Book: Брачные союзы Дома Романовых



Брачные союзы Дома Романовых

А. В. Манько

Брачные союзы Дома Романовых

Купить книгу "Брачные союзы Дома Романовых" Манько А.

От автора

Брачные союзы Дома Романовых

История Российского государства с момента образования и до начала XX века, в частности, убедительно свидетельствует, что важным инструментом внешней политики его правителей являлись браки с представителями правивших или владетельных домов европейских стран. Во Вводной главе речь идет о том, как некоторые Рюриковичи заключали браки с иностранными особами. В нее включены также малоизвестные сведения о поисках заморских невест для царя Михаила Федоровича – основоположника династии Романовых. В других одиннадцати главах книги тема о династических связях Российского Императорского Дома исследуется в контексте общей характеристики деятельности правителя в каждом историческом периоде. В трех главах из них рассматриваются морганатические браки Дома Романовых.

Великий Преобразователь России, первый император Петр I Алексеевич, укрепляя международный авторитет растущего государства, стремился к установлению близких связей своего царствующего дома с правящими династиями европейских стран, и в частности, с владетельными фамилиями германских земель. Великий преобразователь эту линию проводил целенаправленно и активно.

Свою идею русский монарх начал осуществлять с собственного сына Алексея: 11 октября 1711 года в саксонском городе Торгау состоялась свадьба царевича с немецкой принцессой Софией-Христиной-Шарлоттой Брауншвейг-Вольфенбюттельской, внучкой герцога Брауншвейгского. Свою старшую дочь, цесаревну Анну, Петр I отдал за герцога Карла-Фридриха Голштейн-Готторпского и намеревался сосватать младшую дочь, цесаревну Елизавету, за наследника французского престола. Племянница императора, дочь его старшего брата Иоанна царевна Анна, по инициативе Петра I была сосватана за герцога Курляндского Фридриха Вильгельма, племянника прусского короля.

Династия Романовых в прямом мужском поколении пресекалась со смертью Петра II, а в прямой женской линии – со смертью императрицы Елизаветы Петровны. Но фамилию Романовых носили Петр III, его жена Екатерина II, их сын Павел I и его потомки.

Новой генеалогической ветвью в династии Романовых явилось потомство императора Павла I, сына Екатерины Второй. От брака с принцессой Доротеей Вюртембергской, находившейся в родстве с прусским королем Фридрихом II, у него было десять детей. Достаточно отметить, что старшая дочь русского монарха Елена Павловна была замужем за принцем Мекленбург-Шверинским Фридрихом Людвигом; другая дочь Мария являлась супругой Карла Фридриха, великого герцога Саксен-Веймарского, а Екатерина – в первом браке супругой принца Гольштейн-Ольденбургского Георга и во втором – замужем за Вильгельмом I, королем Вюртембергским. Старший сын Александра III, последний российский император Николай II, был женат на дочери Людвига IV Гессен-Дармштадского.

За время своего существования Дом Романовых имел родственные связи с влиятельными династиями восьми европейских государств (Германия, Австро-Венгрия, Великобритания, Нидерланды, Греция, Швеция, Румыния, Черногория). Из названных стран наиболее тесными и исторически очень продолжительными были династические связи с представительными домами Германии.

По мере укрепления русского абсолютизма оформлялся статут Императорского Дома Романовых. В нем нашли отражение наиболее важные государственные аспекты общественно-политической жизни страны, в том числе и такие, как порядок престолонаследия, положение об императорской фамилии, о браках ее членов.

В самодержавной России, вплоть до царствования сына Екатерины II, не было никакого закона об императорской фамилии. Особым указом от 5 апреля 1797 года Павел I устранил ту неопределенность в наследовании престола, которая происходила из-за концепции Петра I, заменившей старые правовые традиции русского самодержавия воле монарха. Сын Екатерины Великой установил твердые принципы наследования российского престола агнатами – представителями мужской линии династии.

В соответствии с новым законоположением императорскую фамилию составляли: сам монарх, императрица (супруга), вдовствующая императрица (мать), наследник-цесаревич (чаще старший сын императора), великие князья (сыновья, дочери, внуки, правнуки и праправнуки царствующего или умершего монарха), а также князья императорской крови (лица дальнего родства). Весьма многочисленной была семья первого российского императора Петра Великого (две жены и дети от них, а также царица Прасковья со своими дочерьми и сестры самодержца). Однако при Николае I императорская семья уже насчитывала 28 человек, в конце XIX века – 46, а при последнем императоре Николае II – более 60 человек. Статья 82 раздела «Учреждение об Императорской фамилии» Свода Законов Российской империи гласила: «Все лица, происшедшие от Императорской Крови в законном, дозволенном царствующим Императором браке с лицом соответственного по происхождению достоинства, признаются Членами Императорского Дома».

В разделе «О гражданских правах Членов Императорского Дома» его первая часть была посвящена браку. Так, статья 139 утверждала, что «на брак каждого лица Императорского Дома необходимо соизволение царствующего Императора, и брак, без соизволения сего совершенный, законным не признается». В следующей статье говорилось: «По соизволению царствующего Императора, члены Императорского Дома могут вступать в брак как с особами православного исповедания, так и с иноверцами. Особо подчеркивалось, что дети, рожденные от брака, на который не было соизволения царствующего императора, не пользуются никакими преимуществами, Членам Императорского Дома принадлежащими».

Что касается расторжения брака членов Императорского Дома Романовых, то отмечалось, что он осуществляется «по положению Святейшего Синода, с утверждения Императора». Этому члену разрешалось «вступать в новый брачный союз, когда, по причинам расторжении брака предшествующего, сие непротивно правилам Церкви».

Согласно статье 188 Основных Законов Российской империи «лицо Императорской фамилии, вступившее в брачный союз с лицом, не имеющим соответствующего достоинства, то есть не принадлежащим ни к какому царствующему или владетельному Дому, не может сообщить оному прав, принадлежащих Членам Императорской фамилии». Как известно, родоначальник династии Романовых был женат дважды: на Марии Долгорукой и Евдокии Стрешневой, его сын Алексей Михайлович – на Марии Милославской и Наталье Нарышкиной, последний царь и первый император Петр I – на Евдокии Лопухиной и Екатерине Алексеевне.

Как видим, перечисленные выше лица принадлежали к родам, которые не занимали господствующего положения в государстве, уже давно утратив его. А жена Петра Алексеевича, Екатерина, вообще занимала низшее социальное положение.

Однако радикальное изменение происходит с вступлением на русский престол Петра III, представителя Гольштейн-Готторпского Дома. Именно с него начались браки с немецкими принцессами из царствовавших Домов немецких государств. Еще в царствование императрицы Елизаветы Петровны сын цесаревны Анны Петровны и Гольштейн-Готторпского герцога Карла-Фридриха Карл-Петр-Ульрих, ставший после принятия православия великим князем Петром Федоровичем, был женат на принцессе Ангальт-Цербстской. Павел I – в первый раз на принцессе Вюртембергской, Александр I – на принцессе Баденской, его брат, великий князь Константин Павлович, – в первый раз на принцессе Саксен-Зальфельд-Кобургской; Николай I – на принцессе Прусской; великий князь Михаил Павлович – на принцессе Вюртембергской.

Высочайшим Указом от 23 марта 1889 года членам Императорского Дома были запрещены браки с неравнородными лицами. Сила указа императора Александра III была несколько ослаблена Именным Указом Николая II от 11 августа 1911 года, который запрещал такие браки только великим князьям и великим княжнам, разрешив их в то же время для князей и княжон императорской крови.

Статья 188 отказывает жене и детям лица императорского Дома, вступившего в неравнородный брак, в возможности быть признанным членом Императорского Дома – главным образом для особы, с которой заключен морганатический брак [1], но при этом брак осуществлялся с соблюдением всех церковных и государственных законов, с разрешения царствующего государя, что и делалось в действительности.

Со времен Аристотеля верховная власть основывается на одном из трех вечных принципов: монархии, аристократии или демократии. Российское государство создавалось и развивалось столетиями на основе первого монархического принципа. Поэтому понятным является интерес в настоящее время к объективной истории династии Романовых, ее роли в судьбе России. Безусловно, восприятие забытых и неизвестных материалов, свободных от идеологической предвзятости, способствует восстановлению тех незримых нитей, которые соединяют нас, современников уходящего века, с прошлым, связывают поколения. Б. Пастернак очень метко назвал историческую литературу учетной книгой жизненных достижений. Именно в ней седое далекое и более близкое прошлое предстают перед нами во всем многообразии человеческих судеб. Исторические судьбы Российского государства преломлялись именно через деятельность личностей, находившихся на троне – царей, императоров и императриц. Самодержавная монархия наложила отпечаток на характер, национальные черты, особенности государственного устройства российского общества. На русском престоле за время правления династии Романовых находились и женщины: две правительницы (Софья Алексеевна и Анна Леопольдовна) и четыре императрицы-самодержицы (Екатерина I, Анна Иоанновна, Елизавета Петровна, Екатерина II Великая). Отметим при этом одну особенность: Екатерина I, Елизавета Петровна и Екатерина II взошли на российский трон путем дворцовых переворотов, осуществленных гвардией.

Каждый период, связанный со временем царствования представительниц Дома Романовых (последняя четверть XVII в. – вторая половина XVIII в.), – это огромный пласт исторической летописи, насыщенный важными событиями, которые часто определяли весь ход дальнейшего развития многонациональной державы. Эти события и сегодня дают пищу для серьезных размышлений. С позиций нынешнего столетия можно более пристально вглядеться в наше прошлое, рассмотреть роль женщины в государственном управлении. Деятельность царевны Софьи Алексеевны, старшей сестры Петра I, первой правительницы Русского государства из династии Романовых, рассматривается в первой главе «Петр I: у истоков династических связей Императорского Дома Романовых». Семилетнее правление Софьи Алексеевны, – насыщенное драматическими событиями, – во всех отношениях интересный и поучительный этап в истории России. И. Е. Забелин признает, что при обширном уме и разносторонних способностях царевна словно была рождена для верховной власти, имея все нужные для этого качества: смелость, энергию и предприимчивость, полное присутствие духа в сложнейшей политической ситуации, дар слова. И другие отечественные историки в своих исследованиях, несмотря на неоднозначную оценку ее государственной деятельности, характеризуют ее как редкую, исключительную натуру, которая силой ума, характера и таланта значительно возвышалась над своими современницами. У патриарха историографии Н. М. Карамзина были все основания назвать Софью Алексеевну одной из замечательнейших женщин России. Здесь важно отметить, что все мероприятия ее правительства в области внутренней и внешней политики предшествовали реформаторской деятельности Петра I на пути экономического развития и просвещения России в духе западноевропейской культуры, подготовили его радикальные преобразования.

В книге уделено много внимания рассмотрению жизни и деяний Екатерины I Алексеевны, Анны Иоанновны, Анны Леопольдовны, Елизаветы Петровны, показаны их отличительные качества как государственных деятелей, достоинства и просто человеческие слабости, малоизвестные факты их биографий.

Одна из глав книги посвящена времени царствования самой выдающейся из представительниц династии Романовых на престоле – Екатерины II Великой, которая, по мнению классика отечественной историографии В. О. Ключевского, «создала целую эпоху нашей истории». Личность этой императрицы, ее идеи и практическая деятельность относятся к одному из наиболее интересных этапов российской истории: к периоду преобразований во второй половине XVIII в., когда Россия вновь стала на путь европейского просвещения, достигла расцвета и могущества как одна из мировых держав. Екатерина II, обладавшая большим государственным умом, в своей деятельности превыше всего ставила благо и достоинство России. В 1791 году она писала Ф. М. Гриму о России следующее: «Это государство сделало для меня чрезвычайно много, и я думаю, что все мои собственные способности, неустанно направленные на его пользу, благо и высшие интересы, едва ли достаточны, чтобы я могла расплатиться с ним». В своих реформаторских начинаниях великая монархиня стремилась к созданию просвещенного общества на основе благоразумных законов, неограниченной самодержавной власти и надежной стабильности.

Важным элементом самодержавного правления в России являлся фаворитизм, который был характерен и для ряда европейских государств. У трона российских государей всегда толпились фавориты. В богатой летописи царедворцев – как деяния «птенцов» Петра I, «орлов» Екатерины II, других выдающихся государственных мужей во благо Отечества, так и выскочек, льстецов, в силу случайных обстоятельств или по чьей-то воле оказавшихся у кормила власти и использовавших ее лишь для собственного благополучия. Н. Г. Чернышевский писал, что «историческое значение каждого русского великого человека измеряется его заслугами родине, а его человеческое достоинство – силою его патриотизма». Это высказывание вполне применимо и к фаворитам.

Своими истоками отечественный фаворитизм уходит во времена Древней Руси и Московского царства, он связан с природой и особенностями русского абсолютизма. В карьере придворного фаворита главным было не его должность, а доверие монарха к нему, т. е. их личная близость. Для этой категории придворной элиты на первый план выходил фактор человеческой психологии. Хотя некоторых фаворитов и называли случайными людьми, но тем не менее их судьба зависела от личных вкусов царствовавших императоров и императриц. Другое дело, что льстецы и угодники умело использовали человеческие слабости монархов в корыстных целях. Речь идет в целом о социальной базе фаворитизма – русском дворянстве, с его идеологией, противоречивой природой, традициями. Кстати, великий Пушкин презирал фаворитизм, гордясь высокой нравственностью своих предков. В «Моей родословной» он писал:

Не торговал мой дед блинами,

Не ваксил царских сапогов,

Не пел с придворными дьячками,

В князья не прыгал из хохлов,

И не был беглым он солдатом,

Австрийских пудреных дружин:

Так мне ли быть аристократом?

Я, слава богу, мещанин.

Мой предок Рача мышцей бранной

Святому Невскому служил;

Его потомство гнев венчанный,

Иван IV пощадил…

Среди фаворитов были выдающиеся личности, такие как князь В. В. Голицын при правительнице Софье Алексеевны, И. И. Шувалов в царствование Елизаветы Петровны. В биографии российского фаворитизма, как характерного признака всесильной бюрократии в управлении империей, особое место занимает вторая половина XVIII столетия – время масштабной деятельности самодержицы Екатерины II. Именно в ее царствование, как и при Петре I, в наибольшей степени проявилась позитивная роль фаворитов-государственников в решении насущнейших проблем державы [2].

Большое внимание в предлагаемой работе уделено морганатическим бракам династии Романовых. Петр I, например, не был противником морганатического брака, но без признания его законом. Если учесть, что о неофициальном венчании Елизаветы Петровны с Алексеем Григорьевичем Разумовским были составлены документы, то это был первый морганатический брак в истории Российского Императорского Дома. Второй, но открытый, официальный морганатический брак заключил великий князь Константин Павлович с польской графиней Иоанной Грудзинской. Старшая дочь императора Николая I, Мария Николаевна, заключила тайный морганатический брак с герцогом Максимилианом Лейхтенбергским. Овдовев, великая княгиня вновь тайно обвенчалась с графом Строгановым. Общеизвестным является морганатический брак императора Александра II с княгиней Екатериной Долгорукой. Последним в истории правящей династии Романовых был морганатический брак великого князя Михаила Александровича с Натальей Брасовой.



В связи с морганатическими браками Романовых несомненный интерес представляет тот исторический факт, что с представителями династии Романовых связаны потомки великого русского поэта А. С. Пушкина. Речь идет о младшей дочери Наталье Александровне, в замужестве графине Меренберг, и ее детях.

За время своего существования Дом Романовых имел родственные связи с правящими и владетельными династиями восьми европейских государств (Германии, Австро-Венгрии, Великобритании, Нидерландов, Греции, Швеции, Румынии, Черногории). Из названных стран наиболее тесными и исторически очень продолжительными были династические отношения с представительными домами Германии.

Завершив свой скромный труд, автор надеется, что предлагаемая книга окажется полезной для каждого, кто интересуется отечественной историей. Еще Марк Тулий Цицерон утверждал: «Первая задача истории – воздерживаться от лжи, вторая – не утаивать правды, третья – не давать никакого повода заподозрить себя в пристрастии или предвзятости».

Но нельзя не согласиться и с мнением французского историка Марка Блока, который писал: «В самом деле, если даже считать, что история ни на что иное не пригодна, следовало бы все же сказать в ее защиту, что она увлекательна». Предлагая свою работу на суд читательской аудитории, надеюсь заслужить ее одобрение, полагая, что в книге есть одно достоинство – желание быть ближе к истине.

В своем исследовании автор опирался прежде всего на труды отечественных ученых-историков: С. М. Соловьева, В. О. Ключевского, Н. Г. Устрялова, Н. И. Костомарова, Я. К. Грота, А. Г. Брикнера, К. Валишевского, Н. К. Шильдера, С. Ф. Платонова, В. А. Бильбасова и других. «Лучшая служба, которую может сослужить вам книга, это не только сообщать истину, но заставлять задумываться над ней» – эти слова Эльберта Хаббарта применимы к произведениям указанных и многих других ученых, в том числе современных историков.

Кроме того, при написании книги были использованы архивные документы, исторические исследования, материалы, помещенные на страницах журналов «Русский архив», «Русский вестник», «Вестник Европы», «Сын Отечества», «Исторический вестник», «Русская старина», «Сборник русского исторического общества», «Киевская старина», «Труды и летописи общества истории и древности российских».

Хочу выразить свою искреннюю признательность всем тем, кто помогал в подготовке рукописи к изданию, и прежде всего сотрудникам Государственной публично-исторической библиотеки России, Российской государственной библиотеки, а также доктору исторических наук, профессору А. Ф. Смирнову и профессору Ю. А. Вьюнову.

Вводная глава Браки Рюриковичей с иностранными особами

Любезный читатель! Именно с этой главы начинается весьма длительное (и хотелось бы надеяться – увлекательное) путешествие по страницам истории, обозначенной в названии книги. В течение всего странствования сам автор будет давать необходимые пояснения, привлекая для убедительности прежде всего труды исследователей, воспоминания очевидцев описываемого времени. При освещении происходивших событий неизбежно приходилось делать, казалось бы, не всегда логические отступления, подробные характеристики исторических личностей. Но все это было подчинено одной цели – как можно обстоятельнее изложить избранную тему.

В политической биографии русских князей важное место занимали их брачные отношения с правящими династиями зарубежных стран и прежде всего с Византийской империей. Такие брачные союзы на межгосударственном уровне, безусловно, укрепляли международный авторитет Древней Руси.

На заре своей государственной жизни русы вступили на историческую арену язычниками и, естественно, не могли иметь тесных родственных связей с христианской Византией. Хотя можно отметить два брака с невестами из Византии: Ярополка Святославича и Владимира Святославича. После принятия христианства Киевской Русью началось сближение русской княжеской фамилии с греческой императорской. Киевские князья, кстати, внимательно следившие за политической жизнью Византии, где не было стабильности царской власти, не спешили жениться или отдавать своих дочерей замуж за принцев крови. Такая настороженность со стороны Киева наблюдалась до конца XI века. В следующем XII столетии, когда в Царьграде правила династия Комниных (1081-1185), основанная Алексеем I, сложились благоприятные условия для заключения браков двух правящих фамилий.

Между домом Владимира Мономаха и византийской династией установились интенсивные межгосударственные, торговые и культурные отношения.

Сам Владимир Мономах, мать которого являлась дочерью византийского императора Константина Мономаха, в первом браке был женат на гречанке, а во втором – на дочери английского короля Гарольда, принцессе Гите. Русские летописи засвидетельствовали, что сын Мономаха, Мстислав Владимирович, в 1122 году отдал свою дочь Добродею замуж за царевича Алексея, сына византийского императора Иоанна Комнина. Другой сын Владимира Мономаха – великий князь Юрий Долгорукий – первой женой имел дочь половецкого хана Аспы, а вторая его жена была дочерью византийского императора Иоанна Комнина. От второго брака и родился один из его сыновей – Всеволод Большое Гнездо.

Великий князь «всея Руси» Иван III Васильевич, при котором русские земли освободились от монголо-татарского ига, вначале был женат на Марье, дочери великого князя тверского. Но княгиня жила недолго и скончалась в 1467 году. Второй супругой великого князя стала Софья Палеолог.

В 1469 году к московскому правителю приехал грек Юрий с письмом от римского кардинала Виссариона, который и предложил Ивану Васильевичу руку византийской царевны Софьи Палеолог.

Царевна Палеолог была дочерью Фомы Палеолога, брата последнего византийского императора Константина, погибшего на стенах своей столицы в 1453 году при ее штурме османами. Фома Палеолог со своим семейством нашел убежище в Риме. Папа римский Павел II после смерти Фомы Палеолога принял под свое покровительство молодую царевну и был очень заинтересован в ее браке с московским князем. Папа видел в московском великом князе своего сильного союзника в борьбе против турок, уже вступивших своею тяжелою пятою на европейский материк, уничтожив Византийскую империю.

Как свидетельствует летописец, великий князь, посоветовавшись с митрополитом Филиппом и боярами, в марте того же года отправил в Рим сватом Ивана Фрязина, итальянца, работавшего при великом князе монетным мастером. Московский посланец оказался ловким сватом: к великому князю Фрязин вернулся с портретом царевны и проезжими грамотами от римского папы. Вскоре из Москвы в Рим за невестой отправилось посольство великого князя во главе с Фрязиным.

В июне 1472 года царевна Софья Палеолог в сопровождении кардинала Антония и свиты выехала из Рима. Она плыла морем и вступила на русскую землю недалеко от Пскова, где ее встретили с большими почестями.

Около месяца греческая невеста добиралась от древнего Пскова до Москвы, куда торжественно въехала 12 ноября 1472 года. В тот же день она была обвенчана с великим князем Иваном Васильевичем. Летописец отмечает, что счастливый жених устроил по этому случаю большой пир со своими боярами.

Подчеркнем особо, что брак великого князя с племянницей византийского императора имел большое политическое влияние на всю последующую историю московского царства: во всем облике Софьи Палеолог проявлялись блеск и величие императорского титула. Великокняжеской силе она придала царственность, и ее муж стал самодержавным государем.

Софья Палеолог была последней великой княгиней из числа иноземных принцесс. Ко времени укрепления Московского царства ситуация с браками изменилась. С падением Византии из зарубежных принцев и принцесс крови остались одни иноверные, вступать в брак с которыми в Москве считалось недопустимым для достоинства и чистоты православия и к тому же неудобным в смысле авторитета среди своих подданных. Такой брак допускался, но при условии обращения иноверца в православную веру, что в то время было сделать практически невозможно. С другой стороны, монголо-татарское иго резко отделило Русь от Западной Европы: для нее Московское царство представлялось какой-то варварской страной, и, разумеется, мало кто желал по доброй воле ехать сюда.

Прежде всего изменившиеся обстоятельства негативно отразились на судьбе московских княжон. Ведь теперь для них осталась лишь одна возможность – выйти замуж за подданных московского государя, хотя великие московские князья такой вариант считали унижением для себя и предпринимали попытки установить браки с зарубежными принцессами. Именно сознание важности браков между представителями Московского царствующего дома Рюриковичей и европейских правящих династий вызвало целый ряд попыток к их осуществлению. При этом взоры из Москвы обращались в сторону протестантской Европы, ибо сильной была у русских вражда к католикам, особенно после Реформации.

Стремясь преодолеть изолированность и замкнутость Московского царства, московские правители, раздраженные религиозными и политическими притязаниями Польши и папства, теснее сближались со странами Северо-Западной Европы. С ними устанавливались дипломатические, торговые, культурные связи. В этом регионе прежде всего Дания и Англия могли предложить Москве брачные варианты.

Заметим, что, несмотря на желание и старание наших царей, из всех проектов того времени успехом увенчался только один, да и то как бы по стечению случайных обстоятельств. Это произошло в царствование Ивана IV Грозного, во время долголетней Ливонской войны (1558-1583). Московский царь в политических целях после покорения Ливонии предложил титул ее короля юному владетелю Эзеля (части Ливонии) Магнусу, сыну Датского короля Христиана III, оказавшемуся в трудном финансовом положении. Молодой герцог обрадовался предложению русского царя, ибо втайне надеялся при поддержке Ивана IV стать правителем всей Ливонии. С такими мыслями он в марте 1570 года с большой свитой отправился в Москву, где был гостеприимно встречен. На одном из царских пиров Магнуса провозгласили ливонским правителем, а он в свою очередь признал Ивана IV своим сюзереном.

Приезд холостого принца натолкнул московского царя на счастливую мысль отдать за него Евфимию, старшую дочь своего двоюродного брата князя Владимира Старицкого. Накануне прибытия Магнуса отец невесты был обвинен в изменнических замыслах против царя и казнен. Иван IV вместе с ливонским титулом предложил молодому вассалу руку своей двоюродной племянницы, и тот дал согласие. Поскольку ливонские дела торопили, то решили бракосочетание отложить до более благоприятного времени. Это время наступило лишь весной 1573 года, после перемирия со Швецией, когда при возвращении из Ливонии Иван Васильевич остановился в Новгороде. Свадьбу назначили на 12 апреля.

Свидетелями этой свадьбы оказались многие: кроме русских войск, возвращавшихся с царем, в город прибыл Магнус со свитой до 200 человек, а из Москвы приехали с невестой царевич Иван Иванович и много бояр и боярынь. Кстати, на свадьбу прибыла в Новгород уже другая невеста Магнуса: Евфимия умерла вскоре после посещения ливонским королем Москвы и теперь замуж Иван IV отдавал ее младшую сестру Марию. Последней, судя по всему, не исполнилось и тринадцати лет, в то время как Магнусу было двадцать три года. И тем не менее брак в таком возрасте не являлся редкостью или отступлением от закона: Стоглавым собором 1551 года запрещалось выдавать замуж лишь девушек моложе двенадцати лет.

Итак, Москва впервые готовила свадьбу с иностранным принцем, да еще с протестантским вероисповеданием. Организаторы «свадебного разряда» за основу взяли прежние образцы, но ввели и новые элементы, сделав при этом некоторые отступления от привычных, установленных норм. Они выбрали тысяцкого, дружек, свах и т. п., невесте назначили посаженого отца и посаженую мать. Большую часть почетных свадебных должностей заняли московские бояре и их жены.

12 апреля 1573 года согласно «разряду» все свадебники собрались на царском дворе. Богато одетую невесту в сопровождении ее многочисленных «чинов» торжественно ввели в специальную комнату для молодоженов, где находилось для них «чертожное место». На последнем лежали «два сорока» соболей, один возле другого. Как только жених и невеста вошли в комнату, тотчас же дьяк Пушкин принял «один сорок» и на освобожденное место посадили невесту. С нею рядом сел жених, после того как дьяк Яровой принял «сорок» другой. Все присутствующие заняли свои места, и началось обручение – впервые православно-протестантское в истории Русского государства. Обручал и сменял кольца у невесты новгородский священник Дмитриевской церкви, а у жениха – его придворный пастор. По окончании обряда княгиня Мстиславская осыпала новобрачных хмелем, символом любви, и когда все было завершено, двинулся свадебный поезд. Все направились к Дмитриевской церкви. Жених ехал на коне, невесту везли в санях вместе со свахами. Торжественность и пышность свадебному поезду придавали почетные «поезжане», 26 князей и бояр, 15 королевских дворян.

Перед входом в церковь брачной чете постлали большой красный ковер, еще один находился в самом храме. По ним православная невеста торжественно вошла в церковь, а жених – лишь на паперть. Начавшись под сводами храма, обряд венчания завершился на паперти, поскольку жениху не было позволено войти в храм. Так был заключен первый брак русской православной княжны с протестантским принцем, который послужил примером для подобных случаев в будущем.

После венчания, когда новобрачные выходили из церкви на улицу, их по русскому обычаю осыпали хмелем. От храма свадебный поезд в прежнем порядке направился к царскому дворцу, здесь начался пир. После обильного обеда были устроены забавы, в которых участвовали все: и русские, и иностранцы. Как отметил один из ливонских летописцев, на общей радости развеселился и царь Иван Васильевич: большой охотник до пения, он собрал маленьких послушников и пел вместе с ними.

Поутру, после брачной ночи, царь подарил молодым богатые меховые шубы. Торжества продолжались несколько дней.

Новобрачные после свадьбы поселились в Оберпалене и жили в мире и согласии. В 1580 году у них родилась дочь Евдокия, крещеная по православному обряду. Родство Магнуса с московским царем не помогло в достижении желанной цели – основания самостоятельного Ливонского королевства при номинальной зависимости от Москвы. Более того, враги московского царя становились его собственными: брат Фридрих II отнял у него Эзель, шведы теснили с севера, а поляки – с юга. Поэтому, когда польский король Стефан Баторий начал одолевать русские войска, Магнус, чтобы спасти остатки своих владений, изменил Ивану IV, поспешив к новому сюзерену. Однако огорчения продолжали его преследовать и свели в могилу раньше времени: он умер весной 1583 года, сорока двух лет от роду. Мария Владимировна по просьбе русского правительства возвратилась на родину. Лишившись вслед за мужем дочери, она ушла в монастырь и жила там под именем инокини Марфы. Похоронена была в Успенском соборе Троице-Сергиевой лавры.

Как мы уже говорили, московские цари предпринимали попытки найти себе достойных невест из европейских правящих домов. Кстати, это относится и к самому Ивану IV, который восемь раз ходил под венец, но со своими подданными. Однако все по порядку.

