла, а теперь оказывается, что в Думгроте есть дверь с таким изображением… Я просто подумала… наверное, это не простое совпадение, — задумчиво произнесла Мила, не отрывая взгляда от странной двери.

Пентаграмма на двери была неправильная — перевернутая вверх ногами, в результате чего звезду в круге венчал не один луч, а два. А в самом центре пентаграммы была изображена козлиная морда.

— Но он не смотрит вверх, — заметил Ромка и скорчил мину. — Он смотрит прямо на нас и… Между прочим, он ну о-очень нехорошим взглядом на нас смотрит. Тебя это не пугает?

— Нет, — ни на секунду не задумавшись, ответила Мила. — Интересно, что за этой дверью.

— Честно говоря, понятия не имею, куда она ведет, — признался Ромка. — В этой части замка я раньше и не был — занятий-то у нас здесь нет.

Мила озадаченно хмыкнула.

— Вы говорите о башне Бафомета? — вдруг раздался рядом голос Белки — заметив, что друзья отстали, она решила подойти и спросить, в чем дело.

Мила с Ромкой дружно повернулись и уставились на нее во все глаза.

— Башня Бафомета? — живо переспросила Мила, поедая Белку взглядом. — Что ты о ней знаешь?

Белка, растерявшись от такого напора, часто заморгала.

— А… Ну… Ребята с курса изомагии рассказывали, что когда-то она называлась башней Микрокосма, — оторопевшим голосом ответила она. — Говорят, в этой башне раньше был кабинет алхимии, но потом что-то случилось… Кажется, кто-то наложил на кабинет какую-то ворожбу, и после этого туда никто не мог войти. Тогда же на двери появилось изображение пентаграммы. Так и не удалось выяснить, кто это сделал. Расколдовать не смогли, поэтому кабинет алхимии перенесли на первый этаж, а башню стали называть башней Бафомета.

— Что такое Бафомет? — спросила Мила.

Белка с едва заметной неприязнью глянула на дверь.

— Ну… или имя этого козла, или название символа…

Мила быстро покачала головой.

— Ладно, не важно.

Она вновь перевела взгляд на дверь с пентаграммой и решительно заявила:

— Мне нужно попасть в эту башню.

— Ты уверена, что нет никакой ошибки? — поинтересовался Ромка.

— А сам как думаешь?

— Терас ведь был алхимиком, да? — произнес после недолгих раздумий Лапшин. — Кабинет алхимии, козлиная морда… Слишком кстати для совпадения. Хочешь попробовать сейчас?

Мила не успела даже подумать над этим, потому что в разговор снова вмешалась Белка.

— Э-э-э… Знаете, ребята, которые мне рассказывали о башне, советовали к ней не приближаться, — сказала она. — Говорят, с теми, кто пытался туда зайти, происходило что-то ужасное. А сейчас на двери в башню вообще лежат Отваживающие чары — туда так просто не попадешь.

— Значит, нужно сначала подумать, как лучше попасть туда, — сказала Мила. — Спланировать заранее. Но я в любом случае собираюсь узнать, что за этой дверью.

— Я с тобой, — с легкостью согласился Ромка.

Белка растерянно переводила взгляд с одного на другого и вдруг заявила:

— Тогда и я с вами!

Мила уже хотела ответить, как вдруг заметила, что Яшка, который так и остался стоять в стороне, из скромности не став подходить ближе, озадаченно смотрит в их сторону. Она не знала, слышал ли он что-то из их разговора, но решила, что не стоит вмешивать его в дела, связанные с дневником Тераса, — так будет лучше, в первую очередь, для самого Бермана.

Тихо обронив «Потом», Мила повернулась спиной к двери с козлом в пентаграмме и подошла к ожидавшему их Яшке. Через десять минут они вчетвером вышли из Думгрота и направились в Львиный зев.

Несмотря на то что день выдался насыщенный событиями и впечатлениями, Мила с Яшкой решили не отменять очередную тренировку. Их совместные занятия уже стали для них привычным ежедневным делом.

Однако уже в самом начале Миле стало ясно, что с Берманом происходит что-то не то. Он с таким рвением подошел к тренировке, что, не успев даже применить никаких магических действий, снес с ближайшего стеллажа около десятка книг. Миле не нужно было долго гадать, что произошло — Яшка в очередной раз утратил контроль над своей силой.

Молча вернув книги обратно, Мила посмотрела на Бермана.

— Яшка…

— Ты слышала, что сказала Беляна? — нахмурившись, произнес он. — Этот Артем настолько талантливый, что профессор Шлях все время ставит его в пример.

— Яшка…

— Я ему уступаю. Это плохо. Мне нужно заниматься еще больше.

Мила глубоко вздохнула. Яшка так зациклился на своих недостатках, что не понял главного: Белка обратила внимание на Артема вовсе не из-за того, что тот был талантлив, а всего лишь потому, что он заступился за нее.

— Хорошо, — сказала Мила, смиряясь с Яшкиным настроением. — Мы сегодня вроде бы собирались чередовать левитацию с телекинезом, да?

Яшка твердо кивнул.

Мила огляделась по сторонам в поисках подходящего для тренировок предмета. Ее взгляд остановился на ближайшем стуле.

— Подойдет, — произнесла она. — Давай попробуем со стулом. По размеру как раз то, что надо. Тем более что ничего более подходящего я здесь все равно не вижу.

Яшка без лишних слов принес стул и поставил прямо перед собой.

«Боевой настрой, да?» — изучая решительное выражение на лице Бермана, подумала про себя Мила, но вслух ничего не сказала.

— Я начну, — заявил Яшка.

Интонация, с которой это было сказано, в зародыше отбила у Милы всякое желание возражать.

— Как хочешь, — согласилась она. — Значит, поднимаешь стул левитацией до уровня глаз и с помощью телекинеза бросаешь в меня. Готов?

Яшка кивнул и, впившись взглядом в стул, сконцентрировался. Мила приготовилась остановить стул, когда тот полетит в нее.

Применить левитацию у Яшки получилось довольно быстро. Стул под действием магии обрел удивительную легкость и плавно взмыл в воздух. Остановился напротив Яшкиных глаз. Мила была наготове, но в тот момент, когда с левитации Берман должен был перейти к телекинезу, стул вдруг накренился набок и стремительно полетел вниз.

Когда грохот упавшего стула затих, Мила, задумчиво глядя на него, предположила:

— Ты, наверное, опоздал с применением телекинеза. Левитация и перемещение должны чередоваться моментально.

— Да, — согласился Яшка, — кажется, ты права — я замешкался. Попробую еще раз.

Подняв стул и поставив его в нормальное положение, Берман снова сосредоточил на нем все свое внимание. В ожидании, когда Яшка поднимет стул левитацией, Мила скосила глаза на Шипуна. Гекатонхейр читального зала то ли делал вид, что спит, то ли действительно блуждал в царстве Морфея. Его глаза были закрыты, а мохнатые черные брови шевелились, как две огромные гусеницы, словно Шипуна во сне что-то изрядно тревожило.

Заметив краем глаза, что стул снова в воздухе, Мила поспешила перевести взгляд на Бермана — и вовремя. На этот раз у Яшки получилось применить телекинез сразу за левитацией — стул несся прямо на Милу. Она уже приготовилась силой мысли отбросить его обратно, как вдруг…

На спинке приближающегося к ней стула возник рисунок: в круге, напоминающем гимнастический обруч, стоял человек. Его руки и ноги были разведены в стороны, словно он изображал морскую звезду.

От неожиданности Мила застыла на месте, глядя, как странный рисунок на ее глазах становится все больше и больше. В какой-то момент человек в круге словно заслонил собой все вокруг, очертания рисунка оказались у Милы прямо перед глазами и…

Стул стремительно отлетел в сторону. Раздался грохот. Мила вздрогнула, выходя из неожиданного ступора, и повернула голову.

— Что такое?! — яростно завопил разбуженный Шипун, в метре от которого на полу ножками кверху лежал злополучный стул. — Караул! В меня бросаются мебелью! Безобразие!

Кто-то схватил Милу за плечо. Оторвав взгляд от орущего в панике Шипуна, Мила увидела перед собой Ромку. Ее друг хмурился и испытующе заглядывал ей в лицо.

— Мила, ты что творишь? — не скрывая недовольства, грозно спросил он.

Он тут же отвернулся от нее и накинулся на Бермана.

— Яшка, ты сдурел? Убить ее решил?

— Прости, я не заметил, — раздался извиняющийся голос Яшки. — Мила должна была телекинезом толкнуть стул обратно в меня. Я не понимаю, почему она…

— Яшка, все нормально, — вмешалась Мила, окончательно придя в себя. — Это моя вина, я… отвлеклась.

Несмотря на то что Мила сказала это с заминкой, она не соврала — каждый раз, когда ее посещало очередное видение Аримаспу, она действительно на считанные секунды словно выпадала из реальности. Так случилось и в этот раз.

— Отвлеклась?! — возмущенно переспросил Ромка, снова переключая внимание с Бермана на нее. — Если бы я не вошел в самый подходящий момент, если бы не заметил, что стул летит прямо на тебя, а ты не реагируешь, если бы не швырнул его в сторону телекинезом, то твое лицо превратилось бы в отбивную. Поправь меня, если я не понял, но это у тебя называется «я отвлеклась»?

— Да, я отвлеклась, — твердо кивнула Мила и с красноречивой настойчивостью уставилась на друга.

Синие глаза удивленно расширились, словно Ромка гадал, что она сейчас пытается сказать ему взглядом. Воспользовавшись паузой, Мила виновато улыбнулась Берману.

— Яшка, прости, но сегодня, кажется, с тренировкой не получится. Что-то я… не очень хорошо себя чувствую. Извини, ладно? Давай завтра, хорошо?

Яшка растерянно кивнул, наблюдая, как Мила схватила за руку Ромку и потянула его к выходу из читального зала. Им вслед неслись ругательства Шипуна:

— Я пожалуюсь декану! Бросаться стульями в охранника… Ишь выдумали! Хулиганье!!!

* * *

— У тебя было видение? — спросил Ромка, когда они уединились в комнате Милы и Белки. — Только что?

— Угу, — кивнула Мила. — Человек в круге. Не знаешь, что бы это могло означать?

— Человек в круге? — озадаченно повторил Ромка и нахмурился. — Понятия не имею. Но из-за этого видения твой нос вполне мог превратиться в свиной пятачок. Расплющило бы его, короче говоря.

Мила, живо представив себе нарисованную Ромкой картину, коротко прыснула.

— Ничего смешного, — старательно удерживая строгое выражение на лице, упрекнул ее Ромка, но уголки его рта при этом непослушно приподнялись вверх. — Я раньше как-то не думал, что эти твои видения могут быть опасны.

— Такое случилось впервые, — пожала плечами Мила. — Раньше видения всегда накладывались только на неподвижные предметы.

Ромка подошел к ближайшему стулу и сел на него, как в седло, положив руки на спинку и опустив на них подбородок.

— Ну и? Опять бежать к Вирту? — унылым тоном спросил он и, кривляясь, добавил: — «Спаси! Помоги! Подскажи! Мы без тебя никак!»

Мила рассмеялась.

— Ничего не поделаешь, — сквозь смех сказала она. — Вирт знает намного больше, чем мы.

Ромка недовольно кашлянул.

— Оно-то верно, но…

Он посмотрел на Милу.

— А можешь поточнее — что за человек в круге и как он там стоял?

Мила на секунду задумалась, потом спрыгнула с кровати. Наплевав на смущение и на то, что выглядит по-дурацки, она поставила ноги на ширине плеч и раскинула руки в стороны, потом посмотрела на Ромку.

— Вот так. Человек в круге стоял вот так — как морская звезда.

Вместо того чтобы посмеяться над тем, как нелепо она выглядит в такой позе, Ромка вдруг вскочил со стула.

— Погоди, это же… — Он вдруг сорвался с места и рванул к двери, на ходу крикнув: — Жди здесь!

С этими словами Лапшин вылетел из комнаты, оставив Милу удивленно таращиться ему вслед.

Вернулся он через пятнадцать минут, когда Мила уже намеревалась отправиться на его поиски. Оказалось, что все это время Ромка был в читальном зале, откуда принес книгу «Оккультные знаки и символы». Раскрыв ее почти в самом начале, он сунул Миле под нос.

— Смотри.

На странице слева озадаченная Мила увидела пентаграмму. Помимо обычной пятиконечной звезды в круге был изображен человек. Его голова, кисти рук и ступни ног в точности совпадали с острыми концами пяти лучей. В такой же позе стоял человек из ее видения.

— Угадай, как называется эта пентаграмма, — довольным тоном предложил ей Ромка и, не дожидаясь ее ответа, сообщил: — Символ микрокосма. Как тебе?

Глаза Милы невольно расширились.

— Так же называлась раньше башня Бафомета, которую мы сегодня видели, — вспомнила она. — До того как башню зачаровали, а на двери появилось изображение козлиной морды, у нее было другое название — башня Микрокосма.

Ромка в ответ оживленно покивал. Кажется, он был немало доволен тем, что сумел разгадать ее видение самостоятельно, не прибегая к помощи Вирта.

— Между прочим, могла и сама догадаться, — заметил он. — Мы учили это на алхимии.

Мила нахмурилась.

— Правда? Не помню. — Она была раздосадована тем, что ей опять не хватает каких-то знаний или умений, правда, в этом случае у нее были личные причины. — Никогда не любила алхимию.

Мила тотчас вздрогнула. Она вдруг поняла, что произнесла сейчас те же самые слова, которые часто повторял Многолик. Это заставило ее задуматься. Нелюбовь к алхимии у Милы возникла из-за ее неприязненных отношений с Амальгамой. Два года обучения у профессора Мендель превратились для нее в череду испытаний, среди которых плохие оценки казались лишь мелкой неприятностью. Мила впервые задалась вопросом — почему же Игнатий Ворант, который в свои студенческие годы был гораздо более одаренным студентом, чем она, так ненавидел алхимию, что сохранил эту ненависть даже став взрослым человеком?

— Ты была права, — сказал Ромка, отвлекая Милу от ее мыслей. — Если даже твои видения указывают на эту башню, то нам однозначно нужно там побывать.

Мила хмыкнула, соглашаясь.

— А вот теперь действительно нужно идти к Вирту, — заметила она. — Надеюсь, он знает, как нам попасть в башню, на входе в которую лежат Отваживающие чары, а внутри вообще творится какая-то чертовщина.

* * *

— Что значит, ты с нами не пойдешь?

Ромка озадаченно моргал, глядя на Вирта. Только что тот заявил, что ночную вылазку в Думгрот им придется совершить без него.

Проникнуть в башню Бафомета ночью было идеей Милы. Она решила, что только так у них будет достаточно времени, чтобы все разведать, и, кроме сторожа, в это время суток им никто не сможет помешать.

— Хм-м-м, — с нескрываемым сарказмом протянул Лапшин, — а ведь обещал, что будешь помогать во всех поисках, связанных с дневником Тераса.

— И у меня нет намерения нарушать обещание, — как ни в чем не бывало ответил Вирт. — Но тайно посещать Думгрот в ночное время — это не то приключение, которое я могу себе позволить.

— А не ты ли говорил, что эльфы склонны к авантюрам? — с насмешкой спросил Ромка.

Вирт склонил голову набок, несколько секунд смотрел на Ромку, потом изобразил на лице вежливую улыбку и сказал:

— Тебе просто еще незнакомо понятие modus in rebus,[1] господин умник.

Ромка закатил глаза.

— И что же означает это твое «modus in rebus»?

Вирт одарил Лапшина еще одной улыбкой, которая показалась Миле опасной. Интуиция ее не обманула.

— Тебе не помешает немного подучить латынь, господин умник, — не скрывая иронии, сказал Ромке Вирт. — Ты ведь не хочешь, чтобы тебя переименовали в господина невежду?

Глядя, как Ромка сверлит Вирта раздраженным взглядом, Мила тяжело вздохнула.

— Может, вы оба перестанете играть в игру «Господин Язвительность»? — устало произнесла она. — Наблюдать за этим очень утомительно.

Повернув голову, Вирт несколько секунд молча глядел на нее, потом, словно соглашаясь, кашлянул.

— В общем, можете рассчитывать на любую помощь с моей стороны, однако компанию я вам, увы, составить не смогу, — заявил он.

— А какая еще может быть помощь? — скептически скривился Ромка.

— Давай посмотрим, — ответил на это Вирт. — Сначала скажите, как вы собираетесь попасть в Думгрот ночью?

— Мы уже делали это однажды, — сказал Ромка и, задумчиво посмотрев на Милу, добавил: — Но сейчас воспользоваться тем же способом не получится, пожалуй.

— Да, — согласилась с ним Мила, — пожалуй, не получится.

На первом курсе они проникли в Думгрот, позаимствовав из ангара самой Амальгамы летающий челн «Навигатор». Однако было совершенно очевидно, что сейчас этот безрассудный поступок ни она, ни Ромка повторять не станут — за несколько лет в Думгроте они хорошо усвоили, что с Амальгамой лучше не связываться. К тому же тогда они воспользовались ключом, который взяли у Алюмины, когда она еще жила в Львином зеве. Сейчас такой возможности, в любом случае, не было.

— А что насчет телепортации? — поинтересовался Вирт.

— Мы начнем изучать ее только во втором полугодии, — разочарованно ответил Ромка.

— А как вы сделали это в прошлый раз? — спросил Вирт.

Опуская подробности, Мила поведала Вирту об их вылазке в ночной Думгрот пятилетней давности. С интересом выслушав ее рассказ, Вирт задумчиво хмыкнул и сказал:

— А вам не приходило в голову, что можно было просто не покидать Думгрот после занятий?

Мила и Ромка в первый момент посмотрели на него непонимающими взглядами, потом переглянулись с изменившимися выражениями на лицах. Вирт засмеялся. Он оперся локтем о стол и, придерживая голову кистью руки, одновременно прикрыл глаза ладонью. Ромка нахмурился, недовольный тем, что Вирт от души потешается над ними.

— Невероятно, — сквозь смех произнес Вирт, — вам действительно не приходило это в голову!

— Значит, у нас была причина, — словно защищаясь, хмуро и неуверенно сказал Ромка.

— Да ну? И какая? — с иронией спросил его Вирт.

Ромка сначала открыл рот, словно собирался ответить, потом растерянно поморгал, при этом не переставая недовольно хмуриться. Наконец его словно осенило:

— Точно! Если бы нас не было во время ужина, Альбина могла заподозрить неладное, — с видом триумфатора заявил он. — У нас были бы серьезные проблемы, если бы она после этого обнаружила, что нас вообще нет в Львином зеве! Вот поэтому вариант остаться в Думгроте мы даже не рассматривали.

Вирт перестал смеяться. Все еще улыбаясь, он около минуты с интересом рассматривал Ромку. Вид у него был довольный.

— Хорошо, господин умник, будем считать, что ты выкрутился, — наконец сказал Вирт, после чего, неопределенно помахав в воздухе кистью руки, добавил: — Хотя на самом деле вам просто не приходила в голову такая идея.

— Эй! — запальчиво начал было Ромка, но Вирт перебил его:

— В любом случае, сейчас вам стоит подумать над этим вариантом. Другого у вас, похоже, не будет.

— Ты предлагаешь нам остаться в Думгроте на всю ночь? — спросила Мила, до этого наблюдавшая за ними молча.

— Ничего подобного, — решительно отмел ее предположение Вирт. — Кем бы я был, если бы предложил подобное студентам? Я всего лишь рассуждаю вслух. Остальное — дело ваше.

— Не спать всю ночь? — недовольным тоном протянул Ромка. — Или переночевать на партах?

Вирт снова усмехнулся.

— Вам телепортировать туда подушки и матрасы? — с иронией поинтересовался у Ромки он. — Или все-таки обойдетесь одну ночь без комфорта?

Ромка ответил ему раздраженным взглядом, потом, словно призывая себя к терпению, сделал глубокий вздох.

— Развлекаешься? — обиженно спросил он. — Ну и кто здесь «господин умник»?

— Но, похоже, придется именно так и сделать, — сказала Мила, игнорируя их перепалку. — За студентами Старшего Дума не следят так, как за младшими. Есть шанс, что нашего отсутствия в Львином зеве никто не заметит.

— Угу, — согласился Ромка, — последние года полтора дышать стало свободнее, это точно.

— Но попасть в Думгрот — это только одна из проблем, — заметила Мила и, обращаясь к Вирту, продолжила: — Белка сказала, что на башне Бафомета лежат Отваживающие чары. А внутри башни вроде бы происходит что-то нехорошее, и именно поэтому ее закрыли. Насколько я поняла, тому, кто туда войдет, придется несладко.

Вирт на секунду задумался.

— Ну, насчет колдовства в самой башне я вряд ли смогу что-то подсказать. Уж если даже Велемир и деканы Думгрота не нашли способа его снять… А вот с Отваживающими чарами помогу.

— Как? — уточнил Ромка и не преминул поддеть: — Ты же с нами не идешь.

Вместо ответа Вирт прикрыл на миг глаза и щелкнул пальцами. На столе прямо перед ним в яркой вспышке желтого света появился небольшой пергаментный свиток.

— Возьмите его, — сказал Вирт.

Мила послушалась и, приблизив свиток к себе, развернула его. Она сразу же узнала изображенную на свитке руну Чернобог, похожую на ветку дерева с тремя опущенными вниз прутьями.

— Этот пергамент был вымочен в зелье, сваренном из Перунова Цвета, — сказал Вирт. — С нанесенной на него руной Чернобог свиток разрушает практически любые Отваживающие чары.

— И как его использовать? — спросила Мила.

— Можно просто бросить под дверь, — ответил Вирт. — Но сначала вам лучше проверить, действительно ли вход в башню зачарован.

— Зачем? — удивился Ромка.

— Потому что этот свиток не только разрушает охранные чары, — пояснил Вирт. — У него есть и обратное действие. Если место свободно от ворожбы, он может, наоборот, запечатать его и вы просто перестанете видеть нужную вам дверь.

— Ничего себе, — поразился Ромка. — Это что еще за магия такая?

— Перунов Цвет, я же сказал, — улыбнулся Вирт. — Вы же наверняка знаете, что цветок папоротника очень трудно найти. Можно ходить вокруг него кругами и не увидеть — именно так действует его магия.

— То есть, — подытожила Мила, — этот свиток раскрывает то, что спрятано, и прячет то, что не скрыто.

Вирт кивнул.

— Поэтому я и предупреждаю вас — сначала проверьте, наложены ли на дверь в башню Бафомета какие-нибудь чары.

— Хорошо, — кивнула Мила. — Спасибо, Вирт.

Она повернула голову и посмотрела на Ромку.

— Ну что, когда попробуем? — словно прочтя ее мысли, спросил тот.

Мила улыбнулась.

— Завтра.

Глава 9

Ночной визит в Думгрот

Белка так и не отказалась от своего намерения остаться на ночь в Думгроте вместе с Милой и Ромкой. Лапшин не преминул съязвить, что Вирт с ними не идет, так что Белке не на что надеяться. На что Белка, покраснев как вареный рак, заявила, что хочет пойти вовсе не поэтому. Мила, видя, насколько решительно настроена подруга, отговаривать ее не стала. Было решено действовать втроем.

Несмотря на все опасения Милы, все прошло без сучка без задоринки. Последним уроком, по счастливой случайности, была тайнопись. В кабинете профессора Чёрка вместо парт стояло два ряда длинных столов, которые держались не на ножках, а на широких деревянных панелях, образующих внизу просторные ниши для ног. Когда прозвенел звонок с урока, троица друзей, вместо того чтобы выйти из класса, незаметно для учителя и однокашников спряталась в одну из таких ниш.

Не прошло и минуты, как шестикурсники покинули аудиторию. Профессор Чёрк также задержался ненадолго. Уже четверть часа спустя ребята под столом услышали, как проворачивается ключ в дверном замке, а после — удаляющиеся шаги учителя криптографии.

Выждав на всякий случай еще несколько минут и убедившись, что профессор уже не вернется, троица друзей вылезла из-под стола. Теперь им предстояло несколько часов просидеть в запертом классе, поскольку директор, деканы факультетов и некоторые учителя часто задерживались в Думгроте до шести часов вечера.

Чтобы как-то убить время, Белка достала из рюкзака учебники и погрузилась в чтение, а Мила попросила Ромку обучить ее каким-нибудь заклинаниям, которых, по его мнению, она, скорее всего, не знала. И на всякий случай уточнила, что лучше выбрать что-нибудь нешумное, чтобы их не услышали, если кто-то будет случайно проходить мимо кабинета тайнописи.

Время тянулось бесконечно долго. Белка без конца клевала носом за учебниками, но тут же просыпалась и, зевнув, возвращалась к чтению. Ромка с Милой, наоборот, перепробовав множество мелких заклинаний, вскоре забросили это занятие и уронили головы на парты, однако, в отличие от Белки, ни одному из них ни на секунду задремать так и не удалось.

Когда на механических часах на руке Милы маленькая стрелка указала на цифру восемь, ребята решили, что пора отправляться на разведку. Открыв дверь заклинанием «Апертус», они тихо вышли по коридору к лестнице. Остановившись, прислушались. Никаких звуков в замке слышно не было: ни шагов, ни хлопанья дверей, ни голосов. Мила невольно глянула в ближайшее окно — сумерки уже легли на город плотным покрывалом. Однако ребята решили не зажигать свет своих перстней, пока еще можно было различать ступени под ногами.

Кабинет тайнописи находился на четвертом этаже южного крыла замка, а башня Бафомета — на четвертом этаже северного крыла. Для того чтобы попасть туда, им необходимо было спуститься на второй этаж и пройти по крытому мосту, который соединял оба крыла. Друзьям сопутствовала удача — по пути им никто не встретился. Даже сторожа, который должен был сейчас находиться в замке, не было ни слышно, ни видно.

Очутившись на четвертом этаже северного крыла, они сразу свернули вправо. Миновали кабинеты боевой магии, искусства метаморфоз и магических инверсий, однако их цель находилась дальше. В этой стороне замка ни у Милы, ни у Ромки занятий не было, зато Белка несколько раз в неделю проходила здесь, когда направлялась на изомагию.

Наконец они оказались на месте — с двери башни Бафомета на троих друзей угрюмо смотрел нарисованный внутри пентаграммы козел.

— Ну что, сначала проверим, есть ли здесь чары? — предложила Мила и, протянув Белке свиток, который вручил им Вирт, попросила: — Подержи.

Она приблизилась к двери — козел смотрел на нее в упор, словно спрашивал недружелюбно: «Ну и что тебе здесь надо?» Протянув руку к дверной ручке, Мила на миг замерла — ничего не происходило. Она не чувствовала никаких препятствий, никакой магии. Возможно, слухи о том, что на двери в башню лежат Отваживающие чары, не соответствовали действительности. Мила шагнула вперед, ее пальцы вот-вот должны были обхватить дверную ручку, но…

Внезапно она обнаружила, что стоит прямо перед стеной и упирается в нее внутренней стороной ладони. Вздрогнув, Мила быстро повернула голову — дверь с пентаграммой была всего в шаге от нее.

— Как так получилось? — вслух спросила она, оборачиваясь к друзьям.

Ромка весело хмыкнул.

— Это выглядело так, будто ты, собираясь взяться за ручку двери, вдруг резко двинулась в сторону и уперлась лбом в стену, — разъяснил он.

— Не лбом, а рукой, — хмуро поправила его Мила.

— Без разницы, — отмахнулся Ромка. — Давай я попробую.

Теперь, когда Мила наблюдала со стороны, она поняла, о чем говорил Лапшин. Со стороны казалось, что Ромка хотел открыть дверь и войти, но в последний момент передумал, прошел мимо двери и в двух шагах от нее зачем-то двинулся прямо на стену.

— Вот черт! — раздраженно выругался Лапшин, обнаружив подмену. — Меня дурачат!

— По-моему, — сказала Мила, — мы выяснили, что слухи не врут — на этой двери действительно лежат Отваживающие чары.

Она протянула руку к Белке, и та возвратила ей свиток. Мила развернула его, еще раз зачем-то посмотрела на руну Чернобог и, уповая, что все получится, как надо, бросила свиток прямо под дверь. Пергамент тотчас ярко вспыхнул сначала черным, потом алым и, истлев в считанные мгновения, просто исчез на глазах.

Секунд тридцать ребята просто стояли и смотрели на дверь.

— Думаете, сработало? — спросила Белка.

— Проверим? — предложил Ромка.

Он первым подошел к двери и осторожно протянул руку. Мила следила за его пальцами, затаив дыхание, и только, когда Лапшин обхватил ладонью дверную ручку, выдохнула.

— Надо будет еще раз сказать Вирту спасибо, — улыбнулась Мила.

— Не перехвали его, — хмыкнул Ромка.

Открыв дверь, они увидели винтовую лестницу. Ромка первым начал подъем наверх. Мила последовала за ним. Белка скромно держалась в хвосте.

Лестница оказалась небольшой. Миновав последние ступени, ребята нерешительно прошли сквозь арочный проем и очутились во внутреннем помещении башни.

Слухи не врали — здесь действительно когда-то была учебная аудитория. С одной стороны все выглядело так, словно совсем недавно закончился урок, ученики повставали с мест и, по небрежности забыв задвинуть стулья под парты, покинули класс. Но с другой стороны… Края криво расставленных парт почернели, словно после пожара. Некоторые стулья были опрокинуты: одни лежали на боку, другие — ножками кверху. На партах и на полу красовались грязные разводы, какие бывают на улице, когда дождь размывает землю. Всюду валялись разбитые реторты и покрывшиеся пятнами грязи тигли.

— Как после погрома, — произнес Ромка.

— Что здесь случилось? — неизвестно у кого спросила Белка.

Мила с Ромкой сделали несколько шагов вперед, пока Белка настороженно вглядывалась в тени, расползшиеся вдоль стен класса. Окон в башне Бафомета оказалось совсем мало, поэтому высокий конусообразный потолок тоже утопал в темноте. Сквозь сумрак, похожий на рой мошек, виднелись смутные очертания стропил и горизонтальных балок.

— Вроде бы ничего страшного здесь нет, правда? — с надеждой произнесла Белка.

И как только она это сказала, Мила краем глаза уловила движение слева. Одновременно с Ромкой она повернула голову, а в следующее мгновение они вдвоем застыли, парализованные ужасом, — в нескольких шагах от них прямо из воздуха материализовалась огромная, в несколько раз превышающая рост человека, кобра.

Мила едва не задохнулась от такого зрелища. Она скорее почувствовала, чем увидела, как Ромка заслонил ее рукой. Жест был столь же бесполезным, как и бессознательным.

Кобра, глядя на них жутким цепенящим взглядом, резким движением раскрыла свой капюшон. Тотчас во все стороны полетели песчаные струи, и только тогда сквозь страх Мила поняла — существо перед ними не имело никакого отношения к змеям, тело этой кобры состояло из мельчайших крупиц земли и песка.

Раскрыв пасть с острыми клыками, кобра высунула наружу извивающийся раздвоенный язык и зашипела, как настоящая.

— Песчаная кобра, — затаив дыхание, прошептала Мила.

— Что? — будто не расслышав, произнесла на высокой ноте Белка.

И тут одновременно произошло две вещи: исполинская кобра бросилась прямо на них, и Мила, машинально отворачивая лицо и прикрывая голову руками, увидела, как Белка, наоборот, поворачивается к ним, словно только что смотрела в другую сторону.

— А-а-а-а-а!!! — с широко распахнутыми от ужаса глазами завопила она, заметив над их головами кобру величиной со слона.

Не прошло и двух секунд, как Белкин крик был погребен под горячей песчаной лавиной. Переждав несколько секунд, Мила подняла голову и, одновременно пытаясь очистить от песка лицо, услышала рядом всхлипы и стоны Белки.

Мила повернулась на звуки и увидела, что ее подруга сидит в шаге от нее и отчаянно трет глаза, которые, видимо, засыпало песком во время броска песчаной кобры.

— Не три их — хуже будет, — сказал, отряхиваясь, Ромка. — Их нужно промыть.

— Чем? — едва ли не плача, спросила Белка. — Что произошло? Откуда взялся песок?

— Ты разве не видела? — удивилась Мила.

— А? — громко всхлипнула Белка. — Я видела… что-то большое, а потом мне засыпало глаза.

Она сделала попытку их открыть, но покрасневшие веки так опухли, что не желали открываться. По Белкиным щекам рекой текли слезы.

Мила встала и, взяв Белку под локоть, сказала Ромке:

— Помоги ее поднять. Нельзя здесь рассиживаться. Эта песчаная кобра может появиться снова в любой мо…

Мила смолкла на полуслове — сзади нарастала, становясь с каждой секундой все громче и громче, мешанина странных звуков. Что-то потрескивало и шипело, словно разгорался пожар. Капала на пол вода. Свистел, будто перед ураганом, ветер. Мила увидела, как вытянулось лицо Ромки — в этот момент он смотрел на что-то за ее спиной. Его глаза неестественно округлились.

— Кажется, мы влипли, — почти беззвучно произнес он.

Мила медленно повернула голову и оцепенела.

Их было трое, и каждый из троих был так огромен, что достигал в высоту подстропильных балок, которые до сих пор, казалось, лишь чудом не обрушились.

Прямо перед ребятами, возвышаясь над ними, стоял рыжий лис — его огненное тело издавало угрожающее шипение. Пламя танцевало на его спине, в хищных глазах, в ощеренной пасти.

Слева бил водяными щупальцами об пол невероятных размеров осьминог — во все стороны отскакивали потоки воды. Ледяные брызги долетали до ребят, больно кусая кожу.

Справа, чуть дальше остальных, странным подобием воздушного вихря угадывались очертания исполинского коршуна. Башня уже выла от сильного ветра, а длинные волосы Милы, мечась из стороны в сторону, хлестали ее по лицу.

— Ч-что происходит? — заикаясь, спросила почти ослепшая Белка.

И в этот момент огненный лис ринулся на незваных гостей заброшенной башни. От ужаса ничего не соображая, Мила сделала первое, что пришло ей в голову, — бросилась прикрывать собой беспомощную подругу. Вместе с Белкой они упали на пол, и тотчас их охватило плотное облако жара. Мила услышала Ромкин крик, от которого кровь в ее жилах похолодела, и, как только жар отступил, стремительно обернулась.

Ромка стоял, прикрывая лицо одной рукой, и тяжело дышал — видимая часть лица и тыльная сторона кисти были покрыты ожогами.

— Ромка! — воскликнула Мила, но не успела даже подняться на ноги.

Ледяная волна обрушилась на них неожиданно. Секунду назад Мила видела вокруг себя извивающиеся водяные щупальца, и вот уже она задыхается и, кашляя, пытается вытолкнуть попавшую в легкие воду. Водяной поток подкинул ее вверх, закружил и понес куда-то, бросая из стороны в сторону, — задыхающуюся и полностью утратившую контроль над собственным телом.

Когда Мила пришла в себя, она обнаружила, что лежит на лестнице и одной рукой держится за перекладину перил. Рядом раздались стоны и кашель. Мила, сделав усилие, приподнялась и повернула голову.

Белка с Ромкой, как и она, растянулись на ступенях. Оба, пытаясь подняться, задыхались.

— Что это было? — севшим голосом спросила Мила, разглядывая друзей.

Ромкино лицо и руки были в ожогах, а Белкины глаза по-прежнему ужасно слезились. Мила бегло осмотрела себя и удивилась — кажется, ей досталось меньше остальных: подпаленные на концах волосы и промокшая насквозь школьная форма — вот и весь урон.

— Я думаю, это были элементали, — задышав, наконец, ровнее, сказал Ромка, принимая сидячее положение.

— Элементали, — повторила Мила, пытаясь вспомнить, знает ли она, что это такое, но слово ей ни о чем не говорило. — Что это?

Ромка дернул щекой и зашипел сквозь зубы от боли.

— Духи стихий, — ответил он.

— Духи стихий? — удивилась Мила. — Подожди, но разве духи стихий не должны выглядеть иначе? Ну, там… саламандры, сильфы и тому подобное?

Ромка покачал головой, одновременно бросив сочувственный взгляд на Белку, которая отчаянно терла красные веки, пытаясь их очистить от песка. Судя по обильному слезотечению — без особого успеха.

— Элементали не имеют ни физической оболочки, ни постоянной формы, — объяснил Ромка. — Они могут принимать форму нечисти, к примеру, или некоторых волшебных существ, но… Если какой-то маг связывает элементалей чарами, он наделяет их формой на свое усмотрение. Кто-то запечатал в башне Бафомета четырех элементалей и наделил их той формой, которую мы видели. Лис — это, судя по всему, элементаль стихии огня, кобра — стихии земли, коршун — стихии воздуха, осьминог — элементаль стихии воды.

— Лапшин, — всхлипывая от боли и слез, проговорила Белка, — ты что, еще и рассмотреть их успел?

Ромка скептически изогнул одну бровь.

— Их трудно было не заметить, знаешь. Они огромные!

— А?..

— Точно, — вспомнил Ромка, — тебе же глаза песком засыпало, поэтому ты ничего не видела.

— А как можно запечатать духов? — заинтересованно спросила Мила; она впервые слышала о таком чародействе.

— Печатью служения, — ответил Ромка. — Я, вообще-то, не слишком-то в этом разбираюсь. Знаю только, что есть способы заставить духов или демонов служить тебе. Черные маги, к примеру, пользуются ими на полную катушку. Но элементали, как духи стихий, к черной магии вроде бы никакого отношения не имеют, значит, печатью служения могут пользоваться и белые маги.

Мила задумалась над словами Лапшина.

— Значит, ты все-таки думаешь, — спросила она, — что магом, который запечатал в башне элементалей, был Терас?

Ромка пожал плечами.

— Похоже на то.

Мила хмыкнула и бросила взгляд наверх.

— В таком случае, он сделал это не просто так. Уж точно не потому, что ему захотелось похулиганить. Он что-то спрятал в этой башне. Наверняка. А элементали ему нужны были, чтобы охранять эту вещь.

Ромка досадливо цыкнул и поморщился — ожоги на его лице должны были причинять ему сильную боль.

— Но какой смысл Терасу просто прятать что-то?

— Наверное, он хотел, чтобы спрятанную им здесь вещь нашел тот же, кому достанется дневник, — сказала Мила и добавила: — Бледо.

Ромка посмотрел на Милу хмурым взглядом и мрачно пошутил:

— Он хотел убить своего сына? Вот что значит любящий отец.

Мила издала короткий смешок, удивляясь, что, даже страдая от боли, Ромка умудряется иронизировать.

— Нет, скорее всего, это загадка — точно так же, как было с Дуатом. Тот, кто ее разгадает, снимет печать, освободит элементалей и тогда уже беспрепятственно сможет забрать спрятанную здесь Терасом вещь.

— Тогда, может, нам стоит подключить Бледо? — предложил Ромка. — Если Терас был так уверен, что его сын сможет разгадать его загадки, то пусть Бледо нам поможет.

Мила вспомнила, какое выражение лица было у Бледо в тот день, когда он отдавал ей дневник, и ответила:

— Я думаю, Бледо… не хочет связываться с прошлым своего отца.

Ромка качнул головой, словно говоря, что вполне его понимает, а потом вдруг удивленно хмыкнул.

— А Терас был не таким уж слабаком, если смог запечатать элементалей и создать такую опасную ловушку, — немного удивленно и в то же время уважительно сказал он. — Трудно поверить, что над таким сильным магом издевались одноклассники.

Мила какое-то время смотрела на Ромку, потом задумчиво ответила:

— Может быть, в какой-то момент Терас просто решил, что не хочет больше быть слабым и должен стать сильнее. Но чтобы стать сильным, ему понадобилось время.

Ромка посмотрел на нее слегка озадаченно, но ничего больше не сказал, только снова хмыкнул и тут же со стоном зажмурил один глаз.

— Сильные ожоги, — нахмурившись, сказала Мила. — Досталось тебе.

— Заживет, кожа вроде не слезла, — беззаботно ответил Ромка. — Ну что? Попытаемся войти туда еще раз? Не уходить же с пустыми руками. Теперь знаем, что нас ждет, — будем наготове.

Мила медлила с ответом. Она еще раз оценила взглядом состояние своих друзей и мгновенно приняла решение.

— Сидите здесь! — сказала она и бросилась по лестнице наверх.

Для Ромки с Белкой элементали были слишком опасны. Мила чувствовала свою ответственность за друзей и не хотела, чтобы они пострадали еще сильнее. Она должна справиться сама.

Первым делом, войдя в бывший кабинет алхимии, Мила зажгла огонь своего перстня и выставила его вперед, готовая реагировать, когда появится опасность. В облаке малинового света, исходящего от карбункула, она осторожно направилась вперед, без конца оглядываясь по сторонам и ожидая появления элементалей. Как ни странно, но ей беспрепятственно удалось дойти почти до центра класса — духи стихий не появлялись. Однако, несмотря на предосторожность, к атаке она оказалась не готова.

Все произошло очень быстро. Услышав за спиной тихое потрескивание, Мила резко обернулась и увидела, как на нее, словно в замедленной съемке, прыгает огненный лис. При виде огромной лавины огня, пусть даже замаскировавшейся обликом животного, Мила неожиданно впала в ступор. Отрывающиеся от тела зверя рыжие языки пламени и пылающие алым костром лисьи глаза завораживали и ужасали одновременно.

— Пурпур! — вдруг прокричал рядом знакомый голос.

Волна огня ударилась в едва видимый красный купол, возникший вокруг Милы, и растворилась в воздухе.

— Спятила?! — яростно крикнул ей прямо в ухо Ромка. — Почему пошла одна?! Решила в героизм поиграть, блин?!

Мила, ошеломленно моргая, смотрела на Лапшина — кажется, он впервые в жизни так кричал на нее и ругался.

«Чего ты разорался?» — хотела спросить она, когда на смену потрясению пришло негодование, однако не успела.

С другой стороны Ромкиного щита их атаковал еще один элементаль. Песчаная кобра поднялась над их головами и, широко раскинув крылья своего капюшона, бросилась прямо на них.

В этот раз Мила отреагировала быстрее. Заметив, как раздвоенный змеиный язык проникает сквозь Ромкин щит, она вскинула руку с карбункулом и воскликнула:

— Пурпур!

Гигантская кобра разбилась о магическую преграду, и во все стороны полетели с шипением волны песка — сквозь второй щит элементалю стихии земли прорваться не удалось.

— Почему «Пурпур»? — спросила Мила первое, что пришло ей в голову.

— Потому что ритуал запечатывания элементалей, возможно, относится к черной магии! Я не в курсе, поэтому подстраховался! — зло ответил Ромка и решительно добавил: — Уходим!

Он схватил Милу за руку и помог подняться на ноги, но не успели они сделать и шагу, как со всех сторон их обоих окружили исполинские водяные щупальца. А в следующее мгновение Мила обнаружила себя стоящей на четвереньках в растекающейся по полу луже. С ее волос и одежды стекали холодные струи. Милу мгновенно забила крупная дрожь, до того ледяной была вода, обрушенная только что на их головы элементалем-осьминогом. Рядом ругался и стучал зубами Ромка.

Мила подняла голову, делая попытку встать, и вдруг ее взгляд случайно наткнулся на знакомое изображение. На стене, прямо напротив нее, была начертана еще одна пентаграмма — самая обычная пентаграмма с одним лучом сверху и человеческой фигурой в центре круга. Человек стоял, раскинув руки в стороны и широко расставив ноги.

Мила какое-то время смотрела на изображение немигающим взглядом широко распахнутых глаз, потом, потрясенная внезапной догадкой, вслух прошептала:

— Кажется, я поняла.

В этот момент Ромка схватил ее за руку, одним рывком поставил на ноги и силком потянул за собой. В дальней стороне комнаты из ничего возник воздушный вихрь — краем глаза Мила видела смутные очертания коршуна величиной с дракона. Вдвоем с Ромкой они помчались к двери, едва дыша и спотыкаясь на каждом шагу.

Но когда ребята уже были совсем близко к выходу, в арочном проходе вдруг появилась Белка — видимо, встревоженная тем, что Мила с Ромкой долго не возвращаются, она решила прийти на помощь. Полуслепая, с покрасневшими глазами, она щурилась, пытаясь хоть что-нибудь увидеть.

— Ребят? — беспомощным голосом позвала Белка.

— Назад! — на бегу крикнул ей Ромка. — Назад!