В праздничный день, 16 января 1547 года, в Успенском соборе проходило торжественное венчание Иоанна IV на царство. В храме было тесно: бояре в богатых парчовых нарядах, иноземные послы в западной шелковой одежде при дорогом оружии, в большинстве – высшее духовенство в светлых пасхальных ризах. Собор был весь в огнях. Хотя двери храма и были открыты настежь, дышать было трудно, пламя многочисленных свечей мерцало от дыхания огромной толпы в тесном пространстве.

Началась священная литургия: митрополит Макарий торжественно сотворил помазание Иоанна на царство. Юный самодержец, одетый в царскую одежду, стоял на помосте, покрытом коврами и алым бархатом. Первосвященник подал ему венец Мономаха, затем державу и меч и надел на него золотую цепь, знак царского достоинства. И вот наконец после вторичного миропомазания начались поздравления: молодому монарху дарили дорогие меха, золотые сосуды, осыпали червонцами…

При гулком перезвоне колоколов всех московских церквей вышел из Успенского собора Иоанн IV, встреченный здравицами столичного люда всех сословий… Весьма далеко за полночь завершился царский пир, многолюдный, шумный и веселый.



А 3 февраля того же года состоялась и царская свадьба. 13 декабря 1546 года, когда Ивану Васильевичу исполнилось шестнадцать лет, он заявил митрополиту о своем желании жениться. Сразу же послали грамоты во все концы государства о сборе лучших девиц для выбора царской невесты. В послании строго предписывалось: «…когда к вам эта грамота придет, и у которых из вас будут дочери девки, то вы бы с ними сейчас же ехали в город к нашим наместникам на смотр, а дочерей девок у себя ни под каким видом не таили бы. Кто же из вас дочь девку утаит и к наместникам не повезет, тому от меня быть в великой опале и казни».

Наместники при отборе царской невесты прежде всего обращали особое внимание на стать, дородность, необходимый рост и красивое лицо.

В таком обычае выбора царской невесты было заметно влияние Византии. Императрица Ирина именно так выбрала невесту для своего сына Константина. На Руси ритуал был такой: получив платок и кольцо, царская невеста торжественно вводилась в кремлевские палаты. Здесь она до самой свадьбы находилась на попечении боярынь и постельниц, среди которых находилась также ее родная мать или тетка. В царских хоромах совершался обряд наречения избранной царевною, когда на ее голову надевали царский девичий венец. С этого момента новонареченная уже обязательно упоминалась в молитвах по всем церквам государства. Любопытно, что после этого акта даже родной отец не мог называть свою дочь иначе как «великою государынею». Зато отец и его родственники начинали играть первую роль в царском дворе, возвышаясь над родовитыми боярами и вызывая постоянные интриги.

Прежде всего интриги были связаны со здоровьем царской невесты: ведь самое легкое ее недомогание скрытые враги представляли для самого царя как опасную болезнь. Наша история знает несколько примеров таких ложных болезней (порчи), часто с трагическим исходом для невесты. Как известно, Марфа Собакина, будучи еще невестой, была объявлена испорченной и умерла через две недели после свадьбы. Причем царь уверял, что ее отравили раньше, чем она стала его женой. Также известна несчастная участь Марии Хлоповой, которую придворные обвинили в порче, и она вместе со своей семьей была сослана в Сибирь. Правда, позже выяснилось, что царская невеста совершенно здорова, и ее перевели на постоянное жительство в Нижний Новгород с улучшенным содержанием.

В Сибири, кстати, оказалась и первая невеста царя Алексея Михайловича – Евфросинья Всеволожская. Самый легкий обморок с ней сразу же был объявлен падучей болезнью. Инициатором этой интриги явился боярин Борис Морозов, протежируя в царицы одну из дочерей Милославских. При выборе второй жены для Алексея Михайловича – Наталии Нарышкиной – появились подметные письма перед Грановитой палатой, и сразу же начались розыски.

Заметим, что для молодой царицы кроме этой опасной интриги придворных бояр был еще один страх – страх бесплодия. Ведь она должна была дать царю и стране наследника. И если у нее вообще не появлялись дети или рождались только девочки, то царица с исступлением молилась дома и в церквах. Когда же молитвы не помогали и она продолжала оставаться бесплодной, муж советовал ей отправляться в монастырь, а сам женился на другой. Так, в частности, поступил Василий III: после двадцати лет совместной жизни с первой женой – Сабуровой – отправил ее в монастырь. Поскольку появился слух, что вскоре после пострижения она якобы родила сына, то производилось тщательное расследование. Когда же вторая жена Василия III, Елена Глинская, после более четырех лет странствований по монастырям родила наконец сына Ивана, то, разумеется, радость родителей была неописуема.

Юный царь Иван IV взял себе в супруги девушку Анастасию из древнего московского боярского рода Романовых. Кстати, она явилась прабабушкой царевен и цариц будущей правящей династии Романовых в России. Современники отмечали у Анастасии все лучшие женские черты: целомудрие, смирение, набожность, основательный ум, чувствительность.

Свадебные торжества прервались пожарами, вспыхнувшими в Москве в апреле.

В первые годы у молодых царствующих супругов не было детей, и они, по традиции, усердно молились. Первыми появились дочери: в 1549 году родилась Анна, умершая спустя год, и в 1551 году – Мария, также скончавшаяся в младенчестве. И вот наконец в 1552 году родился третий ребенок, так давно желанный, – наследник. О его рождении царь узнал при возвращении с удачного похода на Казань. В память прародителя Донского, победителя Мамая, Иван IV назвал своего сына Дмитрием.

Иван Грозный очень любил свою первую жену, какой-то особенно чувственной любовью. В обращении с ней он обнаруживал редкую для него нежность и теплоту. Анастасия отвечала взаимностью.

К великому огорчению родителей, девятимесячный царевич Дмитрий в июне 1553 года скончался, и вновь начались путешествия царской четы по монастырям с мольбою о рождении наследника. Радость пришла 28 марта 1554 года, когда родился царевич Иван. Позже бог даровал им еще двоих детей: царевну Евдокию, умершую на третьем году жизни, и царевича Федора, со смертью которого и прекратилась в 1598 году династия Рюриковичей.

После рождения шестого ребенка, царевича Федора, царица Анастасия стала все чаще и чаще болеть, и 7 августа 1560 года она скончалась. О том, что первая русская царица была искренне любима своими подданными, свидетельствовали ее похороны. Вся Москва пришла на погребение: когда несли ее прах в Девичий Вознесенский монастырь, огромные массы горожан не давали пути духовенству и боярам – все теснились к гробу любезнейшей царицы. Осиротевшего Ивана IV вели за гробом усопшей под руки, и шедший рядом митрополит, обливаясь слезами, напоминал ему о твердости христианина. Долго плакал и тосковал царь по своей умершей жене. После ее похорон на лице Ивана застыла какая-то угрюмость. В храме ли стоит, послов иноземных ли принимает, на охоту ли выезжает – повсюду безучастное мрачное лицо царя. Ушли светлые дни вместе с Анастасией. После ее смерти и удаления Сильвестра и Адашева [3] счастье будто бы навсегда покинуло Ивана Грозного. Как справедливо заметил Н. М. Карамзин, «со смертью Анастасии Иоанн лишился не только супруги, но и добродетелей». Действительно, она как бы унесла с собой в могилу самые лучшие качества Ивана IV, ставшего позже Грозным, вокруг которого образовалась незаполняемая пустота. Рядом уже не было нежно любимой супруги, с которой прожил тринадцать с половиной лет, и царь полностью оказался во власти своих природных страстей.

Смерть второй жены, черкешенки Марии Темрюковой, и третьей – Марфы Собакиной – царь объяснял интригами и отравой кремлевских придворных, когда просил у Собора разрешения вступить в четвертый брак с Анной Колтовской. Однако через три года после свадьбы он отправил ее в монастырь.

В сентябре 1580 года в Александровской слободе происходило восьмое и последнее брачное торжество у московского царя Ивана IV Васильевича. Он женился на дочери своего боярина Федора Нагого, Марии. Через год у них родился сын Дмитрий. И тем не менее на склоне лет царь отправил посольство в Лондон, чтобы просить руки племянницы королевы Елизаветы Марии Гастингс, дочери графа Гонтингдома.

Здесь следует сказать, что Иван Васильевич давно, еще до своего первого брака, задумал поискать себе невесту «в иных государствах, у короля или у царя котораго». Митрополиту, однако, тогда удалось отговорить его от этой мысли, и в 1547 году юный монарх ответил так: «Аз, отче, ту мысль отложил, в иных государствах не хочу жениться: для того что после своего отца и матери остался мал, привести мне за себя жену из другаго государства, и у нас в нравах будет разное и иное между нами будет тщетно».

Московского царя вновь посетила мысль взять себе в супруги дочь ревностного католика Сигизмунда I Польского, и он продолжал настойчиво свататься даже после выхода ее замуж за шведского короля Иоанна. Последний в 1567 году с позором выслал из Стокгольма московских послов. И тем не менее идея о супруге из знатных иноземок опять воскресла у Ивана Грозного под конец его жизни, кстати, при живой жене Марии Нагой.

Внешним же предлогом к возобновлению сватовства явился трудный для Москвы ливонский вопрос. Оттесненная Польшей и Швецией от балтийских берегов, понеся большие потери в людях и деньгах, Московия была вынуждена подписать невыгодные условия мира. Не теряя надежды добиться выхода к Балтийскому морю, русский царь решил в качестве своего союзника в неравной борьбе с западными соседями привлечь Англию. И чтобы закрепить союз с английской королевой Елизаветой, начал вести переговоры о женитьбе на ее родственнице, отправив в Лондон летом 1582 года посольство Федора Писемского. В январе следующего, 1583 года последний при личной встрече с королевой изложил желание престарелого царя. Как отмечал Н. Костомаров, Иван IV при этом поставил условие, чтобы «будущая супруга царя приняла греческую веру [4] и чтобы все, приехавшие с нею бояре и боярыни, также последовали ея примеру». И если бы Елизавета заметила русскому послу, что у царя есть уже жена, то последний должен был сказать, что она не какая-нибудь царевна, а простая подданная и ради королевской племянницы можно ее и прогнать.

Английская королева сказала Писемскому, что ее племянница, тридцатилетняя дева, недавно переболела оспой и к тому же не желает менять свою веру. Вслед за Писемским королева отправила в Москву посла Жерома Боуса, который должен был объяснить царю ситуацию с невестой. Любопытно, что Иван Васильевич до последних дней продолжал интересоваться родственницами Елизаветы и только его неожиданная смерть 18 марта 1584 года прервала переговоры о царской невесте.

Следует дополнить, что Иван IV Васильевич женил своего старшего сына Ивана на дочери Молдавского господаря, православного по вере, а позже отдал свою дочь Елену за литовского короля Александра. Переписка царя с замужней дочерью Еленой свидетельствует, что он хотел поженить на иноземных представительницах владетельных родов и других своих сыновей, обратив свои взоры в сторону Германии, Сербии и Дании.

Борис Годунов, овладевший в 1598 году царским скипетром, в решении брачного вопроса употребил еще больше усилий и устремлений, нежели Иван IV. Все было логично: если родственным отношениям с европейскими дворами большое значение придавал Иоанн, государь по крови, то для рода Годунова, уступавшего по знатности многим русским боярам, брачные связи приобретали исключительное значение. Кроме сугубо государственных интересов, они могли весьма поднять его авторитет в глазах знати и подданных.

В данном случае речь шла, в отличие от Ивана IV, не о самом Борисе, а о его детях – сыне Федоре и дочери Ксении.

Свои действия царь начал с поисков иностранного жениха-принца. Русские летописи свидетельствуют, что царская дочь являла собой лучший образец боярышни того далекого времени. Она была среднего роста, полная («телом изобильна»), белолицая, румяная, с черными глазами и черными волосами, густо лежавшими на плечах, умная («начитанная в книгах»), любительница духовного пения. Можно предположить, что Ксения была обучена всему, что требовалось для девицы знатного рода: кроме чтения, письма, изучения преимущественно церковных книги вышивания, она также изучала иностранные языки. Выбор знатного жениха для такой невесты первоначально пал на шведского принца Густава.

Однако у этого жениха судьба сложилась неудачно: его отца, шведского короля Эриха XIV, свергли с престола, и наследник скитался по европейским дворам. А в это время шел ожесточенный спор за опустевший трон между родичами Густава – его дядей Карлом и двоюродным братом, польским королем Сигизмундом. Так вот, хитроумный Борис Годунов и задумал сделать этого скитальца вторым Магнусом, т. е. через него подчинить себе Ливонию на вассальных правах, полагая, что ни шведский, ни польский короли не будут препятствовать этой акции с участием Московии.

Задуманный план стал быстро осуществляться: к Густаву прибыли царские послы, которые уговорили его переселиться в Московию, где государь обещает ему княжеское содержание и отношение к нему как к родному сыну. Принц согласился и уже 19 августа 1599 года был с большим почетом встречен царем, от которого получил в удел Калугу. Однако замысел Годунова потерпел фиаско. Приглашенный в гости принц начал вести в Москве разгульную жизнь. Его предупредили, что если он намерен стать правителем Ливонии и при поддержке русского царя претендовать на шведский трон, то должен изменить образ жизни, просить руки Ксении, принять православную веру и жить скромнее. Однако своенравный принц продолжал вести себя по-прежнему, и разочаровавшийся в нем Борис лишил его Калуги, а в 1601 году отправил жить в Углич с содержанием почти 4000 рублей. Спустя шесть лет, в 1607 году, наследник шведского престола скончался.

Между тем в Лондоне появилось опасение, как бы семейство Бориса Годунова не породнилось с Венским домом, и королева Елизавета поручила своему послу в Москве Ричарду Лею, чтобы тот предложил Федору Борисовичу в невесты дочь графа Дарби. Предложенная невеста была старше жениха на три года, и Борис пожелал узнать о других возможных кандидатках в невесты. Елизавета отправила с послом Джоном Мериком целый список своих родственников, чтобы русский царь сам смог найти для своих детей невесту или жениха. Когда же королевский посланец представил в феврале 1602 года список Английского правящего дома, то ему было высказано недоумение несоответствием лет, о чем Мерик и сообщил в сентябре того же года Елизавете. Такой ответ Московского дома Рюриковичей был просто отговоркой: в то время царское окружение ожидало в гости датского принца Иоанна, младшего брата короля Христиана IV.

С соседней Данией Борис Годунов стал развивать отношения под предлогом окончательно решить затянувшийся спор о Лапландии. Русские послы в ходе переговоров в Копенгагене сообщили Христиану IV о желании царя выдать свою дочь Ксению за его младшего брата Иоанна. Такое предложение для Датского двора было выгодным: в лице Московии он приобретал сильного и надежного союзника против своей соперницы Швеции. Московские посланцы передали королю портрет русской невесты, сделанный московским ювелиром Яковом Яном. В ответ датские послы привезли в Москву портрет жениха. Таким образом, брак устраивался: принц Иоанн должен был переселиться в Москву, получив в удел Тверскую область. Главным условием согласия Христиана IV на брак становилось согласие русского царя на предоставление беспрепятственного отправления религиозных обрядов принцем и его свитой. В частности, во время переговоров в Москве датские послы Нильс Краге и Клауз Пазелих настаивали на праве Иоанна строить в своем тверском владении протестантские кирхи. Именно благодаря настойчивым требованиям королевских послов в грамоте Бориса Годунова от 10 апреля 1602 года, в которой содержались условия брака, было сказано, что королевичу и его подданным не будет препятствий в их вере, что его пасторы могут совершать свою службу. Более того, в царской грамоте принцу разрешалось строить храмы не только в Твери, но и в Москве.

Датский король Христиан IV вместе с придворной знатью в торжественной обстановке провожал из Копенгагена своего младшего брата принца Иоанна в Московию. С попутным ветром эскадра из восьми кораблей подняла паруса и вышла в открытое море. От Ревеля три корабля, сделав прощальные выстрелы, повернули обратно.

Десятого августа рано утром гости московского царя подошли к Нарвскому рейду и стали на якорь. После пушечного приветствия появился бот с боярами и переводчиками, которые спросили: «Королевские ли это корабли». Получив утвердительный ответ, быстро возвратились на берег. Русские уже два месяца ждали прибытия датского принца. На берегу для заморского жениха уже был раскинут большой шатер, стояли более ста знатных дворян и стрельцы. Принца и его многочисленную свиту от имени царя встретили боярин Михаил Салтыков и думный дьяк Афанасий Власьев. Здесь они поднесли Иоанну подарки от царя Бориса Годунова. После трапезы отправились в город, где гостей приветствовали салютом из пушек. Через семь дней принц со свитой отправился в Москву: на всем пути его торжественно встречали. Большая колонна, сопровождаемая русскими дворянами и отрядом стрельцов, двигалась медленно, делая не более тридцати верст в сутки.

Особенно пышная встреча Иоанна произошла в Новгороде. 23 августа воевода князь Василий Буйносов и дьяк Позднеев за версту от города встретили дорогих царских гостей. Здесь же были более тысячи дворян, боярских детей, богатых горожан. В самом городе принца встречали лучшие торговые люди, а по улицам стояло множество народа, который кланялся гостю на всем пути его следования.

Разумеется, самые высокие почести жениху Ксении были оказаны в Москве, куда принц въехал 19 сентября 1602 года. У самой столицы его встретил особый отряд в полторы тысячи конников из русской знати, одетых в дорогие одежды, на конях с посеребренной сбруей. Прибывшие гости и встречавшие их москвичи сошли с коней. Играла музыка. Самого Иоанна встретили знатнейшие бояре: после приветственных речей они подвели ему царский подарок – красивого серого в яблоках коня с серебряным седлом. По коню с превосходной сбруей было подарено и всей свите принца. Гости сели на коней и направились в столицу, где у Тверских ворот долгожданного жениха встретили князь Василий Голицын с окольничими Василием Морозовым и Петром Басмановым. Москвичи, одетые по-праздничному, запрудили все улицы белокаменной. Сам государь с сыном тайно смотрели на въезд гостей со стены Кремля. Как в праздник, в Кремле звонили в большой колокол. Царского гостя и его свиту разместили в одном из лучших домов в Китай-городе.

28 сентября 1602 года в торжественной обстановке состоялся прием принца в Кремле. На улицах стояли войска и народ, Красная площадь была заполнена огромным количеством москвичей. В Кремле, у Красного крыльца, гостей приветствовали князья Василий Шуйский и Василий Голицын, которые затем сопроводили их в Золотую палату. Там на троне сидели Борис Годунов с сыном Федором, окруженные придворной знатью в дорогих одеждах. Как только Иоанн вошел, царь и царевич встали: принц почтительно приблизился к ним и поклонился, а государь и его сын обняли принца, поцеловались с ним, посадили рядом и долго беседовали с ним.

Позже отсюда все направились к праздничному столу в Грановитой палате, богато убранной дорогими коврами и красным бархатом. После обеда царь и царевич сняли с себя по дорогой цепи и надели их на принца, ему было подарено также много других вещей. Домой гостей провожали с таким же почетом, с каким и встречали.

Невесты-царевны за столом не было. Но она имела возможность увидеть из скрытого места красивого и стройного датского принца, который ей очень приглянулся.

С бракосочетанием Ксении и Иоанна царь не торопился: дело отложили до наступления зимы. Борис, видимо, полагал, что принцу нужно время, чтобы познакомиться с русским языком и обычаями народа. И хотя официально его везде принимали только в качестве королевского брата, прибывшего вместе с посольством, все догадывались о настоящей цели его визита. При этом многие были недовольны тем, что сам царь хочет выдать дочь за иноверца и иностранца. Когда боярин Семен Годунов, ближайшее доверенное лицо царя, предложил Иоанну заняться изучением русского языка, тот дал согласие.

Между тем принц как гость царя жил привольно: получал от Бориса подарки, принимал у себя бояр, выезжал на охоту. Невоздержанность Иоанна неожиданно расстроила его молодой организм: 15 октября царю сообщили, что его гость заболел горячкой. При этом степень опасности болезни Борису явно приуменьшили, и тем не менее встревоженный царь отправил к больному своих придворных врачей. Более того, государь обещал большие награды своим и датским врачам за скорейшее выздоровление принца. Болезнь Иоанна стремительно развивалась, усилились припадки. Узнав, что датский гость очень слаб, царь с патриархом и знатнейшими боярами посетил принца. Действительно, Борис увидел, как мало признаков жизни осталось в больном. И оказался прав: на следующий день, 29 октября 1602 года, датский принц Иоанн, жених царевны Ксении, скончался.

Опечаленный Борис Федорович пошел к своей дочери и сказал: «Мы лишились твоей радости, моего сердца утехи». Услышав слова о кончине принца, Ксения упала в беспамятстве к ногам своего отца. Женщины подняли ее и увели в покои. При дворе был объявлен глубокий трехдневный траур. Набальзамированное тело покойного принца положили в деревянный гроб, а после прощания – в медный и затем дубовый, обшитый бархатом и серебром. Почетная стража из бояр и свиты находилась у гроба днем и ночью.

На похороны 25 ноября приехал царь с боярами, чтобы отдать последние почести покойному. Процессию открывал почетный караул, за которым шли ученики немецкой школы со своим учителем, пастором, и пели похоронные песни. Впереди колесницы несли знамена с датскими, мекленбургскими, голштинскими и шлезвигскими гербами. Сама колесница была покрыта черным бархатом с белым атласным крестом, ее сопровождали двадцать четыре мальчика, каждый из которых держал в руке большую свечу, а также почетный эскорт. Послы, свита, московские бояре, тысяча стрельцов и многочисленные толпы народа провожали гроб до протестантской церкви – места погребения Иоанна.

С богатыми царскими подарками свита покойного принца в феврале 1603 года возвратилась на родину.

До 1637 года тело датского принца находилось в Москве. 30 августа 1636 года король Христиан IV писал в грамоте русскому царю Михаилу Федоровичу: «Наш любительный брат за несколько лет преставился в Москве и тут погребен, а его блаженное тело оставлено там за разными помешливыми временами; ныне же мы помыслили его взять, и для того наше соседственное и любительное прошение, чтобы тело безо всякаго задержания отпустить и свезть в Ругодив, а из Ругодива мы велим привесть его сюда великим кораблем». Прибывшему в Москву с королевской грамотой посланнику Голмеру в Посольском приказе сообщили 3 февраля 1637 года о том, что во время польской интервенции гробницу датского принца из-за золота и серебра разграбили и гроб засыпали землей. Были посланы люди и найдены обломки медного гроба с останками Иоанна.

На средства Посольского приказа был сделан гроб, обитый черным бархатом, и 8 марта состоялись торжественные проводы. До Тверских ворот гроб несли на плечах и пелись похоронные песни. Гроб датского принца сопровождали бояре (и среди них – князь Д. М. Пожарский), московские дворяне, стрельцы, иностранцы. Все шли в траурном платье. От Тверских ворот гроб повезли на санях в Новгород, а затем в Ругодив, и 22 мая датский корабль отплыл с ним из Ругодива. Извещая Михаила Федоровича о благополучном прибытии в Данию останков Иоанна, король Христиан IV благодарил его за оказанную помощь и почетные проводы.

После неожиданной смерти принца Иоанна Борис Годунов решил возвратиться к английскому варианту. После ответа, доставленного в Лондон Мериком, королева Елизавета предложила в невесты царевичу Федору молоденькую подданную, но не назвала ее имени. В связи с этим, вернее, воспользовавшись этим, царь послал в апреле 1603 года письмо с просьбой прислать больше сведений о невесте, но королева так и не смогла ответить, поскольку вскоре умерла. Тогда Борис вновь обратил взоры к датским берегам: он вновь послал уже знакомых читателю Салтыкова и Васильева, которые договорились о согласии третьего сына Шлезвигского герцога Филиппа жениться на Ксении. Последний выразил царским послам охотное желание переселиться в Московию.

Однако вскоре выяснилось, что в Москве было не до свадебных торжеств: в первопрестольной совершалась кровавая драма. 13 апреля 1605 года Борис скоропостижно скончался, и преемником стал его 16-летний сын Федор. Но его правление оказалось коротким. В Москве вспыхивает бунт. Простой люд громит двор Годуновых, грабит дворы многих дворян, бояр и дьяков, жена и сын Бориса погибают, и 20 июня в Москву въезжает самозванец. Пережив трагически погибших отца, мать и брата, Ксения постриглась в монахини под именем инокини Ольги. Умерла дочь Бориса Годунова во Владимирском Новодевичьем монастыре 30 августа 1622 года, на сорок первом году жизни, и, согласно ее желанию, погребена рядом со своими родителями в Троицкой лавре, у входа в Успенский собор, в котором покоится прах другой несчастной русской княжны, Марии Владимировны.

Поиски европейских невест для Михаила Федоровича

С воцарением на русском престоле династии Романовых в лице ее первого представителя Михаила Федоровича Смутное время [5] отошло в прошлое: в стране восстанавливался прежний порядок, залечивались раны, нанесенные иноземцами. Русь, пережив тяжелейший период, показала свою крепкую жизнеспособность. Опорой в этом явилось православие, ставшее щитом национального единства. В новой исторической обстановке резко изменилось отношение к иностранцам, принесшим русскому государству так много бедствий. Если до Смутного времени к ним относились просто как к «иноверцам», то после него в сознании народа они стали «погаными», «окаянными», а их действия против Руси представлялись безбожными. Русские в то время, далеко уступая европейским народам как в отношении материального благосостояния, так и в области просвещения, видели свое спасение именно в православии и только в нем находили прочную основу. При таком значении религии, вероисповедания в общественно-государственной жизни брак православных с неправославными становился невозможным. Появление представителя даже протестантской веры в царской семье могло бы, безусловно, сильно подорвать ее престиж в глазах народа, который перестал бы видеть в царской власти свой идеал. Более того, брак православного с иноверной считался бы прямой изменой своей нации. Эта особенность описываемого времени нашла свое юридическое закрепление в постановлении Московского собора 1620 года, которое предусматривало подвергать перекрещиванию иноверцев. Естественно, что после этого брачный вопрос превратился в вопрос о смене вероисповедания.

Важно подчеркнуть, что первый царь из династии Романовых Михаил Федорович в сознании народа был хранителем всего родного, чисто русского. После смутной эпохи он стал первым царем, который жертвовал своими личными интересами во имя общегосударственных.

До двадцати шести лет Михаил Романов был холостым: ни один из московских государей не оставался так долго без супруги. Но на то была причина: у молодого Михаила была невеста – Мария Ивановна Хлопова, однако из-за интриг знатных бояр из партии Салтыковых отправленная в ссылку. Выбрать же другую Михаил не пожелал.

Когда из плена возвратился его отец, Филарет [6], то последний решил прежде всего женить сына: этого требовали интересы государства и упрочение рода Романовых на престоле. Филарет Никитич в принципе не возражал против брака своего сына с Хлоповой и тем не менее с целью поднять авторитет рода и власти вознамерился женить Михаила на какой-нибудь европейской принцессе. Весной 1621 года отправился заграницу москвич Юрий Родионов с тайным поручением: выяснить, нет ли у иноземных государей дочери или сестры, которая была бы «красна очми и всяким возрастом, добра и ничем неувечна и к такому великому делу годна». Царский посланец клятвой перед Евангелием обещал держать в строгом секрете цель своей поездки и должен был выдавать себя за купца.

Секретная миссия Родионова была, кстати, связана с одним международным дипломатическим инцидентом 1615-1616 годов, суть которого заключалась в следующем. В конце июня 1615 года под стенами Пскова появился шведский король Густав Адольф со своим войском и осадил его. Случилось так, что в самом начале осады саксонский курфюрст Иоганн Георг I отправил к шведскому королю посла Ганса фон Таубе, с собственноручным письмом, в котором содержалась просьба прислать для его зверинца несколько северных оленей. Таубе благополучно исполнил поручение, и когда выехал из шведского лагеря в обратный путь, был схвачен в дороге русскими ратниками и отвезен за крепкие стены ближнего Печорского монастыря. Но поскольку Ганс Таубе, владетель имений в Эстландии, являлся подданным Швеции, то он и был задержан.

В связи с захватом саксонского посланца началась дипломатическая переписка, в которой кроме заинтересованных непосредственно Дрездена и Стокгольма участвовали также польско-литовское правительство, венский кабинет и английское посольство при московском царе. Пока Саксония, не имевшая тогда дипломатических отношений с Русским государством, вела эти переговоры, Таубе находился в Москве вплоть до августа 1616 года, когда его официально освободили. Однако бывший пленник Михаила Федоровича не спешил покидать русскую столицу и лишь в начале 1617 года прибыл в Стокгольм.

Любопытно, что именно к герою этого эпизода спустя четыре года обращается Родионов в Дрездене с просьбой помочь в поиске невесты для русского царя.

Московский посланец Михаила Федоровича выдавал себя за английского купца, возвращавшегося в Лондон, имел пропускные грамоты и английский паспорт. Но несмотря на все его бумаги, в Дрезден Родионова не пропускали, и он прибег к последнему средству – помощи Ганса фон Таубе. Именно последний, узнав суть дела, организовал встречу Родионова с курфюрстом Иоганном Георгом I. Переговоры с царским гонцом вел председатель Тайного совета Саксонии Каспор фон Шёнберг, который, входя в интересы Родионова, сообщил следующее. Что касается детей саксонского курфюрста, то у него было пять дочерей разного возраста. Чтобы полностью выполнить царское поручение, Родионов лично посмотрел на названных принцесс и запасся их портретами. Перед отъездом из Дрездена он преподнес Гансу Таубе ценные подарки за оказанную помощь в этом нелегком деле. Но ни одна из принцесс так и не стала невестой Михаила Федоровича.

Между прочим, по странной ли случайности или так было предопределено судьбой, но обе старшие дочери курфюрста Иоганна Георга I оказались в будущем… прабабками именно русских государей.

Так, старшая дочь София-Элеонора в 1627 году вышла замуж за ландграфа Гессен-Дармштадтского Георга и стала родоначальницей всего этого владетельного дома, и, следовательно, в частности, прапрабабкой по прямой линии императриц Марии Александровны и Александры Федоровны. Вторая дочь курфюрста – Мария-Елизавета сочеталась браком в 1630 году с герцогом Шлезвиг-Голштинским и через него положила основание всему Гольштейн-Готторпскому Дому.

Пока Юрий Родионов занимался саксонскими принцессами, в Москве между тем, узнав, что у датского короля Христиана IV есть две племянницы, взрослые девицы, отправили к нему царских послов – князя Алексея Львова и дьяка Ждана Шапова с брачным наказом. При этом им было указано, что если пойдет речь о том, в какой вере остается невеста, то говорить только о принятии ею православной веры, «а иначе делу статься нельзя».

Предполагалось, что в случае согласия королевских племянниц послы должны будут выбрать одну из них после личной встречи с ними, подарив им предварительно по сорок соболей. Они получили подробную инструкцию о своих действиях в ходе переговоров о браке, вплоть до того, какие тосты произносить за королевским столом.

И хотя посланные Москвой сваты были весьма опытными дипломатами и наказ был весьма искусно составлен, своей миссии им не удалось успешно выполнить.

Вместе со Львовым и Шаповым в Копенгаген отправилось до шестидесяти человек, среди которых находились два переводчика и священник. 1 марта 1622 года московские послы вручили Христиану IV свои верительные грамоты, а после, при встрече с канцлером Христианом Фризом, сообщили о тайном поручении своего царя. Русские послы указали на старшую дочь Шлезвиг-Голштинского герцога Иоанна-Адольфа, принцессу Доротею-Августу. В ходе дальнейших переговоров выяснилось, что потенциальная невеста живет у своей матери в городе Гаузе, но самое главное – она уже дала свое согласие на брак с князем Цесарской области. Чтобы хоть как-то смягчить тяжелое впечатление русских послов от безрезультатных переговоров, в их честь были устроены на прощание несколько роскошных обедов: к королевскому столу наряду с послами приглашались все члены московского посольства. 14 июня послы вернулись в Москву и представили своему государю подробный отчет о своем визите к датскому королю.

В последней официальной беседе 9 апреля 1622 года советники короля – канцлер Фриз и секретарь Юнтер сказали царским сватам, что следовало раньше сказать о своем желании грамотой и тогда был бы иной исход дела. Московское правительство, воспользовавшись этим советом, назначило 24 июня того же 1622 года переводчика Посольского приказа Елисея Павлова гонцом к шведскому королю Густаву-Адольфу. Царский посланец прибыл в Стокгольм с двумя грамотами. В одной речь шла о пограничных нарушениях, а во второй, составленной втайне от бояр, – предложение королю выдать замуж за Михаила Федоровича маркграфиню Екатерину, дочь курфюрста Бранденбургского.

Королевские советники ответили Елисею Павлову, что Густав-Адольф намерен помочь русскому государю в этом брачном деле, но поскольку он не имеет полной власти над княжной, то посоветовал написать ее матери, маркграфине Бранденбургской Анне, ее брату, курфюрсту прусскому Георгию-Вильгельму, а также маркграфу Бранденбургскому Сигизмунду, датскому королю Христиану IV и герцогу саксонскому Иоанну-Георгию. При этом шведский король высказал мнение, что если царь обещает самой княжне Екатерине и ее прислуге остаться в своей вере, то брак может состояться.

Выслушав доклад Елисея Павлова о результатах его визита, царь и патриарх отправили 15 января 1623 года нового гонца, переводчика Андрея Англера, и вновь с двумя грамотами. Традиционно вторая, секретная грамота касалась брачного предложения Москвы. На сей раз в грамоте было ясно сказано, что бракосочетание может состояться только при главном условии – принятии принцессой Екатериной православной веры. В связи с первоначальным советом короля обратиться к родителям Екатерины в грамоте отмечалось, что поскольку и мать и ее дочь находятся у Густава-Адольфа, то ему удобнее это сделать самому.

Более месяца советники шведского короля готовили ответ московскому государю. В ответной грамоте Густав извещал, что только при выполнении трех условий со стороны Михаила Федоровича король может надеяться на счастливый исход сватовства и обещает свое содействие. «Первое условие, – говорилось в королевской грамоте, – при котором согласятся на брак невеста и ея родные, которым она наказана, то чтоб ее княжеской милости, княжне Екатерине было дозволено остаться в своем крещеньи и христианской вере и держаться той церковной службы, в которой она воспитана, иметь при себе особую церковь лютерской веры и все что к нашей христианской евангелической вере принадлежит, подобно тому как она до сих пор у своих имела». Второе условие шведской стороны предусматривало сохранение протестантской веры для ее свиты. И, наконец, третье условие заключалось в том, «чтобы она была устроена особыми городами, землей и уездами на всю свою жизнь, хотя бы, по Божьему произволению, она пережила своего супруга».

Требования, выраженные московским и шведским правительствами, отражавшие их принципы, были так различны, что о соглашении не могло быть и речи.

Михаил Федорович, истощив возможности найти себе иноземную супругу из числа европейских принцесс, которая приняла бы православие, женился первый раз в 1623 году на княжне Марии Владимировне Долгорукой. После ее скорой смерти он обвенчался с Евдокией Лукьяновной Стрешневой (5 февраля 1626 г.), от брака с которой и начался царственный Дом Романовых. Свадьба царя проходила в богато убранной золотом и бархатом Грановитой палате: там торжественно встречали жениха и невесту, дарили подарки. И на другой день продолжались пиры, игры, церемонии поздравлений. Весь московский двор веселился на свадьбе своего царя.

В радости и согласии протекала семейная жизнь Михаила Федоровича со Стрешневой. Из одиннадцати детей в живых остались четверо: сын Алексей и три дочери-красавицы (Ирина, Анна, Татьяна).

Как только старшей Ирине исполнилось тринадцать лет, царь предпринял попытку найти ей жениха среди иностранных принцев. В середине 1640 года он решает обратить внимание на принца Вольдемара, третьего сына уже известного Михаилу Федоровичу короля Христиана IV от его второй жены, графини Христины Мунк.

В декабре того же года из Москвы в Данию был отправлен переводчик Иван Фомин с дипломатическим поручением, непосредственно касавшимся герцога Голштинского, который нарушал условия договора о торговле с Персией. Однако главная цель миссии заключалась в ином: тайным образом собрать на месте необходимые сведения о королевиче Вольдемаре и особенно – узнать, не собирается ли он на ком-нибудь жениться. Посол получил строгое предписание: не только лично увидеть принца, но и сделать его портрет, и не скупиться на подарки при выполнении царского поручения.

Фомин задание исполнил успешно. Возвратившись в Москву, он представил Михаилу Федоровичу портреты членов королевского семейства, а о принце сказал, что двадцатилетний королевич Вольдемар «волосом рус, ростом не мал, собою тонок, глаза серые, хорош лицом, здоров и разумен, знает по-латыни, французски, итальянски, верхнее-немецки, знаком с воинским делом».

Несмотря на скрытность действий Фомина в Копенгагене, датский двор догадался, какова была главная цель его визита. Сам король не возражал против того, чтобы породниться с русским царем, и с этой целью летом 1641 года отправил в Москву посольство во главе с графом Шлезвиг-Голштинским, принцем Вольдемаром с чисто коммерческой миссией.

В то же время принц получил от отца тайный наказ: если ему в Москве предложат жениться на дочери царя, то он должен согласиться при сохранении ему свободы вероисповедания.

Переговоры о торговле шли весьма успешно для датских купцов: московское правительство позволило им вести коммерцию в Москве, Новгороде, Архангельске, строить, а также покупать дворы для товаров. В то же время договорились, что и русским купцам будут созданы такие же условия в Дании. Интересно, что во время визита принца в Москву русская сторона не проявляла инициативы по брачному вопросу. Сам же Вольдемар показал тайный наказ короля в отношении возможного брака с царевной Ириной Михайловной датскому представителю в Москве Петру Марселису, но тот ничего не сказал русскому правительству. Так датское посольство и возвратилось домой, ничего не сделав здесь по брачному вопросу.

Спустя полгода, в апреле 1642 года, в Москве решили вновь послать в Копенгаген посольство: оно должно было докончить торговый договор и начать сватовство – решить с датским королем Христианом IV вопрос о брачном союзе его сына. Однако это посольство оказалось очень неудачным: король принял московских посланцев весьма прохладно, в результате чего русское правительство обвинило послов – окольничего Степана Простева и Ивана Патрикеева – в нерадении при исполнении царской воли, предав их суду.

Тогда придворные бояре решили поправить затянувшееся брачное дело с помощью датского комиссара в Москве Петра Марселиса, выполнявшего и раньше разные поручения царя. В декабре 1642 года его позвали в Посольский приказ и поручили ехать в Копенгаген сватом. Марселис согласился, понимая, какие выгоды ожидают его и протестантскую колонию в случае удачной миссии, но при этом попросил бояр ничего не говорить принцу Вольдемару об обязательном принятии православного вероисповедания. В Приказе попросили его помочь в том, чтобы королевич принял условия русской стороны. Тогда Марселис сказал, что принц во время своего приезда в Москву показал ему королевский наказ, в котором Христиан IV запрещал сыну отказываться от лютеранства. И тем не менее его отправили в Данию с дорогими подарками.

Прибыв 14 марта 1643 года в Копенгаген, уже 20 марта Марселис имел аудиенцию у короля и изложил ему все московские условия. Христиан IV, нуждавшийся в союзнике против враждебно настроенной Швеции, охотно согласился на брак своего сына. Датское правительство не находило серьезных препятствий для заключения брака, и теперь оставалось заручиться письменным обещанием от московского государя. Таким образом, Петру Марселису удалось уладить это щекотливое дело.

Последний доставил Михаилу Федоровичу королевскую грамоту, в которой содержалась просьба дать исчерпывающие ответы на некоторые вопросы, связанные с финансовым обеспечением принца Вольдемара в Московии. И вновь Христиан IV, как и прежде, подчеркивал свободу веры королевичу, его двору и слугам, а также место для построения протестантской церкви. В частности, в грамоте высказывалось пожелание, чтобы обещанные ранее царем города Суздаль и Ярославль с их уездами оставались за принцем и его потомками навсегда.

В Посольском приказе стали быстро готовить ответную царскую грамоту с большой государевой печатью, в которой на все условия датского короля давалось царское согласие. Разумеется, все это делалось без ведома москвитян и, видимо, даже патриарха Иосифа.

В царской грамоте было обещание прибавить денежного приданого новобрачным в триста тысяч рублей и предложение иметь принцу с собой триста человек. Что же касается вопроса о вере, то о ней говорилось так: «…королевичу графу Вольдемару и его всему двору и слугам в вере и в законе неволи никакой не будет, а о том, чтобы позволено было место, где кирку поставить, договор будет с послами королевскаго величества, которые приедут с его королевским сыном к нашему царскому величеству в Москве, где кирке быть…» И вновь с царской грамотой в Копенгаген прибыл Петр Марселис.

Христиан IV, получив из Москвы удовлетворительный ответ, дал согласие на брак и велел своему сыну собираться в русскую столицу. 23 октября 1643 года принц Вольдемар в сопровождении 269 человек из свиты и 60 человек посольства отбыл на кораблях в Московию, благополучно прибыв 29 числа того же месяца в Гданьск. Затем путешествие датского жениха продолжалось через польские и немецкие земли и 4 января 1644 года он достиг Великого Новгорода. Здесь заморских гостей встретили торжественно, с хлебом и солью, дорогими подарками. Петр Марселис сообщал в Посольский приказ, что королевич едет благополучно, радостен и весел, пьет чаши за здоровье царя и его дочери Ирины. Во всех русских городах Вольдемара встречали с честью как сына датского короля Христиана IV, без официального объявления его женихом царевны.

21 января принц Вольдемар с большой пышностью въехал на великолепных санях, подаренных царем, в Москву. Вечером 25 января сам Михаил Федорович посетил королевича в его покоях: он обнимал дорогого гостя, повторяя, что Вольдемар будет ему дорог как собственный сын.

28 января 1644 года в Грановитой палате в торжественной обстановке проходил царский прием датского посольства: королевича Вольдемара тепло приветствовали Михаил Федорович и его сын – наследник престола Алексей, посадив его рядом с собой. После обеда царь и царевич сделали гостю дорогие подарки.

Спустя шесть дней после царской аудиенции начались переговоры бояр – князя Никиты Одоевского, князя Юрия Сицкого и окольничего Василия Стрешнева с послами датского короля. В ходе переговоров главным препятствием для подписания договора о браке явился вопрос о вере. Когда русские начали вести с принцем настойчивые беседы о принятии им православной веры, тот решительно отказался это сделать. И хотя царь и патриарх Иосиф настаивали на крещении по обряду православной церкви, сын Христиана IV решительно отказался менять свою веру. Дело приобрело неприятный и затяжной характер. Более того, королевич поставил жесткое требование: либо царь выполняет условия привезенной Марселисом грамоты, либо с честью отпустит его домой. На просьбу Вольдемара возвратиться домой Михаил Федорович ответил, что отпустить его «непригоже и не честно, что во всех государствах будет стыдно…».

В ноябре из Копенгагена прибыли новые послы с королевской грамотой, в которой Христиан IV требовал, чтобы Михаил Федорович, сохраняя дружбу, выполнил предварительный брачный договор, привезенный Петром Марселисом, или «с честью бы отпустил королевича и послов обратно». Вновь продолжался длинный ряд устных и письменных объяснений между гостями и хозяевами. Принц Вольдемар, в частности, упрекал Михаила Федоровича в том, что он забыл о своем обещании относительно свободы его вероисповедания. Царь все же не терял надежды побудить принца изменить свое мнение. Но он ошибался. В мае месяце ночью Вольдемар с пятнадцатью верными слугами попытался бежать из Москвы, но все закончилось полной неудачей: у Тверских ворот произошла вооруженная стычка с караулом, в результате которой один стрелец был заколот шпагами, нескольких ранили, сам королевич тоже сильно пострадал. Разумеется, эта выходка датчан очень огорчила московское правительство и самого царя.

Затянувшееся брачное дело Вольдемара благополучно разрешилось только летом 1645 года: 12 июля основоположник царской династии Романовых, самодержец Всероссийский Михаил Федорович умер от водяной болезни в возрасте 49 лет. Занявший престол Алексей Михайлович, посоветовавшись с высшим духовенством и боярами, решил с честью отпустить на родину принца, находившегося в почетной неволе полтора года. 17 августа состоялась прощальная аудиенция у нового московского царя, где королевичу объявили о том, что государь отпускает его домой с честью и в надежде, что дружба между Христианом IV и Алексеем Михайловичем будет продолжаться и впредь. Сам Вольдемар и его свита получили много дорогих подарков и денег на дорожные расходы. 20 августа огромный обоз (около четырехсот подвод) с иностранцами медленно двинулся из Москвы, сопровождаемый боярами и стрельцами.

Как старшая среди сестер царевна Ирина Михайловна пользовалась особым вниманием своего царствовавшего брата Алексея. Она скончалась в 1679 году, на 52-м году жизни, и была похоронена в Новоспасском монастыре, где находилось родовое кладбище Романовых.

Глава I . Петр I: у истоков династических связей императорского дома Романовых

Народ поднялся и собрался в дорогу;

но кого-то ждали; ждали вождя; вождь явился.

С. М. Соловьев

Брачные союзы Дома Романовых

Царевич Петр

Династические связи Дома Романовых с влиятельными фамилиями Запада своими истоками уходят в первую четверть XVIII века, в царствование Петра I. Именно по его инициативе были заключены брачные союзы его сына, дочери и племянницы. Но прежде всего, разумеется, следует рассказать о самом Великом Преобразователе России.

Сын Михаила Федоровича, основоположника царско-императорской династии Романовых, второй русский царь Алексей Михайлович (Тишайший) был женат дважды.

В отличие от своего отца Алексей Михайлович не занимался поисками иностранной принцессы себе в подруги жизни. Более того, два его счастливых брака явились своеобразным эталоном сложившихся в то время в русском обществе канонов православия в отношении царских браков.

16 января 1648 года, на девятнадцатом году жизни, Алексей Михайлович обвенчался с Марией Ильиничной Милославской, дочерью незнатного дворянина, и счастливо прожил с ней двадцать один год. Об этом браке сохранились подробности, которые дают возможность узнать, как в XVII веке выбирали царскую невесту.

Как только царь заявлял о своем желании жениться, тотчас во все концы государства отправлялись рассыльщики с тем, чтобы они отбирали красивых девушек и наказывали их родителям везти их в Москву на царский смотр. Прежде всего собранных в столице красавиц рассматривали бабки-повитухи, затем наиболее близкие к государю бояре выбирали из прошедших отбор самых достойных, которые и готовились к царскому смотру.

Боярские смотры проводились утром в одной из наиболее обширных кремлевских палат, куда девиц привозили в закрытых колымагах. Все они стояли в дорогих парчовых платьях с длинными сборчатыми рукавами, в сафьяновых сапожках с высокими каблуками и жемчужным ожерельем на шее. О желании выставить невест в самом лучшем виде свидетельствуют также набеленные лица, нарумяненные щеки и подрисованные глаза.

В таких случаях, разумеется, очень волновались не только претендентки и их родители, но и особенно придворные честолюбцы. У отечественных историков были все основания утверждать, что, видимо, ни в одной из стран не было такого простора действиям придворных партий, как в России. Одну из главных причин этого они видели в обычае царей вступать в брак с дочерьми своих подданных. Как известно, традиционно со смертью правителя часто вместе с ним с политической арены уходили и его бывшие сотрудники, уступая место новым людям с новыми идеями. Когда же царя окружали люди, отличавшиеся не только званиями, но и являвшиеся еще и его родственниками, то после его кончины вслед за новым царем вторгался на ступени престола уже готовый штат временщиков, родственников преемника усопшего венценосца, и это обычно приводило к интригам и борьбе за сферы влияния.

В этом отношении для Московского царства особенно неудобным оказалось то обстоятельство, что оба царя, правившие Русским государством во второй половине XVII века, были женаты дважды, и, следовательно, они имели вокруг себя двойное число претендентов на почести, богатство и, главное, – власть.

Из большого числа созванных в столицу девиц выбор царя остановился на дочери Рафа Всеволожского. Но поскольку тот был незнатен и не имел связей среди придворной знати, то, следовательно, выбор царя не понравился ни одному из сильных сановников, окружавших трон. Самым могущественным тогда при дворе являлся воспитатель царя боярин Б. И. Морозов. Для него лично брак царя был особенно важным делом, ибо он мог усилить или ослабить его могущество и авторитет. Более того, у Морозова имелась в виду другая невеста для государя; девица очень красивая, хотя несколько старше царя, но, главное, – она принадлежала к преданнейшей ему фамилии Милославских.

Чтобы осуществить свой план, царский фаворит, естественно, должен был устранить дочь Всеволожского. Боярин преодолел эту трудность: он подкупил царского волосочеса, который, убирая к венцу девушку, так туго затянул ей волосы, что она упала в обморок. А царю этот обморок представили как приступ падучей болезни, и дочь Всеволожского вместе с отцом отправили в ссылку.

После этого Морозову уже не стоило многих усилий склонить царя к браку с Милославской. Спустя некоторое время праздновалась свадьба и самого фаворита с сестрой царицы. Родственник царицы Марии Ильиничны, Иван Михайлович Милославский, так возвысился после брака государя, что вскоре занял место ближнего боярина Морозова.

Мария Ильинична подарила любимому государю восемь дочерей и пять сыновей. Две дочери скончались в детстве, а оставшиеся в живых отличались крепким здоровьем. Царские сыновья же от этого брака родились слабыми, болезненными, и трое из них умерли – Дмитрий и Симеон в младенчестве, а Алексей в возрасте шестнадцати лет в 1670 году. Из двоих наследников старший – Федор, 1661 года рождения, страдал цингой и болезнью ног, а младший – Иоанн, 1666 года рождения, был не только немощен телом, но и слаб умом.

Для царского семейства 1669 год оказался роковым: 28 февраля умерла новорожденная царевна Евдокия, 4 марта скончалась царица Мария Ильинична, а в середине июня умер четырехлетний царевич Симеон. По своим последствиям из всех этих горестных событий самым значительным стала смерть царицы. Алексей Михайлович в расцвете сил, в сорок лет, овдовел.

Спустя два года первопрестольная узнала о второй избраннице своего государя. Ею стала родственница царского ближнего боярина Артамона Матвеева Наталья Кирилловна Нарышкина, дочь смоленского капитана Кирилла Нарышкина. 22 ноября 1671 года царь торжественно обвенчался с Натальей Нарышкиной.

Положение Милославских при царском дворе сразу же изменилось: главное влияние надела по управлению страной перешли к Нарышкиным. В частности, Артамон Матвеев и отец царицы Кирилл Нарышкин стали боярами. Возвышение Нарышкиных и ослабление Милославских, двух придворных партий, через короткое время имело чрезвычайно важные последствия: это послужило источником многих смут и волнений в царстве. В. О. Ключевский в связи с этим обстоятельством подчеркивал, что после второго брака Алексея Михайловича образовались «две клики родственников и свойственников, которые насмерть злобствовали одна против другой, ничем не брезгуя в ожесточенной вражде».

…Рано утром 30 мая 1672 года колокола Кремля известили жителей Белокаменной о радости царя – приращении его семейства. Перед рассветом царица Наталья Кирилловна подарила своему царственному супругу сына. Колокольни древней Москвы разнесли эту весть по всему городу, и уже в пять часов утра набожный Алексей Михайлович был в Успенском соборе на благодарственном молебствии, совершенном новгородским митрополитом Питиримом. Возблагодарив Бога за дарованного сына, после посещения Архангельского собора, Вознесенского и Чудового монастырей царь по возвращении во дворец принимал поздравления от бояр, думных дворян, полковников, стрелецких голов, угощал гостей водкой, фряжскими винами и десертом из свежих плодов.

Первая жена Алексея Михайловича не осилила династическую хилость мужского потомства. Зато вторая, Наталья Кирилловна, оправдала надежды: сын, названный Петром, родился в мать и был крепок здоровьем. Счастью царствующих родителей не было конца, и рождение своего первенца они отмечали с большим торжеством.

Петр был четырнадцатым ребенком многодетного Алексея Михайловича и первым от его второго брака с Натальей Нарышкиной. «Три дня сряду служили благодарственные молебны, стреляли из пушек, – писал Н. И. Костомаров. – Благодушный царь, по своему обычаю, жаловал своих ближних людей, прощал казенные долги, отменял и смягчал наказание преступникам, а после крестин угощал дважды в своем дворце сановников и выборных людей из Москвы и других городов, приезжавших с дарами. Даже в народных великорусских песнях осталось воспоминание о всеобщей радости и торжестве при рождении царевича, которому впоследствии суждено было стать первым русским императором. Быть может, царь Алексей Михайлович придавал такое значение рождению младшего сына потому, что из оставшихся у него двух сыновей от первой жены один был больной, другой малоумный, и сам царь, будучи еще не стар, мог дождаться, что новорожденный сын от второй жены, возрастая, покажет большие способности, чем другие его сыновья». По описаниям современников, пиры и праздники отличались удивительной пышностью.

В ночь на 1 сентября 1674 года, день Святого Симеона Летопроводца, вся Москва молилась. Среди глубокой ночи загудел колокол Ивана Великого. Тотчас же откликнулись все сорок сороков московских церквей, и во всех них началась заутреня. Москвичи, затеплив в своих домах лампады перед темными ликами образов, поспешили в храмы.

Древний Кремль быстро наполнялся народом. В Успенском соборе патриарх совершал литургию, после которой крестный ход выступил из собора на площадь.

Лучи осеннего солнца мягко горели на золотых крестах и куполах кремлевских соборов. В то сентябрьское утро людно было в Кремле, куда из приходских церквей спешил народ православный.

Посреди соборной площади, напротив Красного крыльца, стоял помост, пол которого устилали дорогие персидские ковры.

На помосте стояли аналои с иконами, зажженными свечами перёд ними и стол для освящения воды. Патриарх поднялся на помост вместе с высшим духовенством в драгоценных облачениях.

И в этот же момент от дворца показалось царское шествие. Окруженный знатными боярами в «золотах», поддерживаемый ближними стольниками, в большом царском наряде шел Алексей Михайлович. Он двигался между двух рядов стольников, дьяков в золоченых кафтанах, стрелецких голов, дворян и гостей, иноземных послов и стрельцов, стоявших ратным строем с ружьями и знаменами.

За царем шел его тринадцатилетний сын Федор, старший из оставшихся в живых сыновей, застенчиво потупив взоры в землю, робкий и слабый, с умным и добрым лицом. Для Федора это был великий день: отец объявлял его своим наследником, показывая его всему Московскому государству.

Как только царь взошел на помост и встал у своего «Государева места» – позолоченного, резного трона, – началось «действо многолетнего здравия». Все духовенство по двое в ряд подходило к царю и кланялось ему и патриарху. Потом пели молебен, и патриарх, осеняя Алексея Михайловича крестом, говорил: «Здравствуй, царь-государь. Нынешний год и впредь идущие многие лета в род и вовеки…»

Потом выступал царевич Федор. Он поздравлял отца и патриарха, и тихой флейтой звенел и дрожал его детский голос, едва слышный на огромной кремлевской площади. Низко кланяясь, стали подходить и поздравлять царя, царевича и патриарха бояре и все служилые. А затем и весь народ московский в один миг пал на землю, ударившись в нее челом, приветствуя царя с новолетием [7]. На этом торжество закончилось: царь с царевичем вернулись во дворец, народ разошелся.

Царица и ее сторонники, привлекшие к себе царскую милость и любовь, вызывали у Милославских все более досаду и ненависть. И если первая придворная партия – Нарышкиных – пока торжествовала, то вторая могла утешить себя тем, что дождется праздника и на своей улице: ведь после смерти царя наследство должно было перейти к старшим сыновьям Алексея Михайловича от первого брака. Хотя и здесь у Милославских в душе таился страх: царь, переживший уже трех своих сыновей от первой жены, переживет и остальных двух, и тогда высшая власть естественным и законным путем перейдет к Петру и еще более укрепит Нарышкиных у кормила государства.

Однако ожидания и опасения двух придворных партий не сбылись. «Царь Алексей Михайлович умер неожиданно, не достигши старости, и оставил семейство свое в очень печальном для государства положении», – констатировал С. М. Соловьев в «Истории России с древнейших времен».

Еще в самом начале 1676 года Алексей Михайлович слег и уже не смог встать. Перед смертью он призвал царевича Федора и благословил его венцом Мономаха. Умиравший властитель наказывал своему юному наследнику, чтобы любил и хранил своих братьев и сестер, почитал царицу Наталью как мать родную, а для Петра был бы отцом. Патриарх, заметив, что тихая смерть приблизилась к государю русской земли, начал читать отходные молитвы, и вечером 29 января 1676 года царь Алексей Михайлович скончался. Он прожил 47 лет, из которых тридцать один год царствовал.

С горестью узнали москвичи эту печальную весть и поспешили в Кремль попрощаться с покойным государем.

Новым царем на русском престоле был объявлен старший сын Алексея Михайловича, четырнадцатилетний Федор. В день смерти отца больной царевич лежал в постели; его на руках принесли в Грановитую палату и посадили на трон.

Гроб с телом царя Алексея Михайловича провожали в Архангельский собор, усыпальницу русских царей, царица Наталья Кирилловна, новый государь Федор в носилках, его братья и сестры в траурных платьях.

16 июня 1676 года в Кремле состоялась торжественная коронация четырнадцатилетнего Федора на царство. Новый государь, как и все сыновья Алексея Михайловича от первой супруги, Марии Милославской, был «хилого телосложения и слабого здоровья». Он был небольшого роста, бледным и слабым, и, страдая ногами, всегда ходил с палкой. Есть утверждения, что на приемах иностранных послов в Кремле Федор без посторонней помощи не мог даже снять с головы царский венец. Он отличался набожностью, любил нищих и убогих, всегда помогал им. Московский народ знал Федора еще царевичем, был наслышан о его доброте и начитанности. Москвичи жалели Федора Алексеевича за болезненность, доброту к людям и перенесли на него всю любовь, какую питали к его отцу. Царедворцы с полным основанием могли предвидеть, что Федор Алексеевич проживет недолго.

Новый царь был воспитанником знаменитого богослова, ученого, писателя и поэта, монаха Симеона Полоцкого. Последний прибыл в Москву в 1656 году, когда царь Алексей Михайлович, узнав о его просвещенности и большой мудрости, определил просвещенного монаха наставником к царевичу Федору. В то время именно Симеон Полоцкий первым из посторонних мужчин перешагнул порог царского терема. Федор хорошо знал латинский, свободно говорил и читал на польском языке, увлекался писанием стихов. Не случайно молодого царя окружали такие образованные люди, как И. М. Языков и А. Т. Лихачев, которых он приблизил к себе в 1679 году, предпочитая их своим родственникам Милославским со старыми, косными взглядами. В частности, Федор Алексеевич понимал, насколько важно для просвещения народа заимствовать лучшие достижения западных стран. Именно по его инициативе был разработан проект первой в истории России Славяно-греко-латинской академии. Что же касается внешней политики московского правительства в первые годы царствования Федора Алексеевича, то она была главным образом сконцентрирована на решении украинских (малороссийских) дел, связанных с турецкой экспансией.