Но, видимо, для почти ослепшей Белки это легче было сказать, чем сделать. Она в панике заметалась на проходе.

— Ты загораживаешь дорогу! — орал Ромка.

Они с Милой уже были возле арочного выхода, но из-за Белки не смогли сразу выбежать наружу, и все втроем на какое-то мгновение застопорились в шаге от спасения. Этого хватило, чтобы элементаль-коршун успел обрушить на них неистовый воздушный поток.

— А-а-а-а-а!!! — заорала Белка, когда их подкинуло невидимым смерчем и выбросило прямо на лестницу.

Какое-то время Мила, тяжело дыша, лежала лицом вниз. Потом с трудом пошевелилась и приподняла голову. Ромку швырнуло о перила, но он был в сознании — поднимаясь, кряхтел и судорожно пытался сделать вдох, словно от удара из его легких вышибло весь воздух. Белка стонала и держалась за голову — видимо, она ударилась при падении.

Заметив, что Лапшин открыл глаза и смотрит на нее, Мила подумала, что он сейчас опять примется ее ругать за своеволие. Но Ромка вместо этого спросил:

— Что ты поняла?

Видимо, он услышал слова, произнесенные Милой после атаки элементаля-осьминога.

— Там, в классе, тоже есть пентаграмма, — сказала она ему. — Точно такая, как в моем видении. Она правильная — с одним лучом вверху. А пентаграмма на двери, с козлом, перевернута. Теперь вспомни, что писал в дневнике Терас.

Ромка нахмурился.

— «Козел смотрит вверх»? — уточнил он, и тотчас его глаза расширились. — Ты хочешь сказать…

Мила утвердительно кивнула.

— Ее нужно перевернуть. — И на всякий случай объяснила: — Пентаграмму с козлом нужно перевернуть так, чтобы она стала правильной — не с двумя лучами вверху, как сейчас, а с одним. И если это сделать, то…

— Козел будет смотреть вверх, — закончил за нее Ромка.

Мила снова кивнула, а Лапшин решительно поднялся со ступеней.

— Белка, подождешь нас здесь, — сказал он. — Думаю, на лестнице безопасно. Если не пойдешь в башню, с тобой ничего не должно случиться.

Он повернулся к Миле, которая как раз в этот момент поднималась на ноги.

— Пошли.

Спустившись по лестнице, они вышли из башни и стали напротив двери с козлом.

— И как нам перевернуть пентаграмму? — спросила озадаченно Мила.

— Можно попробовать Чарами Сечения, — предложил Ромка.

— Давай я, — сказала Мила, заметив, что Лапшин уже наставил левую руку с сапфиром на дверь; она не знала, что может случиться, если потревожить этого нарисованного козла, и не хотела подвергать друга опасности зря.

Ромка слегка удивился, но спорить не стал. Когда он отошел в сторону, пропуская ее вперед, Мила направила кулак с перстнем на пентаграмму и сосредоточилась на том, чтобы применить Чары Сечения как надо.

— Диссекцио! — воскликнула она.

Алый луч света, вырвавшийся из карбункула, пробежал вокруг пентаграммы тонкой змейкой, а когда сияние исчезло, друзья заметили появившийся в деревянной двери разрез в форме идеально ровного круга. Мила перевернула перстень на пальце и направила на дверь раскрытую ладонь. Карбункул снова пролил красное сияние, а вырезанный в двери круг с пентаграммой начал медленно вращаться. Когда козлиные рога были направлены в пол, вращение остановилось.

— Ну, вроде бы теперь все так, как надо, — сказала Мила, поворачивая перстень обратно.

— «Козел смотрит вверх», — в который раз повторил Ромка. — Ты думаешь, это подействует?

Мила задумчиво вздохнула.

— Должно. Теперь обе пентаграммы башни Бафомета — наружная на двери и внутренняя на стене — правильные. Мне кажется, печать с элементалей должна быть снята.

Вернувшись туда, где их ждала Белка, Ромка с Милой заспорили. Мила хотела войти в бывший класс алхимии одна. Лапшин, разумеется, был против этой идеи.

— Ромка, ты не понимаешь, — сказала Мила, — со мной ничего не случится.

— Я сказал, ты сама туда не пойдешь! — упорствовал ее друг.

— Ромка, я рада, что ты хочешь мне помочь, но посмотри на меня, наконец! — воскликнула Мила.

Лапшин удивленно застыл, несколько секунд смотрел на нее с недоумением, но все-таки исполнил ее просьбу. Его взгляд прошелся по лицу Милы, скользнул по рукам… синие глаза расширились от внезапного осознания того, что она пыталась ему сказать.

— Ты почти не пострадала, — озадаченно произнес он, продолжая разглядывать Милу. — У тебя повреждений, можно сказать, и нет! — Он нахмурился и посмотрел ей в лицо. — Как это получилось?

— Заметил наконец? — выдохнула Мила. — Я думаю, меня защищает моя Метка.

— Так всегда было? — удивился Ромка.

Мила покачала головой.

— Нет. Раньше она защищала, только если что-то угрожало моей жизни или сознанию, но Многолик говорил, что со временем щит будет становиться все прочнее. Похоже, это уже происходит. Элементали не смогли причинить мне почти никакого вреда.

Ромка какое-то время смотрел на нее странным взглядом, как будто слегка растерянным и одновременно разочарованным.

— Похоже, единственный, кто тут играет в героизм, это я, да? — произнес он с легкой иронией и добавил: — Давно заметила?

Мила опять вздохнула.

— Когда мы в первый раз оттуда выбрались. Ты был весь в ожогах, Белка почти ослепла от песка, и только со мной не случилось ничего серьезного.

— Хорошо, давай договоримся так, — сказал Ромка, — ты зайдешь первая, но недалеко, и, если все будет в порядке, я зайду следом.

Они вдвоем повернули голову, чтобы посмотреть на Белку, сидящую на ступенях. Щуря глаза, она прислушивалась к их разговору. Мила была уверена, что ничего, кроме двух расплывчатых фигур перед собой, Белка не видит.

— Ей лучше подождать здесь, — сказал Ромка и безжалостно добавил: — От нее сейчас будет больше вреда, чем пользы.

Белка удрученно вздохнула и опустила голову. Ее плечи поникли.

— Не обижайся, Белка, — стараясь смягчить Ромкин тон, сказала ей Мила. — Но так будет лучше, ты же совсем ничего не видишь сейчас.

Белка со вздохом кивнула.

— Я понимаю. Мне и правда лучше подождать здесь.

Возле арочного проема друзья остановились. Мила посмотрела через плечо на Ромку и кивнула, мол, делаем, как договаривались. Ромка недовольно нахмурился, косо глянув на нее из-под бровей, но ничего не сказал, молча соглашаясь с ее решением. Мила, сделав глубокий вдох, вошла в бывший класс алхимии.

Очень медленно она двинулась вперед, прислушиваясь, не раздадутся ли треск огня, ритмичные удары капающей на пол воды или шипение песка. Сделав около двадцати шагов, остановилась. Шли секунды, но ничего не происходило. Внезапно ощутив рядом чье-то присутствие, Мила повернула голову и встретилась взглядом с Ромкой.

— Кажется, здесь больше нет никого, кроме нас, — сказала она. — Элементали ушли, когда печать Тераса перестала их удерживать.

— Угу, — согласно промычал Ромка. — Похоже на то. Можно приступать к поискам.

— Но мы опять не знаем, что ищем, — заметила Мила и недовольно покачала головой. — Подсказки Тераса слишком неопределенные.

— Значит, будем искать наугад, — философски отнесся к ситуации Ромка.

Лапшин направился к учительской платформе, а Мила тем временем огляделась вокруг. В бывшем кабинете алхимии было довольно много шкафчиков и стеллажей. Большинство из них представляли собой жалкое зрелище: выдвинутые или выброшенные на пол пустые ящички, раскрытые дверцы, иногда висящие на одной петле, пыльные полки — все перекошенное, грязное, поломанное.

Мила присмотрелась к изображенной на стене пентаграмме с человеческой фигурой внутри. У нее мелькнула мысль: может быть, то, что спрятал здесь Терас, находится в каменной кладке под символом микрокосма? Стена в этом месте выглядела так, словно к ней никто не прикасался, — ни побелка, ни само изображение нигде не были повреждены. Однако Мила прекрасно понимала, что такое повреждение любой маг с легкостью способен скрыть, восстановив изначальный вид стены и рисунка. Перспектива разбирать стены башни привела Милу в ужас.

— Эй, Мила! — донесся до нее голос Ромки. — Иди-ка сюда.

Переведя взгляд с начерченной на стене пентаграммы на Ромку, Мила заметила, как он достал из верхнего ящика учительского стола какой-то предмет. Пока она подходила ближе, Ромка положил этот предмет на стол, и Мила поняла, что видит перед собой довольно длинный футляр. Склонившись над столом, она увидела, что на черной с лиловыми прожилками поверхности футляра имелось тиснение — тонкая вязь из букв «Т» и «К».

— Тебе эта монограмма ни о чем не говорит? — На Ромкином лице растянулась ликующая улыбка.

Мила подняла на него ошеломленный взгляд.

— Так просто?

Можно было не сомневаться, что буквы «Т» и «К» на футляре были не чем иным, как инициалами Тераса Квита — на обложке дневника был точно такой же вензель, Мила просто не могла не узнать его.

— Он просто спрятал это в учительском столе?

Мила никак не могла поверить, что долгие и изнурительные поиски спрятанной Терасом в башне Бафомета вещи оказались не нужны и искомое нашлось так скоро. Ромка лишь пожал плечами.

— После того как Терас запечатал здесь для охраны элементалей, ему не было смысла прятать это, — он взял в руку футляр и демонстративно приподнял, — слишком тщательно.

Мила согласно хмыкнула.

— Интересно, что внутри? — заинтересованно произнесла она.

— Откроем? — предложил Ромка.

Когда Мила кивнула, Лапшин положил футляр на стол и осторожно открыл крышку. Внутри, на темно-фиолетовой бархатке, лежало большое, не меньше фута, писчее перо лилового цвета. Мила протянула руку, намереваясь взять перо из футляра, но Ромка перехватил ее кисть на полпути.

— Постой, — сказал он. — Мы же не знаем, что это. Вряд ли Терас запечатал в башне четырех элементалей только для того, чтобы спрятать обычное перо.

— Ты прав, — согласилась Мила, убирая руку; она закрыла крышку футляра. — Заберем его с собой и покажем Вирту. Он быстрее разберется, что это.

Ромка поморщился и, чуть склонив голову, вопросительно посмотрел на Милу.

— Почему меня раздражает, когда ты так говоришь?

Мила тихо прыснула.

— Ты меня спрашиваешь?

Ромка хотел что-то сказать, но Мила была вынуждена перебить его — случайно глянув в окно башни Бафомета, она вдруг увидела движущееся облако света в окнах южного крыла замка.

— Сторож, — произнесла она.

Ромка проследил за ее взглядом.

— Сейчас он делает обход южного крыла, — догадался Лапшин. — Когда закончит, перейдет в северное.

— Нам нужно уходить отсюда и спрятаться в каком-нибудь классе, — заявила Мила. — Хорошо, если он не заметит, что случилось с дверью в башню Бафомета. Но если заметит…

— То лучше в это время сидеть где-нибудь тише воды, ниже травы, чтобы нас не нашли, — договорил за нее Ромка.

— Нам бы как-то дотянуть до утра, пока в Думгрот не придут студенты, чтобы мы могли смешаться с толпой, — заключила Мила.

Забрав ждущую на лестнице Белку, друзья в спешке покинули башню Бафомета. По дороге Мила предложила переждать до утра в классе зельеварения.

— У Акулины есть подсобное помещение, — сказала она. — Идеальное место, чтобы спрятаться. Там нет окон, и даже если мы зажжем свет перстней, его никто не увидит снаружи.

В очередной раз воспользовавшись заклинанием «Апертус», ребята проникли в класс зельеварения и заперлись изнутри. Первым делом, когда они расположились в подсобке, Ромка с помощью бытовых чар привел в порядок их школьную форму, а также очистил от грязи кожу рук и лица, после чего с помощью заклинания «Ксеротерм» высушил волосы всем троим.

Пока Ромка занимался собой и Белкой, Мила подошла к шкафчикам, где на многочисленных полках у Акулины стояли флаконы с самыми разнообразными зельями. Перебрав около двух дюжин, Мила наконец нашла флакон, на котором было написано: «Для глаз».

— Держи, — сказала она Белке, протягивая флакон. — Попробуй немного этого зелья закапать в глаза. Надеюсь, поможет. — И, повернувшись к Лапшину, сочувственно добавила: — Извини, Ромка, кажется, у Акулины нет ничего от ожогов.

— Обойдусь, — отмахнулся тот.

Белка тем временем закапала в глаза зелье Акулины. Какое-то время она сидела, сильно зажмурив веки, а когда раскрыла их, взгляд у нее был плавающий.

— Что-то у меня перед глазами все крывёт и плужится, — пытаясь сфокусировать взгляд, пробормотала Белка.

— Че-чего?! — вытаращил глаза Ромка.

Белка сделала попытку возмущенно закатить глаза к потолку. Вместо этого на ее лице обозначилось сильное косоглазие, но Белка этого заметить никак не могла.

— О-о-ой, — протянула она. — Ну какой же ты непонятливый!

— Я?! — возмутился Ромка.

— Ромка, не трогай ее, — попросила Мила. — У нее и так все кры… фу ты!.. плывет и кружится. Дай ей в себя прийти.

Кажется, у этого зелья был странный побочный эффект, который Ромка не преминул обозвать «пьяным взглядом». Прошло все, однако, довольно скоро. Зато зелье помогло Белке снять с засыпанных песком глаз воспаление.

Первым делом Белка начала благодарить Милу за помощь, а потом вдруг расплакалась.

— Простите, — со слезами в голосе сказала она, опустив голову. — Я видела, что вы занимаетесь чем-то важным, хотела помочь, но не знала как. А когда вы при мне говорили о том, чтобы попасть в башню Бафомета, я потому и напросилась с вами, но… В итоге, как всегда, только мешалась под ногами. Извините… из-за меня вам только сложнее пришлось. Я совсем бесполезная.

Мила и Ромка были настолько удивлены, что лишь растерянно смотрели на нее, не зная, как реагировать.

— Не реви, — наконец произнес Ромка нарочито грубоватым тоном. — И не говори глупостей. Это были духи стихий, что ты могла против них сделать?

Белка шмыгнула носом и вытерла слезы. На какое-то время в подсобке воцарилось неловкое молчание. Мила и хотела утешить Белку, но не знала, что сказать.

— Я умираю с голоду, — пожаловался Ромка. — А еще полночи впереди.

Мила согласно выдохнула. Заметив, как Белка, внезапно оживившись, полезла в свой рюкзак, она заинтересовалась. Но первым издал вопль восторга Лапшин.

— Белка, да ты просто спасительница! — искренне заявил он.

Вдвоем с Милой они с восторгом наблюдали, как из Белкиного рюкзака на расстеленную прямо на полу бумагу перекочевали булочки с маком, корицей и изюмом, а кроме того — ватрушки с творогом, круассаны со сгущенным молоком и печеные пирожки с мясом.

— Налетайте, — с довольным видом предложила Белка.

Конечно же ее предложение немного запоздало — голодный Лапшин уже вовсю уминал пирожки с мясом. Мила взяла ватрушку и откусила кусок побольше, чтобы сразу добраться до творога.

— Откуа у теа вшё это? — с набитым ртом спросила она подругу.

Выбрав круассан, Белка, прежде чем начать есть, ответила:

— Во время обеденного перерыва сбегала в ближайшую булочную. Я подумала, что мы можем проголодаться, если надолго застрянем в Думгроте.

— Ты единственная, кто об этом подумал, Белка, — теперь уже энергично уминая булочки, заметил Ромка. — А говоришь — бесполезная. Теерь я поал, в чем твоя мишиа.

— А? — не разобрала его последние слова Белка.

Мила рассмеялась и, отправив содержимое рта в пищевод, перевела:

— Он понял, в чем твоя миссия, Белка.

— В чем? — Ее подруга вмиг забыла о круассане, уставившись на Милу вопрошающим взглядом.

— Заботиться о нас, конечно, — ответила Мила, занятая выбором между булочкой с изюмом и пирожком.

Белка несколько секунд озадаченно моргала, потом улыбнулась.

— Наверное, так и есть.

После еды их так разморило, что друзья уснули, сидя на полу и прислонившись спинами к стене. Утром первой проснулась Мила. Открыв глаза, она обнаружила, что ее голова лежит на Ромкином плече. Мила совершенно не помнила, как уснула, но уже мгновение спустя ей стало не до того. До ее ушей доносился знакомый гул — студенты Думгрота уже заполняли замок.

Растолкав Ромку с Белкой, Мила сказала, что им нужно срочно уносить ноги из класса зельеварения, потому что сюда вот-вот придет Акулина. Ромка открыл запертую им с помощью заклинания дверь и, высунув голову, осмотрелся. Коридор на третьем этаже замка все еще был пуст, но снизу до них уже доносились голоса.

Направляясь к лестнице, Мила с Ромкой решили, что сегодня им придется прогулять уроки. Мила хотела как можно быстрее отнести Вирту их находку и узнать, что он о ней скажет, а Ромке в любом случае никак нельзя было показываться на глаза учителям Думгрота с такими ожогами на лице. Что касается Белки, то она решила остаться и пойти на уроки. Она заверила Милу, что с глазами у нее уже все в порядке — зелье Акулины очень помогло. Ромка неожиданно поддержал ее, сказав, что это хорошая идея — если поднимется переполох из-за башни Бафомета, то Белка сразу узнает об этом и все расскажет друзьям, когда придет после уроков в Львиный зев.

Оставив Белку в холле, Мила с Ромкой вышли из замка. Они двигались против течения, спускаясь с Думгротского холма, когда все остальные поднимались на него, но, несмотря на это, в такой толпе никто не обращал на них внимания.

Через полчаса друзья уже стояли перед конторой «Титул и Нобиль». Как того опасалась Мила, Вирта в конторе не было. Это означало, что им придется либо ждать его неизвестно как долго, либо отправляться в Менгир на его поиски. С учетом того, что с ожогами на лице Ромка привлекал к себе слишком много внимания, было решено, что он останется ждать в конторе, а в Менгир Мила пойдет сама.

Глава 10

Встреча и воспоминание

Оказавшись на месте, Мила с запозданием осознала, что не знает, где искать Вирта. Ей было известно, что в Менгире есть несколько залов, где проходят заседания суда. Главным из них был Светозариум — зал, где чуть больше полугода назад ее признали виновной в убийстве некроманта. Решив начать свои поиски оттуда, Мила направилась к лифту.

Выйдя на нужном этаже, в разношерстном потоке посетителей и служащих Менгира она влилась в один из коридоров. Мила не была здесь уже довольно давно и сразу же почувствовала себя крайне неуютно в этом месте, с которым у нее были связаны только плохие воспоминания. По пути ее пихали локтями и толкали то маги, то гномы, так что глазеть по сторонам возможности не было, и тем не менее, двустворчатая дверь с табличкой «Приемная Владыки Мстислава» привлекла внимание Милы, когда она проходила мимо нее.

Отвернувшись, она шла дальше, однако черная лакированная табличка с золотыми буквами стояла у нее перед глазами. Мила невольно представила себе, что Мстислав в эту самую минуту сидит в своем кабинете. Чем он сейчас занимается? Какие планы вынашивает? Эти мысли вызвали в ней беспокойство, ее пульс тотчас участился.

Задумавшись, Мила не сразу осознала — только что кто-то позвал ее по имени. Однако не заметить, что чья-то фигура преградила ей путь, она не могла и вынуждена была остановиться. Подняв глаза, Мила на миг перестала дышать. Перед ней, облаченный в антрацитово-черный кафтан, стоял тот, о котором она думала секунду назад, — Мстислав.

Они не встречались с того самого дня, как ей вынесли оправдательный приговор, признав невиновной в убийстве Некропулоса и покушении на Гурия. Тогда еще она была уверена, что этот человек не кто иной, как Владыка Мстислав, второе лицо Триумвирата, но сейчас…

Сейчас Мила одержимо вглядывалась в его старческие черты. Пристально смотрела в темные, глубоко посаженные глаза под сводами тяжелых надбровных дуг. Она словно пыталась увидеть за внешним обликом истинное лицо стоящего перед ней человека. Но, видимо, его маска держалась надежно — ничто в нем не вызывало никаких подозрений. Мила почти слышала в своем сознании шепот сомнения: действительно ли Мстислав — это Многолик? Она внутренне напряглась, пытаясь не поддаваться этому голосу.

«Я все для себя решила. Мне не в чем сомневаться», — сказала она себе.

— Госпожа Рудик, — многозначительно покашляв, возмущенным тоном произнес стоящий рядом с Мстиславом Жавель, секретарь и личный помощник Главы Судебной и Розыскной Палат; Мила вынуждена была перевести на него взгляд. — К вам обращается Владыка, соизвольте ответить.

Равнодушно отвернувшись от него, Мила вновь посмотрела на Мстислава.

— Простите, — деревянным голосом произнесла она. — Я не слышала, что вы сказали.

Владыка ответил великодушным кивком, одновременно на мгновение смежив веки.

— Я спрашивал, не попали ли вы снова, как год назад, в неприятное положение, госпожа Рудик?

Мила нахмурилась, пытаясь понять, это намек или угроза.

— Извините, но я не понимаю.

Мстислав окинул ее с головы до ног красноречивым взглядом.

— Ваш внешний вид, — лаконично пояснил он.

Мила невольно вздрогнула — она и забыла, что после визита в башню Бафомета выглядела так, словно пережила стихийное бедствие. При помощи бытовых заклинаний Ромка попытался привести их троих в божеский вид, когда они прятались в подсобке Акулины, но, по-видимому, ночью, при свете перстней, это было сделано не слишком тщательно. Так как Мила представления не имела, что именно в ее внешнем виде привлекло внимание Мстислава, она, соответственно, не знала, как ей ответить, чтобы не совершить оплошность.

— Была неосторожна с чарами на уроке, — наконец нашлась она, решив, что такой ответ звучит вполне нейтрально: если не уточнять, о каких чарах идет речь, то этим оправданием можно объяснить почти любой непорядок во внешности.

Мстислав хмыкнул с едва различимым скепсисом в интонации и скользнул взглядом по рукаву ее школьной формы.

— Это тоже чары? На вашем плече.

Мила машинально провела рукой по предплечью и сразу почувствовала, что за пальцами потянулось что-то почти невесомое. Поднеся руку ближе к лицу, она увидела нечто похожее на нити сладкой ваты. Но стоило ей догадаться, что с ее пальцев свисает паутина, как Мила с отвращением стряхнула ее другой рукой и отшатнулась назад.

— Что с вами, госпожа Рудик? — с вежливым удивлением спросил Мстислав. — Это же всего лишь паутина. Боитесь пауков?

— Ненавижу пауков, — прежде, чем она могла бы остановить себя, резко ответила Мила.

Она сразу же спохватилась, но было поздно, — Мила понимала, что повела себя очень глупо, когда так несдержанно отреагировала. Никаких сомнений, что эту паутину она подцепила в башне Бафомета, там царило ужасающее запустение. Однако в первый момент, когда Мила увидела, что ее пальцы оплела паутина, в ее голове вдруг мелькнула пугающая мысль: а что, если все это время Многолик следил за ней?! Но здравый смысл подсказывал, что это не так. Если бы он знал, чем она занимается, то вряд ли бездействовал бы. К тому же рядом с Милой часто и подолгу находился Вирт — с его способностями мага-сенсора он давно почувствовал бы постороннее присутствие.

— Неразумно так бояться пауков, право, — произнес Мстислав, глядя на нее насмешливым взглядом. — Они всего лишь маленькие существа, которые плетут свою маленькую паутину.

Мила заглянула ему прямо в глаза, словно пытаясь увидеть там двух пауков, плетущих в тумане свои смертельные кружева-ловушки, — глаза, подаренные Многолику одним из миров руин Харакса.

— Но если паук большой, — неожиданно для себя самой произнесла она, — то паутина может быть размером с город. С Троллинбург, например.

Мстислав чуть изогнул одну бровь — то ли он действительно был удивлен ее выпадом, то ли умело изображал недоумение, якобы вызванное ее словами. В любом случае, какой бы реакции на свои слова ни ждала Мила — ее не последовало. И не удивительно — тот, кто умеет менять личины, как перчатки, никогда не выдаст себя так легко.

— Не стоит волноваться, госпожа Рудик, — небрежно бросил Владыка и повернулся к ней вполоборота, словно собираясь уходить. — Таких больших пауков не бывает.

— Бывает, — внезапно почувствовав себя одновременно уязвленной и беспомощной, упрямо сказала она. — По крайней мере, одного я знаю.

Уже успев сделать пару шагов, Мстислав повернул голову и несколько секунд без слов смотрел на нее. Потом коротко усмехнулся и сказал:

— Вам следует быть осторожнее с чарами, госпожа Рудик. Небрежность опасна. Всего доброго.

Когда Мстислав, строгий и величественный, повернулся к ней спиной и неторопливо направился вперед по коридору, его секретарь на секунду задержался, бросив на Милу озадаченный взгляд. Однако, быстро опомнившись, суетливой и нервной походкой последовал за Владыкой.

Наверное, состоявшийся разговор показался Жавелю весьма странным, подумала Мила. Она смотрела в спину очень высокого, худого старика и не могла отвести взгляд. Если Мстислав — это Многолик, то он, несомненно, понял, что она догадывается об этом. Намек в ее словах был слишком прозрачным.

«Хотела бы я знать, о чем ты сейчас думаешь», — мысленно произнесла Мила, не выпуская из виду выделяющуюся в толпе посетителей Менгира фигуру в антрацитово-черном кафтане.

Она видела, как Мстислав внезапно остановился. Издали ей казалось, что он разговаривает с кем-то, но вокруг сновало слишком много людей, и это мешало ей разглядеть получше. В этот момент Жавель рядом с Мстиславом посторонился, пропуская группу гномов, и Мила увидела напротив Владыки человека с белыми как снег волосами. Он почтительно кивнул Мстиславу, тот в ответ положил руку ему на плечо, словно приглашая куда-то, и всего через несколько секунд они оба исчезли в толпе.

Мила нахмурилась — она была уверена, что беловолосый человек ей знаком. Как будто она уже прежде видела его лицо, но никак не могла вспомнить, где и когда.

Со вздохом она отвернулась и возобновила свой путь — смотреть и дальше вслед Мстиславу было бессмысленно. Точно так же бессмысленно было гадать о его планах. Перед ней сейчас стояла задача разгадать тайны Многолика с помощью дневника Тераса — вот о чем она должна думать в первую очередь.

Ей повезло — заглянув в Светозариум, она сразу же увидела Вирта за столом Защиты. Заседание суда было открытым, поэтому Мила смогла свободно войти и, присев в одно из кресел, просто ждать, когда Вирт освободится.

* * *

Спустя час они втроем — Мила, Вирт и Ромка — сидели в конторе «Титул и Нобиль». На столе Вирта лежал футляр, который Мила с Ромкой забрали из башни Бафомета. Вирт открыл крышку футляра, и Мила увидела, как его глаза слегка округлились. Несколько секунд он одновременно заинтересованно и удивленно смотрел на лиловое перо.

— Использовать писчее перо в подобных целях… — задумчиво произнес он. — Да еще такое…

Вирт с улыбкой хмыкнул.

— Должен признать, Терас был довольно изобретателен.

— Что это? — нетерпеливо спросила Мила. — Это перо…

— Ничего не делайте, — не дал ей договорить Вирт. — Просто ждите, я скоро вернусь.

Не успели Мила с Ромкой обменяться недоуменными взглядами, как Вирт протянул руку к перу, коснулся пальцами лилового опахала и… исчез.

В первый момент Мила даже дышать перестала от неожиданности.

— Ку… куда он делся? — вслух спросила она, тупо глядя на то место, где только что находился Вирт.

Ромка, не отводя взгляда от лилового пера, поднял руку.

— Спокойно, это, наверное, портал какой-нибудь, вроде тех, с выставки изомагов, — взвешенным тоном произнес Лапшин. — Он сказал, что скоро вернется, значит, знал, что так будет.

Однако тотчас нахмурившись, Ромка раздраженно добавил:

— Хотя, конечно, мог бы объяснить хоть что-нибудь, чтобы мы не сидели здесь и не пялились на это перо, как два барана на новые ворота. Иногда он так выводит из себя!

Мила вздохнула — как бы там ни было, а оставалось только последовать предупреждению Вирта и ждать.

Не прошло и пяти минут, как Вирт, выброшенный неизвестно откуда, вдруг оказался прямо на стуле.

— Я так и думал, — были его первые слова после возвращения.

— Где ты был? — в нетерпении спросила Мила.

— Не догадались? — удивился Вирт и указал на футляр. — Это перо — Мемория, хранилище воспоминания. Впрочем, зачем объяснять? Попробуй сама.

Он обращался к Миле, и она не сразу поняла, что должна сделать.

— Просто дотронься до него, — объяснил Вирт, — и ты все поймешь.

Мила колебалась несколько секунд, однако нетерпение в глазах Ромки подстегивало ее, а спокойствие во взгляде Вирта вселяло уверенность. Протянув руку, она коснулась лилового опахала. В тот же миг лицо Вирта исчезло, а перед глазами Милы закружился водоворот красок. В бордово-фиолетовом омуте таинственно сверкали яркие огоньки, однако длилось это недолго. Всего лишь какое-то мгновение спустя Мила поняла, что находится в незнакомом ей месте.

Она стояла на вымощенной брусчаткой узкой дороге посреди тихого переулка. Судя по царящему вокруг сумраку и льющемуся из окон желтому свету, время было вечернее. Мила оторвала взгляд от домов и посмотрела в ту сторону, куда убегал переулок. Впереди, в десяти шагах от нее, она тотчас заметила человека, одетого в темный плащ с капюшоном.

Пытаясь разглядеть его получше, Мила одновременно обратила внимание на то, что двигался он как-то странно. Держась в тени домов, человек то замирал на несколько секунд, прижимаясь к стенам, то совершал резкие рывки вперед, а потом снова останавливался.

Не раздумывая, Мила последовала за ним. Если она действительно оказалась в Мемории, то ей не было необходимости таиться. В отличие от незнакомца в плаще, Мила не останавливалась, поэтому скоро нагнала его. Когда он в очередной раз замер у стены одного из домов, она приблизилась к нему вплотную и, воспользовавшись моментом, заглянула под капюшон. Тотчас же Мила испуганно отшатнулась.

Увидев лишь единожды, это обличье уже невозможно было забыть. Мила смогла разглядеть только нижнюю часть лица, но этого хватило — перед ней был не кто иной, как Терас Квит.

«Выходит, это воспоминание Тераса», — сообразила она.

Мила спросила себя, почему Терас так странно ведет себя, и почти сразу же ей пришла в голову мысль: возможно, он следит за кем-то? В ее памяти всплыло начало одной из записей в дневнике Тераса: «Я следил за ним…» Неужели?..

Она снова посмотрела в ту сторону, куда направлялся Терас, и действительно заметила идущего впереди, метрах в двадцати от них, человека. Как и Терас, он был одет в длинный плащ, однако капюшон его был откинут на спину. В сумраке Мила смогла разглядеть лишь высокий рост и черные волосы.

Когда незнакомец завернул за угол, Терас сразу же перешел на быстрый шаг, словно боялся упустить его из виду. Никаких сомнений у Милы не оставалось — он следил за этим человеком.

Вскоре слежка привела их к бару «У тролля на куличках». Вывеска покачивалась на скобе от ветра и противно скрипела. Черноволосый незнакомец остановился в двух шагах от входа. Он стоял в островке света, который отбрасывал большой фонарь с левой стороны деревянной двери, и Мила, скользнув взглядом по лицу этого человека, невольно задержала дыхание.

Она узнала его без колебаний — черноволосого молодого мужчину из Мемории, которую когда-то показал ей Гурий. В той Мемории содержалось воспоминание о том, как Гурия, его сестру Лизу и друга Лукоя захватила в плен Гильдия. Но Мила знала, что настоящим именем того, кто называл себя Лукоем, было имя Игнатий — Игнатий Ворант. И сейчас он стоял прямо перед ней.

Накинув на голову широкий капюшон и опустив его пониже на лицо, молодой Лукой вошел внутрь бара.

В первый момент Мила подумала, что Терас последует за ним, однако она ошиблась. Подойдя ближе, он некоторое время неподвижно стоял напротив входа в бар, в полушаге от границы света.

В ожидании Мила посмотрела на вывеску. Изображенный на ней великан-тролль держал у самого рта большую пивную кружку, но, казалось, никак не мог сделать глоток — из-за того, что ему мешали выступающие из-под нижней губы огромные клыки, похожие на бивни мамонта.

Уловив движение слева, Мила оторвала взгляд от вывески и увидела, что Терас приблизился к одному из окон бара. Она подошла и стала рядом.

Терас осторожно заглянул в окно, держа лицо опущенным настолько, чтобы оно оставалось в тени. Мила, в отличие от него, могла не таиться, поэтому без лишних раздумий приникла к чуть запыленному стеклу.

В баре было безлюдно. Только один столик занимали двое посетителей, сидящие друг напротив друга. Одним из них, без сомнений, был молодой Игнатий, скрывающийся в темном облаке своего плаща с низко опущенным на лицо капюшоном. В его визави Мила без труда опознала гнома.

Как и все представители его народа, он был низкорослым и коренастым. В руке гном держал трубку, набитую табаком. Время от времени поднося ее ко рту, он потягивал дым из мундштука. Мила озадаченно нахмурилась — окно было закрыто, и услышать, о чем говорят эти двое, не представлялось возможным. Она посмотрела на Тераса. Не видя его лица, сложно было определить, в каком он настроении, но по косому наклону головы ей казалось, что Терас спокойно наблюдает и ждет, — невозможность подслушать разговор Лукоя с гномом, казалось, его совсем не расстраивала. Вздохнув, Мила приготовилась ждать.

Прошло довольно много времени. Посетители в бар не наведывались, а двое по ту сторону окна продолжали вести беседу. Чуть дальше, за барной стойкой, маячила фигура бармена. Начал накрапывать дождь. Терас поежился, словно ему стало зябко. Мила же не ощущала ни падающих с неба капель, ни сопутствующей дождю сырости, потому что на самом деле здесь, рядом с Терасом, ее сейчас не было. Воспоминание, даже то, которое способно впустить в себя, можно было только смотреть, но реальностью для смотрящего оно не являлось.

Мила отвлеклась от наблюдения лишь на секунду, но этого оказалось достаточно, чтобы она едва не упустила нечто важное. Уловив краем глаза какое-то движение в тускло освещенном помещении бара за стеклом, она повернула голову как раз в тот момент, когда фигура Лукоя, укутанная в черные одежды, странно съежилась, и почти сразу же на скамью упал пустой плащ. Лукой исчез.

Растерянно моргая от неожиданности, Мила посмотрела на Тераса, ожидая его реакции, но тот лишь сгорбился, словно старик, повернувшись спиной к свету фонаря. Распахнулась дверь бара, и кто-то выбежал на улицу. Мила не видела лица, но, судя по росту, это был гном, однако одет он был совсем не так, как тот, с которым только что разговаривал в баре молодой Игнатий. Мила удивилась — она даже не заметила, что в баре был еще кто-то.

Быстрой переваливающейся походкой гном миновал дворик перед баром и исчез в темной арке, выходящей на ближайшую улицу. Не успела Мила справиться с удивлением, как на пороге бара появился второй гном — недавний собеседник молодого Лукоя.

В этот раз Терас бездействовать не стал. Как только второй гном зашел под арку, Терас тут же последовал за ним.

Дородный гном, с которым встречался в баре «У тролля на куличках» молодой Лукой, мог бы даже сойти за человека. Теперь, когда Мила видела его во весь рост, она обратила внимание, что для гнома он был достаточно высок — как минимум на голову выше Коротышки Барбариса.

Вместе с Терасом она следовала за гномом по широким улицам центра города, где по пути им, несмотря на позднее время, еще попадались открытые магазины, а бары и закусочные встречали прохожих гомоном посетителей. Вскоре широкие улицы Троллинбурга сменили тихие сумрачные улочки и переулки. Гном, за которым следил Терас, о слежке не подозревал — он не смотрел по сторонам, а его походка выдавала некую отстраненность, казалось, в эти минуты гном был полностью погружен в свои мысли.

Когда вслед за ним Мила и Терас вышли на улицу Чага Карадагского, где жили многие гномы Троллинбургской гномьей общины, Мила убедилась в точности своего наблюдения.

Впервые за весь путь гном остановился, чтобы раскурить свою трубку. Терас тотчас сошел с дороги, спрятавшись за ближайшей группой деревьев. Оставшись посреди узкой мостовой, Мила перевела взгляд с Тераса на гнома. Она видела, как пыхнул огонек, а пару мгновений спустя из чашечки трубки поднялась струйка дыма. Переливаясь в лунном свете серебром, дым сбился над головой гнома в облако, по форме смутно напоминающее безглазое человеческое лицо, и растаял в воздухе без следа.

— Вечер добрый, господин Дума.

Рядом с гномом, за которым следовали Мила с Терасом, возник еще один — сухонький, низкорослый, с палочкой в руках. Однако его приветствие осталось без ответа — тот, к кому он обращался, словно бы даже не заметил, что рядом с ним кто-то стоит.

— Господин Дума? — позвал его еще раз гном с палочкой. — Хорошая погода для вечерних прогулок, не правда ли?

Второй, кажется, в этот раз наконец услышал обращенные к нему слова. Он вынул изо рта мундштук трубки и повернул голову.

— Что? — переспросил он озадаченно.

— Я говорю, хороший сегодня вечер, — повторился его собеседник. — Вы со мной согласны, господин Дума?

Гном, которого назвали именем «Дума», секунд десять молчал, потом растерянно произнес:

— Хороший?

И спустя еще столько же добавил:

— Да, наверное. Хороший вечер. Всего доброго.

После чего, оставив своего собеседника в растерянности смотреть ему вслед, дородный господин Дума тяжелой, медленной походкой возобновил свой путь.

Мила не смогла увидеть, куда он направился дальше, потому что в следующий миг неизвестно откуда возникшая темнота сжала ее в тесных объятьях и выбросила в мягкое обитое кожей кресло в конторе Вирта.

— Ну? Что там было? — тотчас накинулся на нее с расспросами Ромка.

Мила раскрыла рот, но почему-то не смогла ответить.

— Ей надо перевести дыхание, — сказал Вирт. — К тому же объяснять — слишком долго. Лучше посмотри сам.

Ромка не стал раздумывать над его предложением. Решительно потянувшись к перу, он схватился пальцами за опахало и тотчас исчез, растворившись в воздухе.

— Использовать перо как Меморию… — наконец смогла заговорить Мила. — И при этом приставить для охраны элементалей, включая духов огня и воды… Как перо вообще уцелело?! Если Терас хотел сохранить это воспоминание, разве он не должен был выбрать для него более надежное вместилище?

Вирт покачал головой.

— Ты недооцениваешь Тераса. Вместилище, надежнее этого, придумать трудно. Смотри.

Вирт щелкнул пальцами, и Мила невольно подскочила, перепугавшись до смерти, — лиловое перо вдруг охватило яркое оранжевое пламя. Однако Мила не успела даже вскрикнуть, как огонь словно растаял в воздухе — перо осталось невредимым.

— Это перо сирина, — пояснил Вирт. — Эти существа обладают огромной магической силой, поэтому их перья почти невозможно уничтожить. Однако сирины — вымирающий вид, их осталось очень мало. Не могу даже представить, каких усилий стоило Терасу заполучить такое перо.

Мила с негодованием посмотрела на Вирта.

— Ты что, нарочно это сделал? Там же Ромка!

Вирт с деланным удивлением округлил глаза.

— Надо же, я и забыл про господина умника.

Мила положила руку на сердце и шумно выдохнула — она и вправду сильно перепугалась.

— Знаешь, я начинаю сильно сомневаться, что тебе действительно семьдесят с лишним лет, — сказала она с порицанием.

Вирт негромко рассмеялся.

— Не шути больше так, пожалуйста. У меня чуть сердце не остановилось.

— Господин умник сам виноват, — пожал плечами Вирт. — Он так томится от скуки, что готов сунуть свой нос в любую опасность.

— Он просто хочет мне помочь, — хмуро возразила Мила.

— М-м-м, — скептически промычал Вирт.

Даже если он и намеревался добавить что-то еще, ему помешало появление Ромки. Посмотрев сначала на Милу, потом на Вирта, Лапшин устало откинулся в кресле. По-видимому, будучи внутри Мемории, он ничего не почувствовал, когда перо воспламенилось. Значит, Вирт был прав — Терас выбрал действительно надежное хранилище для своего воспоминания.

— Что вы так на меня смотрите? — насторожился Ромка, заметив устремленные на него взгляды. Он насупился, переводя взгляд с Милы на Вирта и обратно. — Что здесь произошло, пока меня не было?

— Ничего существенного, господин умник, — с едва уловимой ехидцей в голосе ответил ему Вирт.

— Да? — недоверчиво покосился на него Лапшин. — Тогда почему твоя улыбочка не вызывает у меня никакого доверия?

— Невежливо так говорить, господин умник…

— Дума, — негромко произнесла вслух Мила, не обращая внимания на их пикировку. — Я уже где-то слышала это имя.

В памяти вдруг возникло знакомое лицо Коротышки Барбариса.

— Постойте… — Глаза Милы непроизвольно расширились. — Экзот Дума — неужели это он?

— Ты знаешь его? — подавшись вперед, спросил Вирт.

Мила перевела на него взгляд и заговорила:

— Один мой друг-гном как-то рассказывал мне про руины Харакса. Он однажды случайно подслушал разговор между молодым магом и гномом. Речь шла об одном из миров Харакса, который наделял людей способностью внушать окружающим свои мысли так, чтобы они принимали их за свои. После того как стало известно, что Многолик получил в руинах такую же способность, я подумала, что тем молодым магом, скорее всего, был он. А гнома, который рассказал ему об этом мире, звали Экзот Дума — на тот момент он был главой гномьей общины. Барбарис тогда видел его лицо, поэтому узнал. Экзот Дума знал о руинах, потому что когда-то сам побывал там. Тот мир дал ему способность внушать окружающим любые мысли, и на протяжении долгого времени он тайком пользовался этой способностью. После разоблачения Экзот Дума исчез. Он покинул Троллинбург и скрылся в неизвестном направлении.

— Хм, интересно, — произнес Вирт, когда Мила замолчала.

Она кивком головы указала на Меморию Тераса.

— Гнома из этой Мемории назвали «господин Дума». А в баре «У тролля на куличках» он встречался с молодым Многоликом. Разве бывают такие совпадения?

Вирт покачал головой.

— Никогда не верил в совпадения.

Мила убежденно кивнула.

— Это наверняка он. И вот что еще… Барбарис рассказывал, что тот маг тогда говорил гному о каком-то обязательстве — вроде бы у Экзота Думы был перед ним долг и, чтобы отдать этот долг, он должен был рассказать о Хараксе.

Из лежащего возле кресла рюкзака Мила вытащила дневник Тераса и открыла на нужной ей странице.

— А теперь смотрите: в этих записях есть фраза «Задумчивый коротышка ушел в лазурном». Мы решили, что это подсказка, потому что фраза звучит уж слишком замысловато.

Она подняла глаза на Вирта с Ромкой.

— Коротышка, — произнесла она. — Этот эпитет прилепился к имени Барбариса и превратился в прозвище, а значит…

Вирт улыбнулся.

— Ты права. Для магов называть гномов коротышками — привычное дело.

— Именно, — подтвердила Мила; Вирт верно уловил ход ее мыслей. — Под «коротышкой» здесь наверняка подразумевается гном из Мемории Тераса.

— Тогда «задумчивый», — оживился Ромка, — наверняка намек на фамилию этого гнома — «Дума».

— Наверняка, — согласилась Мила. — Осталось выяснить, что значит «ушел в лазурном». Такое ощущение, что речь идет об одежде, но это слишком нелепо. Тут должно быть что-то другое.

— Ты сказала, что Экзот Дума уехал из Троллинбурга в неизвестном направлении? — с задумчивым видом уточнил у Милы Вирт.