Ранняя смерть царя Алексея Михайловича сразу же повернула колесо придворной фортуны: резко изменилось положение вдовствовавшей царицы Натальи Кирилловны, ее сына Петра и всей родни Нарышкиных, а также Артамона Матвеева. Над ними не замедлила разразиться давно собиравшаяся гроза. Как писал Н. И. Костомаров, в семействе второго государя династии Романовых господствовал раздор. Шесть сестер царя, тетки, старые девы, дочери царя – все они давно втайне ненавидели мачеху Наталью Кирилловну за ту любовь, которую питал к ней Алексей Михайлович. И теперь их ненависть стала явной. Сам Федор Алексеевич чувствовал себя глубоко несчастным человеком, ибо после смерти отца оказался в эпицентре обострившейся борьбы между Милославскими и Нарышкиными за влияние на нового царя [8]. В самом начале его правления в Кремле сложилась странная ситуация: на престоле находился сын Милославской, а у кормила государства – воспитатель и родственник царицы Натальи Нарышкиной, боярин Артамон Сергеевич Матвеев.

Милославские, боявшиеся умного и честного Матвеева, разоблачавшего их казнокрадство еще при Алексее Михайловиче, путем интриг и подлогов добились от юного царя отстранения ближайшего друга его отца от государственных дел и затем отправки в ссылку в далекий Пустозерск, на крайний северо-восток Архангельской губернии.

Месть Милославских обрушилась и на других родственников царицы Натальи Нарышкиной. Постепенно все они были отстранены от царского двора, а братья Натальи – Иван и Афанасий, ложно обвиненные в умысле на лишение жизни Федора, были сосланы на южную окраину России.

Крайне тяжелым стало и само положение царицы Натальи Кирилловны: теперь ей пришлось на себе испытать участь опального члена царской семьи. Оставив кремлевский дворец, она с малолетним Петром поселилась в подмосковном селе Преображенском, постоянно опасаясь за свою судьбу.

Софья: устремленная к власти

Главной опорой партии Милославских была царица Софья, шестой ребенок царя Алексея Михайловича от первого брака. Родившуюся 17 сентября 1657 года царскую дочь крестил сам патриарх Никон в Успенском соборе, и крестины, по свидетельству современников, сопровождались богатым пиром. В отличие от своих сестер, она, кроме крепкого телосложения и цветущего здоровья, отличалась умом, энергией и образованностью. Как писал о ней один современник, «эта царевна была великого ума и самых нежных проницательств, более мужеска ума исполнена дева». Большинство считают, что природа обошла царевну внешними дарами: ее женский стан при начинавшейся полноте не показывал той женственности и грации, которые так присущи возрасту двадцати пяти лет [9]. Она не отличалась красотой, была невысокого роста, и только глаза выражали ум и большую внутреннюю силу. По натуре Софья скорее напоминала своего отца, но еще больше брата Петра: те же живость, страстность, порывистость, впечатлительность.

Всех исследователей поражает феномен этой знаменитой дочери царя Алексея Михайловича: проведя всю свою молодость в тереме, за часословом, в молитвах и в болтовне с многочисленными нянюшками, она тем не менее убедительно показала себя деятельной и властолюбивой личностью.

Софья, как и другие царевны, воспитывалась согласно старому обычаю. Дочери царей Михаила и Алексея всю свою жизнь проводили скромно и благочестиво в кремлевских хоромах – в молитвах, глубоком уединении, отчасти в занятиях рукоделием и в детских забавах с сенными девушками. И никогда посторонний взгляд не проникал в эти чертоги: лишь патриарх да ближайшие родственники царицы могли бывать там. Что же касается лекарей, то их приглашали в хоромы только в случае тяжкого недуга. Более того, когда царевны покидали царскую обитель, то их вывозили в колымагах и рыдванах с занавешенными окнами. Народ мог видеть царевен только в одном случае: когда они в скорбном молчании шли в покрывалах за гробом отца или матери. Их знали только по имени, которое произносилось в церквах при многолетия царскому дому, а также, по милостыням, раздававшимся по праздникам от их имени. Ни одна из них, утверждает Н. Устрялов, «не испытала радостей любви, и все они умирали безбрачными, большею частию в летах преклонных». Действительно, с детских лет они становились отшельницами: господствовавшие тогда в русском обществе нравы и обычаи не позволяли царевнам заключать брак с иностранными принцами, а выходить замуж за простых, из народа, считалось ниже их достоинства. Поэтому, по существу, они были несчастливы, ибо были обречены на безрадостное одиночество, никому неизвестные.

Особенно строго охранялись представительницы царского двора: только один день в году, в первый день Пасхи, врата кремлевского терема открывались и для мужчин. Тогда царица принимала у себя с поздравлениями наряду с патриархом и близкими родственниками наиболее знатных сановников. Но так было только до второй женитьбы царя Алексея Михайловича, после которой эти традиции стали нарушаться.

В царствование Федора Алексеевича царевны обрели еще большую свободу, тем более что царица Наталья, молодая мачеха, не имела на них никакого влияния. Закончился период затворнической жизни.

Видимо, правы те историки, которые одну из главных причин политической карьеры Софьи Алексеевны, ставшей правительницей России, видят во влиянии западного образа жизни в последней четверти XVII века на высшее российское общество, когда был нарушен освященный вековой стариной строгий обычай держать женщин за стенами дома [10].

Здесь важно заметить, что уже царь Алексей Михайлович в духе западных веяний дал своим дочерям от первого брака некоторое образование. Среди них наибольших успехов добилась Софья, самая способная ученица известного просвещенного монаха Симеона Полоцкого. Она выделялась среди царевен-сестер умом и честолюбием.

Не имея возможности создать свою семью, энергичная Софья обратила взор в другую, совершенно не традиционную сторону – к политической жизни государства. К этому ее, безусловно, влекли очень сильно развитое честолюбие, впечатления от прочитанной литературы по византийской истории и, разумеется, царское происхождение прежде всего. В то же время политическая обстановка в государственной жизни благоприятствовала осуществлению замыслов Софьи. Царевна понимала, что ее брату Федору не суждено долго править, а другой брат, Иоанн, отличался еще большей физической слабостью. Что же касается малолетнего Петра, сына мачехи, он еще не представлял для царевны реальной опасности.

Софья, взвесив все обстоятельства, свои возможности и силу партии Милославских, твердо решила взойти на российский престол. Для осуществления задуманного плана царевна начала осторожно, но целеустремленно и даже искусно подготовлять все средства к достижению верховной власти.

По мнению многих отечественных историков, отличительной чертой характера царевны Софьи являлось властолюбие, которое, вероятнее всего, сформировалось уже в детские годы (наряду с хитростью, тщеславием и смелостью). И если старший из ее братьев – Алексей – проявлял особый вкус к изучению латыни, а Федор, подражая своему учителю Симеону Полоцкому, писал вирши, то Софья, хотя тоже пыталась писать вирши, проявляла большой интерес к истории Византии, Рима, Запада и к русским летописным сказаниям. Кстати, книг исторического содержания на греческом, латинском и польском языках в царской библиотеке было достаточно; многие из них были переведены на русский язык. Влияние такого разносторонне просвещенного человека, как Симеон Полоцкий, на развитие Софьи было плодотворным.

Умная, гордая и честолюбивая Софья еще при жизни отца ненавидела мачеху, с которой была почти одного возраста. Сестры покойного Алексея Михайловича – Ирина, Анна, Татьяна, а также другие дочери от первого брака – Евдокия, Мария, Екатерина, Марфа – старые, озлобленные девы, полностью разделяли ненависть Софьи к Наталье Кирилловне. Ненавидели они и западника Артамона Матвеева, называя его не иначе как еретиком. Более того, сын Натальи царевич Петр, который унаследовал от матери крепкое здоровье и блестящий ум, также стал предметом враждебного отношения Милославских.

Подготовку к захвату власти Софья начала уже в годы царствования Федора Алексеевича: во время усилившейся болезни старшего брата она, вопреки обычаю, смело появляется у царской постели, сама ухаживает за ним, сама дает ему лекарства. Не исключено, что молодая царевна пыталась подражать византийской императрице Пульхерии, дочери императора Аркадия, которая после смерти отца осталась с малолетним братом Феодосием и тремя сестрами. Государством управлял первоначально воспитатель наследника-отрока перс Антиох, который вскоре был отстранен от власти, и правительницей империи стала девятнадцатилетняя Пульхерия, принявшая титул Августы (царицы).

Летописцы утверждают, что Пульхерия, имевшая неограниченное влияние на брата, умело управляла державой и в благочестии воспитывала Феодосия. Последний, достигнув совершеннолетия, не мог самостоятельно заниматься царскими делами и нуждался в опеке. Поэтому почти во все время его долгого нахождения на троне (414-450) правление государством находилось в руках Пульхерии. Она была законодательницей, дирижировала придворной жизнью, сама руководила образованием Феодосия II, сама выбрала для него в жены просвещенную афинянку, красавицу Афиноиду (в крещении Евдокию). Любопытный факт: Пульхерия дала обет сохранить девственность до конца своих дней, чему последовали и ее сестры. В своей многолетней деятельности царица большое внимание уделяла благотворительным делам – она строила церкви, богадельни, больницы, монастыри, содержала их за счет правительственной казны.

Со смертью Феодосия II царский трон по праву длительного правления принадлежал Пульхерии, однако в истории Византийской империи не было обычая, чтобы женщина непосредственно занимала трон. Тогда Пульхерия сделала оригинальный ход: она избрала себе в мужья начальника придворной гвардии, боярина Маркиана, предложив ему императорскую корону и свою руку с клятвой «соблюсти девственную чистоту неосквернену». В то время этой непорочной деве-царице было пятьдесят четыре года.

Остается добавить, что Софья, разумеется, хорошо знала и о самостоятельном правлении великой киевской княгини Ольги, и о матери Иоанна IV Елене Глинской. Под предлогом ухода за больным государем Софья стала присутствовать на всех приемах и совещаниях в царском дворце, внимательно слушала, о чем говорят государевы советники Федору Алексеевичу. Постепенно царевна овладела всем механизмом государственного управления, она уже сама разбиралась в наиболее важных вопросах политической жизни страны.

Сделав успешно первые шаги, Софья осознала, что для дальнейшего движения к намеченной цели ей нужны надежные, преданные соратники. На исходе царствования Федора Алексеевича она нашла себе не только единомышленника, но и сердечного друга в лице ближнего министра больного царя молодого князя Василия Васильевича Голицына, которому суждено было сыграть видную роль в истории Российского государства.

Боярский сын князь В. В. Голицын происходил из знатного рода, представители которого в истории России прославились в государственных делах и ратных подвигах. С ранних лет юный князь уже исполнял придворные обязанности и в конце царствования Алексея Михайловича был его первым стольником [11]. Василий Васильевич получил прекрасное по своему времени воспитание: он знал греческий, латинский и немецкий языки. Обладая природным разносторонним умом, Голицын лучше других усвоил западноевропейское образование. По мнению француза Невилля, князь, скорее политик, нежели воин, вместе с Артамоном Матвеевым стоял выше всех знатных москвичей, блистая яркой звездой среди грубых соотечественников. В своем сочинении о Московии этот иностранец так писал о В. В. Голицыне: «Явясь на аудиенцию к нему, я думал, что явился к какому-нибудь итальянскому герцогу, все блистало в доме Голицына великолепием и вкусом.

В продолжении беседы на латинском языке он расспрашивал меня о войне императора и его союзников с королем французским, о революции английской и других европейских событиях. Предлагал мне различных сортов вина и водки, но сам ничего не пил». Действительно, Василий Васильевич не пил и являл собой прямую противоположность своему двоюродному брату Б. А. Голицыну, любимцу и фавориту молодого Петра, которого презирал за пьянство. О Борисе Алексеевиче же Невилль оставил такую записку: «На аудиенции со мной он выпил несколько ковшей водки, и вся его беседа состояла только в питье. Я ничего не мог добиться от этого пьяницы».

По признанию современников и историографов, князь В. В. Голицын был одним из самых выдающихся сановников последней четверти XVII столетия, близко стоявших у царского трона. Из придворной знати он выделялся прежде всего как государственный деятель, высказывая уже в то время важные идеи о создании регулярной армии, распространении народного образования, об улучшении положения крепостных крестьян и другие. Как отмечал В. О. Ключевский, молодой князь В. В. Голицын «уходил от действительности гораздо дальше старших». Уже в первый год царствования Федора Алексеевича В. В. Голицын был пожалован в бояре и наряду с постельничим И. М. Языковым и стольником А. Т. Лихачевым стал ближайшим сотрудником царя. В 1677 году за походы русских войск на Украину и взятие в плен гетмана П. Д. Дорошенко князь получил почетное звание наместника Новгорода. Знатное происхождение, образование и способности, внимание монарха к его военной и государственной деятельности, по определению С. М. Соловьева, сделали В. В. Голицына «представительнее и способнее всех бояр» второй половины 70-х годов.

В кремлевских палатах брата, на одном из советов у царя Федора Алексеевича, Софья впервые и увидела князя Василия Васильевича Голицына. И на нее произвели приятное впечатление его наружность, ласковые манящие глаза, манера поведения. Царевна сразу же почувствовала влечение к изящному князю, перешедшее в более чем дружбу. Начало этому влечению было положено в одно утро, оставшееся памятным на всю ее жизнь.

Софья, как обычно, сидела рядом с государем и слушала доклад князя Голицына. Заглядевшись на симпатичного князя, царевна не заметила, как с ее колен соскользнул платок и упал на пол. Но Василий Васильевич его заметил и поднял, и при этом княжеская рука коснулась руки Софьи. Яркий румянец вспыхнул на ее щеках, а сердце заколотилось сильнее. Царевна порывисто встала и вышла.

Доклады продолжались, шли своим порядком, и Софья не пропускала их. Все чаще и чаще встречались их взгляды – царевны и князя Голицына. Однажды Федор Алексеевич, чувствуя себя особенно утомленным, попросил сестру прослушать князя без него. Софья Алексеевна назначила Голицыну доклад на утро следующего дня у себя в тереме.

В то утро царевна особенно тщательно умывалась и убиралась, распустив по плечам свои роскошные волосы, собранные в локоны. Она была полна тревожного и радостного волнения. В назначенный час князь пришел, но о чем он ей говорил, она не слышала, ибо смотрела на его лицо и слушала очаровавший ее голос.

Царевна одобрила речь князя и задумалась.

– Ты сегодня печальна, государыня, – донесся до ее сознания участливый голос Голицына.

Да, грустно, князь, брат все слабеет, а с его смертью я лишусь единственного человека, который меня любит.

– Царевна, ты ошибаешься, – и в голосе князя Софья почувствовала особую нежность, – ты не права, нет. У тебя есть верные, преданные слуги. Я с радостью готов положить за тебя жизнь свою…

И не успел князь договорить, как она уже оказалась на его груди, ее руки обвились вокруг его шеи и их губы слились в горячем поцелуе. Тогда царевна всецело, бесповоротно отдалась первому чувству любви, увлекшей ее страсти. Вопреки строгим правилам придворной жизни того времени, Софья установила с князем В. В. Голицыным самые близкие отношения, хотя последний был женат и имел детей.

Именно князь Василий Васильевич Голицын становился главным действующим лицом в осуществлении властолюбивых замыслов царевны Софьи.

Желание царевны усилить свое значение при дворе больного брата Федора встретило сопротивление со стороны Ивана Языкова и боярина Юрия Долгорукова, которые во второй половине его правления почти совсем отстранили от двора Милославских и стали вновь выдвигать опальных Нарышкиных. Именно они настояли на возвращении из ссылки Артамона Матвеева и братьев царицы Натальи – Ивана и Афанасия Нарышкиных.

Почувствовав всю тяжесть ситуации, Федор Алексеевич решил не медлить более с женитьбой. Первой женой царя Федора Алексеевича стала Агафья Семеновна Грушецкая. Впервые он увидел ее летом 1680 года во время крестного хода, и она ему понравилась. Он, соблюдая дедовский обычай, пожелал собрать девиц и из них выбрал Агафью. Н. И. Костомаров замечает в связи с этим, что боярин Иван Милославский изо всех сил пытался помешать предстоящему браку, но в результате сам лишь потерял влияние на царя. 18 июля 1680 года Федор Алексеевич сочетался браком с Агафьей Грушецкой. После заключения этого брака Иван Языков стал окольничим, а Алексей Лихачев – постельничим.

Через год, в июле 1681-го, царица Агафья умерла от родов. Новорожденный младенец Илья пережил мать лишь на несколько дней. Смерть молодой царицы Агафьи Семеновны и сына потрясла Федора Алексеевича: от горя он не мог даже присутствовать на похоронах супруги и провожал ее гроб только до Красного крыльца.

На случившееся в царском семействе несчастье близко стоявшие к трону люди смотрели по-разному. Если на Ивана Милославского и Софью Алексеевну смерть царицы и особенно царевича произвела отрадное впечатление, то для ближних бояр – Языкова и Лихачева – их кончина явилась грозным ударом. Они стремились использовать непримиримую борьбу двух придворных партий в своих интересах и всегда сохранять свое место вблизи трона. Призрак Иоанна как наследника и будущего правителя России заставил их искать выход из сложившегося положения, поскольку они предчувствовали, что преимущество Милославских из-за неспособности Иоанна будет недолгим и временным. Царь Федор, удрученный смертью супруги и сына, хворал и становился все слабее и слабее.

После долгих размышлений Языков пришел к выводу, что царю следует поделить имевшуюся власть с одной из придворных партий, с Нарышкиными. Возвращение из ссылки Артамона Матвеева и братьев царицы Натальи было как раз частью этого плана. Но ухудшение здоровья Федора Алексеевича не позволило этим замыслам осуществиться, поскольку ситуация изменилась неожиданным для всех образом.

Первый историограф Петра I И. И. Голиков в своем сочинении «Деяния Петра Великого» писал: «Между тем царя Федора Алексеевича здравие, время от времени увядая, очевидно предвещало скорую его кончину…» И хотя Федор уже приближался к гробу, ближайшее окружение поддерживало в нем надежду на выздоровление и даже убедило его вступить во второй брак. Царь, несмотря на плохое состояние своего здоровья и свою грусть, не возражал против второго брака. 14 февраля 1682 года он обвенчался с родственницей Ивана Языкова, Марфой Матвеевной Апраксиной.

Однако болезненному Федору Алексеевичу пришлось мало пожить с молодой супругой. Еще 16 апреля 1682 года, в день светлого Воскресенья, он совершал торжественный выход к заутрене в Успенский собор, а 27 апреля, через два месяца с небольшим после своей свадьбы, на двадцать первом году жизни, скончался. Пятнадцатилетняя царица Марфа Апраксина осталась вдовой.

Смерть Федора Алексеевича остро поставила вопрос о преемнике престола, и вопрос этот мог разрешиться только поединком двух придворных партий.

Как только закрылись глаза Федора Алексеевича, по обычаю гулко и заунывно зазвучал «Вестник» – большой московский колокол из Кремля, объявляя православным о смерти царя в четыре часа пополудни. Дворцовая площадь стала наполняться осиротевшим народом, который пришел, чтобы проститься с покойным царем и узнать имя нового Государя земли русской.

Тело покойного Федора было выставлено на парадном одре для прощания: богатые и бедные – все допускались во дворец. Все прощались с усопшим, целовали руку мертвого, потом кланялись царевичам-наследникам – Иоанну и Петру. Оба стояли грустные от потери брата и принимали подданных, которые целовали их руки.

Печальный звон на сей раз производил особенно тревожное впечатление на москвичей: Федор Алексеевич не оставил потомства ни от одной из двух своих супруг, и народ не знал наследника престола. Иоанну было шестнадцать лет и он мог бы царствовать, но, слабый телом, мог не вынести трудов державного правления. Московский люд с горестью размышлял: изнемогая под тяжестью царских дел, упустит Иоанн из своих рук бразды правления – и не будет спокойствия на Руси.

Но была мысль и о другом наследнике престола – о царевиче Петре. Именно он вселял надежду в души подданных, которые все больше склонялись к мысли отдать царство в руки крепкого младшего наследника. Так думал народ московский.

Пока народ прощался с прахом своего вчерашнего владыки, патриарх Иоаким с высшим духовенством и боярами удалился в переднюю палату дворца совещаться о том, кому же быть царем на Руси, кому из двух царевичей вручить скипетр и державу: старшему по наследству, но слабому телом и умом Иоанну, или малолетнему, но с крепким здоровьем и с явными способностями Петру?

В обширной палате со сводами, где собиралась знать, у одной из ее стен стоял золотой царский трон с колонцами по сторонам, острыми кверху, вверху блестел двуглавый орел. На правой стороне от престола на невысокой серебряной пирамиде, на золотой парче лежала держава, украшенная самоцветными камнями. Пол устилали богатые ковры, а стены были украшены иконами да серебряными подсвечниками с восковыми свечами. Вдоль стен тянулись в четыре ступени скамьи, покрытые красным сукном, на которых сидели патриарх, митрополиты, архиепископы, бояре, окольничьи и думные дворяне.

Н. И. Костомаров об этой необычной в русской истории ситуации писал так: …Возведение Ивана на престол повлекло бы за собою на все время царствования необходимость передать правление в чужие руки, и естественно прежде всего усилило бы значение власти Софьи как самой умной из особ царской фамилии. Избрание Петра потребовало бы также боярской опеки на непродолжительное время. Нужно было решить вопрос тотчас же, и вот, в самый день смерти Федора, как только удар колокола возвестил Москве о кончине царя, бояре съехались в Кремль. Между ними уже большинство было на стороне Петра; главными руководителями его партии были два брата Голицыных: Борис и Иван, и четверо Долгоруких (Яков, Лука, Борис и Григорий), Одоевские, Шереметевы, Куракин, Урусов и другие. Бояре эти прибыли на совет даже в панцирях [12], опасаясь смятения. Бывший любимец царский, Иван Языков, не выказывал явного расположения ни к той, ни к другой стороне.

Патриарх Иоаким, как самое почетное лицо после царя, председательствовал в этом совете духовных и светских сановников и держал к ним речь о необходимости немедленного выбора между двумя братьями умершего бездетного царя – «скорбным главою» Иоанном и отроком Петром. Он спрашивал: кого желают избрать царем? Совет разделился: большинство было за Петра, некоторые поддерживали право первородства царевича Ивана. Чтобы прекратить недоумение, патриарх предложил совершить избрание царя согласием всех чинов Московского государства.

Немедленно созваны были на кремлевскую площадь служилые, всякого звания гости, торговые, тяглые [13] и всяких чинов выборные люди.

За несколько месяцев перед тем, в декабре 1681 года, царь Федор указал созвать земский собор «для уравнения людей всякого чина в платеже податей и в отправлении выборной службы». Выборные люди были тогда налицо в Москве и по зову патриарха могли немедленно явиться в Кремль для выбора царя.

Выборные люди были спрошены с Красного крыльца патриархом: «Изволением и судьбами Божьими, великий государь царь Федор Алексеевич всея Великия, и Малыя, и Белые России, оставя земное царствие, переселился в вечный покой. Остались по нем братия его, государевы чада: великие князья Петр Алексеевич и Иоанн Алексеевич. Кому из них быть преемником? Или обоим вместе царствовать? Объявите единодушным согласием намерение свое перед всем ликом святительским, и синклитом царским и всеми чиновными людьми».

Неудивительно, что все члены московского государства высказались в пользу Петра. Слабоумие Ивана было всем известно. Вероятно, многим также известны были и проблески необыкновенных способностей младшего царевича. Выборные закричали: «Да будет единый царь и самодержец всея Великия и Малые и Белые России царевич Петр Алексеевич!»

Но раздались и противные голоса. Главным крикуном был дворянин Максим Исаевич Сумбулов. Он начал доказывать, что первенство принадлежит Ивану Алексеевичу. Его поддерживали немногие, особенно из стрельцов. Патриарх снова сделал вопрос: «Кому на престоле российского царства быть государем?» Раздались было снова голоса в пользу Ивана, но их покрыл громкий крик: «Да будет по избранию всех чинов Московского государства великим государем-царем Петр Алексеевич».

Новоизбранный царь находился в это время в хоромах, где лежало тело Федора. Патриарх и святители отправились к нему, нарекли царем и благословили крестом, а потом возвели на престол, и все бояре, дворяне, гости, торговые, тяглые и всяких чинов люди принесли ему присягу, поздравляли его с восшествием на престол и подходили к царской руке.

Тяжело это было царевне Софье, но и она, вместе с сестрами, должна была подходить к Петру и поздравлять с избранием на царство сына ненавистной мачехи.

Во все концы Московского государства отправлены были гонцы приводить к присяге народ.

Мать малолетнего царя Петра, вдовствующая царица Наталья Кирилловна Нарышкина была объявлена правительницей России. Она послала гонца за Артамоном Матвеевым, чтобы тот возвратился в Москву.

Итак, не род Нарышкиных, а здравый разум и государственные интересы определили, кому быть на царстве. Казалось, опять все принимало прежний вид, Москва и с нею вся Русь успокоились, и тишина становилась уделом мирных жителей.

Однако в действительности же смерть царя Федора Алексеевича и избрание на престол Петра неизбежно обострили и сделали явной борьбу за власть двух придворных партий – Милославских и Нарышкиных, которые до сих пор действовали только с помощью интриг [14]. И в этой открытой и решительной схватке разыгрались самые кровавые события допетровской истории Российского государства. Заметим, что в то же время эти события представляют одну из самых интересных страниц минувшего. Здесь есть все, что привлекает внимание любопытного почитателя отечественной истории: драматическое движение, игра страстей, борьба кланов царского семейства, первые нововведения. На первом плане этой исторической картины находятся главные действующие лица – царевна Софья, князь Голицын и юный Петр. Позади них мы видим достойного и несчастного Артамона Матвеева, вечно интригующего Ивана Милославского, князя Хованского с его честолюбивыми помыслами, и вдали – массу буйных стрельцов, с одной стороны, а с другой – сподвижников деятельного Петра, его потешные отряды. Все это – панорама завершавшегося XVII столетия.

Всенародное избрание царем Петра чрезвычайно ужаснуло царевну Софью Алексеевну, ибо в одночасье рухнула давно и тайно вынашиваемая ею мечта о единоличной власти. Опять на ее пути та же ненавистная ею мачеха, и она, царевна, должна будет войти вновь в закрытые двери терема. Но нет, игра еще не проиграна безнадежно, задуманный план сохраняется: однако теперь к цели остался один путь – через кровь. Умная, энергичная и властолюбивая Софья возглавила партию Милославских и твердо решила бороться за власть любыми средствами. Само развитие ситуации на кремлевском Олимпе впервые так остро поставило перед партией Милославских вопрос – быть или не быть?! И решение этого вопроса царевной Софьей и Милославскими превратило 80-е годы XVII века в один из самых драматических периодов российской истории.

Прежде всего Софья, несмотря на поражение, не отказалась от своей идеи возвести болезненного брата Иоанна на престол. Конечно, избрание царем Петра усложняло дело, значительно затрудняло его, но не разрушало окончательно замысла царевны относительно старшего царевича. В сложившейся ситуации Софья была намерена пока выжидать, используя при этом все благоприятные моменты и любые средства для успешного достижения своей заветной цели.

28 апреля 1682 года в Москве происходили похороны царя Федора Алексеевича. По обычаю, принятому в государевом дворе, царский гроб сопровождали только вдовствующая царица и наследник престола. Остальные члены царского семейства прощались с покойником во дворце и в собор на погребение никогда публично не выходили. Так было и на похоронах Алексея Михайловича.

* * *

Партия Нарышкиных имела в своих рядах лучших представителей тогдашней аристократии: Одоевских, Голицыных, Долгоруких, Черкасских, Троекуровых, Ромодановских, Куракиных, Лыковых, Урусовых, Репниных, Шереметевых и многих других. Духовенство во главе с патриархом было также расположено в пользу юного Петра. Сюда следует добавить народное сочувствие. Однако партия фактически не имела лидера: Петр был почти младенец и вся надежда была на Артамона Матвеева – он всех превосходил по опыту, по любви простого народа, по близости к Наталье Кирилловне. Но он находился в ссылке.

Совсем иная картина наблюдалась в противной партии: ее представляли лишь несколько знатных имен – сама царевна Софья, Иван Милославский, его племянник Александр, двое Толстых. Но эта партия имела одно явное преимущество – она была сильно связана единством цели и воли к победе. Кроме того, она опиралась на вооруженную организацию в лице стрельцов, которым Софья сумела внушить свои интересы.

Во время царствования Иоанна IV, когда возле его трона находился Адашев, московское правительство, заботясь об общественной безопасности, убедилось в необходимости иметь постоянное войско для охраны особы государя, царского дома, а также для подавления внутреннего мятежа или для отражения внезапного нашествия неприятеля. С этой целью в Москве и в других городах была создана бессменная стража, с огненным боем [15], состоявшая на царском жалованьи, под ведением особого приказа. Это были стрельцы. Как утверждает Н. Г. Устрялов, впервые они появились в 1551 году, когда под руководством Д. Д. Адашева совершили поход на Казань, а позже вместе с казаками в рядах передовой дружины участвовали в покорении Казанского ханства.