Она кивнула. Вирт оторвался от спинки стула и, протянув руку над столом, щелкнул пальцами. Тотчас на столе появился большой лист бумаги. Мила с Ромкой поднялись из кресел и наклонились над столом, чтобы посмотреть.

— Карта? — удивилась Мила.

— Это же карта Крыма, — заметил Ромка.

Вирт молча обозначил указательным пальцем какое-то место на карте.

— Посмотрите сюда.

Он указывал на точку неподалеку от Алушты. Мила присмотрелась и невольно воскликнула:

— Лазурное!

— Поселок на ЮБК, — уточнил Вирт. — Вполне вероятно, что Терас нашел этого гнома, а «ушел в лазурном» — указание на место, где он скрывается.

Мила несколько секунд смотрела на Вирта немигающим взглядом, потом не выдержала и спросила:

— Мы поедем туда, верно?

Вирт улыбнулся.

— Хочешь найти этого гнома?

Ромка вслед за Милой повис над столом, упершись руками в столешницу.

— Едем! — сказал он. — Или опять будешь втирать нам про свое modus in rebus?

Вирт поднял глаза на Ромку.

— Все-таки ты многого еще не понимаешь, господин умник, — с улыбкой сказал он. — Я ведь уже не школьник, чтобы по ночам тайком пробираться в Думгрот. С моей стороны это было бы неуважением по отношению к Владыке Велемиру.

Ромка нахмурился, пытаясь уловить смысл сказанного.

— Вы, — продолжал Вирт, — другое дело. Вы еще студенты, и той ответственности, которую несут взрослые, от вас пока еще не ждут. Я не мог пойти с вами в Думгрот, но это не значит, что я не хотел помогать.

Ромка хмыкнул.

— Значит, в Лазурное мы все-таки поедем? — настойчиво спросил он.

Вирт усмехнулся, по очереди посмотрев сначала на Милу, потом на Ромку.

— Два сапога пара. — Он протянул руку к настольному перекидному календарю, и, повинуясь легкому движению его пальцев, несколько листов перекинулось через проволочное спиральное крепление. — В последние выходные следующего месяца. Устроит?

— Почему аж в конце месяца?! — возмутился Ромка.

Мила тоже была расстроена, что ждать придется так долго.

— Ничего не поделаешь, — развел руками Вирт. — У меня сейчас важный судебный процесс.

— Мы можем поехать туда без тебя, — недовольным тоном заметил Ромка.

Вирт улыбнулся.

— Конечно, можете, — легко согласился он. — Но ты лучше подумай, получится ли у вас самостоятельно найти этого гнома.

— Можно подумать, ты легко его найдешь, — проворчал Ромка.

— Вирт найдет, — вдруг сказала Мила и, не отводя от него настойчивого взгляда, добавила: — Ты видел Экзота Думу в Мемории и теперь сможешь почувствовать его даже на расстоянии, я права?

Вирт перевел на нее взгляд и на секунду сомкнул веки, признавая, что ее предположение верно.

— Ты ведь можешь чувствовать не только чужие способности, правда, Вирт? — прямо спросила у него Мила.

Он опустил глаза.

— Давно догадалась?

Мила кивнула.

— Массимо Буффонади назвал тебя магом-сенсором, — призналась она. — Я немного почитала об этом… Маги-сенсоры ощущают не только способности людей, но и почти любые эмоции. И еще… маг-сенсор чувствует даже следы эмоций, которые остались после людей в каких-то местах.

Вирт улыбнулся, а Ромка возмутился вслух:

— Почему мне не рассказала?!

Мила посмотрела на друга, потом перевела взгляд на Вирта.

— Я подумала, что если Вирт не говорит об этом, то не хочет, чтобы кто-то знал.

Ромка тоже посмотрел на Вирта.

— Серьезно?

Тот слегка передвинулся на стуле, словно ему было неудобно сидеть.

— А тебе приятно знать, что я вижу тебя насквозь, господин умник? — спросил он.

Ромка нахмурился и неловко кашлянул.

— Не очень.

— Вот поэтому я стараюсь не говорить о своих способностях, — сказал Вирт.

Мила несколько секунд смотрела на него не мигая. На языке у нее вертелся вопрос, который она очень давно хотела задать, но не имела такой возможности. В конце концов, набравшись смелости, она спросила:

— А ты… всех так… видишь насквозь?

Вирт покачал головой.

— Нет. Это зависит от человека. Чаще всего люди для меня, как раскрытые книги. Но изредка встречаются и другие. Они словно окруженная каменной стеной цитадель.

Мила сглотнула, чувствуя, как от волнения внезапно вспотели руки.

— А… что насчет… Мстислава? — спросила она. — Ты можешь…

— Нет, — не дав ей договорить, ответил Вирт. — Действительно, я часто сталкиваюсь с ним в Менгире. Однако я не могу ни ощутить его эмоции, ни распознать способности.

Заметив, что Мила всерьез задумалась над его словами, Вирт добавил:

— Но так происходит не только с ним. К примеру, рядом с Велемиром я тоже ничего не ощущаю. Старые, могущественные маги — это все-таки не восемнадцатилетние подростки.

Он насмешливо покосился в сторону Ромки. Лапшин в ответ досадливо цыкнул. Вирт проследил, как Ромка с хмурым видом вернулся в кресло.

— Зачем ты так упорно терпишь боль? — спросил он.

Мила вздрогнула, переводя взгляд на друга, — она и забыла о его ожогах. Ромка тем временем многозначительно фыркнул.

— Можно не спрашивать, откуда ты узнал, — даже не скрывая сарказма, произнес он. — Ты же видишь меня насквозь.

— Именно, — невозмутимо отозвался Вирт.

Он щелкнул пальцами, и на его столе возник небольшой стеклянный пузырек. Взяв в руку, Вирт бросил его Ромке. Лапшин, не ожидавший броска, чудом поймал маленькую бутылочку и расширившимися от удивления глазами уставился на Вирта.

— От ожогов, — пояснил тот. — Помажь — за сутки исчезнут.

Ромка с интересом воззрился на пузырек и открыл его.

— Ты уже не в первый раз так делаешь, — сказал он, наугад нанося на лицо содержимое бутылочки — густое вещество желтого цвета. — У тебя что, где-нибудь припрятан склад вещей на все случаи жизни? Откуда ты берешь все это: магические свитки, целительные мази?

— Кто его знает, — пожав плечами, ответил Вирт, — может быть, и есть какой-нибудь склад.

Когда Ромка закончил, его лицо выглядело так, будто его разукрасили желтой краской. Заметив, что Мила с Виртом улыбаются, глядя на него, Лапшин вздохнул.

— Смешно выгляжу? — спросил он и равнодушно добавил: — Зато больше не болит.

Он зевнул и, откинув голову на спинку кресла, закрыл глаза. Кажется, теперь, когда боль от ожогов его больше не мучила, Ромка почувствовал себя уставшим — сказывалась полная приключений бессонная ночь.

Мила, последовав примеру Лапшина, вернулась в кресло.

— Кажется, нам и правда без тебя не справиться, — сказала она Вирту и невесело вздохнула. — Придется ждать до конца декабря.

— Есть хочу, — пожаловался Ромка и, не размыкая век, усталым тоном спросил у Вирта: — У тебя тут нет чего-нибудь съедобного?

Вирт глубоко вздохнул, задумчиво поглядывая то на Ромку, то на Милу.

— Чувствую себя молодым отцом, у которого двое взрослых детей, — произнес он с иронией.

Ромка издал короткий смешок, оторвал голову от спинки кресла и, открыв глаза, приободрился:

— Ну, раз уж ты сам это сказал, тогда… папа, накорми детей — мы голодные, как волки.

Мила прикрыла глаза рукой, желая провалиться сквозь землю — их подтрунивания друг над другом становились уже просто неприличными. И тем не менее, она восприняла Ромкину находчивость как должное. Не воспользуйся он случаем, Мила бы удивилась гораздо больше. Если у Ромки и был жизненный девиз, то звучал он как-то вроде: «Наглость — второе счастье».

Но Вирт, как ни странно, не возмутился от такой бесцеремонности.

— Ну что с вами делать, — со вздохом смирения произнес он. — Закажу еду в контору.

— Я одного не могу понять, — хмуро сказала Мила, глядя в одну точку перед собой рассредоточенным взглядом. — Почему Терас так все усложнял? Зачем нужны были эти заковыристые подсказки, если он собирался оставить дневник своему сыну?

— Готово, — произнес Вирт, и Мила невольно перевела на него взгляд, не совсем понимая, к чему это было сказано.

Видя, что она смотрит на него с недоумением, Вирт как ни в чем не бывало пояснил:

— Мысленное послание. Заказал три порции плова гномьей кухни. Здесь неподалеку есть небольшой гномий ресторанчик. Они готовят превосходный плов.

— Здорово! — потерев себя ладонью по животу, отозвался Ромка. — Никогда не пробовал гномий плов.

— Тогда ты обязательно должен оценить это блюдо, господин умник, — войдя в роль заботливого отца семейства, заявил Вирт.

Мила нахмурилась, не понимая, как плов может быть важнее, чем дневник Тераса. Заметив это, Вирт с улыбкой ответил на ее вопрос:

— Скорее всего, Терас боялся, что дневник может попасть не в те руки. Нашедшему его будет непросто разгадать подсказки в дневнике, а значит, он не сможет и уничтожить те сведения о Лукое, которые Терас с таким трудом собирал.

Мила была вынуждена согласиться с ним. Она хорошо помнила одну строчку из дневника Тераса: «Теперь я задаюсь вопросом — насколько глубок колодец, в котором Лукой хранит свои тайны? Не оборвется ли моя жизнь раньше, чем я узнаю, что спрятано на самом дне?» Если Тераса посещали такие мысли, то он должен был задумываться над тем, чтобы передать свои знания о Лукое человеку, который сможет воплотить его цели вместо него. Наверное, Терас надеялся, что если он не успеет отомстить, то это сделает его сын. Однако Бледо решил вручить все стремления и поиски своего отца в руки Милы. Но месть Многолику не входила в ее планы. Мила всего лишь хотела защитить от него тех, кто ей дорог. Правда, в конечном итоге это означало — противостоять ему и одолеть его. Мила не сомневалась, этого оказалось бы достаточно, чтобы Терас был удовлетворен.

Не прошло и четверти часа, как в контору Вирта явился румяный и круглый, словно пивной бочонок, гном. Он выставил на стол три порции плова, после чего Вирт расплатился с ним, и гном поспешил исчезнуть. Когда Мила с Ромкой сняли со своих порций целлофан, контора наполнилась таким ароматом, от которого у них потекли слюнки. Гномий плов действительно оказался очень вкусным — вкуснее Мила никогда не пробовала. После еды ребят так разморило от усталости и сытости, что они оба начали засыпать прямо в креслах. В конце концов, Вирт растолкал их и, не без труда заставив подняться из кресел, выгнал за дверь, сказав напоследок, что поспать они прекрасно могут и в Львином зеве.

Глава 11

Экстремальная левитация

В последующие дни главной темой для обсуждения в Думгроте было таинственное происшествие в башне Бафомета. О том, что кто-то проник в башню и снял лежащие на ней чары, не говорил только ленивый. Эту новость обсуждали даже те, кто до сих пор и слыхом не слыхивал о том, что в башне Бафомета действовало какое-то колдовство. А многие только благодаря этим слухам узнали, что в Думгроте есть башня с таким названием.

Учителя и деканы были так взволнованы происшествием, что прогулы Милы и Ромки в тот день остались никем не замеченными. Новость о том, что некто неизвестный ночью проник в Думгрот, полностью захватила умы профессоров. Белка, пересказывая Миле и Ромке, что творилось в школе в день их отсутствия, заметила, что учителя даже переклички не делали. А если кто-нибудь из педагогов и обратил внимание на отсутствие Милы и Ромки на его уроке, то никак не связал это с ночными событиями, сочтя обычным прогулом.

На следующей неделе, в понедельник, во время обеда Мила с Ромкой уединились на Заброшенной террасе. Заметив, что это место всегда пустует, они стали все чаще приходить сюда. Считалось, что на этой террасе живут духи, которые умеют внушать людям мысли о самоубийстве. Миле доводилось слышать, что однажды кто-то бросился с террасы вниз и разбился насмерть.

Однако сколько бы друзья ни приходили сюда, ни одного призрака или духа они так и не встретили. Зато здесь можно было свободно разговаривать о том, что не предназначалось для посторонних ушей.

Белка, что случалось все чаще, пропустила обед и решила этот час провести в библиотеке. Изомагия отнимала у нее все больше времени, из-за этого Белка стала не успевать по другим предметам. Нехватку времени она пыталась восполнить, отказываясь от обедов.

Воспользовавшись тем, что до урока еще немало времени, Мила погрузилась в чтение дневника Тераса — последнее время она носила его с собой в школу. Ромка, сидя рядом с ней на скамье, хрустел привезенными из Внешнего мира чипсами и читал свежий номер «Клубка чародея».

— О чем пишут? — спросила Мила.

Отвлекшись от дневника, она решила воспользоваться тем, что Лапшин полностью поглощен чтением, нырнула рукой в лежащую между ней и Ромкой цветастую упаковку и самовольно угостилась чипсами.

— Я все видел, — заметил Ромка.

— Не жадничай, — обиженно пробурчала Мила.

— Да ешь, ешь, — усмехнулся Ромка.

— Так о чем пишут? — напомнила Мила.

— «Преемственный маг третьего поколения Валентин Кумай, известный своей активной политической деятельностью во Внешнем мире, — вслух читал Ромка, — недавно был назначен премьер-министром, по сути став вторым человеком в правительстве. Это назначение вызвало негативный отклик у общественности Троллинбурга и всей Таврики…»

— Почему? — не поняла Мила. — Что в этом такого страшного?

— Ну ты даешь! — поразился Ромка. — Это же Главная Заповедь Славянина, Древиша и Тавра: «Сила чародея призвана охранять мир, но не должна править миром». Этот Кумай нарушает основной принцип, руководствуясь которым маги Таврики жили веками. Но это неписаный закон. Законами же Триумвирата не запрещено занимать высокие посты в правительстве Внешнего мира, так что официально никто не может запретить Кумаю… да хоть президентом стать!

Мила озадаченно хмыкнула — она никогда не смотрела на Главную Заповедь Трех Чародеев под таким углом зрения.

— «Однако нельзя сказать, что магическое сообщество едино в своем неодобрении, — продолжал читать Ромка. — Среди влиятельных особ в Менгире нашлось немало тех, кто поддержал господина Кумая в его действиях. Прозвучало мнение, что Главная Заповедь устарела. За последние десятилетия Внешний мир изменился, а значит и магический мир должен внести коррективы в свою политику существования».

— Я иногда туго соображаю, — честно призналась Мила. — Ты мне просто скажи: этот Кумай — он относится к плохим ребятам или к хорошим?

Ромка со смехом фыркнул.

— Ну, если судить по фотографии, — сказал он, — то вроде на злодея не похож. Вот, можешь сама оценить.

Ромка протянул Миле газету. Когда она заглянула в раскрытые страницы, ее рука с зажаренным картофельным ломтиком замерла на полпути. Несколько секунд она не мигая рассматривала лицо человека на снимке: белые как снег волосы, мягкие черты лица, вежливая улыбка.

— Ромка, его фотографии часто мелькают в троллинбургских газетах? — спросила Мила.

— Ну да, — ответил тот. — Кумай — фигура влиятельная. Он уже много лет в политике. Возглавляет какую-то партию, даже министром был. Считается, что он вращается в политических кругах, чтобы курировать интересы магического сообщества во Внешнем мире. А что?

— Наверное, я уже видела его фото раньше, — задумчиво произнесла Мила. — Вот почему он показался мне знакомым.

— Знакомым? — не понял Ромка. — Ты о чем?

Мила ткнула указательным пальцем в газетную страницу.

— Этот человек встречался в Менгире с Мстиславом, — сказала она. — Я видела его, когда ходила туда, чтобы найти Вирта.

Ромка озадаченно нахмурил брови.

— Это точно был он?

Мила кивнула.

— Точнее некуда. Мне показалось, что у них была назначена встреча. А теперь этот человек… внезапно становится премьер-министром.

Мила почувствовала внутреннее беспокойство. Интуиция подсказывала ей, что это не простое совпадение. Почему человек, который считался всего лишь соглядатаем мира магов в мире людей, вдруг решил занять такой важный пост в правительстве Внешнего мира? Почему это произошло именно сейчас, когда Многолик в теле Мстислава проник в Триумвират?

«Что ты задумал?» — словно обращаясь к Многолику, спросила мысленно Мила.

До конца отведенного для обеда времени оставалось еще целых полчаса, но, начав замерзать на открытой террасе, Мила с Ромкой решили, что лучше подождать начало урока в классе — там теплее. По пути им встретилась компания девушек из Белого рога, среди которых была Яна Ясколка. Девушка остановила Ромку, чтобы отвести его в сторону. Мила не стала ждать, ей еще нужно было до конца обеденного часа успеть кое-что сделать.

Поднявшись на четвертый этаж, она подошла к классу боевой магии. Этого урока по расписанию у шестикурсников сегодня не было, но Миле надо было увидеться с Гурием. Дверь была открыта. Потянувшись к дверной ручке, Мила уже собиралась войти, но голос Гурия заставил ее помедлить.

— По всем предметам самые высокие оценки, — с хорошо различимой улыбкой в голосе произнес он.

Последовало молчание. Мила стояла за дверью и не видела, с кем говорит Гурий, но ясно было, что кроме учителя боевой магии в классе есть кто-то еще.

— И по алхимии, смотрю, только «отлично», — добавил Гурий.

— Меня вырастил алхимик, — наконец прозвучало в ответ.

Глаза Милы чуть округлились от удивления — этот голос, холодный и надменный, несомненно, принадлежал Лютову.

— Знаю, Амальгама относится к тебе как к сыну, — мягко произнес Гурий. — Кстати, я хотел спросить насчет твоих родителей.

Молчание.

— Ты давно виделся с ними в последний раз?

— Какая разница?

Пауза.

— Нил, я уверен, по-своему, они…

— Для меня это уже не имеет значения, — холодно перебил Гурия Лютов. — Мне больше нет никакого дела до того, как они ко мне относятся…

— Посторони-и-и-ись!!!

Мила вздрогнула от неожиданности и обернулась. Прямо на нее несся мальчишка-первокурсник, за которым гнался заколдованный кем-то скелет химеры — учебный реквизит из кабинета монстроведения.

— Отстань от меня! — на бегу кричал скелету первокурсник. — Узнаю, кто это сделал, — голову оторву!

Полукозел-полудракон так гремел костями, что Мила на какой-то момент растерялась и, не вняв предупреждению, не успела отойти в сторону. Мальчишка, проносясь мимо, задел ее локтем — Мила пошатнулась, и книги, которые она держала в руках, посыпались на пол.

Глядя вслед удаляющейся погоне, она раздраженно выдохнула и проворчала себе под нос:

— Не помню, чтобы мы на первом курсе гоняли по коридорам, как ненормальные.

Присев, Мила потянулась за отлетевшей дальше всего «Магией четырех стихий». Отправив ее под мышку, она обернулась, чтобы поднять оставшиеся две книги, но протянутая рука застыла в воздухе — на корточках перед Милой сидел Лютов. В левой руке он держал одну из ее книг, а правой поднимал с пола вторую. Посмотрев на цветастую обложку, он многозначительно хмыкнул и прочел название:

— «Целительная магия для чайников».

Потом, переведя взгляд на Милу, как ни в чем не бывало сказал:

— Да ты совсем безрукая, Рудик. Два учебника в руках удержать не можешь?

Онемев от неожиданности, она пялилась на него не мигая и даже не думала отвечать.

— Держи, — сказал Лютов, вложив в неуклюже протянутую ладонь Милы обе книги, и с издевательской усмешкой добавил: — Чайник.

Он поднялся на ноги, засунул руки в карманы и неторопливой походкой направился по коридору в ту же сторону, куда убежали первокурсник и гоняющийся за ним скелет химеры.

— П-почему так не везет? — шепотом процедила сквозь зубы Мила, раздосадованным взглядом буравя спину Лютова.

Он уже не в первый раз за последнее время заставал ее в нелепом положении и, конечно, каждый раз с удовольствием использовал это как повод, чтобы поиздеваться над ней. Просто какое-то дьявольское невезение! Как еще это назвать?

Устало выдохнув, Мила вошла в класс. Увидев ее в дверях, Гурий улыбнулся.

— Мила? Пришла по делу или просто навестить?

— Если бы знала, что ты занят, заглянула бы на следующей перемене, — натянуто ответила она.

Он слегка удивился, но потом, словно догадавшись, о чем она говорит, кивнул.

— Ты имеешь в виду Нила?

Многозначительно покосившись на выход из класса, Мила сказала:

— Ты к нему очень добр.

Она намеренно не смотрела на Гурия, но чувствовала на себе его взгляд.

— Мила…

— Неважно, — перебила она, осознавая при этом, что ведет себя грубо. — Это не мое дело.

И после паузы, смягчив тон, добавила:

— Хоть я и не понимаю, как к нему можно быть добрым.

Гурий тяжело вздохнул.

— Я знаю, что ты не понимаешь, — тихо произнес он, — но надеюсь, что когда-нибудь это изменится. Может быть, если бы ты узнала его лучше…

— Ни за что, — во второй раз перебила Мила; ее тон снова стал резким. — Я знаю его достаточно, чтобы больше ничего мне о нем знать не хотелось. Он хладнокровная и злобная сво…

Мила осеклась, оборвав себя на полуслове. Ругаться в кабинете учителя показалось ей неуместным, но, когда речь заходила о Лютове, ей было сложно подбирать слова. Однако Гурий, кажется, не обратил на это внимания — он выглядел серьезным и задумчивым. И еще, пожалуй, расстроенным.

— Я знаю, что Нил кажется тебе жестоким…

— Кажется, да? — скептически пробурчала себе под нос Мила.

— Но дело в том, что люди не становятся жестокими без причины, — продолжал Гурий, снова не обратив внимания на ее комментарий. — У Нила довольно… непростая ситуация с родителями.

Мила посмотрела на Гурия критическим взглядом.

— Надеюсь, ты не предлагаешь мне его пожалеть? — И не дождавшись ответа, с неожиданной для самой себя ревностью в голосе добавила: — И вообще, если ты так сочувствуешь его проблемам с родителями, то, может, возьмешь и усыновишь?

Гурий улыбнулся и поднял глаза на Милу.

— Боюсь, он для этого уже слишком взрослый и не согласится.

Мила невольно округлила глаза, недоверчиво глядя на Гурия.

— Сделаю вид, что я этого не слышала, — нахмурившись, угрюмо произнесла она.

— Кстати, а что ты хотела? — спросил Гурий. — Что-то узнать?

Мила без слов полезла в рюкзак и вытащила небольшой прямоугольный сверток.

— Акулина сказала занести тебе во время обеда, — ответила Мила, положив сверток на стол Гурия. — У нее сегодня нет занятий, и она почему-то была уверена, что ты обязательно забудешь поесть. — И с иронией добавила: — Интересно, с чего бы это вдруг ей так думать?

Гурий попытался скрыть улыбку, но у него ничего не вышло.

— Она слишком обо мне заботится, — сказал он.

— Если бы ты не забывал, что иногда нужно питаться, — смущенная сияющей улыбкой Гурия, пробурчала Мила, — мне не пришлось бы носить тебе обеды.

— Извини, — покорно ответил он, не поднимая глаз и продолжая улыбаться.

«Семейная жизнь, да?» — про себя подумала Мила и вздохнула.

— Кстати, если уж мы об этом, — вслух сказала она. — А зачем Лютов заходил? Что он от тебя хотел?

Гурий медлил с ответом, и Мила, подозрительно прищурившись, спросила:

— Или он тебе тоже пирожки принес?

Гурий от души рассмеялся. Прикрыв на миг лицо ладонью, он покачал головой и ответил:

— У тебя определенно есть чувство юмора, Мила. — Он задумчиво изогнул бровь. — Или это называется язвительностью?

Мила пожала плечами и отвела глаза.

— Будете воспитывать, профессор?

Гурий поднял руки ладонями вперед, словно сдаваясь.

— Бог с тобой, — дружелюбно улыбнулся он. — Если Нила уже поздно усыновлять, то и тебя поздно воспитывать, не считаешь?

Мила глубоко вздохнула — было ясно, что Гурий не собирается ей рассказывать, зачем к нему заходил Лютов. Даже не скрывая, что она обижена, Мила закрыла рюкзак и, заявив, что ее миссия выполнена, сказала, что уходит. Краем глаза она видела, как Гурий смотрит ей вслед с улыбкой.

Спустившись на первый этаж и войдя в класс левитации, где у них был следующий урок, Мила обнаружила, что Ромка еще не появился. Мила направилась к своей парте, но, не дойдя до нее нескольких шагов, остановилась. На подоконнике ближайшего к ее парте окна сидел Лютов. Она нахмурилась, заметив, что он следит за ней скучающим взглядом. Демонстративно отведя глаза, Мила села на свое место.

Открыв рюкзак, она вытащила учебник по левитации. Увидев среди тетрадей краснобокое яблоко, Мила вспомнила, что взяла его из столовой и намеревалась съесть на Заброшенной террасе. Она положила яблоко рядом с учебником, решив прямо сейчас наверстать упущенное. Однако стоило ей заметить два левитирующих возле доски мелка, по забывчивости оставленных в подвешенном состоянии профессором Воробьем, как у нее пропал аппетит.

Невольно она вспомнила, с чего учитель левитации начал объяснять им, как левитировать предметы.

«Представьте себе, что вам нужно поставить цветы в любимую вазу. Представили? А теперь представьте, что в этот день вы плохо выспались и координация движений у вас — хуже некуда. Готово? Ну а теперь для вас наверняка не составит труда вообразить, как вы берете свою любимую вазу, а она вдруг — оп! — выскальзывает у вас из рук и… Что вы на меня смотрите? Чего вы ждете? Ваза вот-вот разобьется, вы это понимаете?!»

С этими словами профессор Воробей широко раскинул руки, и его грузное грушеподобное тело затряслось, как желе.

«А оно вам надо? Оно вам не надо! Это же ваша любимая ваза! И спасти ее может только левитация! Спасайте ее!»

Мила улыбнулась сама себе, припомнив, как уморительно при этом выглядел профессор Воробей, словно речь взаправду шла о его любимой вазе, причем не обычной, а какой-нибудь антикварной, ранее принадлежавшей самому Александру Македонскому, или как минимум Наполеону.

Однако улыбка быстро сошла с лица Милы, и настала очередь для тяжелых вздохов. Уже месяц она билась над синхронной левитацией нескольких объектов, но пока безрезультатно. Она легко научилась левитировать один объект и на удивление быстро прогрессировала, заставляя подниматься и застывать в невесомости все более и более тяжелые вещи. Но левитировать одновременно два предмета у нее пока никак не выходило.

До начала урока оставалось минут пятнадцать, профессор Воробей еще не пришел, поэтому Мила решила воспользоваться моментом и немного потренироваться. Перед ней на парте было несколько предметов: полная чернильница, учебник по левитации и яблоко. Чернильницу Мила решила не трогать — нет ничего хуже, чем залить все вокруг себя чернилами. Прекрасно — потренируется с книгой и яблоком.

Откинувшись на спинку стула, Мила положила руки на край парты и, глядя на учебник, представила, что внутри он на самом деле полый, наполненный летучим газом, который легче воздуха. Учебник тотчас оторвался от парты и медленно стал подниматься вверх, словно воздушный шар. Остановился прямо напротив глаз Милы. Мысленно зафиксировав учебник в таком положении, она переключилась на яблоко.

«Никакое это не яблоко, — внушала она себе. — Это воздушный шар в форме яблока. Он несъедобный. Он пустой внутри. Он хочет парить».

«Пари давай!» — грозно приказала она яблоку.

Яблоко, словно подчинившись мысленному приказу, поднялось в воздух и, покачивая красными боками, начало подъем вверх. Мила обрадовалась, но, как оказалось, преждевременно — учебник по левитации просвистел мимо левитирующего яблока и с громким хлопком упал на парту.

Понурив плечи, Мила разочарованно выдохнула — как всегда, одновременно у нее получается левитировать только один предмет. Последовал еще один удар о парту — это уже упало яблоко и запрыгало, покатилось, словно мячик. Поймав у самого края, Мила вернула его в исходное положение — рядом с учебником.

Она попыталась представить, что оба лежащие перед ней предмета, и книга, и яблоко, почти невесомы, но, как и прежде, попытка оказалась бесполезной. Если один объект в ее воображении становился легким, то другой словно наливался свинцовой тяжестью.

Чтобы придать предмету состояние невесомости, его нужно было прочувствовать — словно бы проникнуть мысленно внутрь него и «внушить» ему состояние легкости. Это называлось сенсорным воздействием. Как говорил профессор Воробей: «Предмет сам не полетит. Оно ему надо? Оно ему не надо! Это не его профиль! А значит, вам нужно его заставить!»

Пока что у Милы массовое «внушение» не получалось — только одиночное. Она почему-то теряла ощущение одного предмета, если пыталась создать сенсорную связь с другим.

С упрямством рабочего мула Мила сделала глубокий вздох и снова «нащупала» внутренним осязанием учебник по левитации. Книга плавно и мягко взмыла над партой. Снова настал черед яблока. Мила настроилась любой ценой удержать сенсорную связь с учебником, осторожно перевела взгляд чуть в сторону… Яблоко слегка покачнулось и оторвалось от поверхности парты.

С открытым от удивления ртом Мила наблюдала, как краснобокий плод поднялся вверх и завис вровень с учебником. Гадая, почему яблоко левитирует, если она еще не успела толком остановить на нем взгляд, Мила потянулась к нему рукой и… Яблоко резко рвануло от нее прочь.

Не пришлось долго гадать, каким образом в левитацию вдруг вмешался телекинез. Проследив взглядом за яблоком, Мила увидела, как оно замерло возле одного из окон и упало в протянутую ладонь. Она недовольно нахмурилась.

«Лютов! Опять ты!»

Он по-прежнему сидел на подоконнике. Заметив, что привлек внимание Милы, ухмыльнулся, поднес яблоко ко рту и с громким хрустом откусил сразу добрую четверть.

Мила в первый момент опешила от такой наглости.

«Что за… Это же мое яблоко! Да он… издевается, что ли?!»

Поступок Лютова настолько не вписывался в его обычное поведение, что Мила никак не могла отойти от удивления, и в то же время она еще никогда не чувствовала себя настолько уязвленной. Даже когда он пытался покалечить ее, выплескивая на нее всю свою злобу, она ощущала, что он относится к ней серьезно. Сейчас же Лютов просто откровенно насмехался над ней! Как над какой-нибудь… глупой малолеткой!

— Лютов, — с яростью процедила она сквозь зубы.

Мила увидела возле него рюкзак и среагировала так быстро, что даже сама не поняла, как у нее это получилось.

Рюкзак взлетел над подоконником и поплыл по воздуху в открытое окно. Когда Лютов заметил это, было уже поздно — Мила резко отпустила рюкзак, разорвав сенсорную связь, и тот камнем полетел вниз.

Лютов в первый момент едва не вывалился из окна, потянувшись рукой за своим рюкзаком.

«Так тебе!» — злорадно подумала про себя Мила.

Однако удивление, вызванное ответом Милы на его действия, исчезло очень скоро. Уже в следующее мгновение лицо Лютова стало сосредоточенным, а спустя всего несколько секунд рюкзак показался в оконном проеме — паря, словно в невесомости, влетел в окно, перелетел через подоконник и упал вниз, под ноги Лютову, одновременно исчезнув из поля зрения Милы. Она досадливо поморщилась.

«Черт, — подумала она. — Выглядит так, как будто это было даже слишком легко для него».

Словно в ответ на ее мысли, Лютов поднес ко рту надкушенное яблоко. Раздался оглушительный хруст, заставивший Милу почувствовать что-то похожее на удовлетворение. Все-таки она разозлила его своим выпадом, иначе Лютов не вымещал бы зло на ни в чем не повинном яблоке.

Уже в следующее мгновение она поняла, что угадала. Лютов повернул голову и посмотрел прямо на нее. Взгляд прищуренных черных глаз не предвещал ничего хорошего.

Дальше все происходило настолько быстро, что Мила едва успевала реагировать.

Чернильница вдруг взмыла над партой, сдвинулась по воздуху назад, словно пятясь, и резко рванула вниз.

«Черт! Черт! Черт!»

С грохотом вскочив с места, Мила перегнулась над партой. Она успела в последний момент — левитирующая чернильница зависла всего лишь в сантиметре над полом. Еще мгновение — и она разбилась бы. Можно было только гадать, кого профессор Воробей заставил бы убирать разлившиеся на полу чернила.

— Ты чего? — раздался вдруг голос Илария.

Он сидел за партой перед Милой и сейчас удивленно смотрел на нее через плечо.

— А-а-а… — промычала Мила и указала рукой вниз. — Чернильница чуть не разбилась. Не подашь?

Иларий опустил глаза, посмотрел на чернильницу, висящую над полом прямо за его стулом, удивленно поморгал и вновь поднял глаза на Милу. Секунд пять испытующе смотрел на нее, потом зачем-то огляделся по сторонам. Остановился взглядом на подоконнике, где сидел Лютов, наблюдающий за ними мрачным взглядом. С невозмутимым лицом Иларий встал, поднял с пола свой рюкзак и спокойно сказал:

— Я пересяду, пожалуй.

Мила провожала его взглядом, пока он не сел за дальнюю парту через ряд от нее. Она вздохнула. Неудивительно, что Иларий ретировался: в прошлый раз, когда Мила с Лютовым сцепились на уроке Инверсий, он был одним из пострадавших — кажется, его слегка задело партой. В тот раз Лютов оказался сильнее…

Стоило только подумать об этом, как в висках отдалось сильной пульсацией. Мила покосилась на Лютова: она не может все время ему уступать, даже если для него это всего лишь развлечение. Как она собирается противостоять Многолику, если не в состоянии сравняться даже с Лютовым? Оставаясь такой же слабой, как сейчас, она никогда не защитит тех, кто ей дорог.

Мила с помощью левитации подняла чернильницу и перенесла на одну из парт соседнего ряда: многозначительно посмотрела на Лютова, словно давая понять, что не уступит ему, но и устраивать еще одно шоу на уроке не намерена.

Лютов фыркнул. Откусил то, что осталось от яблока, и через плечо выбросил огрызок в окно. Мила осторожно косилась в его сторону, ожидая реакции, но ничего не происходило, хотя его холодный взгляд был по-прежнему устремлен на нее. На всякий случай Мила посмотрела по сторонам, чтобы убедиться, что в классе ничего не летает и не взрывается. Заметив, как подозрительно поглядывает на нее с дальнего ряда Иларий, отвела глаза и вновь перевела взгляд на Лютова.

Она сразу заметила — что-то происходит. Сначала Мила распознала висящий в воздухе за спиной Лютова огрызок яблока. Но было что-то еще — весь оконный проем выглядел так, словно кто-то умудрился изрешетить воздух. И лишь секунду спустя Мила поняла: то, что она приняла за грязные пятна, было мусором. Камни, листья, обломки веток заполняли воздух напротив окон кабинета левитации.

С улицы послышался гомон изумленных голосов. Мила почувствовала приступ досады: он с легкостью демонстрировал ей то, чего она никак не могла добиться упорными тренировками, — одновременную левитацию нескольких объектов.

Как же это раздражает!

Лютов смотрел на Милу, выжидающе изогнув бровь. Ее руки непроизвольно сжались в кулаки. Этот взгляд «покажи, на что ты способна» невозможно было истолковать неправильно. Но что она могла сделать?! Ей нечем крыть! Она проигрывает эту дуэль, даже не начав сражения! Он настолько сильнее ее? Или…

Лютов, словно прочтя ее мысли, скорчил презрительную гримасу.

«Слабачка, — читала она в колючем холоде его черных глаз. — Так и знал, что ты просто слабачка».

Да, так и есть, мысленно поправила себя Мила. Лютов силен. Он очень силен, но не в том дело… Это просто она слишком слабая, чтобы тягаться с ним.

Его взгляд вдруг стал жестким. Мила сглотнула подступивший к горлу комок — Лютов выглядел как человек, который вовсе не собирается жалеть противника только потому, что тот слаб. Видя этот знакомый безжалостный прищур на его лице, она буквально физически ощущала — он что-то задумал.

Прошла секунда… две… три… Вдруг с улицы послышались крики, испуганные и удивленные.

— Эй, смотрите! — выкрикнул кто-то в классе.

Не отрывая взгляда от лица Лютова, боковым зрением Мила видела, как несколько ребят в классе бросились к окнам. Лютов усмехнулся краем рта, но при этом даже не пошевелился. И только после этого Мила увидела…

В оконном проеме появилась левитирующая фигура. Мила почувствовала, как непроизвольно округляются ее глаза. Девочка, судя по ее миниатюрным габаритам, первокурсница, парила в воздухе прямо за спиной Лютова. Она была напугана так, что явно не могла издать ни звука — кричали снизу.

Что-то отвлекло внимание Милы, и она не сразу поняла, в чем дело, но взгляд сам потянулся к соседнему окну. Мила сжала кулаки еще сильнее — ногти больно впились в ладони. То, что боковым зрением она поначалу приняла за черное пятно, оказалось человеком. В воздухе парил еще один первокурсник, а за ним… еще один.

Мила провела взглядом вдоль всех окон в классе. Напротив кабинета левитации в невесомости пребывали шесть человек — это лишь то, что было доступно ее зрению. И пусть кабинет находился на первом этаже, но Мила прекрасно помнила, насколько высоко расположены здесь окна — поднять что-то на такую высоту с помощью левитации было непростой задачей, даже если речь шла о неодушевленных объектах. А сейчас это были живые люди!

Вокруг тем временем поднялся невообразимый шум. Кричали с улицы, кричали в классе — голоса смешались, и Мила уже не могла разобрать, кому они принадлежат.

— Что происходит?!

— Кто это делает?

— Помогите! Помогите мне!

— Без паники! Это всего лишь левитация!

Кажется, последний голос принадлежал кому-то из старшеклассников и был Миле знаком, но она была так потрясена, что даже не пыталась его узнать. Ее взгляд вернулся к Лютову и замер, словно пойманный силой гипноза.

Она должна ему ответить!

Но как, черт возьми, на такое можно ответить? Чем?! Она до сих пор не овладела синхронной левитацией нескольких неживых объектов, а он только что поднял в воздух около десятка человек!

Мила от ярости проскрипела зубами. Как?! Как ему удавалось применять телекинез и левитацию, даже не используя взгляд как проводник? Затылком он видел, что ли? А может быть… Милу вдруг озарило. Он смотрел в окно, когда возвращал обратно свой рюкзак! Он просто запомнил то, что увидел, и применил левитацию, восстановив картину увиденного в воображении!

Ответить!

Мила чувствовала, как изнутри ее колотит крупной дрожью. Она не может сдаться! Не может уступить ему! Не может опустить руки и признать поражение! Даже если она ясно осознает, насколько слаба, она не может признать эту слабость! Потому что…

«Я хочу стать сильнее, чтобы защитить тех, кого люблю…» — пронеслось у нее в голове.

Эти слова… Прошло полтора года со смерти Гарика. Порой Мила, вспоминая о нем, вдруг осознавала, что не может воскресить в воображении черты его лица, и приходила от этого в ужас. Но эти его слова в последнее время снова и снова всплывали в ее сознании, как будто чья-то невидимая воля не могла позволить ей забыть их.

Стать сильнее…

Черные глаза Лютова тем временем словно изучали ее — выжидающе, заинтересованно. А Мила, лихорадочно соображая, искала решение. Что она может сделать? Чем она может достойно ответить ему? Она не способна поднять левитацией сразу несколько объектов. И уж конечно она не сможет поднять то, что находится за стенами замка, ведь она, в отличие от Лютова, не выглядывала в окно и не знает о расположении объектов, к которым могла бы применить сенсорное воздействие.

Ей нужно что-то, что находится возле Думгрота всегда. Нечто неизменное, что она в любой момент легко сможет оживить в своем воображении.

«Думай! Думай!»

Когда ответ пришел ей в голову, Мила даже дышать перестала. Она знала, что это слишком самонадеянно. Знала, что о таком нельзя даже помышлять, но… У нее больше не было никаких идей. Нет, она не будет задаваться вопросом, чем это чревато. Начать сейчас думать о последствиях — все равно что сдаться, уступить.

«Не уступлю! Ни за что не уступлю!»

Мила сосредоточилась, воссоздавая в памяти знакомую картину: толстый ствол красновато-бурого цвета, высокая вечнозеленая крона — Тысячелетняя секвойя, веками стоящая на одном месте, неподвижная, неизменная… Она поднимет это дерево над землей, даже если ей грозит за это наказание! Даже если это опять закончится обмороком! Даже если она причинит непоправимый урон многовековому дереву!

Она должна стать сильнее — это намного важнее любого дерева в мире!

Сознанием Мила ощутила установившуюся связь. Она испытала прилив воодушевления, ведь ей впервые удалось сделать это, не используя взгляда в качестве проводника. Теперь перед ней стояла задача «внушить» секвойе состояние легкости. Проще говоря, она должна была ясно представить себе, что огромное дерево почти не имеет веса.

Сконцентрировавшись, Мила нарисовала в воображении огромный толстый ствол — внутри совершенно пустой, словно дерево было лишь картонной декорацией. Но вместо того, чтобы ощутить в ответ легкость, Мила вдруг столкнулась с неожиданным давлением, словно секвойя была живым существом, которое превосходило ее по силе и пыталось вытолкнуть из себя.

«Почему? — мысленно спросила себя Мила. — Откуда это сопротивление? Лютов только что поднял в воздух нескольких человек, а дерево, каким бы древним оно ни было, не имеет собственного сознания».

Нет, так не пойдет. Она должна придумать другой способ…

Она была уверена, что корни не должны помешать левитации. Собственно говоря, Мила, напротив, надеялась, что они удержат секвойю. Она не хотела, чтобы тысячелетнее дерево парило над замком, ей всего лишь нужно было, чтобы оно немного поднялось над поверхностью земли, оставаясь корнями связанным с почвой.

Внутренним зрением Мила попыталась увидеть секвойю всю целиком: длинный толстый ствол, ветви, игольчатую крону. Попыталась представить, как красновато-бурая кора и темно-зеленые иглы наполняются невесомостью… Она не видела секвойю и не знала, дают ли попытки какой-то результат, но гнетущее сопротивление по-прежнему присутствовало в ее сознании.

— Там что-то происходит, — произнес стоящий у окна Сергей Капустин.

Мила старалась не отвлекаться, она не знала даже, по-прежнему ли поднятые Лютовым первокурсники находятся в состоянии левитации, но слова Капустина не остались для нее незамеченными. С улицы все так же доносился гомон, из которого то и дело вырывались короткие выкрики. Мила продолжала сенсорное внушение, стараясь как можно лучше представить в воображении Тысячелетнюю секвойю. Это было не сложно — она видела это дерево множество раз с разных ракурсов и помнила многие изгибы ствола и очертания кроны.

— Секвойя, — произнес Капустин; Мила насторожилась. — Они говорят о секвойе.

— Секвойя? — спросил кто-то рядом. — А что с ней?

— Тише! — произнес Капустин. — Дай послушать!

Мила сконцентрировала всю свою волю и силу воздействия. Легкость… Легкость в коре. Легкость в ветвях. Легкость в корнях. Сопротивление внезапно усилилось, но Мила не собиралась сдаваться.

— Что там?

— Они говорят… Ничего себе…

Гомон голосов на улице возрос в несколько раз. Одновременно возобновились выкрики о помощи. Видимо, первокурсники все еще парили в воздухе, но окружающие забыли о них, что заставило их кричать с удвоенной силой.

— Эй, послушайте! Там говорят, что секвойя пытается подняться в воздух!

— Тысячелетняя секвойя?! Ты спятил?

— Сам ты спятил! Послушай — ребята на улице говорят…

— О! Слышал? Ветви поднялись вверх, словно дерево пытается взлететь…

— Да быть такого не может!

— Ну говорят же!

— Э-э-э… Ребята… Кто-нибудь опустит первокурсников на землю?

— Да кому до них какое дело?! Дайте послушать, что там с секвойей…

Голоса однокашников Мила слышала как будто через стену. Подобием эха до нее донесся топот — видимо, кто-то выбежал из класса, чтобы своими глазами увидеть то, что обсуждали сейчас на поляне перед Думгротом.

Мила усилила сенсорное воздействие до предела своих возможностей, и теперь словно каждой клеточкой тела ощущала, как вековое дерево противится ее воле. Тысячелетняя секвойя, растущая возле Думгрота уже несколько сотен лет, словно вела с Милой свое невидимое, но ощутимое сражение.

Внезапно осознав весь масштаб происходящего, Мила вдруг ужаснулась.

Что она делает? Что она сейчас пытается сделать? Поднять в воздух дерево, которому тысяча лет?! Она сошла с ума? Это невозможно! Это попросту невозможно!!!

Тяжело дыша, Мила широко распахнула глаза. Она чувствовала, как по ее телу струями течет пот. Сопротивление, давящее внутри ее головы, исчезло.

Какое-то время Мила сидела, глядя прямо перед собой и тяжело дыша. Вокруг по-прежнему шумели, но она не обращала на это внимания, однако движение слева от себя заметила сразу же. Лютов неторопливым шагом отошел от окна и остановился перед партой, за которой сидела Мила. Она не могла поднять на него глаза, но и взгляд не отводила, не желая, чтоб он счел ее малодушной. Все, что ей оставалось, это напряженно, не мигая смотреть на его локоть, находящийся как раз напротив ее лица.

— Эй, кажется, все закончилось! — выкрикнул кто-то в классе.

— Что?

— Они там внизу говорят, секвойя успокоилась.

— Так и не взлетела?

— Болван, ты где видел, чтобы секвойи летали? Оно им надо? Оно им не надо! Это не их профиль!

В классе засмеялись, как всегда, когда кто-то передразнивал профессора Воробья. Лютов рядом красноречиво хмыкнул. Мила даже не пошевелилась.

— Хотела левитировать секвойю, даже не выкорчевав ее? — негромко спросил Лютов; его голос дважды дрогнул, словно он едва сдерживал смех. — Да ты… дура, Рудик.

Мила почувствовала, как ее дыхание стало еще тяжелее. Горло словно сдавило железным обручем.

Унизительно… Как унизительно!

Мила не смогла бы поднять на него глаза, даже если бы захотела, до того глупо она себя чувствовала. Но, откровенно говоря, именно этого ей хотелось меньше всего на свете — увидеть выражение его лица. Не мигая, она продолжала смотреть на его локоть, пока тот наконец не исчез из ее поля зрения. И сразу после этого Мила услышала, как Лютов, не сдержавшись, коротко прыснул со смеху.

Не сдержался? Ничего подобного, с досадой подумала Мила. Как пить дать, этот издевательский смех был подготовлен. Лютов заранее продумал, как и в какой момент он якобы не сможет сдержать свой смех.

Дура! Дура! Дура!

«Лютов… сволочь», — подумала Мила.

Она прекрасно понимала, что он с самого начала провоцировал ее. Знала, чего он добивается: чтобы она, стараясь превзойти его, попыталась сделать то, что заведомо будет ей не под силу. Все понимала — но все равно не могла ему уступить.

В этот момент дверь в класс с громким стуком распахнулась. Мила непроизвольно повернулась — в дверях, уперев руки в необъятные бока, стоял профессор Воробей. Его большая грушеподобная фигура заслоняла собой весь дверной проем. Поправив на носу очки в черепаховой оправе, он оглядел притихших студентов, задержал свой взгляд на Миле, потом посмотрел на Лютова.

— А-га! — громогласно воскликнул профессор Воробей, заставив нескольких человек в классе подскочить на стульях, и уже тише пробасил почему-то довольным тоном: — Однако профессор Шмигаль правду сказал все-таки. Я-то думал, привирает, ан нет…

Учитель левитации оценивающе поглядел поверх очков сначала на Милу, потом на Лютова. Мила, догадавшись, к чему все идет, тяжело вздохнула.

— Ну что, дорогие мои, — жизнерадостно произнес профессор Воробей, — по-хорошему вас надо бы отчитать по полной программе, но… — Он почесал в затылке. — Оно мне надо? Оно мне не надо. Это же совсем не мой профиль. А посему берите ноги в руки и шагом марш за мной к директору!

Он грузно развернулся и направился к выходу из класса. Какое-то время Мила смотрела на подпрыгивающий при ходьбе хвост длинных русых волос, собранных на затылке профессора. Идти к Велемиру ей совсем не хотелось, но было ясно, что избежать этого не удастся. Лютов первым последовал за учителем, и Миле ничего не оставалось, как подчиниться.

В дверях она столкнулась с Ромкой.

— Эй! — удивился Лапшин, озадаченно наблюдая за неожиданной процессией. — Ты куда?

Мила в ответ только покачала головой, мол, не спрашивай, и прошла мимо.

— Что здесь было? — за спиной Милы спросил Ромка у ребят в классе.

— Экстремальная левитация, — ответили ему.

* * *

Мила не знала, какого приема она ожидала. Ей трудно было представить себе Велемира, который принялся бы назидательно и строго отчитывать ее или Лютова. Впрочем, Владыка, кажется, не собирался делать ничего подобного. Он молча смотрел на них, то на одного, то на другого, и по его взгляду нельзя было сказать, зол он или разочарован их поведением. Он не вздыхал, не качал головой, не хмурил брови, не сверлил их взглядом. Строго говоря, по выражению лица Владыки нельзя было понять ничего вообще, и это почему-то сильнее всего заставляло Милу нервничать. Велемир просто смотрел — словно бы размышлял, и его размышления имели непосредственное отношение к двум студентам, которые сидели перед ним в этот момент.

Это длилось минут двадцать или тридцать, но Мила не исключала, что на самом деле времени прошло намного меньше, а ей казалось, что оно тянется долго, лишь потому, что она чувствовала себя слишком неуютно под взглядом Владыки.

— Я попросил бы вас, — наконец произнес Велемир спокойным, ровным голосом, — в следующий раз ограничиться неодушевленными предметами.

Мила не видела реакцию Лютова, но сразу же почувствовала, как округлились от удивления ее глаза. Эти слова были последним, что она ожидала услышать.

— Будет нехорошо, если пострадают люди или живая природа, — добавил Владыка. — Вы со мной согласны?

Мила озадаченно смотрела на Велемира, не зная, как ей реагировать на такой поворот событий.

— Да, — вдруг ответил Лютов.

Мила повернула голову и вытаращилась на него изумленным взглядом. Откуда этот невозмутимый тон даже в разговоре с Владыкой?

«Он что, родился таким хладнокровным?» — про себя недоумевала Мила.

— Госпожа Рудик? — обратился к ней Велемир.

Мила растерянно перевела взгляд на директора, который смотрел на нее в ожидании ответа спокойными ярко-зелеными глазами.

— А? — отозвалась она, но тотчас опомнилась: — А… Да. Да, конечно.

Велемир глубоко вздохнул.

— Ну что ж, надеюсь, мы поняли друг друга, — сказал он. — Вы оба можете идти.

Лютов сразу же поднялся и направился к выходу. Мила заставила себя справиться с растерянностью и последовала его примеру.

* * *

Весь вечер ей пришлось потратить на то, чтобы рассказать Ромке, а заодно и Белке о том, что произошло в классе левитации перед уроком. Друзья, услышав, что она пыталась сделать с Тысячелетней секвойей, смотрели на нее ошарашенными взглядами. Лапшин озадаченно спросил что-то вроде: «А это не слишком?», а Белка всерьез забеспокоилась о «бедном дереве». В итоге Мила сказала, что смертельно устала, и рано отправилась спать.

Когда она уже переоделась в пижаму, Шалопай пару раз просительно тявкнул и начал тыкаться мордой в колени хозяйки. Мила знала, что таким способом он просит его покормить. Однако ей совсем не хотелось спускаться вниз, в столовую. Мила подозревала, что в Львином зеве уже все знали о ее сегодняшней стычке с Лютовым и обсудили эту тему со всех сторон. Не желая ловить на себе любопытствующие взгляды, она достала из тумбочки бумажный пакет с несъедаемым овсяным печеньем, который однажды подарил ей на день рождения Берти.

Засунув руку в пакет, она достала одно печенье и бросила его Шалопаю в стоящую подле ее кровати миску. Проделав такую операцию десять раз, она вернула пакет в тумбочку, решив, что этого количества овсяных печений должно хватить, чтобы ее драконий пес насытился перед сном.

Мила забралась в постель, но, вместо того чтобы лечь, села, прижав ноги к груди и обняв их руками. Наблюдая, как Шалопай с задорным хрустом опустошает миску, она глубоко вздохнула, закрыла глаза и бессильно уронила голову на колени.

Мила и правда чувствовала себя выжатой, как лимон, — ей даже не нужно было врать друзьям, используя это как повод просто побыть одной. Когда хруст смолк, она подняла голову — Шалопай устраивался на подстилке, а в его миске осталось недоеденным только одно овсяное печенье. Мила сосредоточилась, пытаясь заставить его левитировать. Печенье обрело легкость и, проплыв по воздуху вверх, застыло в метре над миской. Шалопай поднял морду и пошевелил ушами, наблюдая за печеньем озадаченными янтарными глазами — он явно не мог понять, почему еда летает. Мила закрыла глаза и услышала, как печенье упало обратно в миску.

«Хотела левитировать секвойю, даже не выкорчевав ее? — прозвучал в памяти смеющийся голос Лютова. — Да ты… дура, Рудик».

Мила вдруг почувствовала, как ее лицо исказилось, а к глазам прилила горячая волна. Она хотела остановить ее, но ничего не получилось — глаза заволокло слезами. Ослепнув от горячей влаги, Мила закрыла лицо руками. Она отчаянно пыталась прекратить плакать, но все равно продолжала содрогаться всем телом.

Обидно… Как же обидно!

Она так старалась, отдала столько сил, а в итоге лишь выставила себя посмешищем. А ведь это был ее предел — все, на что она сейчас способна. Почему? Почему она такая слабачка?

«Я хочу стать сильнее, чтобы защитить тех, кого люблю…» — произнес в ее голове знакомый голос.

Мила проглотила слезы и вытерла руками лицо.

Она слабая. Это нужно исправить. И плевать, сколько раз ей придется ради этого выставлять себя на посмешище.

Глава 12

Поселок на побережье

На шестом курсе для студентов началось освоение атакующей боевой магии. Поначалу профессор Безродный обучил их самым простым приемам. Среди них были заклинания, сбивающие с ног, временно обездвиживающие и обезоруживающие. Очередной урок боевой магии учитель начал со словами:

— Сегодня мы будем осваивать атакующий прием тотем-оборотень.

Гурий окинул взглядом своих студентов.

— Принцип действия этого приема тот же, что и у защитного тотема-оборотня, — сказал он. — Маг прибегает к помощи своего наследственного тотема. Разницу между ними, я думаю, вы уже поняли из названия.

Вопреки обычаю, в этот раз Гурий решил сам продемонстрировать новый прием. Он вызвал вперед Сергея Капустина и попросил его создать самый крепкий и мощный магический щит, какой он только сможет. Когда лучший студент шестикурсников из Белого рога сказал, что он готов, Гурий произнес:

— Я буду объяснять и показывать одновременно, поэтому слушайте внимательно и следите за моими действиями.

Когда профессор поднял руку, на его пальце сверкнуло серебряное кольцо с чароитом. Мила знала, что это был уже новый камень, ведь из-за прошлогоднего суда, для того чтобы Милу оправдали, Гурию пришлось назвать пароль к своему прежнему перстню. Когда пароль знает кто-нибудь, кроме владельца, перстнем могут воспользоваться, поэтому Гурию пришлось от него отказаться. Летом он на целый месяц уезжал на Крайний Север, чтобы приобрести себе новое кольцо.

— Представьте, что ваша рука — это оружие, — тем временем говорил Гурий. — Это могут быть стрелы, копья, огненные шары — все что угодно.

Мила видела, как учитель кивнул Капустину, еще раз предупреждая, чтобы тот был наготове.

— А теперь представьте, что ваши стрелы срываются с луков и градом несутся на противника.

С этими словами учитель сделал взмах рукой. На глазах у меченосцев, златоделов и белорогих рука профессора вдруг утратила привычную форму, превратившись в целую стаю соколов. Птицы стремительной волной бросились на Капустина, однако тот успел вовремя выкрикнуть «Кипень!» и закрыть себя щитом. Соколиная стая хаотичным потоком обтекла щит и исчезла.

Мила с Ромкой в недоумении переглянулись — совсем недавно они собственными глазами видели этот прием в действии, а Ромке даже «посчастливилось» испытать его на себе.

После демонстрации Гурий разбил класс на пары и велел практиковаться, чем все и занимались с переменным успехом до самого конца урока. После звонка, когда шестикурсники начали покидать класс, Мила подошла к Гурию.

— Скажи, а ты что, сначала дал этот прием пятикурсникам, и только потом нам? — озадаченно спросила Мила.

Гурий улыбнулся.

— О чем ты? — отверг ее предположение он. — Я не преподаю пятому курсу атакующую боевую магию.

Мила нахмурилась, не понимая.

— Но до меня дошли слухи, — продолжал Гурий, — что один пятикурсник мастерски владеет этим приемом.

— Из белорогих, — подтвердила Мила. — Его зовут Артем.

Гурий лишь развел руками.

— Вынужден признать, что его безукоризненное владение атакующим приемом тотем-оборотень — не моя заслуга, — сказал он. — Юноша овладел им самостоятельно, и, должен заметить, что я вовсе не удивлен — этот молодой человек очень одарен для своего возраста.

Мила хмыкнула — то же самое, по словам Белки, говорил и профессор Шлях.

— Ясно, — кисло отозвалась она. — Ладно, я пойду.

Она уже отвернулась, чтобы направиться к двери, но Гурий остановил ее.

— Мила, тебя что-то беспокоит?

Не оборачиваясь, она спросила:

— Ты наверняка знаешь… Лютов уже владел этим приемом? Ну… я имею в виду…

— Я понял, о чем ты спрашиваешь, — перебил ее Гурий. — Да, Нил овладел многими атакующими приемами намного раньше, чем это предусмотрено программой обучения. Это относится и к приему, который мы изучали сегодня.

Мила не сдержала тяжелого вздоха, на мгновение прикрыв глаза от досады.

— Нет, — сказала она, с запозданием отвечая на вопрос Гурия, — меня ничего не беспокоит.

Покидая класс, Мила думала о том, как нелегко ей было только что произнести эту ложь, безусловно, очевидную даже для Гурия. Потому что на самом деле ее очень беспокоило то, что даже пятикурсник безупречно владеет приемами, о которых она только-только узнает.

Мила поставила перед собой цель стать сильнее, но как бы она ни старалась, сколько бы усилий ни прикладывала, всегда оказывалось, что рядом есть кто-то, кто значительно ее превосходит. А ведь и пятикурсник Артем и даже Лютов по сравнению с Многоликом в магии были не более чем младенцами.

На ходу Мила зажмурилась, чувствуя, как в гримасе отчаяния исказилось ее лицо. Она никогда не сможет противостоять ему! Никого не сможет защитить от него! Ей это просто не по силам! Его незримый образ в ее воображении нависал над ней, как огромная черная скала. Мила еще никогда с такой ясностью не осознавала, насколько безграничной и страшной является сила Многолика.

* * *

Последним уроком в этот день была антропософия. Ромка, как только прозвенел звонок, сделал знак Яне, сидящей на другом ряду, — сразу после уроков эти двое собирались в «Слепую курицу». Белка сказала Миле, что сегодня у нее нет дополнительных занятий по изомагии, и предложила вместе пойти в библиотеку. Мила не возражала — ей нужно было найти кое-какие книги из списка дополнительной литературы, который дал им на второе полугодие профессор Черк.

Они вышли из кабинета одними из последних, но вынуждены были, отойдя к противоположной стене, задержаться — Белка никак не могла уложить книги в рюкзаке так, чтобы они не врезались ей в спину. Закончив, Белка выпрямилась и вдруг, словно заметив что-то за спиной Милы, сказала:

— На тебя Агния смотрит.

Озадаченно оглянувшись, Мила увидела Агнию Волчек, девушку Лютова, — выйдя из класса антропософии, она почему-то застыла на месте, глядя в их сторону пристальным, недружелюбным взглядом.

«Этот взгляд… — подумала Мила. — Я такой уже где-то видела».

В голове у нее вдруг возникло лицо Златы Соболь. Мила недоумевала. Да, именно так всегда смотрела на нее Злата, особенно когда видела Милу с Гариком.

«О боже… — мысленно протянула она. — Только не говорите мне…»

В устремленном на нее взгляде Агнии было не что иное, как ревность. Но с какой стати Агнии ревновать?

— Мила, — растерянно прошептала Белка, — а почему Агния так на тебя смотрит?

— Понятия не имею, — пожала плечами Мила. — Я последний человек в мире, на которого она может так смотреть.

С этими словами она повернулась к Агнии спиной и направилась по коридору к лестнице.

— Наверное, ей рассказали, что вчера было на уроке левитации, — догнала ее Белка.

— Наверное.

— И о том, что вас с Лютовым обоих вызывали к директору, — добавила Белка.

— Угу.

— Вот она и приревновала.

Мила фыркнула.

— Ну, если для нее слова «Ты дура, Рудик» равноценны признанию в любви, то это ее проблемы.

Воспоминания о вчерашнем позорном поражении захлестнули Милу с новой силой. Она опять ощутила то невыносимое унижение, которое испытала вчера. Уже на лестнице, когда они с Белкой стали подниматься наверх, Мила остановилась, сжала кулаки и с решительным вздохом произнесла, обращаясь в пустое пространство перед собой:

— Я не уступлю тебе, Лютов! Ни за что не уступлю! — И, повернувшись к Белке, спросила: — Ты случайно не знаешь, куда Яшка пошел?

Та растерянно поморгала.

— Кажется, в Львиный зев, — ответила Белка. — Я слышала, как он говорил об этом Иларию.

— Отлично, — сказала Мила и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, пошла вниз. На ходу бросила подруге через плечо: — Извини, Белка. Иди в библиотеку без меня. Я хочу сегодня потренироваться.

Следующие три недели Мила и Яшка усиленно практиковались по пять часов в день в самых разных магических науках: телекинезе, левитации, метаморфозах, в заклинаниях бытовых и боевых, а также в чарах стихий. Они начинали, как только возвращались из Думгрота, зачастую забывая даже поужинать. Домашние задания по тайнописи и зельям им приходилось выполнять по ночам, когда все меченосцы в Львином зеве уже давно спали в своих комнатах. Для работы над рефератами, которые задавали им по разным предметам, им приходилось выделять время обеда.

Однако Мила не жалела о потраченных усилиях: каждый раз, замечая, что какой-то прием или заклинание у нее получаются лучше, она осознавала, что даже самый минимальный прогресс важен. Пусть ее силы нельзя было даже сравнить с силами Многолика, но Мила чувствовала, что должна сделать все от нее зависящее. В конце концов, пытаться стать сильнее, даже зная, с каким трудом будет даваться ей каждый шаг вперед, — это намного лучше, чем сидеть и безропотно ждать, когда Многолик снова отберет у нее то, что ей дорого.

* * *

Наконец настал день поездки в Лазурное, которая была запланирована еще в конце ноября. Последние выходные в году выдались хмурыми и облачными. Туманным симферопольским утром Мила, Ромка и Вирт сели на загородный троллейбус, едущий в Ялту. Им предстояло провести в дороге почти два часа.

Ромка опять возмутился, почему Вирт не может телепортироваться вместе с ними прямо в Лазурное, вместо того чтобы убивать столько времени на дорогу в общественном транспорте. Вирт в ответ только улыбался, и Мила утвердилась в мысли, что ему просто нравится кататься на троллейбусах.

Пассажиров в салоне было мало. Почти все выглядели одинаково скучающими: либо потому, что им пришлось вставать в такую рань, либо все дело было в угрюмой, недружелюбной погоде — затянутое серыми тучами небо и туман навевали тоску.

Вирт, однако, даже в такой погоде находил плюсы. К тому же, заметил он, теплая, пусть и облачная погода намного лучше для дальней поездки, чем мороз. При взгляде на него Мила только тяжело вздыхала — он снова был без головного убора и, конечно же, облачился в ярко-желтое пальто. Она не могла взять в толк, почему ни прохожие на вокзале, ни пассажиры троллейбуса не обращали никакого внимания на столь приметного молодого человека. Оставалось только радоваться, что погода была не ветреная и эльфийские уши Вирта оставались спрятанными под черными прядями его растрепанных волос.

Из-за погоды в дороге Милу все время клонило в сон. В конце концов, она уснула прямо на Ромкином плече. Ей снилась рыжая осень.

Ярко-желтая листва одевала деревья в цветастые одежды и коврами стелилась по земле. Листья хрустели под ногами Милы, словно шептали ей что-то на своем языке, но язык был настолько таинственным, что она не понимала ни слова. Мила проходила мимо желтых деревьев, а ее уже встречали красные, а сразу за ними — оранжево-золотые. Небо над ее головой было теплым и матовым — она ощущала, как на нее снисходит непривычное, но такое уютное умиротворение.

В этом мире рыжей осени не было совсем никого, кроме нее, и казалось, что так было всегда, будто это место оставалось последним островком на земле, куда не ступала нога человека. Но почему-то именно здесь, в этом безлюдном оранжевом океане листвы, Мила чувствовала себя дома. Все вокруг казалось родным и знакомым.

Вдали она заметила крохотный пруд и направилась прямо к нему. Клены и дубы качали листьями при ее приближении, словно здоровались, радуясь ее приходу. Возле пруда Мила остановилась и опустилась на корточки. Глядя на двух маленьких золотисто-алых рыбок, она обняла руками колени и улыбнулась.

Они плавали друг за другом по кругу, ни на миг не отставая и не сбиваясь с ритма. Их хвосты и плавники, казалось, были сотканы из тончайших шелковых нитей. Это мерное колыхание выглядело так, будто две рыбки говорили друг с другом, обменивались знаками, которые, кроме них, не мог бы понять никто.

В этот момент она услышала шаги — сухие листья издавали мягкий хруст, словно секундная стрелка, отсчитывающая время. Удивившись тому, что она, оказывается, здесь вовсе не одна, Мила поднялась с корточек, оглянулась и… открыла глаза.

Ромка, не обидевшись, что она использовала его плечо как подушку, с иронией посетовал, что не захватил с собой утюг. В полной мере насладившись вытянутым лицом Милы, он посмеялся и объяснил, что ее щека сильно помялась и нуждается в глажке, за что получил от Милы хук в плечо. Разозлившись и смутившись одновременно, она принялась тереть щеку. Вирт, сидевший на сиденье перед ними, повернулся и сказал, что уже скоро они будут на месте.

* * *

Поселок Лазурное расположился прямо у моря, встретив их неприветливой серостью горизонта.

— Слушай, а ты действительно можешь почувствовать его на расстоянии? — спросил Вирта Ромка, когда они начали спуск с возвышения, где пролегала трасса.

Тот кивнул и уточнил:

— На небольшом расстоянии, да, могу.

Мила украдкой посмотрела на Вирта — она даже не представляла, с чего он собирается начать поиски Экзота Думы. Из воспоминания Тераса она помнила, что бывший глава гномьей общины был довольно высок для своего народа и мог с легкостью сойти за низкорослого человека. К тому же, если кто-то и знал его в поселке, то наверняка под другим именем.

Много лет назад Дума бежал из Троллинбурга. За то, что с помощью своей способности внушать другим любые мысли он манипулировал всей гномьей общиной, его ожидало наказание Триумвирата. По этой причине от своего имени он, без сомнений, должен был отказаться.

Глянув вниз, Мила увидела здание санатория, которое почему-то показалось ей похожим на большой белый пароход. Она бросила взгляд дальше — по синей морской глади катались волны, словно пытаясь разлиновать Черное море.

Выйдя прямо к берегу, трое спутников остановились и осмотрелись. Пляжи в это время года были пусты. С одной стороны недалеко от моря выстроились новые домики, по-видимому, предназначенные для сдачи в аренду отдыхающим. Сейчас, в декабре, они, скорее всего, пустовали. Одно можно было сказать точно — Экзот Дума наверняка не стал бы жить в таком доме, на виду у всех.

Вирт предложил прогуляться в другую сторону. Покинув берег, по петляющей дороге они начали подъем на густо заросшую деревьями возвышенность. Именно в той стороне они нашли того, кого искали, даже скорее, чем надеялись.

Неприметный одноэтажный дом прятался в зарослях вечнозеленых кипарисов. Его очертания еще только угадывались меж стволов и пирамидальных крон, когда Вирт остановился, глядя на дом напряженным, немигающим взглядом.

— Думаю, он здесь.

— Думаешь? — изогнув одну бровь, уточнил Ромка. — Или уверен?

Вирт чуть склонил голову набок и глубоко вздохнул.

— От этого дома исходят волны страха, — сказал он. — То же самое я ощутил в Мемории Тераса Квита, когда увидел этого гнома. Он был смертельно напуган, и находился в таком состоянии достаточно долгое время.

— Ты хочешь сказать, что он до сих пор боится? — поразилась Мила. — Но ведь прошло что-то около… двадцати лет. Разве за это время он не должен был почувствовать себя в безопасности?

— На самом деле, — ответил Вирт, — я не думаю, что Экзот Дума до сих пор живет в страхе. Но это место… этот дом и земля вокруг… пропитаны им.

— Потому что, когда Экзот Дума приехал сюда, чтобы затаиться, он был очень напуган, — поняла Мила.

— Пойдемте? — предложил Вирт. — Я чувствую, что в доме кто-то есть. Думаю, не ошибусь, предположив, что это именно тот, кто нам нужен.

Кипарисы окружали дом со всех сторон, словно живая изгородь. Обнаружив тропу, которая вела почему-то не к фасаду дома, а к обшарпанной деревянной двери, выходящей на задний двор, трое спутников направились прямо к ней. Окна дома заросли кустарниками — сквозь корявые голые ветви проглядывались покрытые толстым слоем пыли стекла.

Мила невольно сравнила это запущенное жилище с домом под номером семь на улице Чага Карадагского, ухоженным и уютным. По-видимому, в отличие от Коротышки Барбариса, обитающий здесь гном не испытывал особой любви к своему жилью.

Пока Мила разглядывала оставшиеся после дождей следы потеков под карнизом, Вирт постучал в дверь. Несколько секунд они молча ждали, но из дома не доносилось никаких звуков. Прошла минута. Вирт внезапно неопределенно хмыкнул.

— Ждите здесь, — коротко велел он и исчез, не сходя с места.

Мила с Ромкой невольно уставились друг на друга.

— Телепортировался, — озадаченно произнес Ромка, явно не понимая, куда вдруг ни с того ни с сего решил переместиться Вирт.

Милу вдруг озарило:

— Вход с фасада!

Ромкины глаза расширились.

— Ты хочешь сказать… Этот гном пытался сбежать?

— Наверное, — ответила Мила. — Сразу после того, как услышал стук в дверь.

— Но почему?! — недоумевал Ромка. — Он живет в Лазурном уже двадцать лет, к нему же должны иногда заходить соседи или еще кто-то? С чего бы это ему пугаться стука в дверь?

И опять догадка пришла к Миле неожиданно.

— Мы принимаем «Паутину мысли»! — воскликнула она. — Наверное, когда к нему стучат, он сразу же пытается проникнуть в сознание того, кто стоит за дверью.

— Он попытался проникнуть в наше, но не смог из-за «Паутины мысли» и понял, что к нему пришли маги, — продолжил Ромка. — Точно, ты права.

Внезапно внутри дома послышались уверенные шаги. Щелкнул замок, и дверь распахнулась. Держась за ручку с внутренней стороны двери, на них смотрел Вирт.

— Заходите.

Когда Мила с Ромкой переступили порог, Вирт сделал им знак следовать за ним.

— Где Дума? — первым догадался спросить Ромка.

— Хозяин дома так торопился встретить гостей, — сказал Вирт, — что в спешке перепутал дверь. Я успел вовремя, чтобы мы не разминулись, но, боюсь, благодарности он ко мне за это не испытывает.

Миновав тускло освещенное помещение, которое, по всей видимости, служило одновременно и прихожей и летней кухней, они прошли сквозь дверной проем с настолько низкой притолокой, что всем троим пришлось сильно наклоняться.

В небольшой гостиной было еще темнее, из-за этого хозяина дома ребята заметили не сразу. Скользнув взглядом по затертому до дыр ковру на полу, по старенькому телевизору, по столику, на котором дымилась большая курительная трубка, Мила остановилась на кресле и невольно вздрогнула.

Экзот Дума за прошедшие двадцать лет очень сильно изменился. Если раньше его можно было назвать дородным, то теперь он был попросту безобразно толст и едва помещался в собственном кресле. Из-за густо разросшейся седой бороды на его лице был виден лишь красный мясистый нос и маленькие темные глазки, которые даже в темной комнате сверкали от гнева, как горящие угли.

Мила с Ромкой переглянулись. Обоим пришла в голову одна и та же мысль — какой же образ жизни он вел, чтобы так растолстеть? Наверное, боясь выходить лишний раз из дому, он почти не двигался, просиживая все дни напролет в кресле у телевизора. А из-за бесконечного напряжения и страха все время что-то ел, чтобы хоть немного успокоиться.

— Не волнуйтесь так, господин Дума, — доброжелательно сказал Вирт, и только тогда Мила заметила, что, невзирая на воинственный взгляд, которым гном буравил непрошеных гостей, он напуган — его толстые пальцы нервно елозили по подлокотникам кресла.

Вирт огляделся, заметил стул и поманил его рукой. Подлетев, стул всеми четырьмя ножками опустился на пол рядом с ним. Оценив взглядом пыльное сиденье, Вирт щелкнул пальцами. Мягкий желтый свет с его руки волной упал на стул, и с тряпичной обивки на пол тотчас полетела пыль. Только после того, как она осела, Вирт наконец решил воспользоваться стулом.

Мила видела, как стоящий рядом с ней Ромка закатил глаза к потолку, возмущаясь: зачем, спрашивается, надевать желтое пальто, чтобы потом, прежде чем сесть, отовсюду приходилось сдувать пылинки?

— Чего вам надобно, заезжие господа? — недружелюбно произнес гном низким, хриплым голосом.

Мила с Ромкой молчали — еще в дороге Вирт предупредил, чтобы в разговоре с Экзотом Думой, если им удастся его найти, они положились на него.

— Вы, наверное, уже поняли, господин Дума, что ваши гости не из Розыскной палаты Таврики, — начал он.

Гном стрельнул глазами в сторону Милы и Ромки. Наверное, оба они выглядели именно теми, кем являлись — двумя самыми обычными студентами, потому что при взгляде на них Дума заметно успокоился. Однако легко сдаваться он явно был не намерен.

— Почем мне знать? — проворчал он. — Господа колдуны мастера в обман вводить. У вашего брата завсегда так: в овечьей шкуре волки прячутся.

— Ну уж, — отозвался Вирт. — О том, как обманывать, господин Дума знает не понаслышке, не так ли?

Гном шумно засопел, нахмурился и потупил глаза.

— Вы же понимаете, в каком вы положении, господин Дума? — без улыбки спросил Вирт.

Толстые пальцы гнома сжались в кулаки.

— Конечно понимаете, — сказал Вирт. — Вы ведь приехали сюда, чтобы спрятаться от заслуженного наказания за то, что на протяжении долгих лет манипулировали всей гномьей общиной. А я прямо сейчас могу передать мысленное сообщение кому-нибудь из Розыскной палаты и назвать ваш адрес. Не знаю, известно ли вам, но телепатия — едва ли не единственный вид магии, для которой не важны даже границы, разделяющие Внешний мир и мир По-Ту-Сторону.

Мила заинтересованно вскинула брови. Было непонятно, знал ли об этом Дума, поскольку он промолчал, а вот она об этом слышала впервые.

— Но я не стану этого делать, господин Дума, — продолжал Вирт, — если мы с вами найдем общий язык.

Экзот Дума с неожиданной злобой сверкнул на него своими маленькими глазками.

— И чего же вам надобно?

Вирт сделал паузу, словно давая гному время, чтобы справиться со своей яростью, потом сказал:

— Я предлагаю вам обмен.

Экзот Дума удивленно моргнул — кажется, он ожидал услышать что-то другое.

— Вы расскажете то, что интересно нам, а я расскажу вам то, что непременно заинтересует вас. После этого мы уйдем, и о вашем убежище от нас никто не узнает.

Гном упрямо хмурился.

— И чего бы это мне на слово вам верить, заезжие господа? Узнаете все, что захотите, а там и расскажете обо мне, кому пожелаете. Да и с чего вы взяли, что можете поведать мне что-то дельное?

Вирт сделал глубокий вздох.

— Вы зря упрямитесь, господин Дума, — сказал он, и Мила с Ромкой заметили, что в его голосе появились ледяные нотки. — Выбор у вас небольшой: либо вы отказываетесь пойти нам навстречу, и тогда мы выдаем вас без колебаний, либо вы соглашаетесь на наши условия и верите на слово, что мы никому о вас не расскажем. Решайте, какой вариант вам нравится больше.

Экзот Дума шумно выдохнул и закрыл глаза. Когда он снова открыл их, они уже не полыхали прежней яростью и упрямством, словно гном смирился со своим положением, сказав себе: будь что будет.

— Ничего не поделаешь, — уставшим голосом сказал он. — Ваша взяла. Говорите, что вам надо.

Вирт повернулся и, перехватив взгляд Милы, кивнул. Она поняла его без слов — теперь настала ее очередь задавать вопросы.

— Господин Дума, — посмотрев на гнома и дождавшись, пока его глаза обратятся к ней, начала Мила, — вы наверняка помните, как однажды встречались в баре «У тролля на куличках» с молодым магом, которому рассказали все, что вам было известно о руинах Харакса.

Кулаки пожилого гнома снова сжались, но в этот раз не злость тому была причиной, а страх — глубокий, давний, вросший корнями в душу страх.

— Помню, — ответил Дума. — Как же тут забудешь?

Мила опустила руку в широкий карман зимней куртки, где, свернутый в трубочку, лежал дневник Тераса. Она задержала дыхание.

— И что же вы хотите узнать о том молодом маге? — на удивление споро угадал ее интерес Экзот Дума.

Мила вышла из задумчивости и посмотрела старому гному прямо в глаза.

— Все, — решительно ответила она. — Все, что вы о нем знаете.

Гном какое-то время смотрел на нее тяжелым взглядом, будто раздумывал, не пойти ли ему на попятную, но затем со вздохом потянулся к столику, взял потухшую трубку, раскурил ее заново и заговорил.

ИСТОРИЯ, КОТОРУЮ РАССКАЗАЛ ЭКЗОТ ДУМА

Однажды ко мне подошел один человек. Дело было вечером, как раз после очередного собрания нашей гномьей общины, где я председательствовал как глава. Человек этот был мне не знаком. Несмотря на то что одет он был так, будто не желал быть узнанным, мне удалось рассмотреть его худое серое лицо — это лицо я видел впервые в жизни. Незнакомец был магом, алхимиком. Это я узнал от него самого. В ту, самую первую, нашу встречу он больше ничего не рассказал мне о себе. Узнав, какое у него ко мне было дело, я понял, почему он не пожелал раскрывать свою особу. Алхимик сказал мне, что долгое время следил за мною и знает мою тайну.

— Не пытайтесь внушать мне мысли, господин Дума, — предупредил он. — Я позаботился о том, чтобы у вас ничего не вышло.

Я не послушался его и сделал по-своему, но тотчас обнаружил, что внушаемые мною мысли увязают в невидимой паутине — маг-алхимик хорошо подготовился, когда решился на разговор со мной.

— Что вам от меня надобно, господин маг? — осторожно спросил я.

— Видите ли, господин Дума, — оглядевшись по сторонам, будто опасался, что нас могут подслушать, тихо сказал он, — я хочу просить вас оказать мне одну услугу.

— Отчего это мне оказывать услуги посторонним господам магам? — неприветливо отозвался я. — Какая мне с того выгода?

— Выгода очевидная, господин Дума, — без раздумий ответил он, — ежели вы соизволите помочь мне в одном деле, я сохраню вашу тайну, и вы сможете жить, как жили до нашей с вами встречи — пользуясь вашими способностями себе во благо.

— И что же будет, если я откажусь? — спросил я, догадываясь, что услышу в ответ.

— Я разоблачу вас, — без околичностей ответил он, и я понял, что этот алхимик настроен серьезно.

— Что же это за услуга? — решился спросить я.

Серое лицо алхимика потемнело.

— Я хочу, чтобы с помощью ваших способностей вы убили одного человека. Точнее говоря — внушили ему совершить то, что приведет его к смерти.

Сказать, что я был напуган его словами, все равно, что не сказать ничего. Пусть я много лет обманывал и гномов, и магов, внушая им разные мысли, но все же никогда не брал греха на душу. Убить кого-то… от одной только мысли кровь похолодела в моих жилах.

— Не думайте, что я прошу вас лишить жизни невинного человека, — вкрадчиво произнес алхимик. — Тот, о ком идет речь, и сам хочет убить меня. Я не знаю причин, но на протяжении многих веков его предки уничтожали каждого представителя моего рода. Я последний и, насколько мне известно, в его роду тоже остался только он. Много лет я скрываюсь, прозябаю во Внешнем мире, разорвав все связи с миром магов. Я, потомственный алхимик, живу убогой жизнью обычного учителя химии! — Он наклонился ко мне ближе и с побелевшим от ярости лицом зашептал: — Но я не хочу умирать, господин Дума, и не позволю ему достичь цели! Я убью его первым! А вы поможете мне в этом, потому что у вас нет выбора.

Я попросил его дать мне время, но на тот момент уже понимал, что алхимик прав — выбора у меня не было. Я боялся разоблачения, которое грозило мне тюрьмой, и уговаривал себя, что смогу сделать то, чего он от меня хочет. По правде сказать, я храбрился, ведь на самом деле я не убийца. Лишить жизни человека, который не сделал мне ничего дурного, — это не по мне. И все же страх, что моя спокойная и сытая жизнь кончится, оказался слишком силен — я решился.

Мы встретились в условленном месте — напротив кафе, которое всегда было очень популярно у студентов-магов. Когда из кафе вышла группа молодых ребят, алхимик указал мне на юношу, по виду — старшекурсника. Он не выглядел как человек, который охотится за чьей-то жизнью, — красивый видный парень, на которого заглядываются молодые магички. Но алхимик при виде паренька затрясся и побелел как полотно. Этот серолицый немолодой маг до беспамятства боялся самого обычного на вид студента!

Дрожащим голосом он сказал мне, что я должен проследить за этим молодым магом, и когда тот останется один, действовать по плану. Алхимик не стал называть мне его имя.

— Вам это ни к чему, господин Дума, — сказал он мне. — Пусть он останется для вас безымянным чужаком, которого вы видели единственный раз в жизни. Внушите ему выпить это.

Он протянул мне флакон. Я не стал задавать вопросов. Иногда чем меньше знаешь, тем легче совершать неблаговидные поступки, ибо незнание становится оправданием самому себе.

Я оставил алхимика напротив кафе и, стараясь держаться в отдалении, последовал за компанией студентов. Серолицый не ошибся — вскоре молодой маг, за которым я следовал, расстался с приятелями и направился другой дорогой. Через какое-то время он привел меня к вратам Алидады. Не оставалось ничего другого, как последовать за ним в Черный Город.

Алидада, как всегда, была безлюдной — редкие прохожие прятали свои лица под капюшонами. По их примеру я натянул шляпу пониже на глаза. Мальчишка, казалось, не замечал слежки — он шел свободно и ни от кого не прятался. Наконец он остановился возле заброшенного на вид небольшого двухэтажного дома с темными окнами. Притаившись в сторонке, я увидел, как он поднялся на веранду. Возле дверей он пальцами изобразил в воздухе какой-то знак, и дверь открылась. Настало мое время действовать.

«Можно оставить дверь не запертой», — подумал я про себя, желая, чтобы эта мысль возникла в его голове.

Молодой маг на миг замер на пороге, потом, не закрыв за собой дверь, вошел в дом. Покинув свое укрытие, я приблизился к дому. Крадучись, проскользнул внутрь. По звуку шагов определил, в какой стороне дома сейчас находится молодой маг, и пошел в противоположном направлении. Комната, в которой я очутился, была столовой, а на столе стоял пустой стакан и графин с водой. Это было кстати. Я решил, что мне сказочно повезло. Оставь я флакон на столе и попытайся внушить этому парнишке, чтобы он выпил жидкость из него, тот, как пить дать, заподозрил бы неладное.

Стараясь двигаться как можно тише, я подошел к столу, налил в стакан воды из графина и трясущимися руками вылил туда все содержимое флакона, мысленно радуясь, что оно не имело ни цвета, ни запаха. Послышались шаги. Я спрятался за дверью.

Он вошел секунду спустя, неся в руках керосиновую лампу, которую поставил на стол, рядом с графином.

«Хочется пить», — подумал я, словно вкладывая эту мысль ему в голову.

Молодой маг взял стакан и поднес к лицу. Только в тот момент, когда его голова откинулась назад, словно он пил, меня вдруг обуял ужас. Я осознал, что только что стал убийцей. В первый момент у меня не было сил пошевелиться, все мое тело сковала одна-единственная мысль — как такое могло случиться? Ведь все, чего я хотел, — это спокойной и сытой жизни!

Дрожа от ужаса за содеянное, я попятился к двери. Моим единственным желанием в тот момент было бежать прочь и навсегда забыть этого мальчишку. Добравшись до двери, я повернулся, чтобы юркнуть в коридор, как вдруг раздался голос:

— Куда же вы так торопитесь, господин гном?

В первый момент я застыл на месте. Потом медленно повернул голову.

Молодой маг стоял, прислонившись к краю стола и скрестив на груди руки. Он смотрел на меня, и на лице его блуждала холодная улыбка. Именно в тот момент я понял, чего так сильно боялся серолицый алхимик. Передо мной был мальчишка не старше восемнадцати лет, но выражение его лица, взгляд черных глаз и эта ледяная улыбка заставляли цепенеть от ужаса. Страх, который я испытал перед ним, не передать словами.

— Кажется, вы только что пытались меня убить, — спокойно, как о чем-то незначительном, сказал он.

Все тело мое словно одеревенело. От страха я никак не мог подобрать подходящую мысль, чтобы вложить ему в голову.

— Что же я вам сделал, господин гном? — спросил он, словно бы насмехаясь надо мной. — Не припомню, чтобы мы встречались прежде.

Тут я заметил стакан в его руке — он все еще был полон. Мальчишка лишь притворялся, что пьет!

«Пить, — мысленно повторил я прежнюю мысль. — Хочется пить».

Молодой маг заинтересованно изогнул бровь, приподнял стакан, посмотрев сквозь стекло на прозрачную жидкость, и спросил:

— Это? Вы хотите, чтобы я выпил это? Что здесь? Яд?

По моему лицу текли холодные струи пота, я не мог даже моргнуть. Я точно ощущал, что его сознание не защищено магией, как у серолицего алхимика. Мои мысли проникали в его голову, не встречая никаких препон, но… Он был первым человеком, который ощущал — нет, знал! — что эти мысли чужие. Словно мысли для него были осязаемы и невидимые пальцы в его сознании, нащупав мою мысль, безошибочно ее распознавали. Я был напуган так, что мои ноги не удержали меня. Упав на колени, я зашептал:

— Я не хотел убивать… Это все он… Он заставил меня!

— Он?

Короткое слово полоснуло меня, словно острое лезвие, — голос этого мальчишки был голосом страшного человека. Тот, кому принадлежал этот голос, не знал жалости.

— Алхимик, — быстро ответил я, нутром безошибочно определив, что от этого зависит моя жизнь — клянусь, в тот момент она висела на волоске. — Серолицый алхимик из Внешнего мира! Он сказал, что молодой маг за ним охотится и хочет его смерти, но он убьет вас первым. Это все, что я знаю! Он еще говорил, что живет скрытно — под видом обычного учителя химии…

Молодой маг какое-то время молчал, и я, набравшись храбрости, поднял глаза. Он смотрел на меня так, словно изучал.

— И как же этот учитель химии смог вынудить почтенного гнома пойти на убийство?