Справедливости ради отметим, что стрельцы доблестно служили Дому Романовых. Так, именно им царь Михаил Федорович был обязан пленением Марины Мнишек и Ивана Заруцкого, а царь Алексей Михайлович – взятием Смоленска и другими победами над поляками и, наконец, царь Федор Алексеевич – крепкой обороной Чигирина. Кроме того, в условиях того времени московские стрельцы содействовали правительству в восстановлении и поддержании порядка [16].

Стрельцы в планах Софьи становились не только прекрасными союзниками, но и главной ударной силой. Царевна нашла самый удобный момент, чтобы использовать это буйное, разнузданное войско для свержения Нарышкиных. Для этого было достаточно только дать направление недовольству народных масс, указать разъяренным стрельцам нужные жертвы. Царевна умело сделала и первое и второе.

Исполнение этого замысла она возложила на своего ближайшего соратника, боярина Ивана Милославского, клевретами которого были Александр Милославский (его племянник), Шакловитый, Цыклер, Иван и Петр Толстые, Озеров, Сумбулов, Петров и другие.

Но чтобы осуществить этот план, нужна была поддержка народа или, по крайней мере, его сильнейшей части. В то время оплот Москвы составляли стрельцы – буйное войско. Их и использовал боярин Иван Милославский.

К маю все значительные лица стрелецкого войска в Москве были преданы царевне Софье. Из девятнадцати полков только один – Сухаревский полк – остался верным присяге. Между тем молодое правительство Нарышкиных, хорошо зная о волнениях и бесчинствах стрельцов, было пассивным, не предпринимало никаких решительных мер для защиты государства от беспорядков.

Тем временем Софья не бездействовала. Ее агенты ходили по стрелецким слободам и подстрекали их обитателей к выступлению против правительства. Здесь же стрельцов угощали вином, дарили деньги и обещали в случае успеха еще большее вознаграждение. Им говорили, что Нарышкины отняли венец у законного царя Иоанна, а Петр занял престол незаконно и что именно стрельцам следует восстановить справедливость. И вскоре в банях и в питейных домах начали раздаваться громкие и дерзкие выкрики: «Противников Иоанна всех побьем и его возведем на престол!» По указанию Софьи всеми действиями стрельцов руководил князь Иван Хованский, человек смелый и честолюбивый.

Стрельцы, конечно, не могли не сознавать в душе, что Иоанн, как слабый очами и языком, неспособен царствовать и управлять Россией, знали также, что Петра выбрало все Московское государство, а не одни только ближние бояре, но и это не могло остановить стрельцов от бунта, так как через клевретов Милославского стрельцам было сообщено, что в случае неспособности Иоанна управлять государством станет его сестра царевна Софья, а не бояре, как теперь при малолетнем царе Петре. Клевреты объясняли, что от Софьи стрельцам и народу дадутся большие выгоды и пособления, что правление ее будет мирное и спокойное и что Софья не забудет стрельцов и наградит их за верную службу отечеству и за то, что они отстояли законные права царевича Иоанна. С другой стороны, сообщники Милославского мрачными красками описывали правление бояр, говоря, что бояре, взяв в свои руки власть, начнут притеснять народ, чинить ему всякие несправедливости и раньше всего накажут стрельцов за их намерения относительно старшего царевича. Стрельцам в эти минуты было все ясно. Бояться некого и не за что. Они сделают доброе дело, сослужат верную службу отечеству, ибо посадят на царство законного наследника.

Итак, Милославские умело воспользовались мятежным настроением стрельцов в пользу царевны Софьи Алексеевны. Обманутые стрельцы, опьяненные вином и денежными обещаниями, согласились на преступление. Софья бросила искру в горючее и воспламенила кровавый бунт.

С момента избрания на царство Петра окончилась опала Нарышкиных, прекратились их унижения и то сомнительное, двусмысленное положение, в котором находились они со дня смерти Алексея Михайловича. После смерти Федора Алексеевича царица Наталья Кирилловна понимала, что для ее партии, довольно многочисленной, но молодой и неопытной в ведении придворных интриг, нужен опытный руководитель. И боярин Артамон Сергеевич Матвеев, находившийся в ссылке, лучше всех подходил к этой роли.

Матвеев происходил не из знатного рода, из «дьячих детей», но выдвинулся среди других умом, образованием и способностями. Еще во время службы стрелецкой головой под Смоленском он своей распорядительностью обратил на себя внимание царя Алексея Михайловича. Позже, уже по обязанности думного дворянина, Артамон участвовал в совещаниях государевой Думы, заведовал Аптекарским приказом. Вскоре он стал самым ближним сотрудником царя, особенно после его второго брака с Натальей Кирилловной Нарышкиной.

Матвеев считался самым развитым из людей своего окружения: он занимался науками и искусствами, впервые из своих дворовых организовал труппу актеров. Его дом был обставлен по-европейски, с большими часами и картинами на стенах. Заслуги Матвеева как государственного деятеля были в то время хорошо известны в Европе. Так, английский король Карл II выразил свое отношение к авторитету ближайшего сановника русского царя тем, что послал ему орден Подвязки. Хотя Артамон Сергеевич и был царедворцем, тем не менее он отличался добротой, отсутствием корыстолюбия и не относился к народу с обычной для знати спесью. Москвичи любили Матвеева.

He стало царя Алексея Михайловича, и его любимцу и другу угрожала уже иная судьба: Матвеев пользовался милостью нового венценосца Федора не более полугода. Клевета и интриги Милославских готовили ему погибель: его тайные враги страшились его ума и честности. Для Матвеева наступили дни горестей и страданий – солнце радостей для него закатилось, казалось, навсегда.

Прошло четыре года ссылки Матвеева. И наконец появился его ангел-спаситель в лице царицы Марфы, супруги Федора Алексеевича, которая возмутилась его невинным заточением, разоблачив злобные ухищрения Милославских и их союзников. Царь Федор повелел до рассмотрения дела перевести Матвеева в 1680 году в Мезень, разрешив свободный выход и сняв стражу. А через два года его оправдали: в январе 1682 года капитан Иван Мишуков привез царский указ о невиновности боярина и возвращении его с семьей.

Пустозерский воевода Тухачевский с большими почестями провожал бывшего опального царедворца от Мезени до Холмогор. На пути оттуда до самой Москвы боярина везде принимали хлебом-солью, а воеводы выезжали встречать его за город. Проезжая город Лух в Костромской губернии, он получил горестное известие о смерти царя Федора Алексеевича.

В первых числах мая к Артамону Матвееву спешно явился стольник Семен Алмазов, посланный царицей Натальей Кирилловной: она сообщила ему, что Софья составила заговор против малолетнего Петра и с нетерпением ждет его в Москве.

Еще в окрестностях столицы боярина Матвеева встретили верные ему по старой службе стрельцы и предупредили о заговоре Милославских, жаждавших его смерти. В составленных списках бояр, уже приговоренных к смерти, фамилия Артамона Матвеева стояла первой. Выслушав стрельцов, боярин сказал: «Или бунт уничтожу, или пожертвую собой за моего Государя!» – и поспешил в белокаменную.

11 мая 1682 года Артамон Сергеевич Матвеев после нескольких лет ссылки вернулся в Москву, радостно встреченный ее жителями. Даже стрельцы всех полков поднесли ему хлеб-соль, как впоследствии выразился в своих записках сын опального боярина, «сладкий мед на остром ноже».

Опытный Матвеев после встречи в Кремле с царицей Натальей Кирилловной и ее родственниками быстро разобрался в сложившемся в столице положении и определил его чрезвычайно опасным. К его приезду волнения стрельцов приобрели такие масштабы, что нужны были самые решительные действия со стороны правительства. Высказывая неодобрение деятельностью правительства, Матвеев больше всего порицал его за пассивность по отношению к бесчинствам стрельцов. В обстановке существовавшего тайного заговора для его предотвращения у Матвеева уже не было времени. Дворцовый переворот был подготовлен, а его дирижер, царевна Софья Алексеевна, и Милославские лишь ждали возвращения Матвеева в Москву.

Днем мятежа организаторы заговора избрали вторник 15 мая, чтобы напомнить об убийстве царевича Дмитрия в Угличе, совершенном именно в этот день. Еще накануне, 14 мая, стрельцы были сильно возбуждены слухами о том, что жизнь царевича Иоанна находится в опасности со стороны Ивана Нарышкина, брата царицы Натальи.

Обеспокоенные такими слухами стрельцы на следующий день, 15 мая, рано утром в полном боевом вооружении и с развернутыми знаменами направились в Знаменский монастырь, где, совершив молебен Богоматери и взяв хоругви и икону Пресвятой, с колокольным звоном и барабанным боем пошли в Кремль требовать выдачи им Нарышкиных и Матвеева. По всей Москве загудели набатные колокола.

На заре этого кровавого дня стрелецкие полки в полном вооружении собирались у своих съезжих дворов, ожидая только приказания. Мятежники, держа в руках списки с наименованием обреченных на побиение, разъезжали по полкам и кричали: «Нарышкины удушили Царевича Иоанна! отмстим за смерть Царевича! умрем за отечество!»

Не спрашивая никаких доказательств, стрельцы устремились в центр столицы с криками: «Изведем изменников и грабителей царского рода!»

Между тем правительство не предприняло никаких необходимых мер для защиты Кремля. Артамон Матвеев в роковой для него день, ничего не зная о происходящем в Кремле, спокойно ехал домой. Его догнал князь Федор Урусов и сообщил о начавшемся бунте стрельцов. Оба поспешили в Кремль, чтобы скорее закрыть его ворота, но опоздали: стрельцы уже заняли все выходы. У царского дворца слышались неистовые выкрики возбужденных стрельцов, требовавших смерти мнимых цареубийц, Нарышкиных.

Вскоре на площади появилось несколько бочек с вином и началась массовая пьянка.

Три дня, 15-17 мая 1682 года, на улицах русской столицы и в Кремле происходили убийства и грабежи. Тела убитых долго валялись на кремлевской площади: стрельцы никому не дозволяли предать их земле. Таковы были нравы XVII века. И только верный слуга Артамона Матвеева, крещеный араб Иван, не страшась убийц, собрал в простыню останки своего господина и принес их домой, а затем в присутствии родственников Матвеева захоронил их в церкви Св. Николая на Покровке.

В кровавой вакханалии стрельцов царевна Софья нанесла поражение Нарышкиным: их партия была совершенно обескровлена. Двое братьев царицы Натальи Кирилловны, Матвеев, Долгорукие, Ромодановские, другие сторонники Нарышкиных были убиты.

Царевна Софья могла быть довольна: ее враги повержены, а реальная власть, за которую она тайно и целеустремленно боролась, теперь принадлежала ей. Своим триумфом Софья Алексеевна была обязана кровавым майским дням 1682 года. В стане Нарышкиных царило полное уныние и растерянность: царица Наталья Кирилловна, лишенная своих лучших советников, боялась за участь детей и свою собственную, в то время как царевна Софья самовластно и смело взяла в свои руки правление страной.

Буйные стрелецкие дружины ожидали наград и не ошиблись в своей надежде: им раздали 240 000 рублей в счет недоданного жалованья, дали значительную прибавку к их денежному окладу. Кроме того, мятежники пожелали, чтобы имущество казненных было отобрано и разделено между стрельцами. Наконец, они настаивали на ссылке некоторых чиновников. Желания стрельцов были выполнены, это была плата царевны Софьи за оказанные ими услуги. Стрелецкие полки получили также и царскую грамоту, по которой их бунт считался защитой «дома Пресвятыя Богородицы и царей».

Ближайшие соратники царевны за участие в перевороте получили награды и повышения. Князь Василий Голицын стал начальником Посольского приказа, а также хранителем Большой государевой печати. Боярин Иван Милославский возглавил приказ Большой казны, а князь Иван Хованский стал управлять Стрелецким приказом.

Буйство в Москве стихло, но народ толпился на площади в Кремле: новоявленные преторианцы [17] теперь требовали, чтобы государством правили два царя – Иоанн и Петр. Все шло по плану Софьи: нужно было соблюсти хотя бы видимость законности и решить вопрос о правлении. Ситуация сложилась любопытная. С одной стороны, всю силу в столице составляли стрельцы, передавшие ей в руки высшую власть. С другой стороны, на престоле формально оставался Петр, избранный всей землей русской. Единодержавию Петра приходил конец. Чтобы полностью властвовать, Софье нужно было возвести на престол брата Иоанна.

Царевна Софья передала на обсуждение Боярской думе челобитную стрельцов, и Дума из-за страха перед мятежниками высказалась в пользу соцарствия.

Из разных лиц, находившихся в Москве, собрали в Грановитой палате 26 мая 1682 года импровизированный Земский Собор, который, как и Дума, под угрозой стрелецких копий переменил свое прежнее решение и согласился с требованием бунтовщиков. Православная церковь в лице патриарха Иоакима благословила на царство обоих сыновей Алексея Михайловича – Ивана и Петра. Собор приговорил: «быть двум царям, Иоанну и Петру, со старшинством первого». Такое решение отодвигало царицу Наталью Кирилловну на второй план вместе с ее сыном, а Софью Алексеевну выдвигало на первый.

По сценарию царевны Софьи остался последний, но для нее главный пункт, еще не выполненный: провозглашение ее правительницей. Умная царевна не хотела принять корону из рук мятежников, понимая, что в глазах московского люда на нее падет тень позора участия в их кровавых злодеяниях.

И вот 29 мая еще раз появляются стрельцы во дворце и указывают боярам на необходимость, ввиду младенчества обоих царей, назначить Софью Алексеевну правительницей. Желание стрельцов было законом. Тотчас же цари, царицы (Наталья и Марфа), патриарх и бояре обратились к Софье с просьбой принять на себя регентство. Царевна, согласно обычаю, упорно и долго сопротивлялась, затем объявила о своей готовности подчиниться. Сразу же во всех указах ее имя появилось рядом с именами обоих братьев.

Невиданное ранее зрелище увидела Россия: двух царей на одном престоле и царевну правительницей государства. Регентства Софья добилась незаконным путем, ибо никаких прав на него она не имела. Такое право могли предъявить: мать Петра, царица Наталья Кирилловна, супруга Федора Алексеевича царица Марфа Апраксина, сестры царя Михаила Федоровича, из которых две еще были живы.

Так, с 29 мая 1682 года Софья стала по примеру византийской Пульхерии управлять государством за болезненного и «скорбного главою» своего брата Иоанна и малолетнего Петра. Использовав грубую силу в лице стрельцов, слабости патриарха, представительной власти, государственного законодательства, царевна Софья Алексеевна блестяще осуществила свой план захвата власти. Но путь к трону она проложила через кровь.

27 января 1689 года царь Петр в возрасте шестнадцати лет и восьми месяцев обвенчался с московской красавицей, дочерью стольника Федора Лопухина Евдокией. Она, как и все в то время, воспитывалась в духе старины, была ограниченной, но самое главное – не понимала и не разделяла устремлений молодого царя. К ней Петр не имел никакого сердечного влечения и женился по настоянию матери, из-за политических интриг Софьи. Бракосочетание проходило скромно, без особых торжеств и даже не в Благовещенском соборе, где обычно венчались русские цари, а в небольшой церкви Св. апостолов Петра и Павла. Едва миновал медовый месяц, юный Петр оставил молодую жену и уехал в Переяславль строить суда.

Трагическая судьба царевича Алексея

Через год с небольшим после брака царица Евдокия 18 февраля 1690 года родила сына, которому в честь деда дали имя Алексей. Царь Петр был очень рад рождению своего первенца: он принял поздравление стрельцов Бутырского полка и через неделю сделал великолепный фейерверк на Пресне. Через полтора года у него родился второй сын, Александр, который умер в младенчестве.

Обучать грамоте царевича Алексея стали с шести лет. Наставником к нему был определен Никифор Вяземский, который сообщал царю, находившемуся под Азовом, что его сын, узнав буквы азбуки, начал учить Часослов.

Уже находясь в Европе, Петр решил развестись с Евдокией Федоровной Лопухиной и поручил своим приближенным уговорить ее добровольно уйти в монастырь. Не получив согласия на развод, царь в следующем году приказал насильственно постричь ее в монахини и отправить в Суздальский Покровский монастырь. Так царица очутилась там под именем старицы Елены. Что же касается восьмилетнего царевича Алексея, то он был на стороне матери, и это обстоятельство в будущем очень повлияло на взаимоотношения между отцом и сыном.

Трагическая судьба первенца великого Преобразователя России известна всем, ей посвящено много работ.

Царевич Алексей оказался на попечении тетки – царевны Натальи Алексеевны. Все исследователи пишут, что первоначальное влияние матери на Алексея оказалось глубоким. Уже в детстве он был восстановлен против державного родителя семейством Лопухиных, яростных защитников старины и ненавистников новшеств Петра. Враги царя-реформатора смотрели на царевича как на свою будущую надежду. «Главным несчастием было то, — что до десяти лет царевич находился под надзором матери, косневшей в предрассудках старины и ненавидевшей все, что нравилось Петру». Историк отмечает интересный факт из биографии сына Петра I. Дело в том, что царь решил отправить Алексея для обучения и воспитания в Германию, под надзор саксонского генерала Карловича, приезжавшего в Москву в 1699 году. Царевич должен был учиться в Дрездене, куда Франц Лефорт, сподвижник Петра, указал своему сыну Генриху в связи с этим ехать из Женевы.

Однако из-за смерти генерала Карловича, убитого под Ригою, отъезд царевича и состоялся. Вскоре началась война России со Швецией, и поражение русских под Нарвою сильно озаботило Петра: учебу Алексея за границей он отложил до более благоприятного времени.

Царь, решив воспитывать наследника дома, в начале 1703 года назначил к нему наставником барона Генриха Гюйсена, получившего образование в лучших немецких университетах. Выбор Петра оказался удачным. Уже в марте этого же года Гюйсен написал наставление из девяти статей о нравственном воспитании царевича. Программа обучения наследника была весьма насыщенной: особое внимание уделялось французскому языку, изучению арифметики, геометрии, географии, русского языка, политических дел, военного искусства. Сам царь одобрил эту программу и пожаловал генералу оклад в 1000 рублей. Петр хотел возложить на него и должность обер-гофмейстера царевича, но Генрих Гюйсен предложил возложить ее на светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова, любимца царя, с чем Петр и согласился.

Великий реформатор стремился привлекать сына как будущего государя ко всем практическим делам. Именно из этих соображений Петр взял Алексея в 1703 году в поход в звании солдата бомбардирской роты. Через год царевич участвовал в штурме Нарвы. И здесь наследник российского престола, четырнадцатилетний юноша, впервые услышал от отца строгое предупреждение: «Я сегодня или завтра могу умереть; но знай, что мало радости получить, если не будешь следовать моему примеру. Ты должен все, что служит благу и чести отечества, должен любить верных советников и слуг, будут ли они чужие или свои, и не щади трудов для общего блага. Если советы мои разнесет ветер и ты не захочешь делать того, что я желаю, то я не признаю тебя своим сыном». Дальнейшие события подтвердили, что у Петра были веские основания для такого сурового предупреждения.

Царевич Алексей был умен, и его отец признавал это: «Бог разума тебя не лишил». Проблема заключалась совсем в другом.

С. М. Соловьев в «Публичных чтениях о Петре Великом» высказался следующим образом: «Алексей… был тяжел на подъем, не способен к напряженной деятельности, к сильному труду, чем отличался отец его; он был ленив физически, и поэтому домосед, любивший узнать любопытные вещи из книги, из разговора только. Сын, по природе своей, жаждал покоя и ненавидел все то, что требовало движения, выхода из привычного положения и окружения».

Обремененный напряженной борьбой со шведским королем Карлом XII, Петр I приезжал в Москву лишь на короткое время, а светлейший князь Меншиков постоянно находился в Санкт-Петербурге. Воспитатель наследника генерал Гюйсен по царскому повелению еще в начале 1705 года уехал с поручением за границу и вернулся в Россию только в октябре 1708 года. Оставленный без надзора, царевич окружил себя в селе Преображенском монахами. Особое влияние на Алексея оказывал боярин Александр Кикин. Известен факт, что царевич в 1706 году самовольно ездил к своей матери в Суздаль. Тетка Наталья Алексеевна тотчас же донесла царю об этом тайном посещении. В начале 1707 года Петр вызвал сына в Галицию, где сам находился, и выразил ему свое негодование по поводу его встречи с матерью.

После полтавской победы Петр I отправил в мае 1709 года своего сына учиться в Германию, повелев ему быть в корпусе князя Меншикова, который отправился в Польшу. 23 октября 1709 года царь писал сыну: «Объявляем вам, что по прибытии к вам господина Меншикова ехать в Дрезден, который вас туда отправит, и коему с вами ехать, прикажет. Между тем приказываем вам, чтобы вы, будучи там, честно жили и прилежали больше учению, а именно языкам (которые уже учишь, немецкий и французский), геометрии и фортификации, также отчасти и политических дел. А когда геометрию и фортификацию окончишь, отпиши нам. За сим управи Бог путь ваш». Пребывание царевича Алексея за границей должно было иметь еще одну цель: женить его на иноземной принцессе.

Спутниками и собеседниками царевича были назначены князь Юрий Трубецкой и граф Иван Головкин – сыновья знатнейших вельмож царя. От князя Меншикова они получили строгую инструкцию о поведении за пределами русского государства: прежде всего быть там инкогнито, чтобы усердно учился Алексей Петрович и строго выполнять царские указания.

Приехав в Краков, царевич 19 декабря 1709 года писал отсюда отцу по-немецки, что он прибыл и ждет его дальнейших указаний. В марте 1710 года Алексей приехал в Варшаву и остановился на дворе царского посла князя Г. Долгорукого. Из Варшавы царевич отправился в Дрезден, а оттуда – в Карлсбад для лечения водами. В верстах десяти от курортной знаменитости, в местечке Шлакенверт, сын Петра встретится с польской королевой, а также и со своей будущей супругой принцессой Шарлоттой-Христиной Софией Брауншвейг Вольфенбюттельской, внучкой герцога Брауншвейгского. Преследуя политические цели – сближение с ганноверским курфюрстом и австрийским двором, — Петр I договорился о браке своего сына еще в 1707 году.

Но прежде чем описывать свадьбу русского царевича с зарубежной принцессой, кстати, первую в истории российского Дома Романовых, необходимо сказать о том, как она долго готовилась.

28-го января 1707 года в Вене, тогдашней столице Священной Римской империи, два дипломата беседовали о поисках невесты для царевича Алексея, которому еще не было семнадцати лет. Это были: барон Урбих, датский посланник, и барон Гюйсен, находившийся на русской службе, наставник царевича Алексея. Эти два опытных сановника остановили свой выбор на вольфенбюттельском доме, где были две красивые, хорошо воспитанные принцессы: Шарлотта-Христина-София, родившаяся 29 августа 1694 года, и Антуанетта-Амалия, младше ее на полтора года.

В рассматриваемое время это был самый влиятельный дом во всей Германии. Ведь еще в XII веке Вельфы, от которых происходили вольфенбюттельские герцоги, были могущественными владетелями в Италии и Германии и оспаривали корону у германских императоров. Короли Швеции, Дании, Польши и Пруссии состояли в родстве с Вельфами.

По мнению Урбиха, главное препятствие относительно родственного сближения между русским царем и вольфенбюттельским домом заключалось в том, что принцесса, вероятно, пожелает сохранить свое лютеранское вероисповедание. Более того, для успеха брачного дела он предложил, чтобы царевич был отправлен на год или больше для занятий в вольфенбюттельский дворянский лицей. Урбих уполномочил Гюйсена довести его предложение до царя и со своей стороны послал письмо о переговорах в Вольфенбюттель.

Петр I одобрил предложение Урбиха, принял его на русскую службу и назначил послом при Священной империи, вероятно для того, чтобы через него вести переговоры о сватовстве. В письме от 30 августа 1707 года царь благодарил герцога вольфенбюттельского за его согласие вступить с ним в родственный союз.

Но на практике Урбиху предстояло нелегкое дело: для брака нужно было согласие нескольких лиц. Если глава вольфенбюттельского дома 74-летний герцог Антон-Ульрих, бодрый и предприимчивый старик, принял предложение русского царя, то мать тринадцатилетней принцессы на брак смотрела иначе: она была против. Более того, не все родственники герцога поддерживали идею брака. На тайном семейном совете решили отложить дело до прекращения войны между Россией и Швецией. Герцог Антон-Ульрих в начале 1708 года предложил царю отложить заключение брачного договора до тех пор, когда жених и невеста получат возможность лично познакомиться друг с другом. О согласии Петр I мы узнаем из его письма герцогу от 17 сентября 1708 года. Таким образом, дальнейшие переговоры о сватовстве были приостановлены.

Принцесса Шарлотта воспитывалась в Саксонии, при дворе польско-саксонского короля Августа как его родственница. Она редко виделась со своими родителями и находилась с ними в переписке начиная с 1701 года. Из писем принцессы видно, что она не хотела брака с царевичем. Однако ее судьба была решена, когда король Август, желая иметь политические выгоды, энергично взялся довести начатое дела о сватовстве до победного конца. Приняв свадебные издержки на себя, Август сделал герцога Антона-Ульриха своим союзником.

Победа русского оружия в Полтавской битве ускорила заключение брака принцессы вольфенбюттельской и русского царевича Алексея. Уже с конца 1709 года Шарлотта ожидала встречи со своим женихом, но встреча произошла только весной следующего, 1710 года, в июне, и имела благополучные результаты. Вскоре царевич просил у польской королевы руки принцессы. Граф Головкин отправился в Вольфенбюттель просить от имени царевича деда и родителей согласия на брак, и получил таковое.

9 ноября 1710 года мать принцессы герцогиня Христина-Луиза писала Урбиху: «Страх, которому мы предавались, и может быть не без основания, вдруг разсеялся в такое время, когда всего менее можно было этого ожидать, разсеялся как туча, скрывающая солнечные лучи; небо прояснилось, когда мы ждали ненастья. Царевич объяснился с польскою королевою и потом с моею дочерью самым учтивым и приятным образом. Моя дочь Шарлотта уверяет меня, что царевич очень переменился в свою пользу, что он очень умен, что у него самые приятные манеры, что он благороден, что она считает себя счастливою и очень польщена честью, какую царевич и царь оказали ей своим выбором. Мне остается только пожелать, чтобы такое хорошее начало увенчалось концом и чтобы дело не затянулось».

Договор о браке между царевичем Алексеем и немецкой принцессой Шарлоттой, подписанный 19 апреля 1711 года лично Петром, явился первым международным юридическим документом Дома Романовых. Более того, привлекает внимание взаимные обязательства двух сторон, обстоятельно изложенные в тринадцати пунктах брачного контракта.

В преамбуле документа говорилось о значении подписываемого договора для дружбы и крепкого союза. В первом пункте подчеркивалось, что молодые супруги «при покровительстве своих родителей взаимно обязуются быть в уважении, верности и любви друг к другу». Со второго пункта трактата рассматривался вопрос о содержании принцессы Шарлотты при русском дворе. В частности, отмечалось, что принцесса вместе со своими людьми будет находиться в Москве на полном обеспечении.

Важнейшим в брачном договоре является пятый пункт. В нем подчеркивается, что «Ее светлость кронпринцесса Шарлотта имеет право либо сохранить свою евангелическую веру, либо принять православное вероисповедание, что в этой области не будет принуждения, в равной степени и по отношению к прислуге ее двора».

В седьмом пункте брачного договора определялась общая сумма на содержание двора царской невестки – ежегодно 50 тысяч ефимков. Кроме того, в связи с заключением брака своего сына Петр I подарил принцессе 25 тысяч ефимков, которыми она могла распоряжаться по собственному усмотрению.

В одиннадцатом пункте брачного трактата отмечалось, что дети цесаревича Алексея и кронпринцессы Шарлотты должны воспитываться в православном вероисповедании.

После заключения брачного договора царевич Алексей отправился к невесте в Брауншвейг и во время Прутского похода русских войск жил в семействе будущей супруги в Зальцдагене, замке близ Брауншвейга.

Брак царевича Алексея и принцессы Шарлотты состоялся 14 октября 1711 года в саксонском городе Торгау. На свадьбу приехал сам Петр.

В большом зале королевского замка на помосте под красным бархатным балдахином стоял стол, также покрытый бархатом, с крестом и двумя венцами; по сторонам стояли четыре кресла – для жениха и невесты, царя и Польской королевы, и три стула – для деда, отца и матери принцессы. Пол был покрыт зеленым сукном.

В четвертом часу пополудни под звуки музыки началось торжественное шествие в большой зал: впереди шел Петр с Алексеем, за ними герцог с невестою, а за ними – знатные дамы и кавалеры.

В зале, когда замолкла музыка, священник приступил к свадебному ритуалу. Венец над головою принцессы держал канцлер граф Головкин. После венчания, в 8 часов, был свадебный стол. 4 октября Петр писал князю Меншикову: «На письмо ваше буду впредь ответствовать, а ныне не успел за свадьбою сына моего, которая сегодня совершилась, слава Богу, добрым порядком, и людей было зело знатных много. Свадьба была в доме королевы Польской, где и от вас присланный арбуз поставлен был, который овощь здесь зело за диво». Этим же числом отмечен и царский рескрипт к сенату о бракосочетании царевича. «Господи сенат! Объявляем вам, – говорилось в нем, – что сегодня брак сына моего совершился здесь в Торгау, в доме королевы польской, на котором довольно было знатных персон. Слава Богу, что сие счастливо совершилось. Дом князей Вольфенбюттельских, наших сватов, изрядной».

На другой день рано утором Петр I пришел в покои новобрачных и «кушал там инкогнито» с сыном и Шарлоттой, которая с этого дня официально стала именоваться кронпринцессой.

Итак, свершился невероятный с точки зрения русского православия факт: единственный преемник по мужской линии царевич Алексей по приказу своего отца вступил в брак с принцессой евангелического вероисповедания. При этом Петр I уже не требовал перемены веры для невесты своего сына, и Шарлотта Вольфенбюттельская сохранила свою веру.

В начале ноября 1711 года царевич Алексей Петрович посетил Вольфенбюттель, где с большой торжественностью было отмечено его бракосочетание. В память этого события выбили медали с портретами новобрачных. Когда 7 ноября царевич покидал Брауншвейг, по улицам города стояли герцогские войска в новых мундирах, а перед его каретой ехала почетная лейб-гвардия, министры и придворные. По приказу отца Алексей Петрович отправился в Померанию, куда через месяц прибыла и кронпринцесса со свитой. Молодая чета прожила вместе только полгода, так как сын Петра I должен был ехать на театр военных действий, а Шарлотта направилась в Санкт-Петербург.

В Петербурге кронпринцессу встретили торжественно, о чем она с удовольствием поведала своему отцу. Когда экипаж Шарлотты подъехал к Неве, к берегу подплыла красивая шлюпка, обитая красным бархатом и золотыми галунами. На шлюпке находились бояре, которые должны были приветствовать кронпринцессу и перевезти ее на другой берег. На этом берегу стояли министр и другие бояре в одеждах из красного бархата, украшенных золотым шитьем. Недалеко от них царица ожидала свою невестку. Когда Шарлотта приблизилась к ней, она хотела, согласно с этикетом, поцеловать у нее платье, но Екатерина не допустила этого, сама обняла и поцеловала ее и потом проводила в приготовленный для нее дом. Там она повела Шарлотту в кабинет, украшенный коврами, китайскими изделиями и другими редкостями, где на небольшом столике, покрытом красным бархатом, стояли большие золотые сосуды, наполненные драгоценными камнями и разными украшениями. Это был подарок на новоселье, приготовленный царем и царицею для их невестки.

Царевич, более года не видевшийся с женою и утомленный вечными переездами и неудобной лагерной жизнью, был рад встрече с женой и столько же рад тому, что можно было успокоиться, осесть на одном месте. Этот отдых после неприятного труда хорошо подействовал на состояние его духа, и первое время он был добр и очень нежен с женой.

«Царь меня осыпает ласками и милостями, – писала кронпринцесса матери в конце августа 1713 года. – Мне теперь не только правильно выплачивают четвертные деньги, но сначала я получала всю нужную для меня провизию, а теперь мне назначено несколько имений для покрытия расходов по хозяйству. Эти имения отданы мне в полное распоряжение, и мне принадлежит даже судебная власть над ними. В них живет 600 душ, а в скором времени мне дадут еще 900, что составит вместе 1500. Впрочем, эти имения рассеяны по разным местам. Царь во время своего пребывания здесь был очень ласков ко мне, он говорил со мною о самых серьезных делах и уверял меня тысячу раз в своем расположении ко мне. Царица со своей стороны не упускает случая выразить мне свое искреннее уважение. Царевич любит меня страстно: он выходит из себя, если мне не достает хоть малейшей вещи, а я без ума от любви к нему». Документы свидетельствуют, что летом 1713 года отношения между царевичем и кронпринцессой были самыми лучшими в их совместной жизни.

Однако в следующем, 1714 году начались семейные неприятности, связанные в основном с ухудшением отношений между царем и царевичем из-за появления крепостной Евфросиньи в роли любовницы Алексея Петровича. Правда, в семейной жизни царственной молодой четы были свои минуты полного счастья, и у этих столь чуждых друг другу супругов был предмет, на котором сходились их чувства и интересы – это была их маленькая дочь Наталья, родившаяся 12 июля 1714 года. Когда царевич ласкал свою маленькую девочку, в нем пробуждалась та нежность, которую ему не на ком было сосредоточить, а Шарлотта, восхищаясь этой нежностью, была тогда полна счастья и спешила поделиться этим счастьем с матерью. «Царевич, – писала она, – любит малютку с необыкновенной нежностью, а она, хотя еще так мала (ей было в то время 4 месяца с небольшим), очень к нему привязана и радуется, когда его видит. Он уносил ее уже несколько раз в свою комнату, нянчил на руках, показывал всем и спрашивал: не правда ли, что такого милого ребенка, как моя дочь, трудно найти? Все русские восхищаются малюткой и говорят, что подобного ребенка на свете нет». Шарлотта с материнской привязанностью следила за развитием ребенка. С гордостью известила она мать, что у ее трехмесячной малютки прорезывается уже третий зуб, а 4 месяца спустя она писала, что ее дочка не по возрасту умна и понимает все, что ей говорят. «Хотя она еще так мала, она однако меня боится. Если она тянется к чему-нибудь и ей скажут, что мне пожалуются, она тотчас успокоится; если же ей не пригрозят моим именем, а просто потребуют, чтобы она перестала, она начинает смеяться и ведет себя еще хуже; при этом она меня чрезвычайно любит. Царевича же она ласкает совершенно как взрослая. Когда она увидит, что он не в духе, она тотчас притихнет и только смотрит на него, а когда он к ней обернется, она улыбается и лепечет». Только такие минуты материнской радости были единственным утешением Шарлотты в ее нелегкой жизни в России.

Брак Алексея и Шарлотты оказался несчастливым. Личная жизнь кронпринцессы в русской столице часто сопровождалась ограничениями и лишениями: как лютеранка Шарлотта плохо воспринимала православную Россию, деньги выплачивали несвоевременно, а имения, пожалованные царем, давали очень мало доходов. У супруги царевича нередко происходили стычки с неуравновешенным, вспыльчивым царевичем, с его родственниками, в частности с супругой Петра I Екатериной и сестрой царя Натальей Алексеевной. После одной ссоры с царевичем Шарлотта писала своей матери: «Если б я не была беременна, то уехала бы в Германию и с удовольствием согласилась бы там питаться только хлебом и водою. Молю Бога, чтоб Он наставил меня своим духом, иначе отчаяние заставит меня совершить что-нибудь ужасное…»

Еще в 1714 году, когда после рождения дочери Шарлотта благодарила Петра I за ласковое письмо к ней, она в шутливом тоне выразила надежду со временем исполнить его пожелание – родить внука. И действительно, 12 октября 1715 года Шарлотта родила сына, названного в честь царствующего деда Петром.

Но здоровье кронпринцессы было совершенно надломлено, о чем засвидетельствовал консилиум врачей. И спустя десять дней после родов супруга царевича Алексея внезапно скончалась.

Перед самой смертью кронпринцесса просила передать ее личное письмо Петру I, озаглавленное «Всеподданнейшая и последняя просьба моя к его царскому Величеству, подписанная мною перед моей смертью». В письме было сказано, что Шарлотта не желает делать никаких распоряжений относительно своих похорон и все предоставляет царю. Все свои драгоценности, золотые и серебряные вещи она завещает детям; остальные же вещи предоставляет своей кузине, принцессе, для раздачи между прислугой.

Затем Шарлотта просила царя дозволить всем ее придворным возвратиться на родину и дать им денег на путевые издержки. «И так как я, – продолжала она, – по причине здешней дороговизны и неопытности моей прислуги, сделала несколько долгов, то покорно прошу ваше царское величество удовлетворить моих кредиторов, чтобы честь моя и память после смерти не подверглись нареканиям. На уплату этих долгов можно употребить часть сбережений, которые доставит казне моя смерть, так как я, по Божьей воле, умираю так рано и прежде, чем я думала». Кроме того, Шарлотта заявила, что вследствие неожиданной смерти она не имела времени подписать счета своих придворных. Но так как ей вполне известно, что ее секретари Клювер и Клемент, которые выдавали ее деньги, служили ей честно и усердно, то она просит принять их счета и расписки, а в случае нужды поверить им на слово. Письмо оканчивалось теплым изъявлением признательности царю и царице и пожеланием, чтобы Господь продолжил их жизнь, насколько он сократил ее век.

Около полудня она послала за царем. Петр был еще нездоров, но велел привезти себя к ней в кресле. Он старался утешить ее, а она повторила лично свои просьбы, трогательно поручила ему своих детей и умоляла его, чтобы он оставил при них двух женщин, ею указанных. Царевич в последней день не отходил от жены, он был так огорчен, что три раза падал в обморок.

Шарлотта просила перед смертью, чтобы ее не бальзамировали. Но так как приготовления к похоронам не могли быть скоро окончены, царь велел анатомировать ее тело на другой день после кончины и сам присутствовал при этом.

Сами похороны вызвали разные затруднения, так как Петр желал при этом следовать обычаям, принятым при иностранных дворах, и нужно было достоверно осведомиться об этих обычаях. Возник также вопрос, следует ли стрелять из пушек при погребении. Царь послал выяснить у иностранных дипломатов и после их ответов приказал, чтобы не стреляли.

Похороны кронпринцессы происходили 27 октября. К двум часам мужчины стали собираться у царевича, а дамы на другой половине дворца, в бывших покоях Шарлотты. Убранство залы, где находилось тело покойницы, напоминало залу, где четыре года перед тем происходило ее венчание, только вместо красного цвета преобладал черный. Как и в тот раз, все окна были занавешены сукном, а зала освещена многочисленными свечами. Не только стены, но и пол и потолок были покрыты черным сукном, и на этом фоне резко выделялись герб и балдахин из красного бархата с золотом. В 4 часа началось погребальное шествие. Между двумя рядами гвардии офицеры и придворные вынесли тело покойной к берегу Невы. За гробом шли царь и царевич, а за ними сенаторы, министры и дипломаты. За длинным рядом мужчин следовал длинный ряд дам, во главе которых шел маршал с черным жезлом. Впереди других дам шла царевна Наталья Алексеевна. Екатерины Алексеевны не было на похоронах, так как она была беременна.

На берегу Невы процессию ожидал обитый черным фрегат. На этом фрегате и других судах все переехали к еще неотстроенному Петропавловскому собору. Между берегом и собором были расставлены солдаты, освещавшие факелами темноту. Тело опустили в могилу, причем пастор сказал небольшую речь. Так как гроб оставили под открытым небом до окончания возведения свода, то к могиле был приставлен почетный караул, после чего все возвратились во дворец царевича, где был приготовлен холодный ужин.

Постоянную заботу об осиротевших детях царевича Алексея проявляла Екатерина Алексеевна, супруга Петра I. Желая чаще их видеть, она перевезла их к себе, в Зимний дворец. Детские годы Натальи и Петра проходили в тесном семейном кругу, среди приближнего окружения императрицы.

Ближайшими друзьями детей кронпринцессы Шарлотты были великая княжна Наталия Петровна, младшая дочь Петра I, а также княжна Александра Александровна, дочь светлейшего князя А. Д. Меншикова. Они катались по аллеям летнего сада на особой тележке с маленькой лошадью, подаренной им. Их охотно принимали у себя герцогиня Мекленбергская и ее сестра, царевна Прасковья. Своего отца, царевича Алексея Петровича, дети видели редко: ему приходилось много разъезжать по стране, выполняя поручения отца.

Царевич в 1716 году, подстрекаемый своим ближайшим советником, яростным защитником старины боярином Кикиным, бежал под чужим именем за границу. Алексею внушали идею получить престол при военной помощи враждебных России государств. С большим трудом августейшего беглеца удалось возвратить домой, и его участь была решена.

Этот трагический эпизод русской истории петровской эпохи талантливо запечатлел выдающийся российский художник Николай Николаевич Ге в картине «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе». Встреча отца и сына, изображенная на полотне, произошла в один из майских дней 1718 года в Петергофском дворце. Автор показал здесь кульминационный момент взаимоотношений отца и сына: именно в эти минуты решалась судьба царевича Алексея. Царь перед встречей прочитал показания любовницы своего сына – Ефросиньи, бежавшей с ним за границу. Вернувшись в Россию, она вскоре родила ребенка от царевича Алексея, находясь уже в крепости. Для нее начались новые допросы и новые пытки. На допросе «с пристрастием» она рассказала все о замыслах возлюбленного и его сторонников из числа духовенства, старой боярской аристократии.

Процесс над царевичем Алексеем и его сторонниками отразил ту острейшую борьбу вокруг прогрессивных и масштабных преобразований Петра I, которые во многом определили последующее развитие России. Великий реформатор, человек огромной энергии, большого ума, решительно боролся против всего, что мешало его деятельности, осуществлению его замыслов. В своем фундаментальном труде «история России с древнейших времен»

С. М. Соловьев писал: «Время, нами описываемое, есть время тяжелой и кровавой борьбы, какая обыкновенно знаменует великие перевороты в жизни народов…» И здесь же продолжал: «Не удивительно, что страшный переворот, который испытывала Россия в первую четверть XVIII века, внес разделение и вражду в семью преобразователя и повел к печальной судьбе, постигшей сына его, царевича Алексея Петровича».

Еще в день похорон Шарлотты, 27 октября 1715 года, царевич Алексей получил от отца письмо, в котором тот строго предупредил сына: если он не изменит свое поведение, то будет лишен права на наследие престола.

В начале февраля 1718 года царевич Алексей прочитал в Успенском соборе перед крестом и Евангелием клятвенную запись об отказе от наследия российского престола и подписал свое отречение. Об этом государственном акте сообщалось в специальном рескрипте от 6 февраля того же года.

В марте в Москве состоялись первые казни по делу царевича Алексея Петровича. В частности, был колесован главный советник и организатор побега сына Петра за границу боярин Кикин.

Допросы сторонников царевича продолжались в Петербурге. В июне 1718 года царевич Алексей был предан суду, состоявшему из 127 человек.

Сын царя оказался изменником, и его судьба решалась самим отцом.

Не просто было решать властителю России судьбу собственного сына, не оправдавшего его надежд как на достойного наследника престола. В связи с этим не случаен тот факт, что Петр I обратился 13 июня 1718 года к «преосвященным митрополитам, к архиепископам, к епископам и прочим духовенствам» со специальным «объявлением о суде царевича». Царь хотел получить от духовной элиты совет – как поступить в таком тяжелом случае?

Петр I им писал: «Понеже вы ныне уже довольно слышали о малослыханном в свете преступлении сына моего против нас яко отца и Государя своего и хотя я довольно власти над оным по божественным и граждан правам имею… учинить за преступление по воле моей, без совета других; а однако боюсь Бога, дабы не погрешить: ибо натурально есть, чтоб люди в своих делах меньше видят, нежели других в их. Також и врачи: хотя б и всех искуснее который был то не отважится свою болезнь лечить, но призывает других. Подобным образом и мы сию болезнь свою вручаем вам, прося лечения оной, боясь вечныя смерти».

Своим обращением Петр I поставил православных владык в очень сложное положение. Ведь, с одной стороны, большинство из них тайно симпатизировали царевичу Алексею, обещали ему при восхождении на престол уважать российскую «старину» и были недовольны тем, что царь подчинил себе церковь и не разрешает избирать патриарха. С другой стороны, «отцы православия», зная, каким бывает царский гнев, опасались вызвать у Петра политические обвинения и строгое наказание своими призывами к пощаде отступника.

И все же через пять дней, а именно 18 июня, Петру I вручили ответ духовных пастырей. Он, этот ответ, был предельно прост: суд над царевичем Алексеем – твое дело, поступай, как сам хочешь. На оба решения – казнь и помилование – они дали царю оправдательные выписки из Библии.

На следующий день, 19 июня, пытали царевича Алексея: подняли на дыбу и дали 25 ударов плетью. 24 июня – царские мастера заплечных дел вновь начали его истязать, но он вынес только 14 ударов плетью и лейб-медик царя Блументрост прекратил пытку, ибо она угрожала смерти. В тот же день Сенат вынес приговор: смертная казнь. Первым его подписал светлейший князь Меншиков [18]. Таким образом, суд оправдал отца и обвинил сына. Однако Петра Великого еще ждал приговор потомства.

В истории России, династии Романовых это был первый и единственный случай, когда наследнику трона вынеси смертный приговор в результате судебного процесса, организованного по распоряжению его родного отца и при его непосредственном участии. В книге «Записки о России при Петре Великом» граф Г. Ф. Бассевич пишет, что Екатерина Алексеевна Скавронская, вторая жена Петра I, якобы просила мужа, чтобы тот не приводил в исполнение смертный приговор над царевичем Алексеем, а постриг бы его в монахи, если кронпринцу нужно искупить тяжким наказанием проступок против отца.

А вот запись о последнем дне жизни сына первого российского императора, сохранившаяся в книге Санкт-Петербургской гарнизонной канцелярии за 1718 год: «26 июня пополуночи в 8-м часу начали собираться в гарнизон его величество, светлейший князь (А. Д. Меншиков. – A. M.), князь Яков Федорович Долгорукий, Гаврило Иванович Головкин, Федор Матвеевич Апраксин, Иван Алексеевич Мусин-Пушкин, Тихон Никитич Стрешнев, Петр Андреевич Толстой, Петр Шафиров, генерал Бутурлин – и учинен был застенок, и потом, быв в гарнизоне до 11 часов, разъехались. Того же числа пополудни в 6-м часу, будучи под караулом в Трубецком раскате в гарнизоне, царевич Алексей Петрович представился». Церковный колокол вскоре известил жителей Северной столицы об этом печальном факте. В понедельник, 30 июня, состоялись церемония отпевания и погребение царевича.

Высказывание проф. С. М. Соловьева о том, что тайна смерти царевича Алексея не открыта историею, оказалось пророческим. И в настоящее время по этому поводу имеются различные утверждения.

После трагической смерти сына Петра I царица Екатерина Алексеевна взяла на себя заботу о его сиротах – сыне Петре и дочери Наталии. Прежний гнев царя на детей несчастного сына не распространялся. Более того, внук был весьма похож на деда, и Петр очень благоволил к нему, тем более что в 1723 году он лишился родного сына Петра и у него с Екатериной остались лишь три дочери – Анна, Елизавета и Наталия.

Гордость августейшей четы – дочери

Петр Великий, хотя и не успел воспитать своего сына Алексея в духе требований нового времени, все же обратил особое внимание на воспитание дочерей – Анны и Елизаветы. Царь не желал, чтобы они были похожи на безграмотных княжон и боярынь невежественной старины, тем более что намеревался найти им в мужья представителей правящих домов Европы. И в этом отношении его второй брак с Екатериной Алексеевной был очень удачным: в ее лице царь Петр приобрел надежного помощника.

От брака с Екатериной у Петра I родилось десять детей, но из них зрелого возраста достигли только дочери Анна и Елизавета, к которым он относился с большой любовью и гордился ими.

После переезда в Санкт-Петербург обе дочери Петра I жили при царствующих родителях в только что построенном Зимнем дворце, Анна и Елизавета имели для себя отдельные комнаты, особый штат прислуги. При Анне штат состоял из семи девушек, двух кормилиц и лакеев, а у Елизаветы – пять девушек и тоже кормилицы и лакеи. Когда Екатерине Алексеевне приходилось сопровождать мужа в его походах и путешествиях, то свои заботы о девочках она возлагала на сестру царя, Наталию Алексеевну, а после ее смерти в 1716 году, на княжну Марию Федоровну Вяземскую. Последняя успешно исполняла свои обязанности, и Екатерина посылала ей благодарности даже из-за границы. «Уведомились мы, – писала она княжне, – что вы за детками нашими присматриваете и не оставляете их, за что вам благодарствуем, и впредь о сем просим, и пребыванием вам доброжелательно».

Как только цесаревны подросли, учителя стали обучать их немецкому и французскому языкам. Петр и Екатерина, баловавшие дочерей, посылая им из своих путешествий подарки, внимательно следили за успехами наследниц в учебе. Так, например, когда тринадцатилетняя Анна прислала родителям письмо на немецком языке, то они, в виде поощрения, со своей стороны послали дочерям в подарок по кольцу и еще ящик с пряностями.

Как видим, обе дочери доставляли родителям истинное счастье, радуя их своим отличным здоровьем, красотой и успехами в образовании. Только однажды родители были напуганы. В 1717 году, во время отсутствия Петра и Екатерины в Петербурге, обе девочки заболели оспой. Но болезнь протекала легко, они перенесли ее благополучно.

Супруга Петра, Екатерина Алексеевна, обращала особое внимание на наряды своих дочерей. Они появлялись на гуляньях, ассамблеях то в испанских платьях, то в костюмах, сделанных из дорогих материй и отделанных золотыми и серебряными вышивками. Царица всегда заботилась и об их прическах: волосы украшались, согласно моде того времени, многочисленными драгоценными камнями – бриллиантами, жемчугом и алмазом.

Заботы о раннем браке дочерей побуждали царственных родителей приучать детей к обществу и торжественным выходам. Перестраивая весь общественный уклад, Петр I требовал, чтобы и его семья подчинялась новым порядкам наравне со всеми подданными. Екатерина Алексеевна и дочери обязательно посещали все мероприятия в царском дворе и вне его.

Ассамблеи, введенные преобразователем России на западный манер, начинались в три часа пополудни; к пяти часам приезжал царь, а за ними – Екатерина с дочерями, одетыми в лучшие костюмы.

Бал открывался церемониальными танцами. Дирижер ударял жезлом и объявлял, что каждый может танцевать, как и что ему вздумается. И вот в этих-то танцах и раскрывалось известное различие характеров царевен. Если 13-летняя Анна особенно отличалась в церемониальных танцах, то 11-летняя Елизавета вызывала всеобщее удивление исполнением характерных танцев: польского, немецкого менуэта, английской кадрильи. Она вносила в веселье всю свою детскую душу, выдумывая новые фигуры и всегда являлась царицей бала.

Кроме танцев на ассамблеях, дочери Петра принимали постоянное участие и в любимых отцом катаниях по Неве. На эти прогулки Анна и Елизавета приходили в костюмах саардамских плотников: белые канифасовые кофточки, в юбках из грубой красной материи и с небольшими круглыми платками. Цесаревны участвовали также и в торжественных выходах отца, а иногда даже выступали на семейных и общественных праздниках в роли действующих лиц. Так, когда Петр возвратился из заграничного путешествия в 1707 году в Петербург, то обе царевны выехали ему навстречу, одетые в роскошные испанские платья. В сопровождении сановников и придворных государь вступил в Зимний дворец, и здесь, на глазах обширной публики, обе дочери приветствовали отца на славянском языке.

И все же, несмотря на иностранных гувернанток, царские девочки конечно же испытывали на себе влияние невежественных мамок, нянь и необразованных приятельниц государыни. Именно это обстоятельство наложило неизгладимый след, к примеру, на Елизавету: она до конца своих дней была суеверна, полна предрассудков, старинных привычек и ложных страхов. Так, ложась спать, она требовала, чтобы ей рассказывали сказки и обязательно страшные. Елизавета верила в леших и домовых.

Петр завершал только пятьдесят третий год своей динамичной жизни, но дни его уже были сочтены.

«Настал 1725 год, – описывал Н. И. Костомаров последние дни первого императора, – царь захворал, но пересиливал себя и занимался делами до 19 числа января; в этот день его болезнь усилилась; он слег в постель… Государя лечил доктор Блюментрост… 26-го подписал Манифест, освобождавший всех сосланных на каторжные работы, объявлял всем осужденным прощение… Екатерина выпросила прощение Меншикову.

27-го января Петр изъявил желание написать распоряжение о преемнике престола. Ему поджали бумагу; государь стал писать и успел написать только два слова: „отдайте все“ – и более писать был не в силах, а велел позвать дочь свою Анну Петровну, с тем, чтобы она писала с его слов, но когда явилась молодая цесаревна, Петр уже не мог произнести ни одного слова. Для первого российского императора наступила последняя в его жизни роковая ночь…»

В спальне императора установилась глубокая тишина.

Приближалась горестная для России минута…

У кровати, на низеньком табурете, сидела императрица, опустив голову на край кровати и заглушая рыдания платком, который она судорожно прижимала к губам.

За ширмами, окружавшими кровать, у стола, покрытого хирургическими инструментами, полуопорожненными склянками и банками, сидели придворный медик Блюментрост и лекарь Паульсон. На их бледных, истомленных лицах была написана решительная безнадежность.

В соседних залах находились члены коллегий, сенаторы, генералы, многие вельможи. На всех лицах выражалась глубокая непритворная горесть…

Уже несколько часов император боролся со смертью; его левая рука, отнятая параличем, лежала неподвижно на одеяле; только иногда больной поднимал правую…

Было три часа ночи. Приближался кризис.

Сначала тихий стон вырвался из груди умирающего, но, постепенно усиливаясь, он дошел до страшного вопля, далеко разносившегося по дворцовым покоям.

Блументрост и Паульсон поспешно встали со своих мест и подошли к смертному одру.

За сильным кризисом последовало полное молчание…

Блументрост наклонился к умирающему… его закатившиеся глаза были неподвижны; медик приложил руку к сердцу… Оно уже не билось.

Умер великий преобразователь России, крупнейший из исторических деятелей XVIII столетия.

К 13 февраля подготовили большой траурный зал, весь обитый черным сукном – от потолка до пола и сам пол. Зал освещался множеством горящих свечей, в его центре находился катафалк, покрытый малиновым бархатом.

Тело покойного Петра I лежало в гробу, обитом золотым глазетом и серебряными позументами. На императоре были надеты кафтан, шитый серебром с брабантскими кружевами, сапоги со шпорами. При нем находилась шпага, а на груди – Андреевская звезда. При гробе на ступеньках катафалка постоянно стояли четыре офицера. Священник день и ночь читал Евангелие.

День погребения был назначен на 8 марта. За шесть дней до похорон в траурном зале возле катафалка императора появился еще один небольшой гроб: скончалась шестилетняя дочь покойного и вдовы Екатерины Алексеевны Наталья.

За два дня до погребения по Санкт-Петербургу ездили герольды в траурных одеждах и объявляли всем о дне и часе похорон монарха. Со всей России в столицу съехались представители местных властей и сословий, частные лица.

О дне похорон жителей столицы известил пушечный выстрел перед полуднем. После третьего сигнального выстрела гроб императора вынесли и поставили на сани, обтянутые черным бархатом с золотыми галунами и запряженные восемью лошадьми с черными бархатными попонами.

Около третьего часа пополудни началось шествие похоронной процессии, которую открывали двадцать пять унтер-офицеров гвардии, а за ними шел маршал в сопровождении трубачей и литаврщиков. Далее следовали пажи и придворные кавалеры, иностранные купцы, депутаты от губерний. За военным знаменем два полковника вели любимую лошадь государя, на которой была богатая сбруя, а на голове белые и красные перья.

За гробом императора шла плачущая Екатерина с закрытым черной мантией лицом, камергеры несли шлейф. Ее под руки вели два «первейших сенатора» – светлейший князь Александр Данилович Меншиков и великий канцлер граф Гаврила Иванович Головкин. За вдовствующей императрицей шли ее дочери – семнадцатилетняя Анна и пятнадцатилетняя Елизавета, затем племянницы покойного императора – герцогиня Мекленбургская Екатерина Ивановна и царевна Прасковья Ивановна, и далее следовали родственники Петра I по линии матери Наталии Кирилловны Нарышкиной – Мария, Анна, Александр II Иван Нарышкины. Вместе с ними шли: девятилетний внук покойного – будущий российский император Петр II, сын казненного царевича Алексея, и жених дочери Петра Анны Голштинский герцог Карл Фридрих.

Во время шествия траурной процессии с крепости, на которой висели черные флаги, стреляли из пушек – по одному выстрелу в минуту. В церкви гроб императора и цесаревны поставили на амвоне, под балдахином. По правой стороне гроба было устроено место для государыни и императорской фамилии. По левой стороне для герцога Голштинского и великого князя Петра Алексеевича.

После отпевания архиепископ Псковский Феофан произнес краткую речь, и полки, выведенные на крепостные стены, три раза стреляли беглым огнем. Когда завершилось погребение [19], с крепости и с адмиралтейства было дано по три залпа из пушек, а также по три ружейных выстрела войсками, стоящими в строю.

Глава II. Любимая дочь русского царя – герцогиня Голштинская

Брачные союзы Дома Романовых

Когда в ночь на 28 января 1725 года Петр I лежал в предсмертной агонии, сенаторы и другие высшие сановники государства собрались во дворце для решения вопроса о преемнике престола. Спорили долго.

Этот вопрос волновал жителей Петербурга: «Кто будет владеть императорским скипетром: женщина или ребенок?»

Царствовавший дом к описываемому моменту имели две линии: царскую и императорскую. Первая шла от старшего брата Петра I, царя Иоанна Алексеевича, и была представлена его дочерями: Екатериной, бывшей замужем за герцогом Мекленбургским, и Анной, вдовой герцога Курляндского. Из семейства первого императора России в живых остались: супруга-вдова Екатерина, дочери Анна и Елизавета, внук Петра, сын цесаревича Алексея.

Закон о престолонаследии от 5 февраля 1722 года, утвержденный Петром I, гласил, что при отсутствии сыновей наследует старшая из дочерей. Но старшая дочь первого императора Анна Петровна при обручении с герцогом Голштинским в 1724 году в брачном договоре под присягой отказалась вместе с женихом от русского трона. Законное наследство переходило ко второй дочери Петра – Елизавете.

В вопросе о кандидате на престол Сенат, главные вельможи государства разделились на две партии. Одна из них, остатки старой знати (князь Репнин, князья Голицыны, Долгорукие) указывала тогда на права великого князя Петра, сына казненного Алексея Петровича. Другая партия – светлейший князь Меншиков, генерал-адмирал Апраксин, граф Толстой, генерал-прокурор Ягужинский, канцлер граф Головкин, граф Остерман, ближайшие сподвижники Преобразователя, – разумеется, непременно хотели возвести на престол Екатерину, вдову Петра I.