Мне пришлось рассказать ему о том, что алхимик шантажировал меня, и о своем даре. Выслушав, молодой маг, вместо того чтобы поквитаться со мной за то, что я пытался лишить его жизни, вдруг сказал:

— Вы ведь боитесь разоблачения, господин гном? Что ж, я помогу вам. Убивать вас мне не выгодно. Напротив, думаю, вы принесете мне пользу. Мы заключим с вами сделку: я избавлю вас от алхимика, который грозит вам разоблачением, а вы взамен расскажете мне, как получили свои способности внушать людям угодные вам мысли.

Я согласился сразу, понимая, что с его стороны это было щедрое предложение, и боясь, как бы он не передумал.

— Сейчас возвращайтесь домой, господин гном. В ближайшее время этот человек обязательно захочет встретиться с вами еще раз. Скажите ему, что сделали все, как он велел. Об остальном я позабочусь сам. Когда проблема будет улажена, я найду вас и вы выполните свою часть сделки.

Я был счастлив покинуть его дом. Алхимик действительно вскоре встретился со мною вновь. Я сказал ему все так, как велел мне молодой маг, на том мы и расстались, хотя было видно, что серолицый до конца не верит мне. Отчего-то он сомневался в моих словах, но, видимо, уличить меня в обмане не мог. Несколько дней я жил в ожидании расправы. Мысль о том, что один из них скоро придет по мою душу, не оставляла меня: либо алхимик узнает, что я солгал ему и не выполнил его требований, либо молодой маг в конце концов поквитается за попытку отправить его на тот свет.

Дни тянулись так долго, что стали для меня тяжким испытанием. Все прояснилось спустя три дня после моей последней встречи с серолицым алхимиком. Вечером, в баре, где я был завсегдатаем, четверо магов обсуждали из ряда вон выходящее событие: во Внешнем мире, в Симферополе, случился пожар в одной старой школе. Все, кто находился в ней в тот момент, — учителя, ученики, директор и даже уборщица — сгорели заживо.

— Школа вспыхнула, как спичка, в один момент! — потрясенно говорил один из магов. — Очевидцы рассказывают, что все здание, целиком, было охвачено огнем.

— Бедняги, — сочувственно произнес другой, — у них не было шансов на спасение.

— Да при чем же здесь это! — возмутился третий. — Тут другое важно! Такой пожар сам по себе не возникнет. Без магии не обошлось, даже не сомневайтесь. Помяните мое слово, шуму будет в верхах немало из-за этого случая. Еще бы — кто-то использовал магию, чтобы спалить битком набитую людьми школу во Внешнем мире!

— Да уж, грядет большой скандал, — качая головой, посетовал первый.

— К слову сказать, — вступил в разговор четвертый, — в этой школе работал один знакомый алхимик. Учителем химии, если я ничего не путаю. Я о том узнал как-то давно, совершенно случайно, да и забыл вскоре, мне до него дела-то особого не было…

Так я понял, что молодой маг сдержал обещание избавить меня от угрозы разоблачения со стороны алхимика. Но ни на миг я не обманывался на его счет: алхимик не врал — каковы бы ни были причины, молодой маг действительно желал его смерти и с моей помощью добился своей цели. Я еще в тот момент я пожалел, что мне не удалось убить его в тот день, в Алидаде, ибо человек, который живьем сжег столько людей ради смерти одного, мог быть только дьяволом во плоти.

На следующий день я зашел в табачную лавку. Расплачиваясь с табачником, я вдруг услышал знакомый ледяной голос, который не смогу забыть, наверное, даже на смертном одре.

«Сегодня вечером я жду вас в баре „У тролля на куличках“, господин гном. За вами долг».

Я не стал оборачиваться, потому как мне было совершенно ясно — этот голос прозвучал в моей голове. Молодой маг передал мне послание при помощи мысли.

Я тотчас же отбросил прочь все помыслы о побеге, поскольку был уверен: если я нарушу наш уговор, он найдет меня рано или поздно, и уж тогда мне несдобровать. В тот же вечер мы встретились в назначенном месте, и я рассказал ему все, что он желал знать о моем даре — внушать людям угодные мне мысли.

— Значит, вы солгали тогда, — сказала Мила, когда Экзот Дума замолчал. — Вы ведь говорили, что никогда не видели лица того молодого мага.

Черные глаза гнома посмотрели на нее настороженно.

— Для такой молодой особы вы слишком много знаете, — произнес он после короткой паузы. — Но вы ошибаетесь, если думаете, что я мог тогда рассказать всю правду о молодом маге. Он связал меня чарами молчания. Вы ведь тоже колдунья и должны знать, как действуют эти чары.

Мила нахмурилась.

— Вы дали клятву? — спросила она.

— Ваша правда, — ответил он. — Молодой маг связал мой язык обещанием, что я никогда никому не выдам его.

— Тогда как вы смогли рассказать все нам? — спросил Ромка.

Гном перевел взгляд на Лапшина.

— Потому что чары развеялись.

У Милы внутри что-то екнуло.

— Когда? — резко спросила она. — Когда развеялись чары?

Экзот Дума озадаченно изогнул одну бровь.

— Это случилось восемнадцать лет назад.

Мила с недоумением посмотрела на Вирта, будто надеясь, что он все ей объяснит, но Вирт не замечал устремленного на него взгляда.

— Интересно, почему это произошло? — задумчиво спросил он вслух, словно ни к кому конкретно не обращаясь.

Экзот Дума потер подбородок и задумался.

— Много лет назад ко мне приходил человек, который тоже хотел знать все о том молодом маге. После того как я рассказал ему то, что знаю, он что-то твердил о разорванных связях и о смерти. Но гномы мало что понимают в магии, поэтому я и не пытался разобраться, что он там бубнит себе под нос.

Мила опять посмотрела на Вирта, но, перехватив его взгляд, смолчала, поняв, что лучше не обсуждать это в присутствии Экзота Думы. Конечно же они оба без труда догадались, что речь шла о Терасе Квите. Несмотря на то что в дневнике Тераса не было четких указаний на это, по некоторым признакам Мила ясно поняла, что Терас встречался с гномом и узнал от него нечто важное о Лукое.

Теперь Мила понимала смысл этих слов. Теперь она знала, что так сильно напугало Тераса.

— Мне больше нечего рассказать о том молодом маге, — произнес Экзот Дума. — Я даже не знаю, жив он или давно помер.

С этими словами гном посмотрел прямо на Вирта:

— Если вы больше ничего не будете спрашивать, заезжие господа, то говорите то, что обещали, и давайте прощаться. Я гостей не жалую.

Вирт поднялся со стула и, поправив воротник своего пальто, сказал:

— Вы правы. Пожалуй, мы узнали все, что хотели.

— Тогда не тяните и выкладывайте, что хотели сказать, — грубым тоном произнес Экзот Дума и тут же подозрительно сощурил маленькие темные глазки, вновь засверкавшие от гнева. — Или вы все-таки обманули меня?

Вирт усмехнулся.

— Ну что вы, господин Дума, и в мыслях не было, — сказал он. — Полагаю, вы почувствуете себя спокойнее, если я скажу вам, что за давностью лет ваше дело было закрыто.

Глаза гнома округлились от удивления.

— Розыскная палата Таврики вас не ищет, поэтому вам больше нет смысла скрываться, господин Дума.

С этими словами Вирт повернулся спиной к тяжело дышащему от волнения и растерянности гному и направился к выходу из комнаты, где его ожидали Мила с Ромкой. Однако, сделав несколько шагов, он остановился и, не оборачиваясь, сказал:

— Но все же… на вашем месте я бы хорошенько подумал, прежде чем высовывать нос из норы, господин Дума.

Гном позади него вздрогнул всем своим тучным телом.

— Вполне возможно, что тот, о ком вы сегодня нам рассказали, до сих пор жив. И если это так, то можете ли вы чувствовать себя в безопасности? Прощайте, господин Дума.

* * *

На обратном пути Мила без конца тайком поглядывала на Вирта и думала о его последних словах, адресованных Экзоту Думе. До сих пор она не решалась заговорить с ним на эту тему, поэтому не знала, что он думает.

Весной в руинах Харакса нашли тело, в котором Многолик жил на протяжении нескольких лет. Мила не сомневалась, что на самом деле это тело принадлежало ее отцу. Однако для остальных это выглядело так, будто умершим человеком был Лукой Многолик. Розыскная палата поспешила провести опознание и объявить о смерти Многолика Троллинбургу и всей Таврике.

Тогда, в конце лета, направляясь к Вирту за помощью, Мила думала, что ей придется объяснять ему, зачем ей нужно копаться в прошлом человека, который уже умер. Но Вирт даже не заговорил на эту тему, сразу согласившись помогать ей в ее поисках. Подумав над этим, Мила пришла к выводу, что ему на самом деле не важно, жив Многолик или нет. Для него имело значение только то, что она, заручившись поддержкой его друга Массимо Буффонади, просила о помощи. Теперь Мила начала подозревать, что все не так просто, как ей показалось поначалу.

Она знала, что Вирт тесно общается с Владыкой Велемиром, и, наверное, должна была подумать об этом раньше. Вполне возможно, Вирту было хорошо известно о подозрениях Милы насчет того, что Многолик не умер и сейчас живет в теле второго лица Триумвирата — Владыки Мстислава. Не исключено, что Велемир поделился с ним своими соображениями на этот счет. Иначе… как еще можно было объяснить эти слова Вирта?..

«Вполне возможно, что тот, о ком вы сегодня нам рассказали, до сих пор жив».

Вирт говорил о молодом Игнатии Воранте. Из этого можно было сделать только один вывод: он допускал, что Мстислав — это Многолик.

Почему-то эта мысль принесла Миле ощущение неожиданной, но такой необходимой ей поддержки.

Глава 13

Школа мертвецов

Новый год Мила встречала в Плутихе вместе с Акулиной и Гурием. На Рождество приехал Ромка. Несколько раз к ним в гости заходили живущие по соседству Фреди и Платина. Старший Векша рассказал, что под новый год по всемирной сети магических сообщений пришло письмо от Берти. По-прежнему сохраняя таинственность, он ни слова не написал о том, где сейчас находится и чем занимается, лишь заверил, что с ним все в порядке. А в завершение не забыл сострить в постскриптуме: «Постарайтесь не умереть без меня от скуки».

Несмотря на то что рядом не было Яшки, Мила решила не делать себе послаблений и практиковалась в магических приемах и заклинаниях каждый день каникул. Возле соснового бора, прямо под окном спальни Милы, они с Ромкой испытывали друг на друге атакующий прием тотем-оборотень. И хотя у Ромки поначалу получалось лучше, уже скоро Мила заметила, что они сражаются наравне: оба превращали свою руку в ударную волну тотемов в считанные мгновения, и ни один из них не мог пробить щит другого.

Практикуясь в левитации, Мила заметила интересный парадокс. У нее пока не получалось левитировать других людей, но зато она с легкостью подняла кресло, в котором в этот момент сидел Ромка, читавший свежий номер «Троллинбургской чернильницы». Почувствовав что-то странное, Лапшин оторвался от чтения и, обнаружив себя под потолком, перегнулся через подлокотник кресла, едва не вывалившись из него, когда кресло от его веса накренилось вбок. Ромка долго ругался сверху, а Мила так хохотала, что из-за этого никак не могла отпустить его на пол. Шалопай, видимо, решив, что это какая-то игра, начал заливисто тявкать на Ромку снизу.

Дневник Тераса Мила теперь брала в руки лишь изредка — она прочла все записи до конца и была уверена, что никаких подсказок там больше не было. За исключением разве что самой последней записи:

На следующей записи дневник Тераса обрывался. Дальше шли только чистые страницы.

Мила допускала, что эти слова тоже могут содержать какую-то подсказку. Ни она, ни Ромка не представляли, в чем эта подсказка могла заключаться, и соглашались во мнении, что если кто-то и способен разгадать скрытый смысл этих слов, то только один человек, тот, кому они предназначались, — Бледо.

Пообещав себе, что обязательно попросит его подумать над возможным значением этих слов, даже если Бледо это будет неприятно, Мила отложила дневник до тех пор, пока не подвернется удобный случай.

Каникулы пролетели незаметно. Началось второе полугодие, и Мила, как и остальные меченосцы, в середине января вернулась в Львиный зев. Уже на следующее утро, в первый же день занятий, с Почтовой торбой она получила письмо от Вирта. Он писал, что выяснил кое-что, касающееся недавней поездки, и ждет их у себя в конторе после трех часов дня.

— Так что там выяснил Вирт? — спросил Ромка, когда они вдвоем сразу после занятий направились на улицу Акаций, где находилась контора «Титул и Нобиль».

— Он не уточнял, — ответила Мила, — но это наверняка как-то связано с рассказом Экзота Думы.

— В письме писать не стал? — хмыкнул Ромка. — Осторожничает?

— Конечно осторожничает. Ты представляешь, что будет, если кое-кто в Менгире узнает про Экзота Думу? — сказала Мила. — Или еще хуже — о дневнике Тераса?

Ромка промолчал, а Мила сделала глубокий вздох.

— Пока он не в курсе, чем мы занимаемся, у нас есть шанс узнать о нем столько, сколько будет возможно.

Миле было необязательно называть имена «Многолик» или «Мстислав» — она не сомневалась, что Ромке не составило труда догадаться, о ком речь.

Улица Акаций встретила их безмолвием ухоженных двухэтажных домов, выкрашенных под цвет красного кирпича. Булыжную мостовую покрывала похожая на крупу пороша, в которой сплелись в замысловатый узор следы людских ног и колес заезжавших сюда карет и повозок.

Над дверью, которая вела в контору Вирта, над козырьком висела вывеска с надписью «Титул и Нобиль». На секунду Мила задержала взгляд на рисунке рядом с названием конторы: жезл в венке из эдельвейсов. Она как-то спросила Вирта, что означает этот рисунок, и он ответил, что это сочетание гербовых знаков двух фамилий. Эдельвейсы были взяты из герба эльфийского рода Нобилей, а жезл — из фамильного герба Горация Титула, лучшего друга Виртангеля Нобиля старшего, с которым они и основали когда-то эту контору.

Нырнув под козырек, Мила, шедшая впереди, взялась за дверную ручку, собираясь потянуть ее на себя. На секунду она перехватила собственный взгляд в отражении на остекленном участке двери, а уже в следующее мгновение дверь неузнаваемо изменилась. На том месте, где только что в стекле отражалось лицо Милы, возникла… змея.

Январский мороз, недавно обжигавший ее кожу, внезапно отступил — Мила больше не ощущала холода. Все ее тело будто обволокло мягким, но тесным коконом. Мила никогда не умела толком объяснить это состояние, наверное, потому что ему не было названия. Однако она хорошо знала его, ведь оно не приходило извне, а пробуждалось где-то глубоко внутри нее и словно изливалось наружу, становясь ощутимым для всех ее чувств. Видение Аримаспу.

Не в силах избавиться от внезапно охватившей все ее существо оторопи, Мила смотрела на большую чешуйчатую тварь — змея держала во рту собственный хвост и из-за этого была похожа на букву «О». Мила не успела хорошенько рассмотреть необычное существо, как ее вдруг встряхнуло.

Моргнув, она обернулась и встретила устремленный на нее вопросительный взгляд синих глаз. Оказывается, это Ромка, обеспокоившись ее внезапной неподвижностью, потряс Милу за плечо.

— Что с тобой? — спросил он.

Не ответив, Мила повернула лицо обратно, но змея исчезла — перед ней было лишь ее собственное отражение на застекленном участке двери.

* * *

— Это была змея, ухватившая пастью конец своего хвоста, — сказала Мила, когда они с Ромкой сидели в креслах напротив Вирта и пили крепкий черный чай, который он приготовил им, чтобы они могли немного согреться.

— Это мне что-то напоминает, — озадаченно наморщил лоб Ромка, делая глоток.

— Может быть, тот случай, когда нас с Яшкой едва не слопало Чер-Мерсское чудовище? — предположила Мила. — По крайней мере, я сразу вспомнила именно о нем. Этот монстр тогда вонзил клыки в собственный хвост из-за того заклинания, которым я в него ударила.

— Так это был он? В твоем видении?

Мила отрицательно качнула головой.

— Не думаю. Чер-Мерсский монстр похож на дракона, а в моем видении была гигантская змея.

— Это было похоже на кольцо? — вдруг спросил Вирт.

Мила удивленно вскинула брови.

— Сейчас, когда ты об этом сказал… — начала Мила. — Думаю, да.

— Сможешь нарисовать эту змею?

Предложение Вирта заставило Милу смутиться.

— Вообще-то я, знаешь ли, не художник, но в принципе…

Вирт улыбнулся.

— Обещаю не смеяться, — заверил он.

— Ладно, — нехотя согласилась Мила.

Наколдовав лист пергамента и перо, она, насколько могла, точно изобразила на бумаге существо из своего видения. Затем протянула рисунок Вирту. Взяв его в руки, тот глянул лишь мельком и, вернув ей, уверенно сообщил:

— В твоем видении был уроборос.

— Символ вечности? — тотчас спросил Ромка, одновременно отнимая у Милы кусок пергамента, чтобы посмотреть на предмет их разговора.

Вирт поощрил Ромку одобрительной улыбкой.

— Радует твоя осведомленность, господин умник.

Ромка многозначительно хмыкнул, разглядывая изображение.

— Уроборос, — продолжал Вирт, — символ бесконечности, которая проявляется в цикличности существования всего живого, символ начала и конца, рождения и смерти — символ постоянного перерождения. По этой причине им часто пользуются алхимики.

Ромка посмотрел на Милу.

— Твои последние два видения указывали на то, что мы искали, — сказал он. — Что думаешь?

— Хочешь сказать, что мне нужно искать изображение уробороса?

— Или оно найдется само, — сказал Вирт.

Мила повернула к нему голову и спросила:

— Ты хотел нам что-то рассказать? Насчет того, что ты выяснил…

Вирт кивнул.

— Пожар в школе во Внешнем мире, — сказал он, — событие незаурядное. Учитывая масштаб происшествия, власти Таврики не могли не заподозрить, что к поджогу причастны маги. Я предположил, что Розыскная палата должна была расследовать этот случай, и покопался в архивах. Мои догадки оказались верны — я нашел дело двадцатилетней давности. Совпадают время, событие и даже некоторые подробности. А в совпадения я не верю.

Мила отставила чашку, не допив чай, и подалась вперед.

— Это та самая школа? — в сильном волнении спросила она. — Нет никаких сомнений?

— Нет, — твердо сказал Вирт. — Двадцать лет назад в этой школе сгорели заживо все, кто находился в ней в момент пожара.

Мила откинулась в кресле.

— Да, похоже, ошибки нет, — произнесла она. — Вероятность, что два одинаковых события произошли в один год, ничтожна.

Вирт согласился с ней кивком головы.

— Среди погибших значилось имя учителя химии — Марк Неизвестный.

— Неизвестный? — не понял Ромка.

— Это фамилия, — пояснил Вирт. — И полагаю, что она не настоящая.

— Думаешь, это тот самый алхимик из рассказа Думы? — спросила Мила, но в ответе на самом деле не нуждалась.

Мила вспомнила, как Многолик говорил, что не любит алхимию. Те же слова произнес Игнатий Ворант, когда Гильдия захватила в плен его, Гурия и Лизу. Она сделала глубокий вздох и задумчиво произнесла:

— Хотелось бы мне знать, почему предки Многолика уничтожали всех в роду этого алхимика. Должна же быть причина?

Вирт взял со стола какой-то небольшой прямоугольный листок и протянул его Миле.

— Возможно, здесь ты найдешь ответ, — сказал он.

Мила подошла и взяла у Вирта листок. Это оказалась выцветшая цветная фотография самой обычной школы, каких во Внешнем мире было огромное множество. Школа, казалось, смотрела на Милу своими черными пустыми окнами. Ее стены на фоне возвышающихся по обеим сторонам серых девятиэтажек выглядели словно подсвеченные неестественно ярким желтым светом.

Внезапно Милу охватило необъяснимое чувство тревоги. Ей понадобилась всего секунда, чтобы понять причину его возникновения. Вглядываясь в снимок, она вдруг ясно осознала нечто совершенно невозможное — эта мертвая школа со снимка говорила с ней. Нет, Мила не слышала никаких голосов, она вообще ничего не слышала, но было одно ощущение, которое она распознала совершенно точно. Зов.

— Мне нужно там побывать, — сказала она, не сразу осознав, что произнесла свою мысль вслух.

Подошел Ромка и забрал снимок из рук Милы, после чего заглянул в него сам.

— Если честно, — сказал тем временем Вирт, — я сомневался, что ты тоже это почувствуешь.

Мила вскинула на него глаза.

— И ты?

Вирт кивнул.

— Сначала подумал, что дело в моих сенсорных способностях, — сказал он, — но если ты тоже ощутила это, то…

— В этой школе что-то есть, — произнес Ромка, словно продолжая мысль Вирта, хотя по его лицу можно было с уверенностью сказать, что он даже не слышал произнесенных только что слов.

Мила отвела взгляд от Лапшина и решительно посмотрела на Вирта.

— У тебя ведь есть адрес этой школы?

* * *

Они стояли в самом сердце одного из жилых кварталов Симферополя. Ледяной зимний ветер пронизывал до костей. Прямо перед ними было трехэтажное здание — прямоугольное, с рядами одинаковых окон. Стены были черными от наросшей на них копоти, во многих окнах не было стекол, на обгоревших дверях парадного входа висел большой амбарный замок. Но все эти последствия пожара двадцатилетней давности не казались чем-то примечательным на фоне другого зрелища.

Вокруг здания словно полыхал ярко-малиновым сиянием призрачный пожар. Так казалось поначалу. Но стоило только приглядеться получше, как волосы от ужаса вставали дыбом — малиновое пламя было не чем иным, как сотнями призрачных человеческих рук. Они тянулись к небу, словно пытались вырваться на свободу. Но что-то невидимое словно не отпускало их.

— Вы тоже видите это? — спросила вслух Мила.

— Да, — негромко ответил Вирт.

— Что это за чертовщина? — ошеломленно прошептал Ромка.

— Кажется, эта школа битком набита неупокоенными духами, — предположил Вирт и мрачно добавил: — Консервная банка с мертвецами.

Мила огляделась: люди по обеим сторонам улицы шли по своим делам. На их лицах застыли будничные маски: скука, усталость, тень повседневных забот. Они не оборачивались и ничему не удивлялись — для них все вокруг было заурядным и обыденным.

— Неужели, кроме нас, никто этого не видит? — недоверчиво произнесла вслух Мила.

— Кажется, нет, — сказал Ромка, бросив взгляд по сторонам. — Наверняка на этой школе лежат Отводящие чары.

— Отводящие чары? — переспросила Мила.

— Угу, — подтвердил Ромка, — похоже на то, что делает Вирт, но во много раз сильнее.

Мила удивленно округлила глаза и посмотрела на Вирта.

— Ты делаешь… что?

— Отвожу глаза, — ответил тот. — Будет неприятно, если люди начнут замечать, что я странно выгляжу. Я имею в виду здесь, во Внешнем мире. Я отвожу им глаза — в результате они не могут остановить на мне взгляд и смотрят мимо.

Мила стояла с открытым ртом.

— А ты что, действительно думала, что Вирт вот так спокойно гуляет во Внешнем мире с его-то ушами — улыбаясь уголками рта, спросил Ромка.

— То есть ты знал, да? — недовольно скосила глаза на друга Мила.

Ромка ехидно ухмыльнулся — ни капли раскаяния на лице.

— Не мог сказать? — обиженно проворчала она, чувствуя себя глупо.

— Да ладно тебе! — коротко рассмеялся Лапшин. — Ты так забавно волновалась.

По мелькнувшей на лице Вирта улыбке Мила поняла, что забавно было не только Ромке.

— А я-то все думала, почему люди не обращают на тебя внимания, когда ты в этом своем «смотрите на меня все» желтом плащике, — хмыкнула она в отместку.

Переведя взгляд на обгоревшую школу, Мила вздохнула и добавила:

— Это место выглядит настолько жутко, что мне совсем не хочется туда идти, но…

— Пошли, что ли? — угадал ее мысль Ромка, с опаской поглядывая на окружающее школу живое и движущееся море призрачных рук.

Открыв большой висячий замок, Вирт толкнул обе створки двери, но подалась только одна. Вторая, как оказалось, изнутри была зафиксирована задвижками.

Переступив порог, трое спутников остановились. Пустой холл школы выглядел так, словно все двадцать лет со дня пожара сюда никто не наведывался. На темном от копоти и пыли полу не было ни единого следа, оставленного человеческой ногой. Такими же пыльными были большие зеркала по обеим сторонам холла, словно два десятка лет до них никто не дотрагивался. Однако Мила ясно ощущала вокруг присутствие чего-то незримого.

— Вирт, — позвала она и удивилась тому, что ее голос прозвучал даже тише, чем она хотела, — ты что-нибудь чувствуешь?

Рядом раздался прерывистый вздох. Мила невольно подняла глаза на Вирта — в этот момент он выглядел так, словно ему было тяжело дышать.

— Боль. Ужас. Безумие.

Ромка посмотрел на него с беспокойством.

— Если тебе так трудно находиться здесь, может, подождешь нас снаружи?

Вирт улыбнулся.

— Не ожидал от тебя такой наблюдательности, господин умник, — с иронией сказал он, но было ясно, что Ромкины слова попали в цель. — Но не стоит за меня волноваться. Я обычно не настолько восприимчив к посторонним эмоциям. Такое ощущение, как сейчас, возникает у меня очень редко, и оно всегда быстро проходит. Так что, пожалуй, я все-таки пойду с вами. Это место слишком опасно, чтобы такой заботливый отец, как я, отпустил сюда своих детей без присмотра.

Ромка фыркнул от смеха, а Мила, отворачиваясь, неодобрительно покачала головой. Кажется, им обоим понравилась эта дурацкая шутка про отца семейства.

— Почему ты решил, что здесь опасно? — спросил Ромка, когда они медленно двинулись вперед. — Здесь кто-то есть?

— Только неупокоенные духи, — ответил Вирт. — Больше никого.

— Духи? — переспросила Мила, когда они поднялись по короткой, всего в четыре ступени, лестнице. — То есть привидения? Но разве они опасны?

Вирт покачал головой.

— Духи и привидения — не одно и то же, — поправил ее он.

— Серьезно? — удивился Ромка. — А в чем разница?

— Привидения, — начал объяснять Вирт, — это прозрачный, но видимый и имеющий форму эфир. Духи, в отличие от привидений, большую часть времени невидимы. Им трудно принять полноценную форму. Это сгусток эмоций, зачастую негативных, таких как злоба, ужас или отчаяние, а также — остаточной памяти о прожитой жизни. Обычно это память о самых ярких событиях. Здесь… Как думаете, каким было самое яркое событие в жизни тех духов, которые обитают в этом месте?

— Их смерть.

— Правильно. Они сгорели заживо. Огромное количество людей — бездна боли и ужаса.

Мила поежилась.

— Привидения не способны причинить людям вред, — продолжал Вирт. — А духи…

В этот момент они заворачивали за угол, где начинался длинный коридор. Проходя мимо висящего в холле большого зеркала едва ли не на всю стену, Мила нечаянно коснулась его рукой и со вскриком отскочила.

— Что с тобой? — спросил Ромка.

Мила и сама толком не поняла, что произошло. Ей показалось, что, соприкоснувшись с зеркалом, она услышала чей-то переполненный диким ужасом вопль… Нет, не услышала, тотчас поправила себя Мила, — почувствовала его.

— Что это было? — вместо ответа произнесла она, по очереди глядя то на зеркало, то на собственную руку.

— Это было то, о чем я как раз хотел сказать, — произнес Вирт. — В отличие от привидений, духи имеют возможность влиять на людей. Все, что есть у привидений, — их память. Духи же связаны с миром живых своими эмоциями. Эта связь опасна для нас, потому что их эмоции мы можем почувствовать.

— Меня… коснулся дух? — пробормотала Мила.

— Пойдемте дальше, — поторопил их Вирт.

— Было бы неплохо, если бы мы знали, что ищем, — заметил Ромка, когда они проходили мимо дверей: закрытых и распахнутых настежь, обгоревших и разлетевшихся в щепки, словно кто-то пытался выбить дверь изнутри класса. — В Дуате у нас была подсказка Тераса: «Пчела в янтарном улье пьет красный мед». Сейчас подсказок нет.

— Это правда, — согласилась Мила. — Если судить по последним страницам в дневнике Тераса, то он либо никогда не бывал в этой школе, либо просто не успел сделать об этом запись.

Они продвигались вперед по коридору к лестнице, и Мила не могла отделаться от ощущения, что все вокруг нее: каждая дверь, каждая оконная рама, каждая обгоревшая парта в классе, выглядывающая из очередного дверного проема, — источают что-то зловещее. Она испытывала такое сильное напряжение, что просто не в состоянии была думать о том, чтобы заглядывать в классы и что-то там искать. Мила решила, что это тот самый случай, когда самым разумным, а может, и единственным решением было довериться Вирту и его чутью мага-сенсора.

— Зато у нас есть ты, — сказал Вирт в тот самый момент, когда она о нем подумала.

— Ты о чем? — не поняла Мила.

— Подсказка Тераса указывала на пчелу в янтарном улье, — пояснил Вирт, — и твое видение дало тебе указание на пчелу в янтаре.

— Уроборос? — первым догадался Ромка.

— Видения Аримаспу всегда показывают только то, что важно, — последовал ответ.

Мила выдохнула: кажется, пока она надеялась на Вирта, он надеялся на нее. Она прислушалась. Их шаги, вопреки ожиданиям, звучали не гулко, отдаваясь эхом в пустой школе, а приглушенно, по-видимому, из-за толстого слоя копоти и пыли на полу. Прошло двадцать лет после пожара, но школу не стали ни ремонтировать, ни сносить.

В напряженном молчании они поднялись по лестнице на второй этаж. Несмотря на то что все трое ощущали невидимое присутствие чего-то гнетущего, духи больше никак себя не проявляли. Мила уже начала думать, что, возможно, Вирт ошибся и они не представляют для них большой опасности.

— И все-таки, странно просто ходить здесь, — произнес Ромка, — даже не зная, что искать и как искать.

Мила вздохнула.

— Да уж, подсказки Тераса, хоть они и напоминали головоломки, очень помогали, — заметила Мила. — Я только сейчас поняла, насколько с ними было легче.

Она вдруг заметила, что Ромка отстал.

— Ром, здесь лучше держаться вместе, не отста… — оборачиваясь, начала она, но запнулась на полуслове от увиденного.

Лицо Лапшина неузнаваемо изменилось: перекошенное, с огромными от ужаса глазами и выражением дикого страха. В первый момент Мила решила, что он увидел что-то впереди, и стремительно повернула голову в ту сторону, готовая ко всему. Однако там не было никого, кроме Вирта, который в этот момент оборачивался назад, наверное, обнаружив, что Мила с Ромкой уже не идут следом за ним.

Мила в растерянности снова повернулась к Ромке — его лицо исказилось еще больше, он вдруг попятился.

— Ром…

За спиной Милы раздались быстрые шаги — мимо нее прошел Вирт. Решительно схватив Ромку за плечи, он с силой встряхнул его.

— Выталкивай его! — приказал он. — Слышишь меня'!

— Ромка… — пробормотала Мила.

Она стояла, оцепенев, и совершенно не знала, что ей делать, только начиная осознавать, что происходит.

Лапшин тем временем схватился руками за голову и застонал.

— Все, что ты видишь, с тобой не происходит! — пытался докричаться до сознания Ромки Вирт. — В тебя проник дух! Просто найди его и выталкивай из себя!

Ромка словно не слышал его. Он стоял с искаженным лицом и смотрел сквозь Вирта потерянным, обезумевшим взглядом. Вдруг его глаза расширились еще больше, и Ромка закричал так страшно, будто горел заживо.

Мила увидела, как, сцепив зубы, Вирт крепко обхватил сзади Ромкину шею, словно пытался таким образом обратить внимание Ромки на себя, и ледяным безжалостным тоном, чеканя каждое слово, спросил:

— Ты хоть на что-нибудь способен? Или ты самый никчемный маг из всех, кого я встречал?

И почти сразу же, словно эти слова дошли до сознания Ромки, крик оборвался, а его взгляд стал более осмысленным.

— Найди его! — приказал Вирт. — Этот дух сейчас внутри тебя. Инородное существо. Не часть тебя. Найди его и выталкивай из себя! Ну же! Ты можешь!

Лапшин резко отбросил в стороны руки Вирта и схватился за голову так, словно собирался раздавить ее ладонями, как грецкий орех. Надрывно дыша, он стоял с опущенным вниз лицом — Миле с Виртом оставалось только ждать, наблюдая со стороны за почти невидимыми глазу усилиями Ромки. Внезапно Ромкино тело обмякло, и с хриплым выдохом он упал на четвереньки.

Мила бросила взгляд на Вирта. Она надеялась, тот понимает, что происходит. Темные глаза Вирта настороженно сузились. Не торопясь, он присел на корточки перед тяжело дышащим Ромкой и, ухватив его пальцами за подбородок, поднял голову.

— Это кто здесь… никчемный маг, а? — выдавил из себя Ромка, глядя на Вирта негодующим взглядом.

Тот спрятал улыбку и выпрямился. Ромка не без труда поднялся на ноги, подошел к ближайшей стене и с облегченным вздохом прислонился к ней.

— Этот парень… — произнес Лапшин, прикрыв глаза. — Не хотел бы я оказаться на его месте.

— Парень? — переспросила Мила, хотя и сама уже догадалась, что Ромка говорил о проникшем в его тело неупокоенном духе.

Ромка вытер рукавом пот со лба и сполз по стене вниз. Вирт щелкнул пальцами, и вокруг них образовался прозрачный желтоватый купол.

— Это на время защитит нас, — пояснил он и кивнул в сторону Лапшина. — Ему нужно прийти в себя.

Мила кивнула и снова посмотрела на Ромку.

— Так о чем ты говорил?

Ромка сделал глубокий вздох и, не открывая глаз, ответил:

— Дух, который в меня вселился… Старшеклассник. На глазах у этого парня загорелась его девушка. Она кричала, но он был так напуган, что даже не попытался ей помочь. Он побежал к лестнице, и там на него упало горящее табло с расписанием классов. Огонь перекинулся на него и…

Наконец открыв глаза, Ромка покачал головой.

— То, что здесь творилось во время того пожара… Это было страшно.

— Интересно, зачем этот дух в тебя проник? — озадаченно произнесла Мила.

Ромка нахмурился.

— По-моему, он… хотел показать мне, что здесь произошло.

— Опять-таки… зачем?

— Не знаю.

Прокряхтев, он поднялся на ноги.

— Ты в порядке? — спросила его Мила.

— Нормально, — отозвался Ромка. — Хотя ощущение, что тебя использовали как пиджак или костюм какой-то, — не самое приятное.

— А ты не можешь оставить этот барьер, чтобы духи нас не трогали? — спросила Мила у Вирта.

Тот отрицательно покачал головой.

— Этот барьер создается неподвижным, а мы стоять на месте не можем.

— Ясно, — выдохнула Мила.

— Просто старайтесь быть настороже, — посоветовал Вирт. — Проще не впустить в себя духа, чем избавиться от него. Главное, вовремя почувствовать, что дух пытается проникнуть в твое тело.

Они возобновили свой путь по коридору, мимо вереницы дверей. Заглядывали в некоторые классы, но не заходили. Мила доверяла чутью Вирта, да и у нее пока что не возникало ощущения, что в одной из оставшихся позади аудиторий они могли найти что-то интересное. Но стоило им подняться на третий этаж, как Мила вдруг испытала странное чувство — сродни тому, которое охватило ее при взгляде на фотографию этой школы.

Зов.

Она повернула голову. Из прямоугольника дверного проема выглядывали края обгоревших парт и половинки двух окон, сквозь которые на Милу смотрело неприветливое зимнее небо.

— Вирт, Ромка! — бросила через плечо Мила. — В этом классе что-то есть.

И, поворачиваясь обратно, пробормотала себе под нос:

— Мне кажется.

Переступая порог класса, Мила слышала в коридоре приближающиеся шаги Вирта и Ромки, а в следующее мгновение раздался чей-то предупреждающий оклик и громкий удар захлопнувшейся двери. Мила стремительно повернулась, но, кажется, было поздно — все внезапно стало другим…

* * *

Вокруг был ад.

Только что, секунду назад, все было как обычно. Вот-вот должен был прозвенеть звонок с урока. Лучшая подруга и одновременно соседка по парте шепотом советовалась, что ей лучше надеть на завтрашний поход в кино. Историк и по совместительству их классный руководитель монотонно бубнил что-то о Переяславской Раде. Двое самых больших бузотеров класса устроили на задней парте возню. Учитель все прекрасно видел и злился, но игнорировал — то ли очень хотел успеть дочитать лекцию до конца урока, то ли ему просто было лень делать внушение. Все было как всегда — обычный день школьных занятий. Как вдруг…

Внезапно, словно в один миг, они все очутились в настоящем аду. Учитель, одноклассники, ее лучшая подруга и… она, Мила.

Огонь возник из ниоткуда. Мгновение — и он уже был везде. Горели тетради и учебники на партах. Горел учительский стол. Горела одежда — она вспыхивала без какой-либо видимой причины прямо на ребятах и учителе.

Классный руководитель катался по полу, пытаясь снять с себя пиджак, и кричал… нет, визжал высоким и почему-то ужасно противным голосом, как будто его пытали, срезая с него кожу по лоскутку.

Вокруг метались из стороны в сторону полыхающие столбы, в которых Мила с трудом узнавала своих одноклассников. Несколько человек столпились у дверей — отпихивая друг друга, они пытались открыть дверь, но та почему-то не поддавалась.

Мила была одной из тех, кого огонь сразу не тронул, но от безумного крика, стоящего у нее в ушах, и от жуткого зрелища перед глазами поначалу ее словно парализовало.

«Бежать отсюда! Бежать из этого кошмара!»

Она видела, что пробираться к двери бесполезно — слишком далеко и… дверь все равно заклинило. Оставалось только одно — спасаться через окно.

«Спастись! Спастись отсюда! Все равно как! Все равно!»

Заметив, что стоит на проходе между рядами, и не помня, как и когда встала из-за парты, Мила бросилась к ближайшему окну. Но не успела сделать и двух шагов, как что-то ухватило ее за ногу. Опустив глаза, она увидела страшное лицо с выпученными глазами и не сразу узнала свою лучшую подругу. Корчась на полу, та кричала и не переставала хвататься за ее ноги руками, охваченными пламенем.

Как будто и не было воспоминаний о десяти годах дружбы, завязавшейся еще в детском саду. Не было лучшей подруги, с которой она делилась всем: бутербродами на переменах, решением задач на уроках алгебры, секретом о первой влюбленности в самого красивого мальчика школы. Все это куда-то исчезло — остался только живой факел, который корчился сейчас у ее ног, смотрел на нее жуткими, вылезшими из орбит глазами и визжал, страшно и безумно.

Ведомая неконтролируемым страхом, Мила несколько раз дернула ногой, пытаясь скинуть с себя руку в обхвате синего обшлага школьной формы. Но ничего не получалось — эта рука держала ее за щиколотку мертвой хваткой.

«Почему? Как она может так крепко держать? Она же горит! Она же вся горит! Почему она…»

— Отпусти! Отпусти меня!!!

В панике и ужасе Мила схватила ближайший стул и со всей силы ударила по мечущейся у ее ног огненной массе — рука, удерживающая щиколотку, отпустила.

Ринувшись вновь к окну, Мила распахнула рамы, залезла на подоконник… и только тогда почувствовала сильное жжение в правой ноге, одетой в школьный гольф. В шаге от того, чтобы выпрыгнуть из окна, она опустила глаза и от увиденного закричала во весь голос. Ее нога была охвачена огнем.

— Я ГОРЮ! ГОРЮ!!!

Нет. Не я.

Мила закрыла глаза и вдруг четко увидела его — темное пятно в центре ее лба. Оно пульсировало ужасом и отчаянием. Оно билось внутри нее, как маленькая испуганная птичка о стекло, одержимое страхом — животным, как природный инстинкт.

Ты — не я.

Воображаемая рука в сознании Милы потянулась к этому пульсирующему сгустку страха и схватила его в кулак. В центре ее лба тотчас вспыхнул очаг боли, которая словно фонтаном ударила по всему телу.

Ты должна уйти.

Мила сжала непрошеную гостью в воображаемой ладони сильнее, что было сил надавила, игнорируя приносящее боль сопротивление, и… без колебаний вытолкнула ее вон.

Первым, что она увидела, открыв глаза, было холодное январское небо. Опустив голову, Мила охнула — устеленная асфальтом земля была далеко внизу. Обнаружив, что стоит на подоконнике в проеме раскрытого настежь окна, она нервно сглотнула.

Сзади раздался грохот раскрывшейся под напором двери, а потом крик:

— Мила!

Она не успела даже обернуться, как чьи-то руки обхватили ее за талию и проворно сняли с подоконника.

* * *

— Очуметь, — потрясенно произнес Ромка, выглядывая из окна. — Третий этаж — ты могла бы себе и шею сломать, если бы прыгнула.

— Это не я, — покачала головой Мила, закрывая глаза, чтобы на всякий случай проверить, что внутри нее больше никого нет. — Девочка. Она была здесь, в этом классе, когда в школе начался пожар, и собиралась выпрыгнуть из окна, чтобы спастись.

— Дух? — уточнил Ромка.

Мила кивнула.

— Пугающее ощущение, — сказала она. — Будто бы я сама была здесь тогда. Будто я… стала ею… этой девочкой.

— Но, кажется, ты не собиралась прыгать, — заметил Вирт. — Просто стояла на подоконнике.

— В какой-то момент я увидела ее в себе, — ответила Мила. — Словно со стороны. И заставила уйти.

Ромка озадаченно хмыкнул.

— Ты видела ее? — удивленно спросил он. — Когда дух того парня вселился в меня, со мной ничего подобного не было. Я с трудом осознавал, где он, а где я сам, и избавиться от него из-за этого было очень сложно.

Мила подняла на него глаза.

— Наверное, мне помогла моя Метка, — предположила Мила. — Каким-то образом она разделила мое сознание и сознание этой девочки. В этот момент я очень ясно увидела, насколько ее дух одержим ужасом.

Она сделала глубокий вдох.

— Я кое-что поняла, — сказала Мила. — Кажется, этот дух все еще живет тем днем. Для нее он еще не кончился, и длится уже… целых двадцать лет.

— Я подозревал что-то подобное, — произнес Вирт. — Скорее всего, эти духи не могут покинуть это место. Либо они сами не уходят, потому что все еще не осознали своей смерти, либо что-то их не пускает.

— Странно, — сказал Ромка, косо поглядывая на Вирта. — Почему они не вселяются в тебя?

— Разница между людьми и эльфами, наверное, — ответил Вирт. — Похоже, этим неупокоенным духам мое тело не кажется подходящим.

Он повернулся к Миле и поинтересовался:

— Зачем ты вошла сюда?

Мила секунду подумала и ответила:

— Зов. Я почувствовала зов и подумала, что…

Вирт покачал головой.

— Этот зов, как ты его называешь, не имеет никакого отношения к нам. Его издают духи.

— Как будто просят о помощи, — догадалась Мила.

Вирт задумчиво окинул взглядом помещение класса.

— Что-то вроде.

Они вышли в коридор.

— Это последний этаж, — сказал Ромка. — Мы ничего не нашли. Будем обходить всю школу еще раз?

Шедший впереди него Вирт вдруг остановился — казалось, его заинтересовала открытая дверь в один из классов.

— Что там? — спросила Мила и подошла ближе.

Стоило ей только заглянуть внутрь аудитории, как она обо всем догадалась.

* * *

Это определенно был когда-то класс химии. К ученическим столам с металлической обивкой были подведены краники. За закрытыми дверцами шкафов у дальней стены класса стояли уцелевшие стеклянные сосуды от мензурок до больших реторт. Возможно, когда-то стены в этом классе были увешаны всякими формулами и схемами молекулярных соединений, а рядом с доской висела таблица химических элементов, но пожар, бушевавший здесь двадцать лет назад, уничтожил все в своем испепеляющем чреве.

Как и в остальных помещениях школы, стены здесь были почерневшими от копоти. Такими же черными были обгоревшие оконные рамы и подоконники.

— Значит, он преподавал в этом классе, — озвучила свою мысль Мила. — Алхимик из рассказа Экзота Думы… Но здесь он был простым учителем химии.