Сторонники Екатерины всю силу своих доводов основывали на том факте, что само по себе коронование без всякого другого документа давало ей неоспоримое право на престол. Противники вдовы Петра также не менее убедительно доказывали, что эта коронация одна сама по себе не давала никакого права на скипетр.

В то время как сенаторы решали важнейшее государственное дело, в углу зала дворца собрались офицеры гвардии. Они в прениях Сената прямого участия не принимали, но до неучтивости откровенно и энергично высказывали свое суждение о них, громко заявляя, что разобьют голову боярам, которые будут противиться воцарению императрицы. Более того, под окнами дворца раздался барабанный бой: сюда прибыли с командами гвардейские полки. Президент Военной коллегии князь Репнин, принадлежавший к группе, враждебной Екатерине, рассержено спросил: «Кто смел без моего ведома собрать полки? Разве я не фельдмаршал?» Но подполковник одного из прибывших полков возразил на это репликой о том, что гвардейские полки собрал он по воле императрицы, которой все обязаны повиноваться, «не исключая и тебя», добавил Бутурлин.

«Гвардия, – подчеркивал С. М. Соловьев, – была доведена до обожания умирающему императору, эту привязанность переносила она и на Екатерину, которую видела постоянно с мужем и которая умела казаться солдату настоящею полковницею. Офицеры явились добровольно к императрице с уверениями в своей преданности…»

Вмешательство гвардии, неожиданно явившейся перед Сенатом, решило вопрос в пользу вдовы первого императора. Естественно, что в царствование Екатерины I правительство трогательно заботилось о гвардии – привилегированной части русской армии. В. О. Ключевский справедливо писал: «Все правительства, сменившиеся со смерти Петра I до воцарения Екатерины II, были делом гвардии. Петербургская гвардейская казарма, явилась соперницей Сената и Верховного Тайного Совета».

В многовековой истории русского государства случилось небывалое явление – на троне оказалась женщина!

Екатерина I, став императрицей, поспешила закончить дело, близкое ее родительскому сердцу: окончательно решить судьбу своей старшей дочери – царевны Анны Петровны.

Выбор жениха был сделан еще Петром I: Анну просватали за Генриха Голштинского Карла-Фридриха, племянника Карла XII. Он являлся сыном герцога Фридриха IV и принцессы Гедвичи Софии, старшей сестры короля Карла XII. Его отец погиб в сражении в 1702 году, а мать умерла в 1708 году. Карл остался сиротой в девять лет и воспитывался дядей, герцогом Христианом-Августом, епископом Любским. Петр I встречался с герцогом Голштинским и был к нему весьма расположен.

Сохранившиеся документы дают возможность выяснить в деталях о бракосочетании Ее Величества всероссийской цесаревны Анны Петровны и Его Королевского Величества Карла-Фридриха.

Еще 18 мая 1724 года офицеры вместе с трубачами сообщали по всему Санкт-Петербургу, что свадьба состоится в пятницу, 25 мая. На торжество приглашался высший свет Северной столицы: маршалы, сенаторы, иностранные послы, члены правительства Российской империи.

Лучшие русские мастера тщательно готовили зал для новобрачных и гостей. И вот в назначенный день состоялся торжественный выезд императрицы Екатерины I в летний дворец. В час дня пополудни прибыли гости во главе с женихом – венчание было в церкви Святой Троицы. Здесь присутствовали: светлейший князь А. Д. Меншиков, генерал-прокурор П. А. Ягужинский, вице-канцлер П. П. Шафиров и другие высокопоставленные сановники. Вместо отцов невесты и жениха были: граф, адмирал П. М. Апраксин и канцлер, граф Г. И. Головкин, а вместо матери – Ее Величество, цесаревна всероссийская и герцогиня Мекленбургская Екатерина Иоанновна; вместо братьев на свадьбе дочери Петра I выступали – граф Я. В. Брюс и генерал А. Б. Бутурлин, вместо сестер – графиня Головкина и госпожа Бутурлина и в роли ближних девиц – Ее Величество всероссийская цесаревна Елизавета Петровна (будущая императрица России) и великая княжна Наталия Алексеевна (сестра Петра I).

Очевидцы свадьбы отмечают, что на Анне Петровне была цесарская корона, украшенная бриллиантами и другими драгоценными камнями, платье невесте сшили из пурпурного бархата, украшенного горностаем. После венчания Екатерина I повесила на дочь орден Святой Екатерины с красным бантом.

В семь часов вечера все сели за свадебный стол, чтобы веселиться два дня подряд.

Брак старшей дочери первого императора России с герцогом Голштинским оказался недолгим. После рождения первенца Анна Петровна, еще не оправившаяся от родов, вскоре простудилась и скончалась в городе Ким. На свет появился еще один внук Великого Преобразователя – герцог Карл-Петр-Ульрих.

Штеллин, воспитатель сына герцогини Шлезвиг-Гольштейн-Готторпской Анны Петровны, так описывает обстоятельства ее смерти: «Между прочими удовольствиями по случаю рождения герцога Карла-Петра-Ульриха, спустя несколько дней после того, как новорожденный принц был окрещен евангельским придворным пастором, доктором Хоземаном, зажжен был перед дворцом фейерверк. При этом загорелся пороховой ящик, от чего несколько человек было убито, многие ранены, и нашлись люди, которые объясняли этот случай в радостном событии как зловещее предзнаменование для новорожденного принца. Вскоре случилась еще большее несчастие. Герцогиня пожелала видеть фейерверки и иллюминацию, встала с постели и стала у открытого окна, при сыром и холодном ночном воздухе. Некоторые из придворных дам хотели удержать ее и убедительно просили закрыть окно и более беречь себя в настоящем положении. Но она засмеялась и сказала: „Мы, русские, не так изнежены, как вы, и не знаем ничего подобного“. Между тем эта прелестная принцесса простудилась, занемогла горячкою и скончалась на десятый день. Ее тело забальзамировали и на следующее лето отвезли для погребения в Петербург» [20].

Вдове Петра I императрице Екатерине I суждено было царствовать лишь два года.

В короткий период царствования Екатерины I фактически правителем России был светлейший князь Александр Данилович Меншиков, один из главных организаторов государственного переворота с помощью придворной гвардии. При Петре I, как известно, все государственные дела решались в Коллегиях. При Екатерине I они рассматривались в новом высшем органе – Верховном Тайном Совете, созданном Меншиковым. Он подал 27 января 1726 года записку императрице о необходимости учредить такой орган для обсуждения «чужестранных и внутренних нужнейших дел». Светлейший князь сам назначил членов и не забыл, разумеется, себя. Предложение было принято Екатериной, и с 8 февраля 1726 года Верховный Тайный Совет в составе А. Д. Меншикова, канцлера графа Г. И. Головкина, графа П. А. Толстого, князя Д. М. Голицына, графа Ф. М. Апраксина, барона А. И. Остермана, герцога Голштинского и при явном первенстве светлейшего князя приступил к работе.

В светлую ночь, с 6-го на 7-е мая 1727 года, стала по Петербургу распространяться молва, что императрицы уже нет на свете. Говорили, однако, об этом шепотом и с большой опаской. Вскоре по улицам Петербурга потянулись, по приказанию Меншикова, полки, направляясь к Зимнему дворцу.

Офицеры и солдаты знали, что они идут приносить присягу новому государю, но кто будет царствовать – того никто не знал, да и все боялись спрашивать об этом. Лазутчики Меншикова шныряли в толпе и старались заговаривать с народом о предстоящей перемене, но все со страхом удалялись при первом слове. Они приставали и к шедшим ко дворцу солдатам, но получали от них один и тот же крайне осторожный ответ: «Ничего знать не могим».

Войско между тем окружило Зимний дворец и прекратило всякое движение по прилегавшим к нему улицам. Ко дворцу пропускали только «знатных персон», которых, независимо от одежды, лент и звезд, легко узнать по числу лошадей, запряженных в экипаж, и по ливрейным лакеям.

По зову Меншикова во дворец приехали его главные сторонники. Они собрались в приемный зал, а сам князь безотлучно оставался в спальне императрицы.

За Невой послышался протяжный бой часов на Петропавловской крепости. Отсчитав последний час в жизни Екатерины. Не успели еще пробить часы за Невой первой четверти десятого, как из спальни императрицы вышел в приемную в понуренной головой князь Меншиков. Из отворенных дверей спальни несся плач и слышалось громкое всхлипывание. Там рыдали с жалостными причитаниями ближайшая прислуга императрицы и обе ее дочери.

– Матушка, наша благочестивейшая государыня императрица Екатерина Алексеевна преставилась, – сказал он взволнованным голосом. – Да упокоит Господь Бог душу ее в селениях праведных!

Все молча перекрестились, и затем кто начал плакать навзрыд, кто принялся вздыхать, выражая громко свое сожаление о потере, постигшей Отечество.

На другой день к назначенному времени во дворец собрались все те лица из гражданских и военных чинов, которых созвали по распоряжению светлейшего князя Меншикова. Канцлер Г. И. Головкин зачитал тестамент (завещательный акт) императрицы и все узнали, что трон освободившийся должен занять Петр Алексеевич, сын цесаревича Алексея, внук Петра Великого.

Когда окончились поздравления в приемной, Меншиков попросил императора показаться перед войсками и растворить настежь двери балкона, выходившего на ту площадь, на которой стояло войско, в ожидании, кому оно должно будет принести присягу.

При виде нового царя на площади громко грянул клич «Виват!» и одновременно началась стрельба из пушек в Петропавловской крепости и из орудий адмиралтейства.

Знатные персоны, бывшие в приемной, отправились, по приглашению канцлера, в дворцовую церковь для принесения присяги воцарившемуся государю; ему же стало присягать и войско, расставленное на площади. По отслужении в церкви молебствия о благоденственном житии, здравии и спасении благочестивейшего императора Петра Алексеевича, открыто было торжественное заседание Верховного тайного совета.

Первая российская императрица Екатерина I Алексеевна была похоронена в Петропавловском соборе. Современники свидетельствуют, что народ искренне оплакивал ее смерть.

Глава III. Несостоявшаяся свадьбы юного императора

Брачные союзы Дома Романовых

Из всех царских браков Романовых обращает на себя внимание необычная история, случившаяся с последним представителем этой династии по мужской линии – юным императором Петром II: он дважды обручался с разными русскими невестами и не был женат!

Внук Петра I вступил на престол, когда ему было одиннадцать лет. Хотя в завещании императрицы Екатерины I говорилось, что до совершеннолетия юного монарха управлять государством должен Верховный Тайный Совет, с первых же дней царствования внука Петра I вся реальная власть сосредоточилась в руках светлейшего князя А. Д. Меншикова. Более того, стремясь породниться с императорским семейством, любимец великого преобразователя закрепил юридически в завещании Екатерины I положение о том, что преемник трона должен жениться на дочери князя – Марии Меншиковой.

Вначале юный император Петр II полностью подчинялся власти светлейшего князя, который перевез его в свой дворец. Меншиков, сосредоточив в своих руках всю полноту власти, стремился к достижению своих честолюбивых замыслов. Так, 12 мая 1727 года Петр II объявил о присвоении Александру Даниловичу высшего звания генералиссимуса, давней мечте светлейшего. А 25 мая того же года архиепископ Феофан Прокопович в торжественной обстановке совершил обручение императора со старшей дочерью светлейшего княжной Марией Александровной. Невеста государя получила титул Императорского Высочества и ренту в 34 000 рублей. Тринадцатилетний сын светлейшего князь Александр стал обер-камергером и кавалером ордена Св. Андрея Первозванного. Сестра невесты княжна Александра II их тетка Варвара Михайловна, сестра супруги светлейшего князя, получили орден св. Екатерины первой степени.

Династические планы светлейшего побудили его врагов в Верховном Тайном Совете активизироваться в борьбе против установившейся единоличной монополии на власть.

Молодой император не любил свою невесту, княжну Меньшикову. Противники светлейшего, заметив холодность Петра II к дочери временщика, умело восстановили его против А. Д. Меншикова. Между тем последний не чувствовал возникшей опасности падения. Более того, временщик был уверен в незыблемости своего положения. И это в то время, когда его злоупотребления уже превысили всякую меру, когда властолюбие, высокомерие, жажда богатства, пренебрежение к бывшим друзьям возбудили желание избавиться от него, когда враги и бывшие соратники Меншикова организовали заговор против него. Роковую роль в осуществлении этого заговора сыграл Остерман, которого светлейший сам назначил воспитателем юного императора. Кроме того, опытнейший Меншиков разрешил жить вместе с Петром II его другу детства – князю Ивану Долгорукому, через которого враги светлейшего и поддерживали тайные связи с двенадцатилетним монархом.

Петр II, став императором, быстро охладел к своему опекуну. Необходимость полного подчинения Меншикову очень раздражала самолюбивого и упрямого мальчика. Он любил погулять, страстно был увлечен охотой, но на каждый случай надо было получать разрешение у светлейшего князя, и часто он получал отказ. Регент-правитель относился к Петру с чрезвычайной строгостью, настаивал на постоянных учебных занятиях; на каждом шагу давал ему почувствовать всю тяжесть своей опеки и старался удалить от императора его сестру Наталью Алексеевну и тетку Елизавету Петровну, которых мальчик-монарх очень любил.

В июле 1727 года светлейший заболел и несколько недель не присутствовал на заседаниях Верховного Тайного Совета. За это время император почувствовал себя совершенно независимым от нареченного тестя и еще более близко сошелся с его противниками. При первом же случае Петр II показал наконец регенту свой характер. Однажды цех петербургских каменщиков поднес императору подарок – девять тысяч новых блестящих червонцев. Император послал их в дар своей любимой сестре с Иваном Долгоруким. Но Меншиков, встретив Ивана Долгорукого, отобрал червонцы и сказал другу Петра II:

– Император слишком молод, чтобы распоряжаться. Давай-ка сюда деньги, пригодятся на что-нибудь нужное.

Узнав об этом, Петр в страшном гневе вбежал в кабинет Меншикова, когда у того были гости, и так отчитал зазнавшегося временщика, что тот совсем опешил и стал просить прощения.

17 августа 1727 года, выздоровев после опасной и продолжительной болезни, светлейший князь Меншиков со своим семейством отправился в любимый Ораниенбаум. Убежденный в своем непоколебимом могуществе, он спокойно и беззаботно оставил юного императора на попечение своих злейших врагов. Но, впрочем, у князя и не могло возникнуть подозрений: монарх, выполняя инструкции Долгоруких и Остермана, хранил тайну свержения временщика. Конкретный пример: еще 26 августа, в Петергофе, в день именин своей сестры, царевны Натальи Алексеевны, Петр II выказывал генералиссимусу и его семейству прежнее уважение.

Развязка противоборства началась неожиданно. 3 сентября регент совершил большую ошибку. В этот день состоялось освящение домовой церкви Меншикова в присутствии высших чинов двора. Гордость и тщеславие в этот день погубили светлейшего. Дело в том, что во время обряда освящения храма он забыл об императоре и занял место, специально предназначенное для Петра II.

Грубым промахом временщика тотчас воспользовалась его оппозиция: она начала действовать решительно.

…День 8 сентября 1727 года был обычным, ненастным днем начавшейся в Петербурге осени. Ранним утром этого дня к пятидесятилетнему президенту Военной коллегии, генералиссимусу, светлейшему князю Александру Даниловичу Меншикову, явился генерал Салтыков и вручил ему царский указ о домашнем аресте. Стража тут же окружила дворец уже опального вельможи.

Падение было таким внезапным, что генералиссимус растерялся. Более того, во время чтения рескрипта князю стало очень дурно, и лекарь, боясь апоплексического удара, пустил ему кровь.

Именно в этот серый осенний день завершилась головокружительная карьера бывшего любимца Петра Великого, которую тот начал за сорок лет до описываемых событий. В правящей иерархии Российской империи А. Д. Меншиков занимал особое место. Он в продолжение двух царствований – Петра I и Екатерины I – и в начале правления Петра II возвышался над придворной знатью. Достаточно напомнить, что при жизни реформатора Меншиков вместе со своим семейством (супругой Дарьей Михайловной Арсеньевой, дочерями Марией и Александрой, сыном Александром) пользовался высшими почестями наравне с членами Императорского Дома. Наш великий поэт А. С. Пушкин в поэме «Полтава» о нем писал:

И счастья баловень безродный

Полудержавный властелин.

Фельдмаршал Б. К. Миних в своих «Записках» (воспоминаниях) писал: «Князь Меншиков был одним из богатейших частных лиц в Европе: он имел до 100 тысяч крестьян в России и, кроме того, значительные земли в Ингарии, Ливонии и Польше: король прусский пожаловал ему поместье Риген, а император Карл VI – княжество козельское в Силезии».

Только после чтения указа двенадцатилетнего императора, своего воспитанника, опомнился ослепленный честолюбец: жена и дети бросились к Петру II умолять о прощении, но их к нему не допускали. Письма самого светлейшего к императору отсылались обратно нераспечатанными.

Особым указом Верховного Тайного Совета от 9 апреля 1728 года все несметные богатства светлейшего князя были конфискованы, сам же он был осужден на вечную ссылку в Сибирь. Город Березов, находившийся к северу от Тобольска, стал местом дальнейшего проживания Меншикова и его семейства. Тем самым была окончательно решена судьба этого необыкновенного человека в российской истории.

Родовитая аристократия, сослав побежденного временщика в Сибирь, одержала пиррову победу. Дворцовая партия Долгоруких и их союзников в своих действиях руководствовалась не государственными, а личными, корыстными интересами. Арест и ссылка Меншикова без всякого суда были последствием удачной придворной интриги. Его власть разделили между собой Долгорукие, Остерман и Голицыны. Князь Алексей Долгорукий и его сын Иван, любимец Петра II, торжествуя победу, не могли и подумать, что буквально через два года они сами последуют за Меншиковым: первый, чтобы после четырех лет изгнания умереть в Березове, а второй, чтобы провести там трудных восемь лет и быть возвращенным для пытки и четвертования. Но все это еще впереди, а пока самоуверенные князья Долгорукие празднуют свою главную викторию: Петр II обручается с сестрой своего любимца, князя Ивана Долгорукого, – Екатериной Алексеевной.

Торжество проходило 30 ноября 1729 года в парадном зале императорского дворца. В центре зала – столик, на котором два золотых блюда с обручальными кольцами, сверху лежит крест. Новгородский архиепископ готовится совершить обручение молодого императора с княжной Долгорукой. Шесть генерал-майоров держат на серебряных шестах серебряный с золотыми узорами парчовый балдахин. Под ним будет стоять обручающаяся чета. Кроме императорского кресла, тут же возле столика стоят еще два, обитые зеленым бархатом, – для вдовствующей царицы и для невесты государя. Сзади них стоят обитые зеленым бархатом табуреты для остальных членов царской фамилии. Еще далее – место, специально отведенное для родственников невесты. На торжество приглашены посланники иностранных дворов и столичная знать.

Невеста прибыла во дворец и была торжественно встречена членами царского семейства. Начался обряд обручения. После чего Петр II надел на руку невесты перстень со своим портретом, и затем последовало целование руки. Молодой монарх, высокий и не по годам крепко сложенный, в белом шелковом кафтане с серебряной отделкой, держал правую руку своей невесты и давал ее целовать подходившим. Княжне, входившей в царскую семью, была оказана большая честь: все присутствовавшие, кроме бабушки Петра II, целовали руку невесты и уже начали ее называть Императорским Высочеством. Блеск торжества не уменьшал неловкости положения жениха и невесты, заложников большой Ифы князей Долгоруких. Петр и Екатерина не любили друг друга и не скрывали этого.

В день Крещения 6 января 1730 года император с невестой ездил на водоосвящение на Москву-реку. Было очень холодно, и Петр II, легко одетый, сначала стоял на запятках невестиных саней, а потом присутствовал на смотре войск, так что пробыл на сильном морозе не менее четырех часов.

В этот день молодой император простудился, и на другой день у него открылась оспа. Почти две недели его сильный организм отчаянно сопротивлялся, но 18 января началась предсмертная агония. 19 января 1730 года Петр II скончался на пятнадцатом году от рождения, на третьем году царствования, накануне того дня, когда должна была состояться его свадьба с Екатериной Долгорукой.

Глава IV. Неудачный выбор «верховников»

Бывают пьяные дни в истории народов.

Их надо пережить, но жить в них всегда невозможно.

Теффи

Брачные союзы Дома Романовых

Герцогиня Курляндская

В исторической летописи России период царствования императрицы Анны Иоанновны (1730-1740) является одним из самых печальных. С восшествием на престол этого последнего отпрыска бояр Романовых по прямой линии, которое сопровождалось многими весьма необычными обстоятельствами, наступило время развала российской государственности. Именно при Анне Иоанновне достигает своего апогея эпоха временщиков и фаворитов иноземного происхождения во главе с Бироном.

Анна Иоанновна, родившаяся 28 января 1693 года, была второй дочерью старшего брата Петра I царя Иоанна Алексеевича и царицы Прасковьи Федоровны, урожденной Салтыковой. По древнему обычаю, едва царевна появилась на свет Божий, как сразу же поскакали из Москвы гонцы с радостной вестью во все концы земли русской. Детство Анны прошло при дворе матери-царицы в подмосковном селе Измайлово, к сожалению, в неблагоприятных условиях семейной обстановки: слабый телом и духом отец не играл должной роли в семье, а между матерью и дочерью не было настоящей любви. Поэтому, естественно, царевна росла сама по себе, без родительского внимания, среди многочисленных невежественных мамок, юродивых и святош, всегда находившихся при дворе Прасковьи Федоровны, который Петр I назвал «госпиталем всевозможных уродов и пустосвятов».

Царевна не получила ни хорошего воспитания, ни образования, которое могло бы развить ее природные дарования. От своих учителей-иностранцев, немца Иоанна-Дитриха Остермана и француза Рамбуха, Анна ничего не приобрела: ее учили мало и поверхностно: иностранными языками она так и не овладела, а по-русски писала безграмотно.

Семнадцатый век наложил печать на всю жизнь будущей императрицы: она видела своими глазами, как ее энергичный дядя, царь Петр Алексеевич, обрезал бороду у старой Руси, на одряхлевшее от неподвижности, но по сути здоровое тело которой надевалось новое платье. Так росла Анна под впечатлением беспощадной ломки, и семилетним ребенком царевна вступила в новое, восемнадцатое столетие.

В 1709 году царевне Анне исполнилось шестнадцать лет, и Петр I задумал немедленно выдать ее замуж. Укрепляя международный авторитет России, великий реформатор стремился установить родственные связи своего царствующего дома с правящими династиями европейских государств. И эту линию он проводил активно. Успешно решив вопрос о свадьбе своего сына, царевича Алексея, русский царь, руководствуясь политическими соображениями, нашел жениха и для царевны Анны в лице герцога Курляндского, Фридриха-Вильгельма, племянника прусского короля.

Петр I давно был в дружеских отношениях с отцом жениха Анны Иоанновны, герцогом Фридрихом-Казимиром. Весной 1697 года, во время своего первого путешествия за границу, юный русский царь впервые посетил Митаву. Его посольство, как известно, было довольно многочисленным (почти 800 человек) и было принято с большими почестями. Этот прием был весьма ощутим для казны герцога.

Когда свита «господ великих послов из Москвы» остановилась в миле от города, навстречу ей герцогом был послан церемониймейстер с отрядом гвардейцев и четырьмя парадными каретами, запряженными шестериком. Вблизи города царское посольство было встречено почетным караулом из граждан Митавы, стоявшим шпалерами по обе стороны дороги; их также приветствовали два взвода рейтаров в парадных мундирах на лошадях; за ними следовала герцогская гвардия с двумя трубачами, шесть русских трубачей в красных мундирах с серебряными галунами, двадцать русских кавалеров в блестящих мундирах на лошадях, а также вся герцогская придворная свита в парадной одежде.

Парадная царская карета была запряжена шестью лошадьми буланой масти, гривы и хвосты которых перевивали красные с золотом ленты. Эта карета была обита изнутри золотою парчою с алым бархатным сиденьем, расшитым золотом и серебром. В ней находились Франц Лефорт, Федор Головин и Прокопий Возницын. Карету сопровождали 24 московских гайдука в ярко-красных ливреях с большими серебряными шнурами. За ними следовали рейтары и лакеи герцога, а далее на лошадях – многочисленные московские пажи и лакеи в парадной одежде.

При выходе русских послов из парадной кареты из всех крепостных орудий герцогской резиденции раздался залп салюта. В течение восьми дней герцог с отменным великолепием принимал русских гостей, развлекая их всевозможными забавами и увеселениями. В составе посольства, но совершенно инкогнито, находился и сам Петр I, который имел с герцогом три тайные дружественные беседы. Когда герцог привел к царю пятилетнего сына, принца Фридриха-Вильгельма, Петр, лаская ребенка, шутя обещал женить его на русской царевне. Обещание это, как мы увидим позже, царь привел в исполнение.

Во второй раз Митавский замок вновь увидел в своих стенах русского царя в 1705 году. В то время уже раздавались громы Северной войны, охватившей все балтийское побережье, в том числе и маленькую Курляндию, занятую шведскими войсками корпуса Левенгаупта. Курляндия, фактически оставшаяся без правителя, быстро была занята шведами. Герцога Фридриха-Казимира уже не было в живых, а за малолетством Фридриха-Вильгельма герцогством управлял его родной дядя – Фердинанд, за которым, вопреки желанию курляндского дворянства, польский король Август II утвердил регентство.

В августе 1705 года Митаву, занятую шведами, осадили русские войска во главе с самим Петром I. После двухнедельной осады, во время которой все неприятельские вылазки были отбиты с большим уроном для шведов, последним отправлено было 1 сентября письмо, в котором Петр заявил, что если замок не сдастся, то пусть неприятель не надеется «добрый аккорд получить». Наконец 4 сентября 1705 года замок сдался, причем победителю достались 900 человек пленных, около 60 орудий и множество пороху, свинца и других воинских припасов.

Во время встречи с прусским королем Фридрихом I в октябре 1709 года Петр I договорился с ним о браке юного герцога с одной из русских царевен. Фридрих-Вильгельм, воспитывавшийся в Пруссии, достигнув совершеннолетия, возвратился в 1710 году на родину, в Митаву, в качестве герцога Курляндского. Весной этого же года он получил из Москвы портреты Прасковьи, Анны и Екатерины, дочерей Иоанна Алексеевича. Герцог, никогда не видевший их, свой выбор почему-то сделал именно на смуглой, угрюмой и рябой Анне, хотя, например, нельзя было не заметить бойкой и румяной царевны Екатерины.

Брачный союз был во всех отношениях выгоден для маленького герцогства, так как обеспечивал ему одновременно покровительство России и Пруссии. Вот что писал герцог Курляндский Петру I: «Вы не только помогаете мне обеспечить обладание моим наследственным герцогством, обещая силою поддерживать меня против внешних и внутренних нападений, но даже пожаловали мне в супруги ея высочество царевну Анну – дражайший и любезнейший залог благоволения ко мне вашего величества…»

Со своей стороны, по указанию царя, Анна написала своему суженому, которого до обручения никогда не видела, витиеватое письмо. «Из любезнейшего письма вашего высочества, отправленного 11 июля, – писала Анна-невеста своему жениху, – я с особенным удовольствием узнала об имеющемся быть по воле Всевышнего и их царских величеств, моих милостивейших родственников, браке нашем. При сем не могу не удостоверить, ваше высочество, что ничто не может быть для меня приятнее, как услышать ваше объяснение в любви ко мне. Со своей стороны, уверяю ваше высочество совершенно в тех чувствах, что при первом, сердечно желаемом, с Божьей помощью, счастливом личном свидании предоставляю себе повторить лично, оставаясь между тем, светлейший герцог, вашего высочества покорнейшею услужницею». Заметим, что в равной степени и герцог Курляндский не особенно рассуждал при выборе подруги жизни и подчинился воле русского царя.

Бракосочетание царевны Анны и герцога Курляндского Фридриха-Вильгельма торжественно происходило 31 октября 1710 года в Северной столице с «зело большим увеселением». Впервые описание свадьбы русской царевны с иноземным принцем было разослано по всем европейским дворам в доказательство, что Россия уже не варварская страна и по-европейски справляет царские свадьбы.

По свидетельству современника, на этой свадьбе было истрачено «невероятное» количество пороха, так как каждый тост, а им не было числа, сопровождался одиннадцатью пушечными и огненными фейерверками. Умеренный в обыденной жизни, царь Петр любил триумфы, торжественные праздники по поводу победных баталий или особых семейных дней.

В этот день в 9 часов утра сам царь, в роли обер-маршала, в сопровождении знатнейших русских кавалеров, на шлюпках отправился к царице Прасковье Федоровне. Петр I был в алом кафтане с собольими отворотами, с серебряной шпагой на серебряной портупее и с орденом Святого Андрея на голубой ленте. На голове у него вместо шляпы был напудренный парик, а в руке царь держал большой маршальский жезл с кистью, украшенной золотом и серебром.

А между тем в доме царицы Прасковьи все уже было готово: невесту окружали мать, сестры царевны, тетки и знатнейшие русские дамы, все в нарядных немецких платьях. Невеста была в белом бархатном платье с золотой отделкой и длиной мантией из красного бархата, подбитого горностаем. На голове новобрачной красовалась корона из лавровых листьев. Герцог был в белом кафтане, на его голове – также лавровый венок. Свадьба проходила в хоромах светлейшего князя Меншикова, ближайшего сподвижника царя, куда невеста с женихом, Петром I и многочисленными гостями приплыли на шлюпках.