— Посмотрите, — сказал вдруг Ромка. — Портреты на стене неплохо сохранились.

Мила подошла к другу, который разглядывал одну из стен класса, и озадаченно нахмурилась — вся стена была увешана портретами. Большинство из них сильно обуглилось, рамы почернели, стекла в рамах были разбиты, но лица людей, изображенных на портретах, остались нетронутыми.

Ромка приблизился к стене.

— Кажется, это известные химики, — сказал он. — Здесь можно прочесть по нескольку букв от фамилий.

Направившись вдоль портретов, он на ходу читал:

— Нделе… Менделеев, это даже ребенок разберет. Авуаз… Этого я не помню…

— Лавуазье, — подсказал Вирт.

— Наверное, — согласился Ромка. — Рцели…

— Берцелиус.

— Утле…

— Бутлеров.

Ромка с подозрением посмотрел на Вирта.

— Откуда ты их всех знаешь? Они что, твои давние знакомые?

Вирт усмехнулся.

— Я не настолько старый, — с иронией ответил он. — Я просто достаточно хорошо образован.

Ромка хмыкнул и снова повернулся к портретам.

— Смотри-ка! — тут же удивленно произнес он, приблизившись к следующему портрету. — А этот вообще целехонек! Здесь даже имя полностью сохранилось — Арнальдо де Виланова.

Заметив, как нахмурился Вирт, Мила быстро подошла к портрету, о котором говорил Ромка.

— Как такое может быть? — присмотревшись, поразилась она. — Такое ощущение, что огонь этого портрета не коснулся вообще. Посмотри, Вирт! Даже края рамы не обгорели!

— Кто он? — спросил Ромка, когда Вирт подошел к ним. — Тоже химик?

На портрете был изображен круглолицый мужчина с короткой темной бородой и пышным воротником-жабо под подбородком.

— Арнальдо де Виланова, — прочел вслух Вирт, словно желая убедиться в подлинности имени. — Этот человек жил много веков назад в Испании и был известным алхимиком. Ему удалось создать гомункула — искусственное подобие человека, тело без души. Записи о его опытах были утеряны, и ни один алхимик до сих пор не смог повторить его достижения.

— Что делает портрет алхимика в кабинете химии, — удивилась Мила, — в обычной средней школе Внешнего мира?

— А что еще интереснее, — добавил Ромка, — почему он сохранился, когда все вокруг сгорело? Посмотрите, оконные рамы обуглились, а эти портреты…

Он дотронулся до поверхности одного из портретов.

— Это бумага. Она должна была истлеть при таком пожаре. Даже стекла в рамах от высокой температуры полопались.

Вирт сделал шаг вперед и проделал то же самое с портретом Арнальдо де Вилановы.

— А вот это холст, — произнес он. — Но сути это не меняет — пусть холст и толще бумаги, но в огне он также уцелеть не мог.

— Ты прав, — согласилась Мила. — От этих портретов ничего не должно было остаться, кроме обуглившихся рам, но лиц на них почти не коснулся огонь, а портрет Арнальдо де Вилламовы невредим.

Она подошла к портрету и, подняв руки, ухватилась за край рамы.

— Ромка, помоги мне, — попросила Мила.

Вдвоем они сняли портрет и, придерживая руками, поставили его на пол.

— Эй, кажется, здесь есть кое-что интересное, — глянув на картину сзади, сказал Ромка.

Мила последовала его примеру и от волнения задержала воздух в легких. На обратной стороне холста от руки было нанесено изображение — змей, кусающий себя за хвост.

— Уроборос, — произнесла она. — Точно такой, как в моем видении.

— Ты был прав, — сказал Вирту Ромка.

— Однако что это нам дает? — спросила Мила.

— Может, этот портрет тоже Мемория? — предположил Ромка. — Как перо сирина.

Мила покачала головой.

— Вирт дотрагивался до холста, — возразила она. — Ничего не произошло. Если бы это была Мемория, он бы уже оказался внутри нее.

— Я дотрагивался до холста со стороны портрета, — заметил Вирт. — Возможно, стоит попробовать дотронуться до уробороса?

Мила хмыкнула, признавая, что он может оказаться прав. Она перевернула картину изображением уробороса вперед и прислонила ее к стене.

— Попробуем.

Не раздумывая, Мила потянулась рукой к рисунку. В тот момент, когда ее пальцы коснулись холста, она почувствовала, как Ромка, сказав «Подожди», схватил ее за кисть. Но уже в следующее мгновение Милу закружило в водовороте бордовых и фиолетовых красок. Перед глазами сверкали созвездия…

* * *

Они очутились в просторном ущелье. Вокруг поднимались к небу вытесанные ветрами скалы. А прямо перед Милой и Ромкой на фоне тонущего в густой ночной синеве неба вырисовывались темные очертания скалы и словно сросшегося с ней замка.

Башни и террасы-переходы вырастали прямо из каменной глыбы. Зарешеченные окна, вырезанные в темно-сером камне, глядели наружу, словно глаза, выступающие из глазниц. Ко входу в замок вела широкая лестница из сотни ступеней.

У подножья лестницы стояла запряженная двумя вороными лошадьми карета. Открылась дверца. Первым с подножки сошел взрослый мужчина в длиннополом одеянии, а следом за ним спрыгнул на землю маленький мальчик. Их лиц в темноте видно не было — они казались лишь серыми масками.

— Вот он, — сказал мужчина, — наш родовой замок.

Мальчик выглядел напуганным и прижимался к ногам взрослого.

— Мы остановимся здесь ненадолго, — произнес мужчина, — поэтому смотри и запоминай, сын мой. Возможно, тебе больше никогда не доведется побывать здесь. Для каждого, в ком течет кровь нашего рода, это место опасно.

— Почему, отец? — спросил мальчик.

Мужчина окинул долгим взглядом хаотичные формы скального замка и, сделав глубокий вздох, мрачно ответил:

— Потому что смерть идет за нами. И прежде всего она будет искать нас здесь.

С этими словами он сделал шаг вперед и стал подниматься по лестнице вверх. Мальчик, которого, судя по его виду, смертельно пугала перспектива остаться в этом месте одному, не отставал от отца.

Мила наблюдала за их подъемом. Она боковым зрением видела рядом Ромку, но все ее внимание было приковано к мужчине и ребенку, поэтому, не сказав ни слова, Мила последовала за ними.

Войдя в замок, они долго шли темными коридорами и переходами. Кое-где на каменных стенах висели факелы. Когда мужчина проходил мимо, факелы вспыхивали, освещая вырезанные прямо в скале узкие ходы. Эти ходы разветвлялись, сворачивали то вправо, то влево, превращались то в тупики, то в каменные арки, ведущие в глубину скальных помещений, которые утопали во мраке.

Мужчина уверенно шел вперед, как будто каждый поворот здесь был ему хорошо знаком. Внезапно он остановился. Сняв со стены факел, он направил его на одну из дверей. В дереве, на всю ширину двери, было словно выжжено огнем изображение паука.

Мила сделала прерывистый вдох и медленно выпустила из себя воздух. Паук был тотемом Многолика. Это животное изображалось на родовом гербе его рода. Увидев знак паука на двери, Мила подумала об этом в первую очередь. Она испытывала странную, необъяснимую уверенность, что никакого совпадения здесь нет. Ромка позади нее многозначительно хмыкнул, и Мила поняла — ему в голову пришла та же мысль, что и ей.

— Какой жуткий, — прошептал мальчик, боязливо держась обеими руками за полы одежды родителя. — Что это, отец?

— Запомни этого паука, сын мой, — ответил мужчина, — и никогда не входи в эту комнату.

— Почему? — опять спросил мальчик.

— Эта комната показывает страшные сны, — ответил мужчина. — Если ты их увидишь — ты сойдешь с ума.

Он вернул факел на стену и направился, дальше, но, сделав не больше трех шагов, почему-то остановился. Подгоняемый страхом мальчик рванул было следом и едва не налетел на отца. Мужчина медленно повернул голову и снова посмотрел на дверь с пауком, потом положил ладонь на голову ребенка. В темноте его худая рука казалась серой и бескровной. Голосом, в котором сквозило угрюмое смирение, он произнес:

— Запомни, сын мой, не существует для тебя в целом мире ничего страшнее этого паука. Беги от него. Прячься. Скрывайся. Каждый день своей жизни. Утаи свое имя. Опускай глаза, чтобы никто не видел твоего лица. Перестань быть собой — стань лишь серой тенью себя самого. И тогда, возможно, ты проживешь дольше своих предков.

Мужчина повернулся спиной к двери. Мила сделала шаг вслед за ним, но фигура в темных одеждах вдруг стала стремительно таять, пока не растворилась в непроглядной черноте. Милу с Ромкой выбросило обратно на покрытый копотью пол класса химии.

* * *

Не успели они прийти в себя после возвращения, как пол под ними словно заходил ходуном. Мила схватилась за Ромку, а Вирт рядом с ними пошатнулся, но все-таки не без труда устоял на ногах. Казалось, что началось землетрясение. Мила уже хотела кричать, что нужно бежать отсюда, пока не начали рушиться стены, но все прекратилось так же внезапно, как и началось.

Около минуты они стояли не шевелясь и потрясенно смотрели по сторонам. Мила с Ромкой обменивались друг с другом озадаченными взглядами, когда Вирт вдруг сказал:

— Ну вот, и не собирались, а сделали доброе дело.

— Ты о чем? — не поняла Мила.

Вирт усмехнулся.

— А вы не чувствуете?

Мила с Ромкой повращали глазами, но ничего не прояснилось.

— Мы здесь одни, — пояснил Вирт.

Мила все еще не понимала, хотя и чувствовала смутно — что-то вокруг изменилось. Первым догадался Ромка.

— Духи покинули школу? — спросил он.

Вирт кивнул, и только в этот момент Мила ясно ощутила — напряжение, которое давило на них, пока они обходили школу, исчезло. Здесь словно стало легче дышать.

— А кстати, что это было? — спросил Вирта Ромка.

— Многоступенчатое охранное заклинание, видимо, — ответил тот.

— Это как? — не поняла Мила.

— Ну, представь себе матрешку, — предложил Вирт. — В деревянной кукле спрятана кукла поменьше. Внутри нее — еще одна и так далее. Самая маленькая кукла в центре матрешки спрятана надежнее всего. Если матрешку разбить, то именно у нее больше всего шансов уцелеть. Так и здесь. Предполагаю, что наш фальшивый учитель химии поместил всю школу под магический колпак, своего рода матрешку. Видимо, эта галерея с портретами была предпоследней матрешкой, поэтому пожар сумел нанести им лишь незначительные повреждения. А главный портрет — портрет Арнальдо де Вилановы — он поместил в самую сердцевину своего заклинания, фактически сделав его неуязвимым.

— Круто, — присвистнул Ромка.

— Да, впечатляет, — согласился Вирт. — Но сила того, кто двадцать лет назад устроил этот пожар, шокирует намного больше. Только представьте себе — его магический удар смог пробить даже предпоследний слой защиты. Я бы не хотел встать на пути мага, который на такое способен.

Ромка какое-то время смотрел на Вирта озадаченным взглядом, потом произнес:

— Вот уж не думал, что ты чего-то боишься.

Вирт поднял на него глаза и ответил без улыбки.

— Это не страх. У меня просто нет склонности к самоубийству.

— Получается, этот алхимик… или химик… накрыл всю школу очень мощными охранными чарами, чтобы защитить Меморию, спрятанную в портрете, — подытожила Мила. — Но из-за этих чар духи оказались заперты в школе, потому что не смогли пройти сквозь магический барьер, так?

Вирт кивнул.

— Совершенно верно, — подтвердил он, — хоть и ненамеренно, но он запер души умерших здесь людей на двадцать лет, и свою собственную, по-видимому, тоже.

— Но как нам удалось его снять? — удивился Ромка. — Мы же ничего не делали.

— Скорее всего, охранные чары разрушило проникновение в Меморию, — объяснил Вирт.

Он посмотрел на Милу.

— Между прочим, мне любопытно, что вы видели в Мемории.

Мила в очередной раз переглянулась с Ромкой.

— Я думаю, это было воспоминание алхимика, — она указала пальцем в пол, на всякий случай уточняя, — который преподавал здесь химию.

— Ты думаешь, ребенок в Мемории, — предположил Ромка, — это он и был?

Мила кивнула.

— Мне так кажется.

— Тогда… — продолжал Ромка. — Тот рисунок на двери…

— Паук, — договорила за него Мила и твердо кивнула. — Он должен иметь какое-то отношение к Ворантам, а значит, и к Многолику тоже.

Вирт несколько секунд смотрел поочередно то на Милу, то на Ромку, потом произнес:

— Что ж, кажется, вы увидели что-то интересное. В таком случае, мы заберем этот портрет с собой. Полагаю, его хозяин за ним уже никогда не вернется.

Приблизившись к картине, Вирт щелкнул пальцами — изображение уробороса на холсте в рамке поднялось вверх и замерло в левитирующем состоянии. Раздался еще один щелчок, и прямо в воздухе появилась коричневая упаковочная бумага. В считанные секунды картина была аккуратно обернута без помощи человеческих рук. Вирт устроил готовый сверток у себя под мышкой и подхватил поудобнее снизу ладонью, после чего повернулся к ребятам.

— Думаю, здесь нам больше делать нечего.

Выходя следом за Виртом и Ромкой из здания школы, Мила снова и снова повторяла про себя одни и те же слова: «Замок в скале. Знак паука на двери. Комната, которая показывает страшные сны… Я должна побывать там!»

Глава 14

Курьезы телепортации

В начале февраля у шестикурсников началось освоение телепортации. В январе профессор Шмигаль провел две лекции по этому предмету и задал на дом учить теорию, а теперь они должны были приступить к практике. На первом уроке в классе Инверсий собрались все меченосцы, златоделы и белорогие с шестого курса. Против обыкновения, парты были сдвинуты к стене, и студенты просто стояли перед учителем кто где.

— Перед тем как начать первое практическое занятие по телепортации, — сказал профессор Шмигаль, окинув своих учеников придирчивым взглядом, — коротко сформулируем суть этой науки и ее важнейшие принципы. Иными словами, обозначим главное, что вы самостоятельно должны были вынести из прочитанных параграфов «Телепортации для начинающих». Я надеюсь, среди вас нет тех, кто проигнорировал мои указания и даже не заглянул в учебник?

Профессор Шмигаль угрожающе скрестил руки на груди. Высокий, с бородкой клинышком, сверкающими черными глазами и смоляными волосами, всклокоченными так, что их легко можно было принять за рога, он выглядел настолько пугающе, что вовсе не нуждался в угрожающих позах. Наверное, именно поэтому шестикурсники поспешили в голос уверить учителя, что заданные на дом параграфы вызубрили от первого до последнего слова.

— Прекрасно. Закрепим пройденный материал, — произнес профессор. — Что такое телепортация? Телепортация есть не что иное, как движение сквозь пространство. Как личинка проделывает в яблоке червоточину, так маг создает некое подобие туннеля, ведущего его из одного места в другое. Силой, которая создает для мага проход в пространстве, является, конечно же, магия. Проводником магии, как и в случае с телекинезом, служит мысль. Что это означает? Это означает, что маг силой мысли должен создать проход в пространстве и переместить через него собственное тело. Для удобства этот проход принято называть кротовиной.

Белка рядом с Милой хмурила брови, усердно слушая учителя, а Назар Черемша, стоящий в шаге от нее, кивал и без конца моргал, явно нервничая перед первым практическим занятием.

— Важное напоминание, — продолжал тем временем учитель. — Когда мы проходим сквозь пространство, оно искажается, и в искаженном состоянии становится невидимым для человеческого глаза. Именно поэтому во время перемещения маг погружается в абсолютную темноту. Пугаться этого не стоит, иначе перемещение может пройти неудачно. Напоминаю, что проход сквозь пространство вы должны создать мыслью, поэтому, как только вы отвлечетесь на что-то постороннее, перемещение прервется. Хорошо, если вас выбросит на открытое пространство. Но попробуйте представить себе, что случится, если в этот момент вы будете проходить, например, сквозь стену. Или еще хуже — сквозь живой физический объект.

— Э… профессор, простите, это как? — спросил кто-то позади Милы неузнаваемым от волнения голосом.

— Вы движетесь сквозь пространство, — объяснил учитель. — Оно состоит из пустот и объектов. Объектом может быть здание, дерево и даже человек. В момент телепортации пространство искажается, за счет этого перемещение проходит безболезненно и незаметно для всех объектов. Потеря мысленной концентрации ведет к внезапному исчезновению кротовины. Вы не можете предугадать, где окажетесь в тот момент, когда это произойдет, — в итоге велика вероятность застрять внутри стены, дерева или, как вариант, в другом человеке.

— А если там, куда мне надо попасть, кто-то будет стоять, — спросил Иларий, — я что, перенесусь прямо в этого человека?

— Разумеется, нет, — отбросил предположение профессор Шмигаль. — В спокойном и сосредоточенном состоянии вы нацеливаетесь на пустое пространство, и шансы переместиться в объект, живой или неживой, сводятся к нулю. Но стоит только во время телепортации потерять контроль над собой, как эти шансы значительно возрастают. Еще вопросы есть?

Все молчали. Ромка лениво зевнул. Яшка Берман зачем-то положил руку на живот, словно его подташнивало от переживаний. Иларий щурил глаза и смотрел в одну точку перед собой — настраивался на первый в своей жизни переход в пространстве.

— Прекрасно, — закончил свое вступление профессор Шмигаль. — Сейчас каждый из вас получит бирку с номером аудитории, в которую вам нужно будет телепортироваться. У опытного мастера Инверсий телепортация занимает в среднем две-три секунды. У вас на это может уйти до десяти секунд.

Называя фамилии, профессор Шмигаль раздал всем ребятам по маленькой вырезанной из дерева круглой бирке. Миле предстояло переместиться в башню Геродота, где обычно проходили уроки истории магии.

— Во всех аудиториях, указанных на ваших бирках, — сказал профессор Шмигаль, — на данный момент уроков нет. Специально были подобраны пустующие классы, чтобы мы с вами беспрепятственно могли провести наше первое практическое занятие по телепортации. Те, кто успешно справятся с заданием, никуда не уходят, остаются на месте и ждут.

Учитель окинул взглядом стоящих перед ним учеников.

— Если все поняли, куда нужно переместиться, то можем начинать.

Некоторые ребята переглядывались между собой, кто-то впивался взглядом в бирку, беспокоясь, как бы не забыть или не перепутать место назначения. Мила осторожно скосила глаза на Лютова: спокойный, расслабленный, но все же по глазам видно — предельно сосредоточенный. Она нахмурилась — нельзя ему уступить, ей тоже нужно сосредоточиться.

— Запомните, — напутственно произнес профессор Шмигаль, — вам не нужно представлять весь путь — только вход в кротовину и выход из нее в нужном для вас месте.

Он сделал взмах рукой.

— Действуйте.

Мила не успела даже велеть себе сконцентрироваться, чтобы представить проход в пространстве, как краем глаза уловила движение. Она машинально повернула голову и, широко распахнув глаза, застыла. Ей удалось лишь увидеть, как фигура Лютова на миг смазалась, будто размытый водой акварельный рисунок, и исчезла.

Быстро! Слишком быстро!

В первый момент она была в шоке, осознав, насколько сильно до сих пор уступает ему. Он не просто сделал все с первой попытки — его телепортация была молниеносной! Она уже привыкла к тому, как быстро телепортируется Вирт, но ведь он не был студентом на своем первом уроке телепортации!

— Ничего себе, — произнес кто-то в классе.

— Вы это видели? — вторил ему шепотом еще один голос.

— Не отвлекайтесь! — осадил учеников отдающийся эхом голос профессора Шмигаля. — Ваша задача — успешно телепортироваться! Это единственное, что должно вас сейчас волновать, как если бы от этого зависела ваша жизнь!

«Именно, — мысленно согласилась Мила. — Если я телепортируюсь позже него, я уступлю ему на шаг. Если у меня сегодня не получится ничего вообще — я уступлю ему на целую милю».

«Забудь о нем, — велела она себе. — Главное — телепортироваться».

Мила решительно выбросила из головы Лютова, а заодно все остальные отвлекающие мысли, и сосредоточилась на переходе.

«Как будто от этого зависит моя жизнь», — твердо произнес ее внутренний голос.

Она нарисовала в своем воображении класс истории магии: витражи окон, изображающие драконов, рыцарей и принцесс, высокий конусообразный потолок с балочным перекрытием, каменные стены башни Геродота. Словно протянув в сознании невидимую нить от класса истории магии к себе, она представила прямо перед собой вход, напоминающий кротовую нору.

Вперед!

Мила мгновенно почувствовала — что-то изменилось. Она открыла глаза и сразу же поняла, о чем говорил профессор Шмигаль, — темнота вокруг нее была кромешной. Ничего похожего на ночной мрак, в котором даже без луны и звезд на небе все равно можно было различить очертания домов или деревьев. Сейчас же тьма была такой, будто исчезла сама реальность, исчезло все, кроме нее, Милы. И еще… абсолютной была не только темнота, но и тишина — ни единого звука. Это было настолько пугающе, что Мила вдруг почувствовала приближение паники.

«Спокойно, — велела она себе. — Все нормально. Так и должно быть».

Она вспомнила, что профессор Шмигаль говорил о длительности перехода.

До десяти секунд.

Решив не обращать внимания на то, сколько уже времени прошло, Мила начала считать:

Раз. Два. Три…

Она сосредоточенно удерживала в воображении картину: выход из кротовой норы в класс башни Геродота.

Четыре. Пять…

Сдерживать подступающее к горлу волнение было непросто.

Шесть. Семь…

Кромешная темнота развеялась внезапно, и тотчас, не успев ничего разглядеть перед собой, Мила на что-то наткнулась. Охнув, она вдруг осознала, что падает. Мила машинально вскрикнула и полетела лицом вниз.

— Ч-черт, — вырвалось у нее, когда она поняла, что растянулась ничком и не может встать.

Перед глазами все плыло — то ли это был побочный эффект от перемещения в пространстве, то ли последствия падения. Хотя, как ни странно, она даже не почувствовала, что ударилась. Кажется, выйдя из кротовины, она наскочила на что-то большое и, нечаянно толкнув этот предмет, упала сверху.

Решив узнать, на что же ее угораздило свалиться, Мила с трудом приподнялась на локтях и открыла глаза, надеясь, что зрение нормализовалось.

В первый момент, увидев, что под ней лежит человек, Мила так запаниковала, что с ее губ уже готовы были сорваться извинения. Однако все слова прилипли к нёбу, как только она узнала глядящие на нее черные глаза.

Лютов чуть поморщился, словно только что больно ударился головой.

— Тебе удобно, Рудик? — совершенно спокойным, невозмутимым голосом спросил он.

Мила несколько секунд ошарашенно смотрела на него с раскрытым ртом, затем, осознав всю нелепость ситуации, подскочила на ноги и чуть ли не бегом отошла от него подальше.

Краем глаза наблюдая, как он поднимается с пола, Мила с преувеличенным усердием отряхивалась, словно в этот момент ничего не заботило ее больше, чем чистота школьной формы.

Почему?!! Почему профессор Шмигаль дал ей и Лютову одинаковые бирки?! Почему именно они вдвоем должны были телепортироваться в башню Геродота?! И почему, в конце концов, она не может уйти отсюда сию же секунду?!

Отряхнувшись, Мила отошла к окну. Она старалась не смотреть на Лютова, но боковым зрением видела, как он подошел к сбитым в кучу партам. Как и в классе Инверсий, сегодня их сдвинули от центра учебной аудитории к стене, некоторые поставив одну на другую, видимо, чтобы не мешали телепортации.

— Между прочим, это было больно.

Мила растерянно застыла. Осознав, что Лютов только что заговорил с ней, она не знала, как реагировать. Эта внезапная оторопь была такой неприятной, что Мила неожиданно разозлилась.

«Какого черта ты со мной разговариваешь?!» — мысленно прошипела она в адрес Лютова, демонстративно отворачивая лицо к окну.

Около минуты в классе царило молчание. Решив, что продолжения не последует, Мила уже было расслабилась, но, как оказалось, преждевременно.

— Могла бы и извиниться, Рудик.

Мила насторожилась еще больше. Она не могла понять, зачем ему понадобилось с ней говорить, да еще в таком непринужденном тоне. Эта непривычная интонация в его голосе странным образом выбивала ее из колеи и одновременно ужасно раздражала. Начиная нервничать, она прикусила губу и едва сдержалась, чтобы громко не ойкнуть от боли.

— Впрочем, чего еще от тебя ожидать? — продолжал тем временем невозмутимо рассуждать Лютов, словно не замечая, что досаждает ей этим. — Ты же преступница. В убийстве тебя обвиняли… Ты даже в заключении сидела…

— Меня оправдали! — не выдержала Мила.

Она тотчас пожалела о своей запальчивости, когда, поддавшись порыву, стрельнула в сторону Лютова яростным взглядом и увидела, как его брови на секунду вскинулись вверх, а уголки рта подозрительно дернулись. Скрипя зубами, Мила быстро отвернулась. Довольное выражение, промелькнувшее только что на лице Лютова, ясно говорило о том, что он нарочно ее провоцировал — вынуждал заговорить с ним.

Мила ждала, что после ее ответа последует какая-нибудь ехидная реплика, однако Лютов ничего не сказал. Она непонимающе нахмурилась: зачем нужны были эти провокации, если теперь, добившись своего, он молчит? Впрочем, это, несомненно, было к лучшему. Разговоры с Лютовым ее не прельщали.

Подождав несколько минут и убедившись, что на этот раз он действительно от нее отстал, Мила успокоилась. Избавившись от внутреннего напряжения, она решила подумать о чем-то другом. Неизвестно, сколько придется ждать. Нужно попробовать отвлечься от этого зудящего чувства в затылке — ощущения, что Лютов не сводит с нее взгляда.

Ей не пришло в голову ничего лучше, как переключить внимание на вид за окном. С этой стороны башни Геродота взгляд Милы охватывал огромную площадь: поляну перед замком, убегающие в разные стороны от Думгротского холма дорожки, улочки заснеженного города, и вдалеке — высокую, до облаков, башню Менгира.

Менгир вызывал у Милы целый сонм неприятных ощущений, поэтому она отвернулась от него и скользнула взглядом по оконному стеклу в противоположную сторону. Она тотчас обнаружила, что видит в стекле отражение Лютова. Он стоял, прислонившись к парте и скрестив руки на груди. Одна его нога была закинута на другую, и они скрещивались в районе щиколоток.

«Удобно, наверное», — с завистью подумала Мила; вынужденная стоять лицом к окну, она не имела возможности прислониться к чему-нибудь и чувствовала напряжение в ногах.

Она окинула его фигуру в окне придирчивым взглядом и впервые подумала: с его лицом и телосложением не удивительно, что он нравится девушкам. Вот только свои худшие стороны он им, наверное, не показывает, иначе та же Агния сбежала бы от него уже давным-давно.

Мила вдруг встревожилась и отвела взгляд. Лютов ведь может увидеть, что она его разглядывает. Только этого не хватало.

«Интересно, что профессор Шмигаль имел в виду, когда сказал оставаться на месте и ждать? — мысленно спросила себя Мила, начиная беспокоиться по этому поводу. — Чего ждать? Как долго? Почему нельзя было сразу после телепортации вернуться в класс?»

Находиться в закрытом помещении наедине с Лютовым — это невыносимо нервировало.

— Я бы на твоем месте не сдерживался, — вдруг произнес у нее за спиной Лютов.

— Что? — не успев остановить себя, спросила Мила и на миг обернулась; она тотчас же отругала себя, но было поздно.

Лютов издал короткий смешок. Похоже, ее попытки не вступать с ним в диалог его немало развлекали.

— Я же тебя раздражаю, Рудик, — пояснил он. — Прямо сейчас ты можешь сделать мне что угодно. Я даже не смогу тебе ответить. Хоть я намного превосхожу тебя в физической силе, но против магии она бесполезна, верно?

Мила сделала глубокий вздох, призывая себя к терпению. Лютов снова провоцировал ее, и, кажется, ее тактика игнорировать его ничего не давала.

— Не понимаю, о чем ты, — как можно холоднее сказала она, решив, что по крайней мере поворачиваться к нему лицом не станет.

— Если я тебя так раздражаю, — ответил Лютов, — а я тебя раздражаю, — то почему бы тебе не ударить меня… заклинанием, например? На твоем месте я бы так и сделал.

Мила снова посмотрела на его отражение в оконном стекле. Чего он добивается? Вряд ли ему на самом деле хочется, чтобы она ударила его магией. Конечно нет. Но тогда к чему эти вопросы?

«Даже знать не хочу, что у тебя на уме», — мысленно сказала она ему, а вслух едко произнесла:

— Не знала, что ты мазохист, Лютов. Хочешь, чтобы я тебя побила?

Мила вполне осознавала, что это была провокация уже с ее стороны, и ожидала реакции в стиле Лютова — язвительного ответа, холодной злости или даже угроз. Но он во второй раз удивил ее, ответив долгим молчанием. Пауза длилась не меньше двух минут, прежде чем он снова обратился к ней.

— Почему ты тогда сказала, что не хочешь бить меня магией, учитывая, что я не смогу тебе ответить?

Мила, разозлившись, шумно выпустила воздух из легких. Она помнила этот случай годичной давности, когда Лютов и Воронов напали на нее, но на выручку пришел Ромка. Чтобы не мешать Лапшину выяснять отношения с Вороновым, Мила пригрозила Лютову, предупредив его, чтобы не вмешивался. Тогда она сказала, что не хочет бить его магией, потому что как маг он против нее бессилен из-за заклятия Сакраментум, наложенного Гариком. Однако пообещала, что ударит, если он будет лезть на рожон. Сейчас Мила совершенно не понимала причин его внезапного интереса к этой теме, и это по-настоящему злило.

— Лютов, чего ты…

— Разве не удобно? — перебил он. — Ты можешь причинить мне любой вред, а я ничего не смогу сделать в ответ. Ты же меня ненавидишь, Рудик. Так почему ты не пользуешься моментом?

Наверное, дело было в его интонации, но Мила все-таки повернулась и посмотрела на Лютова с любопытством. Выражение его лица удивило ее еще больше. Ей вдруг показалось, что сейчас он вовсе не провоцирует ее и не пытается поддеть — ему как будто бы и в самом деле было интересно то, о чем он спрашивал. Однако даже если бы Мила и захотела, то не смогла бы ответить. Она просто действовала так, как считала правильным, и особо не задумывалась о причинах. Воспользоваться моментом и, зная, что он не ответит, ранить его магией? Но она не почувствует от этого никакой радости, так зачем ей это делать?

Поймав вдруг себя на том, что она всерьез обдумывает ответ на его вопрос, Мила окончательно растерялась. Конечно же она не станет ему отвечать — с чего бы это вдруг?! Да ей и нечего ему ответить. Видя, что Лютов по-прежнему смотрит на нее прямым взглядом и ждет, Мила не знала, что теперь делать. Проигнорировать его и отвернуться?

«Да что это такое?! — разозлилась она теперь уже на себя. — Почему я вообще забиваю себе голову такой ерундой?!»

— Рудик, а ты уверена, что ты меня ненавидишь?

Мила опешила. Уставившись на него немигающим взглядом, она почувствовала, как внутри нее нарастает замешательство.

Что это за вопрос? Что это за интонация, как будто в свои слова он вложил какую-то подоплеку? И что это за выражение в глядящих на нее черных глазах, которые словно пытались проникнуть к ней в мысли и вытянуть оттуда что-то, что по каким-то неизвестным ей причинам представляло для него интерес?

Мила смотрела на Лютова, нахмурившись. Она понимала, что должна была сразу ответить на его вопрос утвердительно, но почему-то этого не сделала. Теперь со стороны наверняка казалось, что она сомневается. Внутри Милы что-то ёкнуло, словно сигнал тревоги.

Почему она не ответила сразу?

Нет, Мила не сомневалась в своей ненависти. Она даже в эту самую секунду ощущала ее каждой клеточкой своего тела, но… В чем же тогда она сейчас сомневалась?

Пауза затянулась. К счастью, от необходимости как-то реагировать Милу спас звук открывшейся двери. Повернув голову, она увидела, что в класс заглянул невысокий парень.

— Иларий? — не то удивилась, не то обрадовалась его появлению Мила. — Ты что здесь делаешь?

— Профессор велел собрать всю группу. Поручил мне убедиться, что все находятся там, куда должны были телепортироваться.

Он махнул рукой, приглашая идти за ним. Когда Мила, а вслед за ней и Лютов вышли из класса, Иларий приподнял вверх листок бумаги:

— Дал список классов, так что нам по дороге нужно еще несколько человек забрать.

— И как прошло? — на ходу спросила Мила у Илария, глядя ему в спину; Лютов молча шел почти рядом, словно намеренно отставая от Милы на шаг. — Как наши?

— Если ты беспокоишься о Лапшине, — ответил Иларий, — то у него все прекрасно. Как всегда. Яшка вообще не смог телепортироваться. А вот твоя подруга…

— Белка?! — взволновалась Мила. — С ней что-то случилось?

Иларий отмахнулся.

— Да ничего ужасного — застряла в дереве, в Дубовом зале. Хотя телепортироваться должна была в кабинет алхимии.

Мила на миг потеряла дар речи.

— К-как это — «застряла»?

Она уже хотела бежать на помощь, но Иларий, заметив ее рывок, успокоил:

— Не надо никуда ходить, ее профессор Шмигаль уже вытаскивает.

Рядом раздалось многозначительное «хм». После секундной заминки Мила медленно повернула голову и недружелюбно уточнила:

— «Хм»? Ты что-то хочешь сказать, Лютов?

Он пожал плечами и, не глядя в ее сторону, словно вообще не к ней обращался, произнес:

— Скажи мне, кто твой друг — и я скажу, кто ты… Неудивительно, что ты такая слабачка, Рудик. С такими-то друзьями…

Мила нахмурилась.

— Я телепортировалась с первой попытки — это нормально для слабаков?

Лютов презрительно фыркнул, по-прежнему не удостаивая ее взглядом.

— Тебе напомнить, как ты телепортировалась?

Он, наконец, повернул голову и посмотрел прямо на нее — возникшая на его лице улыбка ей совсем не понравилась. Чувствуя, что заливается краской, Мила с досадой процедила:

— Нечего было торчать столбом посреди класса! Мог бы и в сторону отойти, между прочим!

Не желая больше обращать на него внимания, она демонстративно отвернулась и случайно перехватила взгляд Илария — повернув голову, тот смотрел на нее и Лютова через плечо. Иларий тотчас отвернулся, а Мила снова нахмурилась, не понимая, чем было вызвано удивление в глазах ее однокурсника-меченосца. Что его так озадачило, интересно?

Она чувствовала, что накопившееся в ней раздражение готово перелиться через край. Сначала профессор Шмигаль устроил так, что она и Лютов телепортировались вдвоем в один класс. Потом Лютов начал донимать ее своими дурацкими вопросами. Теперь еще Иларий как-то странно на нее посмотрел.

Мила на ходу решительно тряхнула головой. С каких это пор она стала такой мнительной?

«Не хочу забивать этим голову, — приказала она себе. — Не хочу и не буду».

Когда все ребята и учитель собрались в классе Инверсий, оказалось, что Белкин случай был не самым сложным.

У Назара Черемши из белорогих телепортация слишком сильно затянулась. От волнения ему показалось, что он находится в кромешной темноте уже полминуты или даже больше. Назар запаниковал. Перемещение из-за этого прервалось раньше времени, и, вместо того чтобы попасть в класс антропософии, Назар обнаружил себя внутри скелета химеры, стоящего в классе монстроведения. Не придумав ничего лучше, он вышел в таком виде в коридор и до обморока напугал девочку-первокурсницу, отпросившуюся во время урока в туалет.

Еще меньше повезло Яне Ясколке. Она неудачно перенеслась в класс к Поллуксу Лучезарному, где студенты седьмого курса в это время практиковались превращаться в животных. Телепортация была прервана в самый неподходящий момент, и Яна застряла в семикурснике из Белого рога, когда тот находился в облике своего тотемного животного — крокодила. Крокодил-семикурсник, перепугавшись от неожиданности, так клацнул челюстями, что едва не откусил Яне руку.

Но больше всех пострадала Алюмина. Плохо представив себе конечную точку перехода, она перенеслась за пределы стен замка — прямиком в пруд Думгротского парка. Оказавшись в воде, она так испугалась от неожиданности, что, хоть и умела плавать, наглоталась воды и едва не утонула. К счастью Алюмины, в парке прогуливались восьмикурсники, у которых было окно в расписании. Они услышали ее крики и вовремя подоспели на помощь.

Из класса Инверсий шестикурсники выходили в крайне оживленном состоянии. Белорогие по-дружески подначивали Назара Черемшу, заставляя его смущенно улыбаться и краснеть, и по очереди справлялись у Яны о ее самочувствии. Яшка ревниво наблюдал, как к Белке подошел Бледо, чтобы спросить, в порядке ли она. Рем Воронов изливал на Лютова свой неподдельный восторг его мгновенной телепортацией. Тот в ответ молчал, а на выходе из класса бросил на Милу косой взгляд и ухмыльнулся.

— У тебя все нормально прошло? — спросил у Милы Ромка.

— Угу, я же уже говорила, — удивилась та.

— Говорила, — согласился Ромка, — но какое-то у тебя настроение кислое.

Мила прокашлялась.

— В один класс с Лютовым телепортировалась, — мрачным тоном пояснила она.

— А, ясно. То-то я думаю…

Он не договорил, отвлекшись на раздавшийся рядом оклик.

— Беляна!

Вместе с Ромкой Мила повернула голову и увидела уже знакомого ей светловолосого пятикурсника Артема. Парень с улыбкой помахал Белке, увидев ее в толпе шестикурсников. Та при виде своего однокашника с курса изомагии быстро кивнула Бледо, с которым только что разговаривала, и направилась навстречу блондину. Мила с Ромкой молча наблюдали со стороны.

— У нас сейчас изомагия, — с улыбкой сказал Артем, когда Белка подошла к нему. — Пойдем вместе?

Когда девушка согласно кивнула, они вдвоем двинулись по коридору влево. Проходя мимо Милы с Ромкой, Белка махнула им рукой. Блондин, заметив ее жест, на секунду задержал холодный взгляд на Лапшине и тотчас отвел глаза.

— На последнем уроке у тебя получился великолепный портал, — сказал Артем, вновь переключив все внимание на Белку:

— Спасибо, — искренне отозвалась девушка. — Но твой был лучше.

— А, это, наверное, потому что меня вдохновляли усы профессора Шляха, — пошутил блондин. — Он же не отходил от меня ни на шаг.

Белка звонко рассмеялась.

— Да, кстати! Все хочу спросить, — обратился Артем к Белке. — А зачем ты подстриглась? Твои хвостики… По-моему, это выглядело очень мило.

Белка залилась румянцем, глядя на Артема удивленным взглядом широко распахнутых глаз.

— П-правда? — удивленно спросила она. — Ты так думаешь?

— Угу, — с улыбкой заверил ее он. — Они тебе очень шли.

Белка покраснела еще сильнее, от смущения отводя взгляд, но буквально тотчас вскинулась в изумлении.

— Подожди… Но ведь… Я подстриглась в прошлом году. Изомагию ввели только в этом… Мы тогда с тобой еще не были знакомы. Откуда ты…

Белка смотрела на него с открытым ртом и растерянно моргала. Артем вместо ответа загадочно улыбнулся и пожал плечами.

— К слову, о профессоре Шляхе, — сказал он. — Нам лучше поспешить, в прошлый раз он начал занятие раньше звонка. Не хочется упустить что-нибудь интересное. Идем?

Белка кивнула и последовала за Артемом, словно на поводке.

Ромка, глядя им вслед, поморщился.

— Это было то, что я думаю? — спросил он.

Мила чуть округлила глаза, посмотрев на друга.

— О, надо же, наконец и до Лапшина дошло, — сообщила она.

Ромка озадаченно воззрился на нее.

— Что значит…

Потом хмыкнул, фыркнул и нахмурился. Озадаченность на его лице сменилась пренебрежением.

— Ой, ну извини, что я не сразу заметил зарождение большого и светлого чувства.

— Циник, — без обиняков заявила Мила.

— Да-да, — демонстративно зевнув, лениво согласился Ромка. — Ну что, айда на левитацию? А то вдруг профессор Воробей начнет занятие раньше звонка. Не хочется же упустить что-то интересное.

Мила не выдержала и прыснула, услышав, с каким уморительным пафосом Ромка передразнивает пятикурсника Артема. В этот момент она заметила Яшку, мимо которого они проходили. Берман с тоской смотрел в ту сторону, куда ушла Белка с Артемом. Мила сочувственно вздохнула.

Урок левитации в этот день был последним. Белка задержалась на изомагии, поэтому в Львиный зев Мила с Ромкой возвращались вдвоем. Яшка и Иларий покинули Думгрот еще раньше них.

Солидарно зевнув при виде каменного Хранителя Львиного зева, который восседал на тамбуре с сонным видом, Мила первой вошла в Дом. Возле лестницы, ведущей в башню девочек, обернулась к Ромке.

— Встретимся в столовой? — спросила она друга.

— О, извини, — отозвался тот. — Я сейчас брошу рюкзак, переоденусь — и ухожу.

— Свидание с Яной? — предположила она.

Ромка помялся.

— Вообще-то нет. Встречаюсь с Виртом.

— М-м-м? После этой школы с духами ты к нему уже не в первый раз без меня заходишь. Стали друзьями? — спросила Мила, озадаченно глядя на Ромку.

— Хм.

Мила ждала продолжения, но Лапшин не спешил с ответом. Его лицо выражало то ли озадаченность, то ли неуверенность.

— Вирт предложил мне стать его помощником, — наконец сказал он, — а после окончания Думгрота работать в конторе «Титул и Нобиль» — быть Защитником, как он.

Мила сначала слегка округлила глаза от неожиданности, потом улыбнулась.

— Теперь понятно, почему он тебя так обхаживает.

Ромка нахмурился и проворчал:

— Что значит — обхаживает? Я тебе что, девушка, что ли?

Мила со смешком фыркнула, заметив смущение на Ромкином лице.

— И что ты решил?

Лапшин пожал плечами.

— Насчет «стать Защитником» — пока не уверен. Поучиться у Вирта чему-нибудь — это другое дело. Хотя, вообще-то, я… — Ромка задумчиво взъерошил волосы на затылке, — думал о том, что было бы неплохо стать боевым магом.

Мила пожевала губу.

— Знаешь, на твоем месте я бы подумала над этим. Если Вирт тебе такое предложил, то значит, он почувствовал в тебе подходящие способности. Он это умеет, ты же знаешь.

Мила задумчиво повела глазами.

— Наверное, он считает тебя умным.

Ромка философски качнул головой.

— С ним не поспоришь.

— Пф! — возмутилась Мила. — Да уж, самоуверенности тебе не занимать. Ладно, Лапшин, раз ты уходишь, поем сама и весь вечер буду тренироваться.

Махнув Ромке рукой, она двинулась вверх по лестнице. Пока Мила поднималась, ей вдруг пришла в голову мысль, что Вирт, возможно, не так уж шутил, когда говорил об «отце семейства». Ему ведь наверняка были известны подробности спасения Чаши Лунного Света. Значит, он должен был знать, что Мила тогда сделала все не одна, а с Ромкой — без Лапшина она попросту не справилась бы. Возможно, именно по этой причине Вирт и решил взять их обоих под свою опеку, защищать и заботиться о них — в благодарность за то, что они вернули эльфам их надежду, их будущее.

Уже заходя в комнату, Мила подумала, что надо было поручить Ромке спросить у Вирта, не разузнал ли он что-нибудь о том замке в скале — из Мемории, заключенной в портрет Арнальдо де Вилановы. Впрочем, в этом наверняка не было необходимости. Если бы Вирту удалось хоть что-то узнать, он бы уже давно сообщил ей.

При появлении хозяйки Шалопай подскочил со своей подстилки и бросился к ней в ноги с радостным повизгиванием. Присев на корточки, чтобы почесать своего питомца за ушами, Мила сказала себе:

«Нет, так не пойдет».

Она стала слишком сильно полагаться на Вирта. Нужно попытаться самой найти этот замок. Главное — решить, с чего начать.

Глава 15

Последнее воспоминание

Поставить перед собой задачу, как всегда, оказалось намного проще, чем выполнить ее. Два дня Мила все свое свободное время провела у стеллажей с книгами в читальном зале Львиного зева — безрезультатно. В течение недели каждый день во время обеда поднималась в библиотеку Думгрота, где перевернула едва ли не всю картотеку — тщетно. Наконец, во время одной из тренировок с Яшкой ее осенило попросить помощи у него — Берман углубленно изучал историю магии, а одним из его хобби были легенды Таврики. Яшка с энтузиазмом согласился помочь, однако через две недели с неподдельным огорчением сообщил ей, что нигде не обнаружил никаких упоминаний о замке в скале.

В отчаянии Мила снова возвращалась к дневнику Тераса, надеясь, что найдет там хоть какую-то зацепку — что-то такое, чего не замечала раньше. Но толку от этого никакого не было. Более того, она все больше приходила к выводу, что Терас ничего не знал о замке в скале и даже не видел Меморию в портрете Арнальдо де Вилановы. На последних страницах дневника не было ничего, что можно было бы назвать в той или иной степени важным. Кроме, разве что…

Запись, которой заканчивался дневник Тераса, — Мила часто возвращалась к ней в мыслях, но размышления над ней заводили ее в тупик. В конце концов, Мила сдалась — в один из первых дней марта она обнаружила, что стоит у конторы «Титул и Нобиль». Похоже, одной ей было никак не справиться.

Поднявшись по лестнице, она постучала и, не дожидаясь ответа, открыла дверь в кабинет Вирта.

— Привет, — поздоровалась она с порога, увидев его за столом, и, оглядевшись, спросила: — А где Ромка? Он разве не к тебе пошел?

Весь последний месяц Лапшин после уроков ходил в контору Вирта. Мила имела некоторое представление, чем должен заниматься помощник Защитника — год назад, во время ее судебного процесса, у нее была возможность наблюдать, какие поручения Вирт давал Платине. Однако Ромка, в отличие от Платины, еще даже не закончил Думгрот и вряд ли был достаточно сведущ в законах Триумвирата и судебных делах, чтобы по-настоящему быть полезным Вирту. Поэтому Мила плохо представляла себе, чем он занимался в конторе «Титул и Нобиль» изо дня в день.

— Отправил его в Менгир, — с улыбкой ответил Вирт. — Я наконец получил для него постоянный пропуск в судебные архивы. Теперь мне не придется тратить время на поиски старых дел, этим будет заниматься господин умник.

Оценив довольное лицо Вирта, Мила заметила:

— Со стороны это выглядит так, будто ты используешь его как мальчика на побегушках.

Вирт лишь пожал плечами:

— Во-первых, за свой труд господин умник получает жалованье. А во-вторых… Как ты думаешь, чем я занимался, когда мой отец взял меня в контору, после того как я окончил Думгрот?

Мила задумалась.

— Часами копался в судебных архивах? — предположила она.

Вирт улыбнулся, вложив в улыбку максимум своего обаяния.

— Именно.

Почти тотчас же его улыбка исчезла, а глаза чуть округлились.

— У тебя все в порядке? — озадаченно спросил Вирт, и только тогда Мила заметила, что до сих пор стоит на пороге и придерживает раскрытую дверь рукой. — Может, зайдешь, сядешь?

— Угу.

Опомнившись, Мила закрыла дверь и присела в одно из кресел.

— Говори уже, — вкрадчивым голосом протянул Вирт; угольки его глаз смотрели на Милу с необычайной проницательностью.

С полминуты она нерешительно молчала, потом, сдавшись, выдохнула.

— У меня ничего не получается. — Мила понурила плечи и, водрузив локоть на подлокотник кресла, уронила голову в подставленную ладонь. — Я целый месяц пытаюсь найти хотя бы что-то о замке в скале. Даже своего однокурсника подключила. В итоге он только зря потратил на это уйму своего времени и все равно ничего не нашел. Я не могу даже понять, как это — оставить кому-то свое последнее воспоминание. Это еще одна загадка?..

— Стоп-стоп-стоп! — остановил ее Вирт.

Мила замолчала и удивленно уставилась на него.

— Ты сейчас сказала что-то насчет последнего воспоминания, — напомнил он. — Откуда это?

— Этой строчкой заканчивается дневник Тераса, — пояснила Мила. — Он пишет: «Свое последнее воспоминание я завещаю своему сыну». Я не могу понять, как такое вообще возможно. Последнее воспоминание — это то, которое предшествует смерти. Но чтобы извлечь из человека воспоминание, он должен быть живым. Разве можно извлечь воспоминание из того, кто умер?

Вирт заинтересованно хмыкнул.

— Ты права, это невозможно — у мертвых уже нет никаких воспоминаний.

Мила шумно выдохнула:

— Тогда… о чем пишет Терас?

— Финита Меморис, — откинувшись на спинку стула, произнес Вирт.

Мила застыла в кресле, жадно вперившись в него взглядом.

— Финита Меморис? — переспросила она. — Что это?

Вирт задумчиво постучал кончиками пальцев по столешнице — Мила давно заметила за ним такую привычку.

— Так называется простой обряд, с помощью которого можно сохранить свое последнее воспоминание, — ответил он. — Если заклинание «Финита Меморис» написать собственной кровью на каком-то предмете, то в момент смерти человека предмет станет Меморией и сохранит последнее, что видел этот человек перед смертью.

Мила какое-то время ошеломленно смотрела на Вирта.

— Значит… выходит, что Терас…

Она опустила взгляд в пол, настойчиво копаясь на антресолях своей памяти.

— Вскоре после того, как маги покончили с Гильдией, — задумчиво произнесла она, — Терас был убит. Получается…

Мила резко вскинула глаза на Вирта.

— Получается, где-то существует Мемория, которая хранит память о том, как это произошло.

Вирт согласно качнул головой.

— Выходит, что так.

Мила сделала глубокий вздох, чтобы успокоить зачастивший пульс.

— Я… хочу увидеть это воспоминание, — сказала она, глядя прямо перед собой, но на самом деле словно пытаясь заглянуть в прошлое, которое смутным миражом сейчас маячило у нее перед глазами.

— В таком случае тебе нужно обратиться к сыну Тераса Квита, — сказал Вирт. — Если последнее воспоминание Тераса действительно существует, то оно должно быть…

— У Бледо, — вместо него закончила Мила. — Оно должно быть у Бледо.

Какое-то время она молчала — ей нужно было пару минут, чтобы обдумать все, что сейчас выяснилось. Мила уже давно намеревалась обратиться за помощью к Бледо. Но последняя запись Тераса, как ей казалось, была лишена смысла. Она боялась, что лишь зря побеспокоит Бледо, совершенно очевидно предпочитавшего не иметь ничего общего с дневником своего отца. Но теперь Мила уж не сомневалась — ей непременно нужно поговорить с Бледо, и она не станет откладывать это ни на один день. С глубоким вдохом, словно подытоживая им свои размышления, она встала.

— Ладно, я пойду. Больше тебя не отвлекаю. — И, остановившись в дверях, обернулась со словами: — Спасибо, Вирт. Ты мне опять помог.

— Говорил же, — улыбнулся он, слегка склонив голову набок, — ты всегда можешь на меня рассчитывать.

* * *

На следующий день Мила подошла к Бледо во время обеденного часа, когда тот выходил из Дубового зала.

— Бледо! — окликнула она его.

Он обернулся.

— Мне нужно с тобой поговорить, — подойдя ближе, сказала Мила. — Это касается дневника.

Бледо в первый момент удивленно округлил глаза, но потом глубоко вздохнул, словно смиряясь с неизбежным, и кивнул. На свой страх и риск Мила привела его на Заброшенную террасу. Она думала, что, зная о недоброй славе этого места, Бледо не захочет находиться здесь, но он лишь равнодушно скользнул взглядом по пыльным перилам и первым сел на скамью.

— Ты не боишься привидений? — спросила Мила, присаживаясь рядом. — Говорят, здесь живут очень злобные призраки, которые доводят людей до самоубийств.

Бледо пожал плечами.

— П-привидений? — как всегда заикаясь, переспросил он. — Н-не очень. Люди страшнее.

Мила лишь выдохнула, решив не комментировать это замечание, — она давно знала, что больше всего Бледо боится людей. Хотя Мила подозревала, что его пугают не люди сами по себе, а человеческая жестокость.

Посмотрев на опущенные плечи Бледо, Мила сказала:

— Извини. Наверное, ты отдал мне дневник, потому что не хотел ничего знать о прошлом твоего отца… — Мила остановила себя, решив, что не стоит говорить на эту тему слишком много, ведь Бледо это наверняка неприятно. — А я тебя вынуждаю…

— Н-нет, — решительно покачал головой он. — Я т-тебе его отдал, потому что струсил. Я всегда б-боялся, что люди будут связывать все, что делал мой отец, со мной. П-поэтому и сам не хотел связываться…

Он посмотрел в сторону, словно отводя глаза от Милы.

— Мне п-просто не хватает смелости… В-всегда не хватало. — Бледо несколько секунд помолчал, потом добавил: — Но это неправильно. Я и сам понимаю, что это н-неправильно, поэтому…

Он решительно повернулся.

— Если я могу чем-то п-помочь, скажи.

Помедлив, удивленная его неожиданным признанием, Мила кивнула и полезла в рюкзак. Вынув дневник Тераса, она открыла его на той странице, где были написаны последние строки.

— Это последняя запись твоего отца, — сказала она, протягивая тетрадь Бледо. — Ты читал ее?

Тот отрицательно качнул головой.

— Н-нет, — ответил он. — Я только п-пролистал дневник, но не до конца.

— Прочти, пожалуйста.

Когда Бледо, нахмурившись, стал читать, она не отводила от него глаз, ожидая, какой будет его реакция. Увидев, что взгляд Бледо в отрешенной задумчивости оторвался от разлинованных страниц, Мила спросила:

— Что ты об этом думаешь?

— М-м? — словно очнулся Бледо.

— Как ты думаешь, где твой отец оставил тебе свое последнее воспоминание? — спросила она в этот раз напрямик. — Никаких подсказок на этот счет в дневнике нет.

Около минуты Бледо, почти не мигая, смотрел на дневник в своих руках, так что Мила решила было, что он ее даже не слышал. Она уже хотела повторить свой вопрос, но Бледо, наконец, нарушил молчание.

— П-подсказка есть, — тихо сказал он. — Она здесь, в этой ф-фразе. В словах «п-последнее» и «з-завещание». П-последним, что завещал мне отец, п-последним, что я получил от него, был этот д-дневник. Значит воспоминание, о котором он говорит, д-должно быть здесь.

Глаза Милы невольно округлились — она не ожидала, что Бледо так легко сможет разгадать послание своего отца.

— Ты хочешь сказать, что этот дневник — Мемория? — удивилась Мила. — Но… постой, я же много раз держала его в руках, и не только я — ты тоже. Разве не так работает любая Мемория? Достаточно лишь дотронуться…

— Д-да, — согласился Бледо. — Достаточно лишь д-дотронуться.

С этими словами он снял с тетради кожаную обложку, держа ее при этом за разлинованные листы. Мила наблюдала за его действиями, затаив дыхание. Когда Бледо положил тетрадь себе на колени, она ахнула.

Настоящая обложка тетради оказалась из толстого, но гибкого картона. На ней коричневыми буквами было написано: «Финита Меморис». Мила даже не сомневалась — эта надпись была сделана кровью Тераса Квита.

— Оно здесь, — сказал Бледо. — П-последнее, что видел мой отец п-перед… смертью.

Мила невольно заглянула ему в лицо, ожидая увидеть грусть или горечь, однако Бледо выглядел просто напуганным.

— М-мне кажется… — начал он, но тут же поправился: — Н-нет, я уверен — если д-дотронуться до тетради теперь, она п-покажет… к-как он умер.

Некоторое время они оба молчали, глядя на дневник.

— Ты хочешь посмотреть это воспоминание один? — нарушила молчание Мила.

Однако Бледо не отвечал, только растерянно моргал, как будто не мог ни на что решиться.

— Или чтобы его посмотрела только я? — предположила Мила.

Молчание.

Прикрыв глаза, Мила глубоко вздохнула.

— Сделаем это вместе?

Наконец Бледо кивнул — боязливо, нерешительно. В ответ на это Мила не стала медлить, беспокоясь, как бы он не передумал. Она протянула руку к тетради, ее ладонь задержалась всего лишь в сантиметре от двух начертанных кровью слов. На несколько мгновений Бледо сжал руку в кулак и повторил за Милой. Его рука остановилась раньше ее руки. Внезапно Мила почувствовала, что Бледо вот-вот пойдет на попятную, и, не раздумывая, схватила его за руку и опустила обе их ладони на дневник. В тот же момент их затянуло в сверкающий множеством созвездий фиолетово-бордовый водоворот.

* * *

Комната была тесной, с низким потолком. От углов и стен расползался сумрак. Первым, что увидела Мила, была прибитая к стене деревянная подставка, на которой стоял телефонный аппарат.

«Значит, это Внешний мир», — тут же пронеслось в голове Милы; в мире По-Ту-Сторону телефонов не было.

Раздавшийся за маленьким пыльным окном перезвон церковных колоколов только подтвердил ее предположение.

Услышав рядом судорожный вдох, Мила повернула голову — стоящий в шаге от нее Бледо смотрел куда-то вправо. В его глазах застыло болезненное выражение, губы дрожали. Мила перевела взгляд в ту же сторону и сразу же все поняла — за письменным столом, склонив голову к настольной лампе, сидел Терас Квит.

Он что-то быстро писал в раскрытой тетради. На лице его была тряпичная черная маска, прикрывающая лицо до подбородка, однако Мила узнала его без промедления по светлым волосам и изуродованным участкам кожи, которые не были прикрыты тканью. Видимо, Терас настолько сильно не мог переносить свое уродство, что даже наедине с самим собой предпочитал прятать лицо.

Мила быстро осмотрелась. Комната была обставлена старой мебелью, над плинтусами во многих местах стены были покрыты пятнами плесени. По всей видимости, это жилище было лишь временным пристанищем Тераса, оно не показалось Миле обжитым.

Снова взглянув на Бледо, она поняла, что сейчас он не сдвинется с места, что бы ни произошло у него на глазах, — увидев своего отца воочию, живым, пусть и не по-настоящему, он был словно парализован.

Мила подошла к столу и, став за спиной Тераса, заглянула ему через плечо. Она тотчас же вздрогнула.

В этот самый момент Терас делал в дневнике свою последнюю запись — ту самую, которая привела Милу и Бледо в это воспоминание.

Мила смотрела, как на разлинованной бумаге появляются последние слова Тераса, и ее все сильнее охватывало напряжение. Только сейчас она вдруг ясно осознала, что не хочет стать пассивным свидетелем его смерти. Она совсем не хотела видеть, как он умрет, однако было поздно что-то менять.

Сгорбив спину и опустив голову, он какое-то время сидел неподвижно. Вдруг Мила заметила, что спина Тераса напряглась. Он выпрямился на стуле и резко обернулся, так что Мила от неожиданности отскочила на шаг назад, не успев подумать, что делать ей это было незачем — он все равно ее не видел. И тем не менее Терас смотрел куда-то сквозь нее. Поддавшись невольному импульсу, Мила обернулась.

Ее сердце внезапно перестало стучать, внутри все омертвело от невыносимой мешанины чувств. Прямо перед ней стоял молодой рыжеволосый мужчина. На его красивом лице застыла легкая улыбка, а серые глаза смотрели прямо на нее, словно на давнего друга.

Нет, не на нее…

Мила сначала попятилась, потом шагнула в сторону, не в силах отвести взгляд от знакомого лица.

— Лукой, — хриплым шепотом произнес позади нее голос Тераса.

Мила отошла в сторону еще немного и теперь могла наблюдать за обоими.

— Надо же, — мягко произнес гость, медленно делая шаг вперед, — ты узнал меня даже в этом теле, Квит.

Еще один шаг.

— Настолько велика твоя ненависть ко мне?

Шаг.

— Или твой страх передо мной?

— В этом теле… — озадаченно повторил Терас, и вдруг его глаза расширились от ужаса, словно он только в этот момент осознал, что видит. — Невозможно…

— Почему же? — безразличным тоном спросил его собеседник, но его серые глаза в этот момент смеялись. — Чему ты удивляешься? Ты ведь всегда догадывался, что мои силы превосходят все, что ты знал в своей жизни.

Терас встал со стула и, стоя спиной к столу, обхватил пальцами столешницу, словно боялся упасть. Мила и сама не понимала, как ноги держат ее. Перед ней стоял Лукой Многолик — такой, каким она знала его, но значительно моложе, чем она его помнила.

— Как? — пробормотал Терас. — Как тебе удалось поменять тело?

Лукой заинтересованно склонил голову набок.

— Однако ты не настолько удивлен, как мне показалось, — констатировал он.

— Нет, — выдавил из себя Терас, — не удивлен. Твое тело нашли мертвым в подвалах Гильдии… Но ты передо мной. — Он сделал паузу и договорил: — Я не смог поверить в твою смерть.

— И это говорит тот, кто подошел ближе всех к тому, чтобы забрать у меня жизнь.

Серые глаза потемнели от гнева, но темнота тотчас сошла, словно смытая ледяной волной.

— Я должен поблагодарить своего дорогого друга Гурия за его игры в благородство, — сказал Лукой. — Кажется, его раскаяние и самопожертвование смогли тебя тронуть, и ты потерял бдительность. Иначе ты не позволил бы мне уйти живым из той комнаты.

Гость улыбнулся — улыбкой, от которой становилось страшно, холодной и исполненной угрозы.

— Это был твой единственный шанс убить меня, — на тон ниже сказал он. — И ты упустил его. Неужели ты думал, что я дам тебе еще один?

— Да, — сипло, со смирением в голосе ответил Терас, по-прежнему цепляясь пальцами за столешницу, — это была моя ошибка.

Ледяные серые глаза смотрели в прикрытое тряпичной черной маской лицо Тераса не мигая.

— Тогда ты должен понимать, что эта ошибка станет последней в твоей жизни.

За окном снова раздался звон церковных колоколов. Лукой медленно поднял руку и резко, с силой сжал ее в кулак. Терас, выпучив глаза, схватился за сердце. Мила видела, как его рот под маской широко раскрылся, однако из горла не вырвалось ни звука. Она смотрела, как он беззвучно оседал на пол. Вспомнив о Бледо, Мила мгновенно нашла его взглядом — дрожа всем телом, юноша в ужасе смотрел, как умирает его отец.

Терас повалился набок, все еще держась за сердце, но вот его рука безвольно упала, а все тело обмякло, словно принадлежало тряпичной кукле. Мила успела бросить быстрый взгляд на молодого рыжеволосого человека и увидеть в его серых глазах холодное равнодушие, и тут же все вокруг нее заволокло туманом. А в следующее мгновение Мила обнаружила себя на Заброшенной террасе Думгрота. Рядом стоял Бледо. Он плакал.

* * *

Прошла неделя. С приходом весны стало больше солнечных дней, но воздух по-прежнему был морозный. Троллинбург обдували холодные ветры. Только самые смелые жители города, обнадеженные ярким солнцем, стали одеваться полегче, поснимав шапки, шарфы и шерстяные перчатки.

Во вторник третьей парой у шестикурсников по расписанию значилось занятие у профессора Шмигаля. Когда Мила зашла в класс Инверсий, здесь никого не было. Ромка сразу после левитации ушел куда-то вместе с Яной, а Белка еще не пришла с изомагии. Остальные, видимо, тоже не спешили в класс, используя время перемены на личные нужды.

Заняв свое место в ряду у окна, Мила сложила руки на парте и устало опустила на них голову. Прошедшую неделю она почти не спала. После того как Мила увидела последнее воспоминание Тераса, ей было сложно разобраться в своих чувствах. Встреча Тераса и Многолика произошла вскоре после того, как последний сбежал из подвалов Гильдии, обменявшись телами с другим узником.

«Моим отцом, — подумала про себя Мила. — Этот человек в воспоминании Тераса должен был быть моим отцом».

Молодой рыжеволосый мужчина, с лица которого на Тераса смотрели такие же, как у нее, серые глаза.

Невыносимо.

Да, было время, когда она видела Многолика в теле своего отца воочию, изо дня в день. Но тогда она не знала правды. И именно поэтому правда не беспокоила ее. Однако теперь… Увидеть своего отца таким молодым, всего на два-три года старше, чем Мила сейчас, увидеть, как сильно она похожа на него… И знать, что этот человек на тот момент ее отцом уже не был… Это и в самом деле было невыносимо.

Но не только это лишало ее сна все последние дни. Стоило Миле только закрыть глаза, как в воображении возникал мрачный замок, вырастающий своими башнями прямо из скалы. Она не могла выкинуть из головы эту картину. Дневник Тераса был прочитан до конца, и воспоминание алхимика, помещенное в портрет Арнальдо де Вилановы, осталось единственным ключом к тайнам Многолика и его рода. Последняя надежда узнать о нем что-то важное… Но ключ бесполезен, если не знаешь, где та дверь, которую он отпирает.

Мила повернула голову, уткнувшись взглядом в оконное стекло, по которому танцевали яркие солнечные блики. За окном светило солнце, но приход весны почему-то не вызывал у Милы никаких эмоций.

— Замок в скале… — задумчиво пробормотала она себе под нос. — Знак паука на двери… Комната, которая показывает страшные сны…

Если бы только узнать, где искать этот замок… Если бы только увидеть, что находится внутри той комнаты за дверью с пауком…

— Знаешь, это уже начинает пугать, — раздался над головой знакомый голос.

Мила даже не пошевелилась, только вздохнула и продолжила безучастно наблюдать за вереницей неспешно плывущих по небу облаков.

— Ты меня беспокоишь, — взволнованно сказал Ромка и гнетущим низким голосом передразнил: — «Замок в скале… Знак паука на двери… Комната, которая показывает страшные сны…» — ты повторила эти слова не меньше ста раз только за последнюю неделю. Это пугает.

Мила не ответила, лишь снова вздохнула и тотчас почувствовала теплую Ромкину ладонь на своей голове.

— Что ты делаешь? — вяло спросила она.

— Я подумал, что у тебя от тяжких дум скоро крыша поедет, — самым естественным тоном ответил Ромка. — Вот — держу.

Мила неожиданно для себя самой прыснула со смеху. Рука исчезла.

— Так лучше, — сказал с улыбкой в голосе Ромка и, вздохнув в точности, как Мила, уже серьезно добавил: — Я знаю, ты хочешь его найти. Обидно, что последняя подсказка Тераса привела в никуда.

Мила сжала кисти рук под головой в кулаки.

— Нужно искать дальше, — упрямо сказала она. — Этот замок — не сон и не вымысел, он абсолютно точно где-то существует в реальности.

— Но, кажется, у нас закончились идеи, где его искать, — заметил Ромка. — Вирту об этом замке ничего не известно. Я спрашивал у Фреди — он тоже никогда о нем не слышал и не читал. Яшка перелопатил для тебя все свои легенды Таврики, особенно те, где упоминаются древние замки.

Мила закрыла глаза.

— О замке в скале нигде ничего нет, — подытожил Ромка и предположил: — Может быть, он находится во Внешнем мире? Конечно, там он привлекал бы к себе чересчур много внимания — слишком необычный. Но для этого ведь и существуют Отводящие чары. Что ты об этом думаешь?

Мила не ответила — и без слов было понятно, что этот вариант возможен. Но в таком случае шансов найти замок в скале у них было еще меньше.

— Замок в скале… — не открывая глаз, прошептала она. — Знак паука на двери… Комната, которая показывает страшные сны…

На голову снова легла Ромкина рука.

— Я подержу, — сочувственно произнес он.

Мила улыбнулась.

— Спасибо. Ты настоящий друг.

Она услышала, как открылась дверь в класс. Ромкина рука опять исчезла.

— Вот вы где! — раздался звонкий голос Белки, и тут же она вслух удивилась: — А что, больше никого нет?

— Большая перемена, — напомнил ей Ромка. — До звонка еще десять минут, а на дворе весна. Все сейчас в парке — на солнце греются.

— Да, погода отличная, — жизнерадостно согласилась Белка.

Мила слышала, как она подошла к ним и положила рюкзак на соседнюю парту.

— А чего ты сияешь так? — подозрительно спросил Ромка. — Смотреть противно.

Белка громко засопела в ответ.

— Лапшин, ты… — Она сделала глубокий вздох, словно призывая себя к терпению, и с негодованием спросила: — Почему тебе обязательно нужно сказать какую-нибудь гадость?

— Да ладно, — безучастно отозвался Ромка. — Я же не превратил тебя в гигантскую медузу, не приклеил к стулу заклинанием «Агглютинацио» посреди урока, не подложил тебе в рюкзак карликовую шишигу, которая питается исключительно старыми библиотечными книгами. Я всего лишь сказал тебе гадость. Переживешь.

Белка какое-то время молчала. Мила не видела ее лица, но легко могла представить, как от смеси возмущения и растерянности ее подруга, словно выброшенная на берег рыба, глотает воздух.

— С-слов нет, — наконец выдавила из себя Белка. — Твоя наглость, Лапшин… не имеет аналогов.

— Опять умных слов от Фреди нахваталась? — невозмутимо парировал Ромка. — Так чего ты такая радостная сюда впорхнула? Что-то хорошее случилось?

Слушая привычные препирательства друзей, Мила с трудом подавила зевок — бессонные ночи давали о себе знать. Гусеницей ползущие по небу облака, за которыми она следила машинально, даже не задумываясь, нагоняли на нее сонливость.

— Ничего особенного, — ответила Белка; в ее голосе снова зазвучали довольные нотки. — Просто профессор Шлях меня сегодня похвалил перед всем классом.

— За какие заслуги? — спросил Ромка.

— Он сказал, что всего за год обучения я достигла больших успехов в создании Порталов Темперы, и назвал меня второй ученицей на своем курсе после Артема.

— А он не преувеличивает? — с нескрываемым недоверием в голосе спросил Ромка.

— Лапшин, ты опять? — снова начала злиться Белка.

— Ну, знаешь… Чтобы стать одной из лучших, нужно уметь делать что-то особенное, — ответил Ромка. — Ты чем-то можешь похвастаться?

— Могу! — пылая праведным гневом, ответила ему Белка. — Мне стоит только один раз увидеть какое-нибудь место — и я по памяти создам ведущий в это место Портал Темперы!

Мила широко распахнула глаза — сон как рукой сняло. Она резко вскинулась, оторвав голову от парты, и уставилась на Белку требовательным взглядом.

— Повтори.

Белка растерянно заморгала, сбитая с толку внезапным оживлением Милы.

— А?

Мила качнула головой, словно отбрасывая за ненадобностью лишние вопросы, и прямо спросила:

— Ты сможешь создать Портал Темперы, если нужное место увидишь в Мемории?

Белка задумалась лишь на секунду и кивнула.

— Если это место существует в реальности, то, думаю, да.

Дыхание Милы зачастило — на секунду ей показалось, что она сейчас задохнется.

— Белка, — произнесла она, глядя на подругу, как на восьмое чудо света, — тебя мне послало провидение.

* * *

Взяв у Вирта портрет Арнальдо де Вилановы, Мила тайком пронесла его в Львиный зев, в комнату, которую она делила с Белкой. Побывав в Мемории, спрятанной за изображением уробороса, Белка убежденно заявила, что сможет создать Портал Темперы, ведущий в это место. Было решено, что рисовать она будет прямо в их комнате.

После того как Белка принесла мольберт, холст и все остальное, что было необходимо ей в работе, Миле с Ромкой оставалось только ждать. Как оказалось, прежде чем начать писать картину, нужно было провести предварительную подготовку, например грунтовку холста. Следить за этим Миле с Ромкой было не слишком интересно, поэтому они решили не отвлекать Белку и заняться своими делами.

Работа над Порталом Темперы заняла у Белки несколько дней — учитывая учебу и домашние задания, на создание портала она могла тратить не больше двух часов в день. На третий день Лапшин, не выдержав терзавшего его любопытства, ближе к вечеру заглянул к ним в комнату.

— Ты что, просто рисуешь замок, и все? — спросил Ромка; заглядывая Белке через плечо, он оценивающим взглядом рассматривал еще не законченную картину. — Это и есть Портал Темперы?

Белка презрительно фыркнула.

— Нет, я не просто рисую, — ответила она. — Я создаю путь. В процессе создания портала нужно читать заклинания, мысленно протягивать тоннель, накладывать изображение на реальность. Эта работа требует сосредоточенности, поэтому помолчи, ты мне мешаешь.

Лапшин нахмурился, раздраженно хмыкнул, но не стал пререкаться и, пожав плечами, вышел.

Портал Темперы был готов через неделю. Мила и Ромка смотрели на вырастающий из скалы замок, изображенный масляными красками на полотне.

— А если окажется, что этот замок все-таки находится во Внешнем мире? — обеспокоенно спросила Белка, перед этим выждав время, пока они оценивали ее работу.

Мила посмотрела на нее с уверенной улыбкой.

— Ты недооцениваешь важность того, что сделала, Белка, — сказала она. — Если замок в скале находится не в мире По-Ту-Сторону, то мы легко сможем вывезти твой Портал Темперы во Внешний мир и воспользоваться им там точно так же, как и здесь.

Белка вдруг улыбнулась и посмотрела на Милу сияющими глазами.

— Я так рада, что могу помочь. Наконец-то и от меня хоть какая-то польза.

— Только не говори, что ты постоянно думала об этом, — растерялась Мила.

Подруга кивнула.

— Я все время переживала: ну какой из меня друг, если я совершенно бесполезна? Мне так хотелось что-то сделать.

Мила покачала головой.

— Тебе не надо переживать об этом, Белка, — возразила она. — Просто будь самой собой. Беспокойся о нас, как ты всегда беспокоишься. Этого достаточно.

Но, несмотря на сказанные слова, Мила была рада видеть, насколько счастливой делает Белку помощь друзьям.

— Вы бы заканчивали с этими сияющими взглядами, — с преувеличенным сарказмом заявил Ромка. — А то еще влюбитесь друг в друга.

Мила подняла глаза на стоящего рядом Лапшина, который придирчиво изучал картину, но, вместо того чтобы возмутиться его шутке, неожиданно для самой себя сказала:

— Ромка, ты мне сейчас так напомнил Берти.

— Ничего удивительного, — заметила Белка. — Он же всегда подражал моему брату.

— Это что, плохо? — как ни в чем не бывало спросил Ромка.

Мила с Белкой переглянулись и, пожав плечами, в один голос ответили:

— Да нет.

После чего одновременно рассмеялись.

— Когда будем пробовать? — спросил Ромка.

— Отнесем его к Вирту в контору, — ответила Мила. — Если идти в этот замок, то вместе с ним. Мы же не знаем, что нас может там ожидать.

Белка вдруг ойкнула. Мила с Ромкой непроизвольно повернулись и посмотрели на нее.

— Что? — спросил Лапшин.

— А вы хотите пройти через этот портал втроем? — взволнованно моргая, спросила она.

— Да. А что? — озадаченно смотрела на подругу Мила.

Белка вдруг замялась, отводя глаза и кусая губы.

— Выкладывай, — с нарочитой строгостью велел Ромка.

Белка вздохнула, ее брови виновато вытянулись домиком.

— Ну… дело в том, что Портал Темперы пропускает лишь ограниченное количество людей, — принялась объяснять она. — А изомаг, создавая портал, должен задать, сколько человек сможет через него пройти. То есть, если задано, что пройти сможет только один, то в течение некоторого времени второй человек пройти через портал не сможет.

— Некоторое время — это сколько? — сузив глаза, продолжал допрашивать Лапшин; Мила вздохнула, уже понимая, к чему все идет.

Белка опять помялась.

— Зависит от изомага, — нехотя ответила она. — Для большей частоты переходов нужно в несколько раз дольше работать над порталом. Например, через портал, который я создавала для выставки в Думгроте, можно было переходить через каждые пятнадцать минут. Правда, чтобы сделать такую частоту переходов, у меня ушло почти два месяца. Но я подумала, что вы хотите, чтобы портал был создан быстрее, и поэтому… — Белка старательно отводила взгляд. — В общем, частота переходов этого портала больше суток.

Ромка сузил глаза еще сильнее.

— И сколько человек может пройти через него зараз? — буравя Белку убийственным взглядом, спросил он.

— Двое, — на высокой ноте пропищала она, сделав страдальческое лицо.

— Я так и знал! — не выдержав, простонал Ромка.

Скрестив руки на груди, он хмуро посмотрел на Милу.

— И ты, конечно, пойдешь с Виртом, — без вопросительной интонации, а скорее утвердительно сказал он, после чего снова стрельнул в Белку яростным взглядом.

Белка же, обычно вполне способная дать Ромке отпор, выглядела совсем несчастной, видимо из-за того, что ее мучило чувство вины.

— Не смотри на нее так, — попросила Мила. — Это моя вина. Я должна была предупредить, что мы хотим пойти втроем.

Ромка вздохнул с искренним огорчением и сел на край ближайшей кровати.

— Обидно, — произнес он поникшим голосом. — Кажется, в этот раз я останусь не у дел.

— Извини, Ром, — сказала Мила. — Ну… хочешь, пойдем вдвоем?

Лапшин поднял на нее глаза и долго смотрел, словно раздумывая. Потом серьезно сказал:

— Нет. Ты права, неизвестно, что за место такое — этот замок в скале. Там может быть опасно. Если что-то случится… — Он скривился и словно с неохотой добавил: — Я, конечно, не сомневаюсь в себе, но Вирт все равно опытнее и сильнее меня.

Ромка усмехнулся.

— Нельзя же подвергать тебя опасности только потому, что мне скучно.

Мила озадаченно заморгала.

— Ром…

— Решено! — Лапшин бодро подскочил с кровати и хлопнул Милу по плечу. — Помогу тебе донести портал на улицу Акаций и буду ждать вашего возвращения.

Глядя на друга, Мила улыбнулась. Уж кто-кто, а она-то прекрасно знала, насколько Лапшину хотелось окунуться в очередное приключение. Однако в итоге он все-таки поставил ее безопасность превыше своих желаний. Привычный Ромка никогда не сказал бы «нет», предложи она ему какое-нибудь опасное мероприятие. Кажется, Мила только сейчас начала понимать, насколько сильно ее лучший друг повзрослел.

Глава 16

Тайны скального замка

Белкины опасения подтвердились — первая же попытка пройти через Портал Темперы из конторы «Титул и Нобиль» на улице Акаций оказалась неудачной. Вирта выбросило из портала спустя секунду, после того как он исчез в картине. Стало очевидно, что замок в скале, скорее всего, находится во Внешнем мире и спрятан Отводящими чарами точно так же, как и школа с неупокоенными духами в Симферополе.

Чтобы застраховаться от любых неприятностей, Вирт решил подойти к делу со всей серьезностью. По этой причине предложение Милы телепортировать их к Транспространственному посольству, выйти во Внешний мир, найти уединенную полянку на Демерджи и воспользоваться порталом было отклонено им без колебаний. Вместо этого в ближайший выходной день Вирт, Мила и Ромка совершили очередную поездку в Симферополь.

Остановились они в той же гостинице, в которой ночевали после своего визита в Дуат. Тогда Мила не пыталась запоминать, но сейчас ей показалось, что даже номер был тот же, что и в прошлый раз. Ромке было поручено охранять Портал Темперы и ждать их возвращения. Чтобы как-то развлечь Лапшина, Вирт заказал ему две коробки пиццы с грибами и сообщил, что в номере есть телевизор. Правда, сам Лапшин воспринял заботу Вирта как бессовестную иронию, о чем не преминул сообщить с хмурым видом. Напоследок Вирт сказал, что номер оплачен до вечера, поэтому если они не вернутся в срок, Ромке придется забрать портал и уйти.

— Если вы не вернетесь через сутки, я войду в портал, — твердо пообещал Лапшин, когда Мила и Вирт уже стояли перед картиной наготове.

— Не делай глупостей, господин умник, — сказал ему Вирт. — Если мы не вернемся через сутки, ты будешь единственным, кто знает, где нас искать.

— И что же я должен буду делать, по-твоему? — хмуро спросил Лапшин. — Бежать и рассказывать всем, что вы пропали? Мы вроде бы давно договорились не привлекать внимания к нашим поискам.

— Гурий, — сказала Мила, глядя на друга. — Если мы не вернемся, иди к Гурию вместе с этим порталом. Расскажи ему все.

Лапшин склонил голову набок.

— Не боишься, что ему это не понравится?

Мила вздохнула.

— Конечно, ему это не понравится. И больше всего он будет расстроен, что я не попросила его о помощи. Но после того, как он целые восемь месяцев пролежал без сознания только потому, что Многолику нужно было добраться до моей Метки, я не хочу его вмешивать.

— И все равно предлагаешь мне идти к нему? — уточнил Ромка.

Мила помялась.

— Если мы попадем в переделку и не справимся своими силами… — Она глянула на Вирта, теперь уже чувствуя себя виноватой в том, что втянула в свои дела его. — Гурий — один из лучших боевых магов Троллинбурга. Он поможет. — Она тотчас вскинула подбородок и, словно убеждая себя, кивнула. — Но я надеюсь, что его помощь не понадобится.

— Однако, — произнес рядом Вирт, — на тот случай, если мы все-таки скоро вернемся, оставь нам хотя бы по кусочку пиццы, господин умник. Мы наверняка проголодаемся.

Ромка многозначительно хмыкнул.

— Спасибо, что предупредил. Теперь постараюсь съесть все, до последней крошки.

— Полагаю, чтобы не остаться сегодня голодными, нам лучше вернуться как можно скорее, — заметил Вирт.

— Да уж, — проворчал Ромка, — сделайте одолжение, не заставляйте себя ждать.

Наблюдая их пикировку, Мила вдруг от души рассмеялась.

— Если бы вам когда-нибудь пришлось встретиться в суде по разные стороны баррикад, вы бы заговорили друг друга до смерти.

Вирт качнул головой и не сдержал улыбки, а Ромка возмущенно скрестил руки на груди и приказал:

— Идите уже!

Мила с Виртом переглянулись. Ромка был прав. Белка создала Портал Темперы, чтобы они смогли узнать, какие тайны скрывает замок в скале, поэтому, чем раньше они туда отправятся, тем скорее достигнут своей цели.

Одновременно протянув руки к картине, они с Виртом дотронулись до холста. Пальцы коснулись нарисованного маслом каменного замка, и Мила почувствовала, как ее словно подбрасывает невидимый воздушный поток. Но не успела она до конца осознать, что гостиничная комната вокруг нее словно стерлась невидимым ластиком, как уже стояла посреди залитого солнцем горного ущелья.

* * *

В первый момент ущелье показалось ей просто громадным — в несколько раз больше того, которое она видела в Мемории. Но почти сразу же Мила поняла, что ощущение непривычного простора возникало из-за того, что вытесанные ветрами скалы и покатые голые склоны, на которых лишь кое-где островками разбросало купы деревьев и кустарников, сейчас купались в ярком солнечном сиянии. Был полдень — солнце стояло в зените.

Она повернула голову и невольно задержала дыхание: прямо перед ней нависала угрожающей тяжестью скала, а из нее вырастали башни и террасы — угнездившийся в скале замок. Ко входу поднималась лестница из сотни ступеней.

— Это оно, — шепотом произнесла Мила, — то самое место.

— Вне всяких сомнений, — раздался рядом голос Вирта.

Глянув выше, Мила ахнула. В Мемории, помещенной в портрет Арнальдо де Вилановы, была ночь, теперь же, при свете дня, им открылось все великолепие скального замка. В огромной, нависающей над входом глыбе, прямо в камне было вытесано изображение гигантского дракона. От его длинного извивающегося хвоста летели брызги. О его бока бились пенистые волны. Его пасть с огромными острыми зубами была распахнута, и в нее потоком лилась вода. Казалось, что исполинское чудовище пытается выпить море.

— Вирт, как ты думаешь, где мы сейчас? — не в силах отвести взгляд от пугающего великолепия, спросила Мила. — Неужели это место находится в Крыму?

— Возможно, — ответил он. — Правда, с таким же успехом мы сейчас можем быть и в другом месте. Однако, судя по расположению солнца, одно могу сказать определенно — мы остались в том же часовом поясе. Так что можно предположить, что это все-таки Крым.

— Ромка был прав, — сказала Мила. — На этом замке наверняка лежат Отводящие чары, и видеть его могут только маги. По-другому не объяснишь, почему об этом замке людям во Внешнем мире ничего не известно.

Внезапно на них налетел сильный порыв ветра, взметнув в воздух длинные волосы Милы и разметав в стороны бортики пальто Вирта. Несмотря на солнечную погоду, ветер был холодный и пронизывающий.

— До чего же я ненавижу эту обманчивую крымскую погоду, — недовольным тоном произнес Вирт, застегивая пальто на все пуговицы. — Больше можешь не сомневаться, мы точно в Крыму.

Мила только улыбнулась его ворчанию, когда они вдвоем медленно стали подниматься по лестнице.

— По всей видимости, этот древний замок заброшен, — сказал на ходу Вирт. — Если верить воспоминанию нашего фальшивого учителя химии, то наследники этого замка старались как можно реже бывать здесь, полагая, что преследователи их рода в первую очередь будут искать их здесь.

— То есть ты думаешь, нам здесь ничего не угрожает? — спросила Мила.

— Этого я не говорил, — заметил Вирт. — Если замок необитаем, это еще не значит, что в нем безопасно.

— Да, ты прав, — вздохнула Мила.

Она невольно вспомнила, как несколько лет назад они с Ромкой проникли в Проклятый замок князей Ворантов. Он был полон смертоносных ловушек. Вполне возможно, что здесь их подстерегали не меньшие опасности.

Поднявшись по лестнице, они остановились у ворот — металлические створки держались на громоздких петлях, словно впаянных прямо в скалу. Ворота украшал выкованный в металле толстый круг, в котором, присмотревшись, Мила узнала изображение уробороса. Кусающий себя за хвост змей будто бы соединял обе половинки ворот.

Вирт вскинул руку, и с кончиков его пальцев на ворота пролилась волна желтого света. Тяжелый металлический засов тотчас отодвинулся, и одна из створок со скрипом подалась вперед, пропуская гостей в замок.

Здесь не было просторных парадных, лишь узкие каменные коридоры — Мила помнила это из Мемории, а сейчас могла убедиться воочию. Их с Виртом шаги отдавались гулким эхом. Почти сразу же Мила зажгла свет своего карбункула, но темнота каменных ходов все равно давила на них со всех сторон. Помня, что вдоль стен здесь раньше были развешены факелы, Мила сказала об этом Вирту. Однако ни его магия, ни все подходящие заклинания, которые она вспомнила, не смогли заставить факелы загореться, поэтому Вирт пустил вперед волну желтого света, который теперь освещал им путь, — казалось, он просачивается прямо из каменного пола и стен.

В Мемории, заключенной в портрете Арнальдо де Вилановы, Мила была много раз, поэтому хорошо помнила дорогу к двери с изображением паука. В своих мыслях она сотни раз ходила этими коридорами и сейчас, казалось, могла бы пройти весь путь с закрытыми глазами, не перепутав ни одного поворота. Когда оставалось повернуть за угол в последний раз, Мила услышала громкие удары, отдающиеся у нее в висках. Этот звук шел откуда-то изнутри нее самой, поэтому она списала его на волнение.

«Кажется, нам все-таки повезло, и здесь нет никаких ловушек», — сказала себе Мила, чтобы как-то успокоиться.

Однако дверь с пауком на двери была уже близко, а там…

«Эта комната показывает страшные сны. Если ты их увидишь — сойдешь с ума».

Об этом она не забывала ни на миг.

— Мила, — негромко произнес Вирт.

— Вижу, — отозвалась она.

В желтом эльфийском сиянии, которым слабо светились каменные стены, нужную им дверь они увидели на расстоянии. Их шаги разрозненно отскакивали эхом от стен и потолка. Звук ударов в висках Милы все нарастал, пока она не поняла, что слышит биение собственного сердца.

«Вот она, та самая дверь, — пронеслось у нее в голове. — Паук. Родовой знак Многолика. Его тотем. Что там? Что за этой дверью?»

Наконец они остановились. Прямо перед ними, в глубокой каменной нише была низкая деревянная дверь, на которой огнем был выжжен паук. Черный и огромный, на миг он показался Миле живым. Она ни на секунду не удивилась бы, если бы прямо сейчас он бросился на них. Непроизвольно Мила сделала шаг назад, и почти одновременно Вирт, выбросив руку вперед, произнес «Апертус». Дверь дрогнула и со скрипом отворилась. Вирт первым переступил порог, и Мила последовала за ним.

Они очутились в небольшой комнате с высоким каменным сводом и зарешеченным окошком, которое было вырезано прямо в камне очень высоко, так что человеку до него было никак не дотянуться. Сквозь окошко били косые солнечные лучи, которые вонзались прямо в каменный пол.

Комната была пуста. Под их ногами ковром стелился толстый слой пыли и грязи. От металлических прутьев окна по камню вниз тянулись ржавые потеки. Судя по всему, сюда уже давным-давно никто не заходил. Мила пока что не замечала здесь ничего такого, что могло бы как-то объяснить слова того безликого человека из Мемории. Страшные сны, увидев которые, можно сойти с ума? Мила озадаченно хмыкнула — по ее мнению, это была просто пустая комната, хотя…

Прислушавшись к своим ощущениям, она осознала, что стены этой комнаты словно давят на нее, угрожая обрушиться и навсегда заключить ее в свои каменные объятья.

— Вирт, — позвала Мила, оборачиваясь.

Ей хватило мгновения, чтобы заметить, как побледнел Вирт. Она уже видела его таким, когда они вошли в школу с неупокоенными духами.

— Что? — стремительно спросила Мила. — Что ты чувствуешь, Вирт? Снова страх?

— Страх, отчаяние, горе… ярость. — Вирт замолчал, словно ему было трудно говорить, но через паузу приглушенным голосом добавил: — Всепоглощающая ярость.

Он тряхнул головой, как будто пытался отогнать от себя чужие эмоции.

— Сильнее, чем в школе? — спросила Мила.

Вирт глубоко вздохнул — краски постепенно возвращались на его лицо.

— По-другому, — ответил он. — Там эмоции вспыхивали хаотично, и они исходили от неупокоенных духов, а здесь…

Повернув голову сначала в одну, потом в другую сторону, словно прислушиваясь то ли к звукам, доступным только его слуху, то ли к собственным ощущениям, Вирт озадаченно хмыкнул.

— Здесь нет никого, — сказал он. — Ни духов, ни привидений, ни людей. Этот замок пуст, здесь только мы с тобой, но…

Хмурясь, он снова огляделся.

— Все, что я здесь ощущаю, исходит от стен этой комнаты. — Его взгляд на миг стал рассредоточенным. — И кажется, что у всех этих эмоций… есть цель.

— Как это? — растерялась Мила.

Вирт помолчал, не зная, как облечь свои ощущения в слова, потом сказал:

— Сильнее всего я ощущаю ярость. — Он поднял глаза на Милу. — И это целенаправленная ярость.

Мила какое-то время смотрела на него, пытаясь представить то, о чем он говорил. Потом посмотрела вокруг. Эмоции исходят от стен? Она медленно направилась к ближайшей стене.

— У меня такое ощущение, что ярость, которой пропитана эта комната, родилась из страха, — на ходу слушала она Вирта, — из отчаяния, из боли, которую невозможно вынести… Мила, стой!

Она слышала оклик Вирта, но было поздно — ее пальцы уже коснулись каменной стены, и почти сразу же Мила словно упала в преисподнюю.

Ее закружило в потоках красной как кровь жижи. Вспышками перед глазами загоралось ослепляющее пламя. Чьи-то жуткие глаза глянули на нее безумным взглядом. Раздался звон бьющегося стекла. Снова вспыхнул огонь…

Тяжело дыша от охватившей ее паники, уже мгновение спустя Мила обнаружила, что ад, который, казалось, едва не поглотил ее только что, исчез. Теперь она стояла на берегу реки. Светило солнце, разбрасывая по траве свои блики, словно драгоценные камни. В зарослях деревьев на другом берегу пели птицы. Покачивались купающиеся в реке ветви растущей вблизи ивы.

Оглядевшись, шагах в двадцати от себя Мила увидела возле реки детей — двух совершенно одинаковых черноволосых мальчиков. Один сидел на берегу, у кромки воды, подтянув колени к груди и обняв их руками. Другой лежал рядом на спине, закинув руки за голову.

— Мамка будет браниться, если к ужину опоздаем, — сказал первый близнец.

— Ну и пусть, — угрюмо отозвался второй.

Его черные глаза смотрели в вечернее небо необузданным взглядом. Казалось, этот взгляд, словно острое лезвие, вспарывает густо-синее небесное полотно.

— А отец наверняка поколотит, — добавил первый.

— И пусть, — упрямо и жестко повторил второй, нахмурив черные брови.

Первый близнец тяжело вздохнул.

— Тебе легко говорить, — сказал он. — Мне от отца всегда больше достается. Тебя он боится.

Выражение лица второго изменилось: брови чуть заметно вытянулись, взгляд стал виноватым. Мальчик оторвал спину от земли и посмотрел на брата решительным взглядом.

— Я ему больше не позволю тебя бить, Тихой, — заявил он.

— Да как же ты ему не позволишь? — безропотно пожал плечами тот.

Черные глаза его брата гневно сузились.

— Если он тебя еще раз тронет… — дрожащим от ярости голосом произнес он и на миг запнулся, но, тотчас отбросив все сомнения, решительно добавил: — Я его убью.

Тихой испуганно посмотрел на него и тихо прошептал:

— Лукой…

Тот лишь сузил глаза еще сильнее и упрямо сжал рот.

— Так и сделаю, клянусь, — твердо пообещал он.

В этот момент перед глазами Милы резко потемнело, и ее снова подхватил кроваво-алый водоворот. Стремительным калейдоскопом сменяли друг друга смутные образы, которые Мила не успевала разобрать. Уши вспорол дикий вопль, и вот уже перед ней тонущая в сумраке комната, стол, две скамьи, на которых друг напротив друга сидят знакомые черноволосые близнецы. Возле стола стоит женщина в длинном платье и переднике. Она уже не молода, но даже морщины не портят ее красивого лица. Наложив из стоящего перед ней казана в миску жидкой каши, она поставила ее перед одним из братьев.

— Не перечь отцу, — строго произнесла женщина, с хмурым видом поставив еще одну миску перед вторым сыном. — Не гляди на него так своими глазищами дикими. Сладу с тобой нет. Как только на свет появился — мучения от тебя одни. За то и имя свое получил, что мать из-за тебя слезы проливала, как от лука репчатого. Вот брат твой не чета тебе — тихий был, хлопот никаких не доставлял. Но теперь и он от рук отбился — все за тобой повторяет.

Мила только повернула голову, чтобы осмотреться и понять, где находится, как ее вновь затянуло в алый водоворот. На миг в кровавом мареве возникли страшные глаза, потом вспыхнуло пламя, и… Ее снова выбросило из кошмарных сновидений в явь.

Кажется, это была та же комната, но другое время. В этот раз Миле удалось оглядеться получше: темная изба, маленькие квадратные окна, тихий плач младенца. Повернувшись, она увидела рослого мужчину в залатанной одежде. Густая темная борода и горящие гневом черные глаза придавали ему вид пугающий и даже зловещий. Он вдруг вскинул руку и со всего размаха ударил. Темноволосый мальчик, в котором Мила тотчас узнала одного из близнецов, глухо вскрикнув, упал на пол.

— Это всё вы! — гаркнул мужчина. — Вы двое! Колдовство ваше! Накликали беду? Или нарочно наворожили? Все пропало! Весь урожай град попортил!

Он схватил мальчика за грудки, одним резким движением поднял в воздух и снова со всей силы ударил, так что тот с грохотом полетел на пол. Лежа ничком, он едва слышно стонал.

— Град?!! Летом?!! — неукротимо взревел мужчина. — Наколдовали с братом, паршивцы! Нечистая сила вас в чреве матери вашей принесла в эту семью!

Черноглазый бородач с исказившимся от ярости лицом шагнул к мальчику. Тот, поджав под себя ноги, отчаянно закрыл голову руками, но следующего удара не последовало. Детская исцарапанная ладонь на полпути остановила жилистую волосатую руку, ухватив ее за кисть.

— Не тронь. Не смей.

Второй близнец появился внезапно, словно вырос из-под земли. Его глаза, такие же черные и неистовые, как у мужчины, сверкали тем же испепеляющим диким гневом. Он не кричал, как мужчина, но в его тихом голосе звучала неприкрытая угроза.

— Ах ты!.. — процедил сквозь зубы бородач; его лицо потемнело. — Руку на отца?..

— Не смей бить брата, — не дрогнул мальчик и, сузив черные глаза, с холодной яростью прошипел: — Убью.

Но предупреждение возымело обратное действие. С перекошенным от бешенства ртом мужчина схватил сына за грудки и, подняв над полом, швырнул в сторону.

— Щенок!!!

Он тотчас шагнул к первому близнецу и уже занес ногу для удара, когда раздался полный ярости крик его брата.

— НЕ ТРОГАЙ ЕГО! НЕ ТРОГАЙ!

По избе вдруг пронесся порыв ветра. Задрожали стол и скамьи у стены. Младенец в углу комнаты заплакал громче. С улицы в комнату со взволнованным лицом вбежала уже знакомая Миле женщина и в тот же миг была опрокинута на пол невидимой силой.

— НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ!!! — орал мальчик; стоя на четвереньках, он был похож на обезумевшее от ярости животное.

Со стола срывалась глиняная посуда и, падая на пол, разбивалась вдребезги. Дрожали стены. Кричала женщина, прикрывая голову руками. Орал младенец.

— Прекрати, гаденыш! — Бородач шагнул к мальчику, словно хотел ударить его, но сорвавшаяся с крюка связка чеснока хлестнула его по лицу, вынудив остановиться.

Мила заметила, как на пороге возникли двое молодых ребят. Судя по внешнему сходству, они были старшими сыновьями чернобородого мужчины. Один из них бросился на помощь отцу, но, не успел он сделать и двух шагов, как со стоном уже корчился на полу, словно кто-то невидимый ударил его в живот.

Раздался лязг металла, и в воздух взметнулась отлетевшая от печи большая кочерга. В черных глазах мужчины впервые промелькнул испуг.

— УМРИ! УМРИ! УМРИ-И-И!!! — бешено сверкая глазами, крикнул ему второй близнец, и тотчас толстый железный прут полетел прямо в его отца.

Раздался крик «Лукой, не надо!», и снова все исчезло в водовороте смутных образов: потоки красной жижи, страшные глаза в темноте, огонь. Нечеловеческий вопль пронзил все существо Милы, и наплыв странных видений рассеялся, открыв ее глазам новую картину.

В темном погребе откуда-то сверху пробивались тонкие полоски света. Из угла доносилось чье-то слабое дыхание. Присмотревшись, Мила поняла, что видит перед собой близнецов. Они тесно жались друг к другу, стуча зубами то ли от холода, то ли от страха, и невозможно было понять, кто из них двоих отчаянно цепляется за другого. Казалось, что это единое существо, сплетенное из двух худых детских тел.

Вдруг послышался скрип половиц и лязгнул металл. Откинулась крышка люка, и вверху возник квадрат света. Вниз по лестнице спустились двое старших сыновей хозяина дома. В руках у обоих были вилы, которые они тотчас наставили на сжавшихся в углу погреба детей. Один из близнецов повернул лицо и глянул на старших братьев полным ярости взглядом.

— Не дури, — сказал ему старший. — Надумаете колдовать — обоих вилами проткну. Отец наказал вас привести. Вылезайте из погреба.

— Лукой, не надо, — шепотом попросил тот из близнецов, который до сих пор не поднял глаз. — Давай сделаем, как они велят.

Близнецы первыми стали подниматься вверх по лестнице, а за ними — их старшие братья.

Мила смотрела им вслед, когда ее глаза вдруг накрыло беспросветной тьмой, а в следующий миг ее выбросило прямо на пол комнаты скального замка.

Первые несколько мгновений она сидела, не шевелясь, и удивленно смотрела на каменную стену. Потом, словно очнувшись, встала на ноги. Рядом кто-то охнул. Резко обернувшись, Мила увидела поднимающегося с колен Вирта. Он придерживал себя одной рукой под локоть, словно больно ударился. Похоже, только что он побывал там же, где и Мила.

— Что это было, Вирт? — спросила ошеломленная она. — Ты видел?

Он кивнул, потирая локоть, и окинул стены задумчивым взглядом.

— Странно… Похоже, вся эта комната была превращена кем-то в Меморию. Эти стены — вместилище чьих-то воспоминаний. Судя по всему, они принадлежат кому-то из близнецов.

— Лукой, — задумчиво произнесла Мила, вспомнив, как один из близнецов у реки назвал другого этим именем, и нахмурилась. — Ведь не может быть, чтобы… Это не Многолик — выглядит так, как будто все это происходило очень-очень давно. Это не может быть он, значит…

— Ученик Славянина, — закончил вместо нее Вирт. — Шестой адепт, основатель рода Ворантов — должно быть, это он.

Мила окинула взглядом комнату и почувствовала легкое головокружение — похоже, такой марш-бросок по чужим воспоминаниям изнурял ее.

— У него был брат-близнец, — произнесла она, решительно отгоняя от себя внезапный приступ слабости. — У основателя рода Ворантов был брат-близнец. Почему Константин Фуна не рассказал нам?

— Возможно, — отозвался Вирт, — потому что он не знал о нем. Я сомневаюсь, что Фуна стал бы утаивать что-то от Тераса Квита, учитывая, что предложенный Терасом обмен был выгодным в большей степени именно для Фуны. А нам он рассказал в точности то же, что и Терасу.

— Ты уверен в этом? — спросила Мила.

— Он не обманывал, — сказал Вирт. — Я бы почувствовал ложь.

— Подожди! — внезапно вскинулась Мила. — Если ты видел те же воспоминания, что и я, если эти стены — Мемория и мы оба побывали в ней, то почему тогда… — Мила удивленно моргнула. — Я тебя там не видела, Вирт.

Он кивнул.

— А я не видел тебя.

Скользнув задумчивым взглядом вдоль стен, Вирт произнес, словно обращался в этот момент не к Миле, а просто говорил вслух с самим собой:

— Я впервые встречаю такую Меморию. Она создана как будто с нарушением всех законов сохранения памяток или даже… Такое чувство, что тот, кто ее создавал, вообще не имел представления об этих законах… Но в то же время… это самая грандиозная Мемория из всех, что мне приходилось видеть.

Взгляд Милы прошелся по каменной стене, остановился на зарешеченном окне, через которое в это обжитое тенями место заглядывало ярко-голубое небо, и переместился дальше.

— Воспоминания того, кто основал род Ворантов, — пробормотала себе под нос Мила. — Воспоминания шестого адепта… Я хочу узнать больше!

Она решительно двинулась в сторону противоположной стены, но, не успев сделать и трех шагов, вынуждена была остановиться.

— Постой, — сказал Вирт, ухватив ее за руку. — Эта Мемория непредсказуема, туда не стоит заходить в одиночку.

— Тогда давай вместе, — едва сдерживая нетерпение, сказала ему Мила.

Вирт лишь вздохнул, смиряясь с ее настроем, и, едва заметно улыбнувшись, кивнул.

Приблизившись к стене с другой стороны комнаты, они дотронулись до нее одновременно — водоворот кровавого цвета закружил Милу, и она поняла, что рука Вирта больше не держит ее руку. В уши хлынул поток звуков: крик, кашляющий смех, звон бьющегося стекла. Перед глазами ярко вспыхнуло пламя и погасло. В тот же миг исчез и алый водоворот.

Милу сильно встряхнуло. Оглядевшись, она обнаружила, что находится в повозке. Вокруг нее раскинулись степь и черная ночь. Лишь вдали виднелись смутные очертания гор, а над головой сияли серебряной россыпью созвездия.

Повозку шатало из стороны в сторону. Треск и шорох колес в тишине ночи казался неестественно громким. Мила даже не удивилась, когда увидела на дне повозки сидящих поверх соломы и рваной мешковины черноволосых близнецов. Переведя взгляд в сторону, она заметила девочку в грязной бесформенной одежде и с растрепанными длинными волосами.

— Сказать, куда нас везут? — спросила у близнецов девочка. — Слыхали о замке в скале?

Она говорила нарочито оживленным тоном, и Мила поняла, что девочка храбрится, изо всех сил стараясь показать, что ей совсем не страшно. Один из близнецов покачал головой.

— Там живет колдун, — произнесла девочка. — Он крадет детей.

— Нас никто не крал, — угрюмо возразил второй близнец. — Нас папка с мамкой продали.

— А зачем колдун крадет детей? — спросил у девочки его брат.

— Говорят, он их ест, — отозвалась девочка. — Но, может, брешут. Другие говорят, что колдун отдает детей черту, и черт за это продляет ему жизнь. Говорят, колдун такой старый, что давно должен был помереть. А он все живет.

Мила заметила, как глаза одного из близнецов наполнились ужасом, но в тот же миг его лицо исчезло. Вокруг нее снова плескались багряные реки, и чьи-то руки тянулись к ней, омываемые красной жижей, словно кровью. И на этот раз страшные видения исчезли внезапно, а глазам Милы предстал скальный замок, окутанный покровом ночи.

К повозке, стоящей у подножия лестницы, по ступеням спускался настоящий великан — Мила могла бы поклясться, что этот человек был в два раза выше нее. Его тело и лицо скрывала темная одежда и капюшон. Когда он приблизился, из-за его широкой спины вышел согбенный старик и, завидев детей, улыбнулся жутковатой беззубой улыбкой. Великан тем временем, не говоря ни слова, одной рукой схватил девочку, которая была ближе к нему, чем близнецы, и поднял над землей.

— Отпусти! — визжала девочка. — Слышишь, чудище?! Отпусти!

— Какая шумная, — шепелявя, произнес старик. — Токмо не слышит он тебя, дитятко. Глухонемой он.

Великан тут же обернулся и, схватив близнецов по одному в каждую руку, выбросил их из повозки, словно мешки с мукой. Братья, поддерживая друг друга, поднялись на ноги. Мила видела, какими глазами они смотрят на замок. Их чувства, наверняка, не имели ничего общего с ее собственными ощущениями в тот момент, когда она увидела это место воочию. Она в тот момент была взбудоражена, ее переполняли нетерпение и желание как можно скорее узнать тайны комнаты с пауком на двери. Но чувства этих детей были совсем иными. Родной отец продал их человеку, о котором рассказывали леденящие кровь легенды. Беззащитные и брошенные на волю судьбы, близнецы смотрели на замок с ужасом.

Движением руки великан указал вперед, и дети молча стали подниматься вверх, словно они поняли его без слов. Наблюдая за их подъемом со стороны, Мила вдруг осознала — сейчас страх заменял этим детям слух. Ведомые страхом, они были способны распознавать смысл даже самых незначительных жестов.

Второй раз в этот день Мила шла темными коридорами замка в скале. Впереди почти весь проход заслоняла собой широкая спина глухонемого великана. Невидимые для нее, перед ним шли близнецы, девочка и старик. Гадая, куда ведут детей, Мила не сразу заметила, как великан остановился. Скрипнула дверь. Толкнув детей вперед, великан согнул спину, чтобы пройти под низкой притолокой. Мила последовала за ним.

Это помещение показалось Миле в несколько раз больше, чем комната за дверью с пауком. Здесь было три зарешеченных окна, и находились они так же высоко. Беглого взгляда Миле хватило, чтобы понять, что она очутилась в лаборатории алхимика. Печь, в которой пылало пламя, насыпанная возле печи горка угля, столы, заваленные старыми книгами, свитки, стоящие всюду тигли и деревянные ступки, реторты и мензурки, графитовый стол недалеко от печи, а посреди комнаты — начерченная прямо на каменном полу большая пентаграмма с непонятными знаками и символами.

Внезапно за одним из столов раздался какой-то шорох, а мгновение спустя из-за многочисленных книжных стопок вышел одетый в некое подобие церковной рясы человек: худой, серолицый, с длинной и желтой, как пшенная каша, бородой. Завидев визитеров, он какое-то время всматривался в лица детей угрюмым и черствым, как залежалый ломоть хлеба, взглядом.

— Мальцов заприте пока, — скрипучим голосом велел он, — а девчонку оставьте.

— Да, господин Заугра, — услужливо сказал шепелявый старик и, схватив девочку за длинные волосы, потащил к графитовому столу. Шлепая босыми ногами по каменному полу, девочка визжала то ли от боли, то ли от страха. Мила видела, как в ужасе оборачиваются на нее близнецы, уводимые великаном, но ее глаза уже заволокло красной пеленой.

Когда в очередной раз ее выбросило из алого водоворота, Мила обнаружила, что опять оказалась в лаборатории колдуна-алхимика. Увидев его возле печи, она подумала, что перед ней наверняка не кто иной, как хозяин замка в скале, ведь шепелявый старик назвал его господином. Мила повернула голову — в шаге от начерченной на полу пентаграммы стояли черноволосые близнецы. Она заметила, что один из них, нахмурив брови, пристально смотрит прямо перед собой. Проследив за его взглядом, Мила обнаружила, что в центре пентаграммы имелось углубление — желобок в форме круга. Оно было наполнено какой-то темно-красной жидкостью.

Догадка пронзила Милу изнутри: неужели этот желобок был наполнен кровью? Почему-то ей сразу вспомнилась растрепанная грязная девочка, которая очень старалась выглядеть храброй.

Колдун-алхимик тем временем подошел к братьям и, схватив обоих за волосы, жадным взглядом вцепился в лицо сначала одного, а потом другого. С безумным блеском в глазах он сказал:

— Знаете ли вы, что такое гомункул?

Близнецы даже не пытались вырваться, только смотрели на своего мучителя двумя одинаковыми парами черных глаз. Лишь их взгляды отличались: один был испуганным, другой — непокорным.

— Это то, что я пытаюсь создать, — продолжал колдун-алхимик скрипучим голосом. — Гомункул — искусственный человек. Уподобиться Создателю и сотворить человеческое тело — живое человеческое тело. Но, в отличие от человека, у гомункула нет души. И именно в этом его самая большая ценность.

Худые жилистые руки отпустили близнецов, при этом с силой толкнув их. Братья упали на пол, но тотчас поползли друг к другу.

— Создавая новые человеческие тела, — разговаривая, колдун-алхимик снял с огня тигель, от которого исходили серые испарения, — и перемещая в них свою душу, я смогу жить вечно!

Он поставил тигель на стол и вылил туда какую-то жидкость из стоящей рядом пробирки. Серый пар окрасился в темно-вишневый цвет.

— Ведь переместить свою душу в тело человека, уже обладающего собственной душой, невозможно — любая душа слишком крепко держится за свою телесную оболочку. А гомункулы внутри пустые — у них нет хозяина, нет души. Однако до сих пор все мои попытки терпели крах — гомункулы оказывались нежизнеспособными и слишком быстро умирали. Их тела даже не успевали сформироваться как нужно.

Одержимый взгляд серолицего остановился на близнецах.

— Что вы такое? Два совершенно одинаковых тела. Может быть, это дар Создателя? Может быть, у вас одна душа на двоих? А второе тело — лишь запасной сосуд?

Он шагнул к мальчикам, не отводя от них пристального взгляда.

— Вот только… кто из вас?

Один из близнецов подался вперед и заслонил собой брата, глядя на алхимика с неприкрытой враждебностью. В его черных глазах плескалась такая решимость, словно он готов был защищать своего близнеца любыми способами — кулаками, ногами, зубами. Но колдун, вместо того чтобы подойти еще ближе, остановился. На его сером лице промелькнула зловещая улыбка. Костлявые пальцы погладили желтую, как пшено, длинную бороду, и в тот же миг Мила ослепла. Темнота обволокла ее и выбросила на каменный пол освещенной солнцем комнаты.

Несколько секунд Мила водила глазами из стороны в сторону, ожидая увидеть очередное воспоминание, пока не поняла, что в этот раз она очутилась в реальности.

— Эта комната, — произнес рядом голос Вирта, — одна большая Мемория.

Мила повернула голову, чтобы наткнуться взглядом на протянутую руку. Вирт помог ей встать на ноги и продолжил:

— Но это хранилище памяток словно разбито на ячейки, и в каждой из них хранится несколько воспоминаний.

— Ты видел алхимика? — спросила Мила. — Великана и девочку?..

Вирт кивнул.

— Значит, в Мемории мы видим одно и то же, но почему-то не видим друг друга, — заключила Мила.

Вирт издал странный звук. Внутреннее чутье подсказывало Миле, что он потрясен.

— Рискну предположить, что эту Меморию создал близнец, которого звали Лукой, — сказал Вирт. — Судя по тому, что мы видели, он был наделен впечатляющим магическим потенциалом, однако…

Вирт замолчал, задумавшись о чем-то.

— Однако?.. — напомнила ему Мила.

Вирт глубоко вздохнул.

— Как маг он был абсолютно неграмотным, это очевидно. Выходит, что он превратил эту комнату в Меморию ненамеренно. Видимо, события, память о которых здесь запечатлена, потрясли его слишком сильно, и воспоминания о них каким-то образом сохранились в этих стенах. Иными словами, эта Мемория создана не магией, а силой эмоций.

Вирт кашлянул и нахмурился, словно что-то припоминая.

— Старый слуга назвал своего хозяина «господин Заугра», — задумчиво произнес он.

— Тебе это о чем-то говорит? — спросила Мила.

Вирт покачал головой.

— Нет, но если «Заугра» — имя хозяина этого замка, то по возвращении я могу попытаться узнать о нем больше.

Мила сделала глубокий вдох. Почему-то дышать было тяжело — чужие воспоминания теснили ей грудь.

— Что с ними случилось? — тихо прошептала она вслух, думая о близнецах. — Что произошло с ними дальше?

Мила прошлась вдоль стены и уже протянула руку, чтобы дотронуться до камня в другом месте, как вдруг вспомнила, о чем просил ее Вирт. Повернувшись, она обнаружила, что он уже стоит рядом. Обменявшись взглядами, они коснулись стены вместе.

Кровавый омут подхватил ее в тот же миг. В алой воронке хороводом кружили смутные образы, вспыхивало пламя, а в сознание врывался жуткий вопль. Что-то черное и бесформенное бросилось на Милу из красной жижи — она непроизвольно сжала веки и лишь спустя несколько секунд заставила себя открыть глаза.

В первый момент Мила подумала, что ничего не произошло — она стояла все в той же комнате за дверью с пауком. Но Мила быстро поняла свою ошибку. Когда они с Виртом пришли в замок, был полдень, а сейчас здесь стояла глубокая ночь — сквозь крошечное зарешеченное окно над головой она видела чернильно-черное полотно неба, опускающееся на скалы.

За ее спиной раздался какой-то звук, и Мила резко обернулась. Посреди комнаты она увидела одного из черноволосых близнецов. Он стоял, зажмурив глаза с такой силой, что все его лицо искривилось в мучительной гримасе. Внезапно ребенок резко выставил вперед руки, словно что-то выбрасывал. Секунду спустя он открыл глаза и осторожно огляделся. Его губы задрожали, а брови сошлись на переносице, образуя на лбу глубокую поперечную складку. Он был в отчаянии.

— Почему? — словно задыхаясь, прошептал мальчик.

Бросившись к двери, он, словно одержимый, принялся ощупывать ее руками. Потом двинулся вдоль стен, без конца трогая ладонями голый камень.

— Почему? Почему? Почему? — твердил он срывающимся голосом. — ПОЧЕМУ?!!

Ударив кулаками по стене, он прижался к ней лбом и снова зажмурил глаза. Со стороны Миле казалось, будто он пытается что-то сделать — его тело выглядело напряженным, а дыхание было тяжелым и частым, как у человека, который тянет в гору неподъемную ношу.

— Не выходит, — сквозь зубы прошептал мальчик; его кулаки разжались, а пальцы заскребли ногтями по стене, словно он хотел прорыть проход в камне. — Почему ничего не выходит?

Отпрянув от стены, он с недоверием посмотрел на растопыренные ладони. Во взгляде его черных наполненных слезами глаз отразилось вдруг столько лютой ненависти к собственному телу, словно в этот самый момент оно предавало его. И тут Милу словно озарило.

Этот ребенок пытался колдовать. Снова и снова он призывал свою силу, которая до сих пор всегда и неизменно была рядом с ним. Но в этот раз его дар молчал.

— Тихой, — ослабевшим голосом прошептал мальчик и осел на пол.

Его плечи поникли, а голова опустилась. Пряди черных волос скрыли от Милы его лицо, но по вздрагивающей сгорбленной спине она легко догадалась — он плакал.

— Тихой, — сквозь слезы и бесконечные всхлипывания повторял он. — Тихой… Тихой…

Вдруг откуда-то раздался противный старческий смех.

— Колдовать норовишь? — словно просочившись сквозь стены, прозвучал голос, в котором Мила тотчас опознала шепелявого старика.

Мальчик вскинул голову и завертел шеей, словно пытался понять, откуда этот голос исходит.

— Не выйдет у тебя ничего, — открыто глумился невидимый старик. — Пока ты заперт в этой комнатушке, ворожба твоя силы не имеет. В этом замке много таких комнат. Алхимики мастера запирать магию, а наш господин знатный алхимик.

Вскочив на ноги, ребенок бросился к двери и, приблизившись к ней, принялся безудержно колотить кулаками по крепко сбитым доскам.

— Тихой! Верните его! Верните мне моего брата! Верните!

За дверью снова раздался издевательский скрипучий смех.

— Так несут его уже, несут, — шепеляво протянул старик. — С чревом, наполненным ядовитой ртутью.

По растерянному лицу мальчика Мила видела, что он не понимает, о чем речь, но сама она похолодела от ужаса.

Почти сразу же открылась дверь и, заслонив собою весь дверной проем, в комнату вошел глухонемой великан в черном балахоне. За руки он тянул по полу второго близнеца. Безучастно бросив на пол тело мальчика, он вышел, и дверь за ним тотчас закрылась.

Первый близнец бросился к брату, упал возле него на колени и обхватил руками плечи лежащего без сознания мальчика.

— Тихой, — еле слышно позвал он; его голос был пронизан страхом. — Тихой… Тихой… Тихой!

— Бесполезно его звать, — вновь прошепелявил из-за двери глумливый голос. — Помер он. Или вот-вот помрет.

Держа своего брата на руках, мальчик вздрогнул. Его глаза расширились от ужаса. Он прерывистыми глотками втянул в себя воздух.

— Господин пожелал проверить, человек твой брат аль запасной сосуд для души, — вкрадчивым голосом поведал невидимый старик. — Издревле известно колдунам, что душа человеческая всегда отторгает другую душу — не ужиться им в одном теле. Посему влил он в твоего брата ртуть, кою алхимики величают душою первичной материи. Если бы его тело ее не отвергло, означало бы это, что он не что иное, как запасной сосуд для тебя. Но твой брат помирает. Выходит, есть у него душа.

Мила, едва дыша, наблюдала, как один из близнецов касается лица другого, словно пытаясь разбудить. Глаза склонившегося над братом мальчика были так широко раскрыты и совсем не мигали, что от этого зрелища становилось жутко.

— Не убивайся так, дитя, — произнес старик, но в голосе его не было ни намека на сочувствие. — Говорят, человеческая душа бессмертна.

Из-за двери в который раз послышался глумливый смех, и удаляющийся голос произнес:

— Но ведь не узнаешь, пока не помрешь.

Мила видела, как Тихой открыл глаза, и в тот же миг из глаз его брата потекли слезы.

— Это я виноват, — вздрагивая, прошептал Лукой. — Ведь это всегда был я. Только я один. Ты ведь даже… ничего такого не умеешь. Тебе… не надо было притворяться таким, как я. Тогда они тебя не трогали бы. Они бы… оставили тебя в покое.

Тихой на руках брата покачал головой, и тут же его лицо перекосило в ужасной гримасе, словно мальчик терпел невыносимую боль.

— Нет, — через силу произнес он. — Я всегда хотел быть таким же… как братик. Мы же… одинаковые. Мы… должны были быть… одинаковые. Я не… не хотел, чтобы кто-то подумал, что мы… разные. Я… не хотел, чтобы нас разлучили. Лу… Лукой, поклянись… поклянись, что мы… что мы всегда будем вместе. Всегда.

Когда Лукой ответил, на его глазах уже не было слез.

— Ты же мой младший брат — я никогда тебя не брошу. Мы всегда будем вместе. Всегда-всегда будем вместе. Клянусь.

Лукой огляделся, словно искал что-то. Потом встал, подошел к ближайшей стене и пошарил руками по полу. Когда он вернулся к брату, в руках у него был небольшой камешек. Растопырив пальцы левой руки, мальчик без колебаний резанул острым концом камня по ладони. Отложив камень, он принялся макать пальцы правой руки в кровь на ладони и рисовать что-то на полу, ползая вокруг брата на коленях.

Когда Лукой закончил, Мила увидела начерченный кровью самый обычный круг. Склонившись над Тихоем, он взял его руку и разрезал его ладонь поперек, так же, как только что разрезал свою — Тихой даже не охнул, словно уже не ощущал боли. Кровью брата Лукой нарисовал еще один круг внутри первого.

— Лукой, — слабым голосом позвал его брат. — Не хочу… умирать.

— Потерпи, Тихой, — в ответ сказал тот неожиданно холодным, словно омертвевшим голосом. — Еще немного… потерпи.

Лукой странно сгорбился, его позвоночник затрещал, словно косточки ломались одна за другой. Упершись обеими руками в пол, мальчик исступленно закричал, будто все его тело охватила невыносимая боль. Мила не сразу поняла, что происходит, но осознание было неизбежным — у нее на глазах с телом Лукоя происходила какая-то метаморфоза. Он изменялся.

Мила никогда еще не принимала законченную форму своего тотема, но знала, что подобные метаморфозы маги, в отличие от оборотней, способны совершать за мгновение — не только безболезненно, но даже неощутимо для собственного тела. Однако во что бы ни пытался превратиться сейчас старший из близнецов — это было мучительное и страшное превращение.

Кожа его чернела и покрывалась грубой щетиной. Ноги и руки ломались и вытягивались, превращаясь в лапы огромного насекомого, а из боков росли новые. Все тело целиком на глазах ошеломленной, едва дышащей Милы увеличивалось в размерах так стремительно, что в маленькой комнатушке внезапно стало очень тесно. А когда вместо двух черных глаз на Милу глянуло восемь, она оцепенела — перед ней был невероятных, неслыханных размеров паук.

«Не смотри», — сказала себе Мила; ее обуял ужас, который не в состоянии было развеять даже понимание, что все происходящее — не реальность, а лишь сохраненная в камне частица чужой памяти из давних лет.

— Не смотри, — повторила она вслух, но все равно не могла отвести взгляда от ожившего перед ней кошмара.

Она видела, как гигантский паук завис над младшим из близнецов. Сквозь приоткрытые веки мальчик без страха смотрел на чудовище. Дыхание его было таким слабым, словно каждый вздох стоил ему последних усилий.

— Лукой, — почти беззвучно произнес он, так что его голос скорее угадывался, чем по-настоящему был слышен; по щекам текли слезы. — Не хочу… умирать. Хочу… остаться с тобой. По… моги… мне…

Его руки тяжело оторвались от пола и медленно потянулись к нависающему над ним монстру, словно он хотел обнять это существо, в котором по-прежнему видел брата. И в этот самый момент чудовищных размеров коготь молниеносно вонзился в его тело.

Черные глаза ребенка широко раскрылись, а в груди что-то громко булькнуло. Его взгляд, устремленный вверх, на паука, словно не хотел отпускать его и одновременно молил о чем-то. Но вот руки мальчика ослабли и с громким стуком упали на пол. Его глаза закрылись, а голова накренилась.

Паук вытащил из безжизненного тела похожую на клешню конечность — с кончика когтя упала черная и густая, как смола, капля. Дальше все происходило словно в кошмарном сне, и Мила, не имея возможности сбежать, вынуждена была смотреть. Впервые она осознала самый большой недостаток памяток — их нельзя было покинуть по своей воле, пока не увидишь сохраненное воспоминание до самого конца.

Гигантский паук оплел паутиной все тело мальчика, будто бы спрятав его в плотный кокон. Внутрь проделанного в этом коконе отверстия с передних конечностей полилась струями желтая жидкость, после чего паук неподвижно замер, словно в ожидании. Борясь с омерзением, Мила не знала, сколько прошло времени, когда вдруг услышала звук — странную смесь свиста, шипения и чавканья. Приникнув к кокону, паук высасывал из него содержимое. Переборов внезапный приступ тошноты, Мила отвернулась, чтобы не видеть этого жуткого зрелища.

Она стояла, закрывая рот ладонью, и не ощущала течения времени, но ей показалось, что это длилось невыносимо долго. Когда звук прекратился, Мила заставила себя повернуть голову. На полу лежали пустые нити паутины. Ребенка, тело которого они опутывали, больше не было.

Мила вдруг ощутила неясный приступ тревоги. Не сразу осознав его причины, она растерялась, но хватило секунды, чтобы понять — паук исчез. Откуда-то сверху вдруг послышался тихий шорох. Мила машинально вскинула глаза и похолодела. Огромное чудовище сидело на потолке прямо над ее головой. Восемь мутных черных глаз, казалось, неотрывно следили за ней. Мила невольно попятилась, и почти в то же мгновение у нее за спиной раздался звук отодвигаемого дверного засова.

Услышав звук скрипнувшей на петлях тяжелой двери, Мила едва успела повернуться, как прямо сквозь нее прошел человек. Она даже не задумалась над тем, что ничего в этот момент не ощутила. Глядя на худощавую спину, одетую в черное, похожее на рясу, одеяние, Мила узнала алхимика — хозяина замка в скале. Она слышала, как он озадаченно хмыкнул, глядя в центр комнаты, где в двух начерченных кровью кругах лежали скомканные нити паучьей пряжи. Он шагнул вперед, словно намереваясь рассмотреть их поближе, и… Именно в этот момент паук прыгнул. А секунду спустя и алхимика, и Милу накрыла темнота.

Последним, что слышала Мила, был душераздирающий человеческий вопль.

Не разбирая, где она находится и что происходит вокруг нее в эту самую секунду, Мила бросилась в ближайший угол и упала на колени. Ее вырвало прямо на каменный пол. Потом еще раз. И еще. Она почувствовала, как чьи-то руки схватили ее за талию и подняли с пола. Сквозь пелену слез, застилающих глаза, она узнала лицо Вирта.

— Куда ты меня… ведешь? — спросила Мила, когда он вывел ее из комнаты, крепко держа за руку.

— На свежий воздух, — коротко ответил Вирт. — Тебе надо проветриться.

Мила не стала спорить. После того, что она сейчас увидела, ей больше не хотелось впускать в себя чужие, страшные и уродливые воспоминания.

Когда они вышли из ворот скального замка на свет, Мила села прямо на каменные ступени. Вирт присел рядом, и ей в голову пришла совершенно неуместная в данный момент мысль, что так он испачкает свое желтое пальто.

— Дыши глубже, — посоветовал Вирт.

Мила покачала головой.

— Я уже в порядке, — заверила его она. — Вообще-то, обычно я тоже не такая впечатлительная, просто…

Не глядя на него, Мила услышала, как Вирт усмехнулся, видимо, догадавшись, что это был ее ответ на слова, сказанные им в школе с неупокоенными духами.

— Он поглотил своего брата… — до сих пор не в силах принять это, произнесла Мила. — За свою жизнь я видела много действительно страшных вещей, но… я никогда не видела ничего более омерзительного. Сожрать своего брата, это…

— Это не то, что он сделал, — неожиданно возразил Вирт.

Мила вздрогнула, не сразу осознав смысл его слов, и посмотрела на него в недоумении.

— Что значит — «не то»?

Вирт вздохнул.

— Он не ел своего брата, как ты подумала. Он…

— Не… — Мила тряхнула головой. — Тогда что это было?

— Он поглотил его душу, — неестественно спокойным голосом ответил Вирт.

Мила вытаращилась на него с ужасом.

— Как это — «душу»? Да как можно поглотить!..

— Можно, — перебил ее Вирт; он расстегнул верхнюю пуговицу своего пальто, словно воротник сдавливал ему горло. — Ритуал, соединяющий две души в одном теле, существует. Но то, что мы видели, похоже на этот ритуал только по сути. Проще говоря, Лукой все сделал… по наитию. Он явно не имел ни малейшего понятия о самом ритуале. Он смог сделать это за счет того, что принял свою тотемную форму… Не обычный паук — гигантский арахнид. Я знал, что существуют тотемы, способные изменять свои размеры, но никогда до сих пор не видел ничего подобного воочию.

— Я ничего не понимаю, Вирт. Душа его брата… слилась с его душой?

— Нет. Две души невозможно слить так, чтобы они растворились друг в друге, но их можно соединить, как… Наверное, это похоже на то, как соединены тела сиамских близнецов.

— Это возможно? Просто взять и соединить две разные души?

— В теории — да. Больше всего шансов соединить две души, когда речь идет о людях, очень близких духовно, или о кровных родственниках. И почти наверняка все удастся, если попытаться соединить души…

— Близнецов, — закончила за него Мила.

— Верно. Но этот ритуал не используют.

— Почему?

— Потому что душа человека вечна, и никто не знает, что после смерти тела будет с душами, которые соединены друг с другом навсегда.

Мила несколько секунд обдумывала ответ Вирта, глядя на него напряженным, немигающим взглядом, потом произнесла:

— Ты прав. Об этом даже подумать страшно. И все-таки… я не понимаю, как Лукою это удалось.

Вирт поднял голову, словно подставляя лицо под солнечные лучи, но ни один мускул на его лице при этом не расслабился.

— Этот мальчик был невероятно одаренным, — сказал он. — Ему хватило услышать рассуждения алхимика о душе и увидеть круг из крови в пентаграмме, чтобы провести ритуал, соединяющий две души в одном теле. Лукой обладал просто сверхъестественным чутьем мага.

— Объясни, — попросила Мила; она чувствовала, что еще чуть-чуть — и она запутается окончательно.

— Кровь брата, — начал Вирт, — послужила Лукою цепью, которой он удерживал его душу. Иными словами, поместив тело брата в круг, созданный его же кровью, Лукой словно посадил душу Тихоя на цепь. В таком магическом круге агония человека может длиться очень долго, но не бесконечно. Душа все равно освободится и покинет мир живых. Чтобы этого не случилось, Лукою нужно было найти для души брата другое тело. У него же было только свое собственное. Превратившись в гигантского арахнида, он поглотил тело брата все целиком, и душа Тихоя, временно привязанная к магическому кругу, а потому не способная уйти, приняла тело Лукоя как свое новое пристанище.

— А почему ты считаешь, что их души срослись? — спросила Мила.

— Потому что две души в одном теле ужиться не могут, ты ведь слышала, как об этом говорил алхимик. Одно тело — одна душа. Это закон, по которому живем в этом мире мы все. Две души в одном теле отторгают друг друга, и в конце концов та, что слабее, будет изгнана из тела. Но если две души станут целым…

— Как сиамские близнецы? — невольно вспомнила Мила сравнение Вирта.

— Да, — подтвердил он. — Они могут отличаться друг от друга и даже мыслить по-разному, но все равно они — целое.

— Значит, две души, которые стали целым, могут жить в одном теле?

— В теории, — снова уточнил Вирт, — могут. Потому что, с одной стороны, их двое, но при этом они все равно… одно.

Мила бросила взгляд на противоположную сторону ущелья. Обтесанные ветрами скалы купались в солнечном мареве. Много сотен лет назад, когда двух мальчиков-близнецов привезли в этот замок, эти скалы были так же неподвижны и равнодушны, как сейчас. По ущелью пронесся ветер — растущие на каменных склонах деревья и заросли кустарников пришли в движение, но вскоре затихли.

— Почему Лукой так мучительно превращался в паука? — спросила Мила у Вирта.

— Из-за особенностей той комнаты, по-видимому, — ответил он. — Скорее всего, стены комнаты создавали барьер, внутри которого магия не действует.

— Как клетки алхимиков? — уточнила Мила.

— Да. Но любой маг связан со своим наследственным тотемом узами более крепкими, чем магия, поэтому мальчик смог обернуться пауком.

— Я знаю об этом, — отозвалась Мила. — Мне когда-то удалось применить защитный прием тотем-оборотень в месте, где магия тоже не действовала.

Вирт кивнул.

— Если бы ма