Н. И. Костомаров писал, что, «занимаясь неустанно делом построения Петербурга, Меншиков не забывал и себя, воздвигая себе в Петербурге красивейший дворец, стараясь сделать его удобным для веселой жизни и приема гостей». Этот дворец был едва ли не лучшим во всем тогдашнем Санкт-Петербурге. Он был построен на Васильевском острове, который в ту пору являлся центром российской столицы.

На одном из берегов Невы, среди зелени, виднелось двухэтажное здание с широким, на каменных столбах балконом. Это и был дворец светлейшего. Перед этим роскошным домом, у самого спуска с берега Невы стоял большой десятивесельный богато убранный катер с бархатным балдахином, увенчанным золотою княжескою короною. Когда княжеский катер переплывал через реку, то все плывшие по Неве большие и малые суда сдерживали свой ход, боясь разгневить вельможу всесильного. А люди, наблюдавшие на берегу за ходом катера Меншикова, при его приближении почтительно снимали шапки.

При входе во двор дома светлейшего князя прибывших на свадьбу встречала веселая музыка, а рота преображенцев отдавала честь. Обряд венчания торжественно совершил архимандрит Феодосий (Яновский) в полотняной походной церкви, поставленной в апартаментах Меншикова.

После венчания все отправились обедать: столы были накрыты в двух залах. В первом зале за свадебным столом под лавровыми венцами сидели новобрачные, здесь же – Петр, Прасковья, сестры невесты, несколько дам. Сам Меншиков удивил русских и иностранных современников не только пышностью торжества, но и его оригинальной программой. Например, когда был подан большой пирог, из его середины выскочила карлица и начала танцевать менуэт на праздничном столе.

Петр I был очень весел. Один тост сменялся другим, и каждый раз заздравное питье сопровождалось залпом из сорока одной пушки, размещенных на плацу и на яхте «Лизет», стоявшей на Неве.

Обед сменился танцами. Бал открылся во вкусе описываемого времени: с трубками, пивом, водкой, штрафными кубками. Дамы и кавалеры были на этой свадьбе неутомимы – только в третьем часу по полуночи бал прекратился. На следующий день – вновь пир. Но и им не закончились свадебные торжества.

К сожалению, брачная жизнь Анны Ивановны продолжалась всего лишь два с небольшим месяца. В январе 1711 года она с мужем отправилась в столицу герцогства – Митаву, но 9-го числа в 40 верстах от столицы российской молодой герцог скончался, вероятнее всего, от «непомерного потребления крепких напитков» [21].

Анна Иоанновна стала вдовой.

Великолепный гроб с телом герцога Фридриха-Вильгельма был отправлен в Митаву, в герцогский склеп, а молодая вдова возвратилась к матери, в родное Измайлово.

Однако Петр I не желал оставлять Курляндию без герцогини. После смерти герцога Фридриха-Вильгельма на курляндский престол вступил бывший администратор – Фердинанд, дядя покойного. Польша, которой он был ревностным сторонником, тотчас утвердила его в правах. Но Петр I, уже установивший влияние на курляндские дела браком своей племянницы, не хотел отказываться от герцогства и старался противодействовать влиянию Польши. Лучшим предлогом для этого являлись финансовые дела в Курляндии. Герцог Фердинанд, живший в Данциге, только номинально управлял Курляндией, а фактическим хозяином здесь являлось дворянство в лице герцогского совета, находившегося в Митаве. По указанию Петра I Анна Иоанновна вернулась в Курляндию и осталась там жить постоянно под надзором гофмейстера Петра Бестужева-Рюмина.

В Курляндии молодая вдова-герцогиня встретила довольно любезный прием: отчасти благодаря памяти ее внезапно скончавшегося супруга, а отчасти, видимо, из-за уважения к штыкам ее могущественного дяди – русского царя.

Для Анны Иоанновны началась монотонная жизнь, прерывавшаяся поначалу редкими поездками в Москву и Петербург. В Курляндии она прожила девятнадцать лет, и этот большой период времени представляется самой бесцветной страницей ее биографии. Она жила здесь скромно и тихо, окруженная немцами, редко покидая свое уединение. Со временем местное рыцарство полюбило ее и относилось к ней почтительно, признавая ее умной женщиной.

Вообще-то положение Анны Иоанновны в Курляндии было ненормальное и фальшивое: герцогиня без герцогства, которое было яблоком раздора между сильными соседями – Россией, Пруссией, Польшей и Швецией. Кроме того, материальное положение племянницы Петра I было тоже незавидным: мать, царица Прасковья, ей ничего не давала, а приданое, назначенное царем-дядей, не все еще было выплачено. Жизнь молодой герцогини нельзя было назвать особенно веселой: Петр I приказал гофмейстеру Бестужеву-Рюмину выдавать ей из курляндских доходов на содержание «столько, без чего прожить нельзя». Презираемая родственниками в России, Анна Иоанновна была вынуждена унизительно просить у Петра I денежные подачки. Вот ее письмо к царю, написанное в 1722 году: «Всемилостивейший государь батюшка-дядюшка! Известно вашему величеству, что я в Митаву ничего с собою не привезла, а в Митаве ж ничего не получила и стояла в пустом мещанском дворе того ради, что надлежит в хоромы, до двора, поварни, конюшни, кареты и лошади и прочее, – все покупано и делано вновь. А приход мой деньгами и припасами всего 12 680 талеров: из того числа в расходе в год по самой крайней нужде к столу, поварне, конюшне, на жалованье и на ливрею служителям и на содержание драгунской роты – всего 12154 талера, а в остатке только 426 талеров. И таким остатком как себя платьем, кружевами, бельем и, по возможности, алмазами и серебром, лошадьми, так и прочим в новом и пустом дворе не только по моей чести, но и против прежних курляндских вдовствующих герцогинь весьма содержать себя не могу. Также и партикулярные шляхетские жены ювели (т. е. ювелирные. – А. М.) и прочие уборы имеют не убогие, из чего мне в здешних краях не бесподозрительно есть. И хотя я, по милости вашего величества, пожалованными мне в прошлом 1721 году деньгами и управ ила некоторые самые нужные домовые и на себе уборы, однако много еще на себе долгу за крест и складень брильянтовый, за серебро и за убор камаор и за нынешнее черное платье (т. е. траур. – А. М.) – 10 000 талеров, которых мне ни по которому образу заплатить невозможно. И впредь для всегдашних нужных потреб принуждена в долг больше входить, а не имея чем платить и кредиту нигде не будет». И после смерти Петра I ее положение не изменилось ни при Екатерине I, ни при Петре II.

Раннее и бездетное вдовство в маленькой, слабой стране, за влияние над которой ожесточенно спорили вышеназванные соседи, сделало Анну Иоанновну игрушкой в борьбе политических сил. Международные авантюристы, бедные принцы стремились жениться на герцогине, получив в дополнение и курляндскую корону.

В 1726 году, в царствование Екатерины I, когда Курляндский сейм решил избрать нового герцога, было два претендента на корону: с польской стороны – Мориц Саксонский, побочный сын польского короля Августа II, с русской стороны – светлейший князь Меншиков.

В лице саксонца Морица у герцогини появился жених, которого курляндцы избрали своим герцогом в противовес русскому влиянию. Депутация подданных обратилась к Анне Иоанновне с просьбой одобрить их выбор и отдать свою руку Морицу. А принц и без просьбы нравился герцогине. Но тот не нравился Александру Даниловичу Меншикову, который сам хотел надеть на себя корону Курляндии. В некоторых изданиях прошлого есть утверждения, что во время одной встречи со светлейшим князем в Риге Анна Иоанновна очень просила его устроить ее брак с Морицем Саксонским, но «полудержавный властелин» был решительно против такого варианта.

Однажды вместо внезапно заболевшего обер-гофмаршала двора вдовствующей герцогини Курляндской Петра Бестужева-Рюмина к ней для подписи пришел молодой человек – Эрнст-Иоанн Бирон, шляхтич по вольному найму для канцелярских дел. Новый служитель сразу же произвел впечатление на двадцатичетырехлетнюю хозяйку Митавы: она уже давно тяготилась близкими отношениями с пожилым обер-гофмаршалом. Вскоре, понятно, молодой Бирон, кстати, рекомендованный герцогине Бестужевым-Рюминым, стал личным секретарем Анны Иоанновны, а впоследствии в качестве камер-юнкера занял место своего благодетеля. Именно с этого времени и началась карьера будущего Курляндского герцога, временщика, управлявшего Россией. А для герцогини с появлением Бирона начинается более содержательная интимная жизнь: ее уже не тянет в Москву, в излюбленное с детства село Измайлово.

Эрнст-Иоанн Бирон, родившийся в 1690 году, был вторым из трех сыновей отставного корнета польской службы Карла Бирона, занимавшего значительную должность в лесном хозяйстве герцога Курляндского. Иностранные источники утверждают, что дед Эрнста был конюхом герцога Якова III. Будущий временщик России получил в доме отца довольно посредственное образование, после чего отправился в Кенигсберг, где пытался учиться в университете. До появления в Митаве он провел бурную молодость: дважды сидел в тюрьме – за участие в краже и за невыплаченные долги. В 1714 году молодой Бирон посетил Петербург с надеждой найти хорошую должность при дворе принцессы Шарлотты, супруги царевича Алексея, но не был принят из-за своего низкого происхождения.

Чтобы избежать сплетен при дворе и поднять авторитет своего любовника – камер-юнкера – в глазах местной аристократии, герцогиня Анна Иоанновна в 1723 году женила его на одной из своих фрейлин – бывшей уже в годах девице Бенигне-Готлиб фон Трейден с некрасивым, испещренным оспой лицом. С этого года и до самой смерти Анны Иоанновны у них сложились очень близкие, дружеские отношения. Что же касается возлюбленного герцогини, то он, заслужив доверие и расположение Анны Иоанновны своим усердием, по словам того же Бестужева-Рюмина, в 1727 году «всем уже управлял в Митаве».

Спустя три года в Москве произошли события, которые круто изменили судьбу тридцатисемилетней герцогини Анны Иоанновны.

18 января 1730 года Первопрестольная находилась в очень тревожном состоянии: в Лефортовском дворце умирал пятнадцатилетний император Петр II, внук Петра Великого. То был канун дня, назначенного для его бракосочетания с княжной Долгорукой, на которое в Москву прибыли высшие чины и весь цвет российского дворянства.

Можно понять москвичей, их тревогу: ведь им первым выпадало испить горькую чашу от «перемен наверху». Именно Москве всегда приходилось начинать, ей доставался первый глоток – самый горький. К примеру, стрелецкие бунты были ещё памятны старикам. Как и раньше, у горожан возникало много вопросов.

Поздно вечером 18 января к Лефортовскому дворцу стали съезжаться члены Верховного Тайного Совета, сенаторы, члены Синода, генералитет.

Умирающего государя причастили. Он впал в беспамятство, началась предсмертная агония. «Запрягайте сани – я еду к сестре!» – воскликнул Петр II в бреду и испустил дух. Это случилось в первом часу ночи 19 января.

По поводу неожиданной смерти императора в день свадьбы старая Русь стала шептаться, что это не к добру. И ведь действительно, худо в Российском государстве скоро свершилось.

Романовы, вступив в 1613 году на русский престол, представляли собой молодой здоровый род. Однако уже в 40-х годах XVIII столетия, со смертью Петра II, внука Петра Великого, пресеклась мужская линия этой династии.

Поскольку сын царевича Алексея не оставил потомства и не нашел себе преемника, вопрос о престолонаследии вызвал большие осложнения.

Едва успели сановники и гости Первопрестольной несколько прийти в себя от неожиданной кончины отрока-царя, как восемь членов Верховного Тайного Совета – четверо князей Долгоруких, двое Голицыных, граф Головкин и барон Остерман – закрылись в одной из комнат Кремлевского дворца на совещание, чтобы решить главный вопрос – кому предложить императорскую корону.

На этом совещании в узком кругу говорили много и долго. В поисках кандидата на престол перебрали весь наличный царский дом, называя первую жену Петра, царицу-монахиню, его младшую дочь Елизавету, двухлетнего сына старшей дочери Анны – герцога Голштинского, дочерей царя Иоанна, и ни на ком не могли остановиться, ни у кого не могли найти бесспорного права на престол [22].

Кандидаты ценились не по законному основанию, а по политическим соображениям, по личным или фамильным сочувствиям.

Заявление князя Долгорукого, отца второй невесты Петра II, о праве его дочери на престол, будто бы завещанном ей покойным женихом, и чье-то предложение о царице-бабке были отклонены как «непристойные».

Тогда князь Голицын, возвысив голос, сказал, что поскольку прервалось мужское колено царского дома, то следует перейти к старшей женской линии, к дочерям старшего брата Петра Великого, царя Иоанна, тем более что дочери преобразователя не имеют права на трон как незаконные, родившиеся до бракосочетания Петра I с Екатериной [23].

У царя Иоанна Алексеевича осталось три дочери: Екатерина, Анна и Прасковья. Старшая из них, Екатерина, в 1716 году была выдана замуж за герцога Мекленбург-Шверинского Карла Леопольда, человека с очень трудным характером. У них родилась дочь Елизавета-Екатерина-Христина. Прожив с мужем шесть лет, Екатерина вернулась вместе с дочерью к матери – в подмосковное село Измайлово. Что же касается младшей дочери царя Иоанна Прасковьи, то она сочеталась морганатическим браком с генералом Мамоновым.

Князь Д. Голицын предложил своим соратникам по власти кандидатуру герцогини Курляндской, заявив: «Анна Иоанновна свободна и одарена всеми способностями, нужными для трона». Все присутствующие с этим мнением согласились. Однако, «верховники» [24], желая сохранить свою власть, решили ограничить права Анны как самодержицы. Они исходили из того соображения, что избранница Совета, все время жившая в Митаве, не связана с придворными группировками и гвардией, что ради короны она охотно согласится на их условия. По словам С. М. Соловьева, князь Д. Голицын придумал «лекарство от болезни власти – ее ограничение».

Между тем в другом зале императорского дворца сенаторы, духовенство и высшие генералы терпеливо дожидались, на чем порешит Верховный Тайный Совет.

После заседания члены Совета вышли в большой зал дворца и объявили свое решение. Феофан Прокопович, виднейший идеолог эпохи преобразований, стал возражать против выбора «верховников», ссылаясь на завещание Екатерины I о Елизавете и Анне, но князь Д. Голицын ему коротко ответил: «Мы не хотим незаконнорожденных». Других протестов не было.

Утром 19 января 1730 года в Кремле Верховный Тайный Совет официально объявил сенаторам, духовникам, генералам и прочим чинам о вручении российского престола герцогине Курляндской Анне Иоанновне. Все от имени отечества изъявили полное согласие. О своём намерении ограничить власть Анны «верховники» собранию не сказали.

В тот же день восемь членов Совета составили пункты, сохранявшие реальную власть за «верховниками», и совершенно секретно от всех отправили в Митаву [25]. В акте Совета говорилось, что Анна Иоанновна лишается права вступать в брак, иметь или назначать преемника, начинать войну и заключать мир с другими державами без согласия «верховников». В документе содержались и другие ограничения ее власти. В нем также подчеркивалось, что в случае нарушения этих условий императрица лишается российской короны. Акт «верховников» Анна Иоанновна подписала словами: «По сем обещаю без всякого изъятия содержать. Анна».

Избрание герцогини Анны российской императрицей вскоре стало известно всей Москве и вызвало всеобщий интерес. Случайное обстоятельство придало этому событию общерусское значение. Как уже отмечалось, на тот самый день, 19 января, в канун которого умер император, была назначена его свадьба с княжной Долгорукой. Вместе с полками в Первопрестольную в ожидании придворных празднеств наехало множество провинциального дворянства. Собравшись на свадьбу и попав на похороны, дворяне оказались в водовороте политической борьбы.

Сначала замысел «верховников» был встречен в обществе глухим ропотом. Об этом мы узнаем из записей новгородского архиепископа Феофана Прокоповича, современника описываемых событий. «…Куда не прийдешь, только горестные нарекания на осьмиличных оных затейников [26], — отмечал наблюдательный автор, противник „верховников“, – всех их жестоко порицали, все проклинали необычное их дерзновение, несытое лакомство и властолюбие». А вот еще один достоверный источник – секретарь французского посольства Маньян. «Здесь, – писал он из Москвы в Париж, — на улицах и в домах только и слышны речи об английской конституции и о правах английского парламента». Прусский посол Мардефельд сообщал своему королю, что вообще все русские желают свободы, только не могут договориться между собою насчет меры и степени ограничения абсолютизма. Западные послы писали в свои столицы о том, что общество в лице дворян боится могущества нескольких временщиков, возмущается заменой власти одного лица произволом «верховников». По выражению историка и публициста екатерининского времени князя М. М. Щербатова, «верховники» из себя «вместо одного толпу государей сочинили».

Брожение достигло крайней степени, когда на торжественном заседании Верховного Тайного Совета Сенату, Синоду, генералитету, президентам коллегий и другим чинам прочитали подписанные Анной Кондиции (условия). Коварство «верховников», шитое белыми нитками, было понято всеми. Но выбор Совета одобрили единогласно.

Между тем достигла своего апогея политическая драма князя Д. Голицына, который был в числе сторонников ограничения власти императрицы. Раздор в правительственных кругах и настроение гвардии ободрили противников ограничения. Возникла «другая кампания», по выражению Феофана, столь же сделанного состава, как и прежние: в нее вошли родственники императрицы и их друзья, обиженные сановники. В частности, на сторону Анны Иоанновны стали Черкасский, Вольский, Левенвольд, Ягужинский, которые враждовали с Долгорукими и Голицыными. Тут же ожил и Остерман: все время сидел дома больной, совсем было собрался умирать, но теперь стал вдохновителем новой оппозиции. Колоколом оппозиции являлся Феофан Прокопович: он измучился, звоня по всей Москве о тиранстве, претерпеваемом государыней от «верховников».

10 февраля 1730 года Анна Иоанновна прибыла в подмосковное село Всесвятское и остановилась там, так как умершего императора еще не похоронили и приготовления к торжественному въезду императрицы не были завершены.

Императрица сразу же почувствовала благожелательное отношение к себе, твердую почву, хорошо подготовленную активной агитацией ее сторонников, и прежде всего Феофана Прокоповича и Остермана. Это позволило ей вопреки Кондициям объявить себя подполковником Преображенского полка и капитаном кавалергардов, которых она при этом угостила водкой, что было принято с величайшим восторгом.

11 февраля совершилось погребение Петра II в Архангельском соборе, а в воскресенье 15 февраля состоялся торжественный въезд Анны Иоанновны в Первопрестольную [27].

Императорский кортеж открывала гренадерская рота преображенцев, ехавших верхом, за которыми следовали запряженные цугом пустые кареты генералитета и знатного дворянства со служителями в парадной одежде. За ними – восемь карет по шесть лошадей цугом везли членов Верховного Тайного Совета и других сановников.

Сама Анна Иоанновна ехала в большой карете с девятью лошадьми. Кучер и форейторы были в бархатных ливреях с золотыми позументами, и около каждой лошади находился один конюх. Перед императорской каретой ехал отряд кавалергардов под командой Дмитриева-Мамонова, а сзади караульные кавалергарды под командованием князя Н. Ю. Трубецкого. Шествие замыкала гренадерская рота гвардейского Семеновского полка.

Новую императрицу Москва приветствовала орудийными залпами. В Кремле Анна Иоанновна пошла прежде всего в Успенский собор «для отправления Господу Богу молитвы». Традиционно у входа ее встречали в парадной одежде сенаторы, вся высшая знать. При входе императрицы в Собор последовал 101 пушечный выстрел, а войска стреляли троекратно беглым огнем. После посещения Архангельского собора для поклонения гробам предков и гробу новопреставленного императора Анна Иоанновна отправилась в Кремлевский дворец, в «апартаменты Ее Величества».

20 февраля совершилось торжественное принесение присяги новой государыне.

Анна Иоанновна и ее сторонники, убедившись в поддержке гвардии, решили действовать энергичнее. 25 февраля собравшиеся в Большом дворцовом зале восемьсот сенаторов, генералов и дворян подали императрице прошение образовать комиссию для пересмотра Кондиций Верховного Тайного Совета, чтобы установить форму правления, угодную всему народу. В тот же день, после обеденного стола у императрицы, дворянство обратилось с челобитной более ста шестидесяти человек «всемилостивейше принять самодержавство» своих предков, а подписанные ею ограничительные условия уничтожить.

– Как, – с притворным удивлением простодушного неведения спросила Анна Иоанновна, – разве эти пункты не были составлены по желанию всего народа?

– Нет, – был ответ.

– Так ты меня обманул, князь Василий Лукич… – сказала она, обращаясь к Долгорукому. Она велела принести подписанные ею в Митаве условия и тут же при всех разорвала их. Все время «верховники», как описывал один иноземный посол, не пикнули, а то офицеры гвардии побросали бы их в окно.

Первого марта по всем соборам и церквам вновь присягали, но уже самодержавной императрице.

Таким образом, задуманное «верховниками» ограничение самодержавной власти не осуществилось, и Анна Иоанновна стала самодержицей, подобно прежним государям. Разумеется, после этого опала «верховников», в особенности князя Василия Долгорукова, являлась лишь вопросом времени.

Коронация императрицы Анны Иоанновны была назначена на 28 апреля 1730 года. Особым указом повелевалось день коронации отпраздновать по всей России торжественным богослужением, пушечной стрельбой и колокольным звоном.

Российская самодержица

Коронация императрицы Анны Иоанновны происходила в том же порядке и с соблюдением того же церемониала, какой действовал при двух предыдущих коронациях. Отличие заключалось в том, что эта коронация получилась более роскошной и великолепной. Анна для своей коронации заказала новую корону: с прежней были сняты все бриллианты и другие драгоценные камни. К числу прежних императорских регалий на этот раз была добавлена цепь ордена Андрея Первозванного. Торжество коронации в Москве продолжалось в течение семи дней. 3 мая при дворе императрицы, в Грановитой палате, был дан блестящий бал с танцами, на котором находились все послы иностранных держав.

На российский престол Анна Иоанновна вступила совершенно неподготовленной, и непосредственное управление делами огромной империи она доверила своему фавориту Эрнсту Бирону, который оказывал на императрицу безраздельное влияние. Сама же самодержица предпочитала всякого рода увеселения.

Царствование Анна Иоанновны, которое составило десятилетний период в истории России первой половины XVIII века, явилось одной из наиболее мрачных ее страниц. Упадок государственной и культурной жизни в обществе, жестокий политический террор, неэффективное руководство правительственным аппаратом, вялая внешняя политика – все эти и другие негативные черты были характерны для правления второй русской самодержицы. Именно во времена бироновщины в наибольшей степени обострилась неприязнь русских к иностранцам, к их засилью в верховной власти. В целом царствование императрицы Анны Иоанновны, не будучи богато историческими событиями общегосударственной и международной важности, для нас, современников конца XX века, интересно тем, что оно изобилует деталями, небольшими штрихами, характерными именно для времени упадка российской государственности в 30-40-е годы XVIII столетия. Не менее интересны политические портреты безвольной императрицы Анны Иоанновны и ее фаворита-временщика Бирона.

Верховный Тайный Совет был ликвидирован, а его бывших членов отстранили от государственной деятельности и выслали из Москвы. Так, князь Д. М. Голицын завершил свои дни в Шлиссельбургской крепости, а князей Долгоруких не только отправили в ссылку, но позже и казнили. Князь Василий Лукич Долгорукий, дядя невесты Петра II – княжны Екатерины Алексеевны, – в апреле 1730 года был лишен всех чинов и орденов, а 12 июня того же года сослан в Соловецкий монастырь. Одновременно князя Алексея Григорьевича Долгорукого с семьей сослали в Березов, а других родственников – в разные отдаленные места империи. В дальнейшем, в продолжение более восьми лет, князей Долгоруких непрерывно преследовали, и вот 31 октября 1739 года «Генеральное собрание приговорило: князя Ивана Алексеевича к смертной казни, после колесования отсечь голову, а Василию Лукичу, Сергею и Ивану Григорьевичам – просто отсечь головы», что и было исполнено 8 ноября 1739 года в Новгороде. Осенью 1731 года был учрежден Кабинет министров из трех членов «для лучшего и порядочнейшего отправления всех государственных дел». Правительственный курс осуществлял бывший вице-канцлер, барон А. И. Остерман, а фельдмаршал Б. Миних командовал войсками [28]. С 1735 года указы Кабинета стали приравниваться к именным императорским указам, что убедительно свидетельствовало о неограниченной, могущественной власти временщика Бирона, сконцентрировавшего все управление государством в своих руках.

Правительство Анны Иоанновны в своей работе опиралось исключительно на прибалтийское дворянство, представители которого приобрели большое значение в аппарате управления. Русская столичная элита из-за внутренних распрей потеряла позиции, а немцы, имевшие своих вождей, заняли ключевые посты и полностью доминировали. У нашего выдающегося историографа С. М. Соловьева были все основания с горечью писать: «Бирон и Левенвольды, по личным своим средствам вовсе не достойные занимать высокие места, вместе с толпою иностранцев, ими поднятых и им подобных, были теми паразитами, которые производили болезненное состояние России в царствование Анны».

Одним из важнейших учреждений периода «бироновщины» была созданная в марте 1731 года Тайная Канцелярия розыскных дел, призванная как центр политического сыска подкреплять правление императрицы Анны Иоанновны и режим Бирона.

Необходимо особо подчеркнуть, что в политической истории России первой половины 60-х годов XVIII века почти во всех процессах принимала участие Тайная канцелярия, одно только название которой вызывало страх у ее современников. В богатой летописи этого прототипа тайной полиции были многочисленные материалы – от процесса царевича Алексея, сына Петра I, до розыскных дел в связи с непристойным упоминанием имени монарха.

Выражения «слово и дело», «государево слово», «государево слово и дело» стали известны в судебной практике на Московской Руси с начала XVII века. В данном случае речь идет о преступлениях, выражавшихся в оскорблении верховной власти, в стремлении к ее ослаблению. Эти преступления раскрывались путем массовых доносов, которые являлись обязательными [29]. Обычно ближайшее следствие вели воеводы на местах, сообщая обо всем немедленно в Москву.

В первой четверти XVIII столетия по инициативе Петра I создается особый карательный орган – Канцелярия розыскных дел [30], занимавшаяся по личному поручению царя рассмотрением государственных преступлений.

К числу наиболее доверенных лиц великого преобразователя относился майор лейб-гвардии Иван Дмитриев-Мамонов: он выполнял его ответственные поручения, вел розыскные дела, имел большие полномочия. Кстати, розыскных дел становится все больше и больше, и у майора появляются помощники. И вот «в 1717 году Царского Величества именным указом повелено от лейб-гвардии майору Дмитриеву-Мамонову иметь канцелярию, в которой управлять дела по пунктам Царского Величества». Уже с января 1718 года царская канцелярия начала свою работу, имея тринадцать сотрудников. Для нового учреждения процесс царевича Алексея явился первым крупным делом.

Петр I внимательно следил за делами Канцелярии розыскных дел, определял ее задачи, сам участвовал в расследованиях наиболее важных дел. В частности, в процессе над сибирским губернатором князем Матвеем Гагариным, который в 1721 году за казнокрадство был приговорен к смертной казни и повешен против окон Юстиц-коллегии.

И все же, несмотря на вышеназванные и другие государственные преступления, петровская Канцелярия еще не оформилась в правительственное учреждение и в большей степени была формой временных особых поручений царя. На второй год правления Екатерины I Канцелярия розыскных дел была закрыта.

Однако спустя четыре года, в царствование Анны Иоанновны, этот карательный орган воссоздается под названием Тайная канцелярия, но уже как правительственное учреждение. Ее появление тогда было обусловлено прежде всего неуверенностью императрицы в прочности своей самодержавной власти. 24 марта 1731 года последовал Именной указ Сенату: «Понеже в прошлых годах указом блаженныя и вечнодостойныя памяти Е. И. В. Петра Великаш определен был Преображенский Приказ [31], и состояли в нем важныя дела, о которых в указе, состоявшемся апреля 10-го дня прошлаго 1730 года показано именно, а в прошлом 1729 году по указу-ж блаженный и вечнодостойныя памяти Е. И. В. Петра Второго оному Приказу быть не велено, а вышеобъявленныя дела ведомы были в Верховном Тайном Совете и в Сенате: а понеже от правления оных дел в Сенате в прочих государственных делах имеется немалое помешательство, того ради указали Мы вышепомянутыя важныя дела ведать г. генералу нашему Ушакову; и когда он востребует к правлению оных дел канцелярских служителей и прочаго, что к тому правлению принадлежит, и в том по предложениям его Ушакова решение учинить в Сенате».

Итак, все дела Преображенского Приказа передавались в специальное ведение генерала Ушакова. В указе от 10 апреля 1730 года трактовалось «великое дело», которое состояло «в первых двух пунктах, то есть: 1) о каком злом умысле против персоны Нашей или измене; 2) о возмущении или бунте». За донос обещалась милость и награждение. Под «великим делом» подразумевались государственные преступления, бунт против Государя и власти.

Согласно повелению императрицы, Правительствующий Сенат 31 марта 1731 года уже своим постановлением извещал генерала А. И. Ушакова: «…Правительствующий Сенат приказали: имеющиеся в Сенате важныя дела и по тем делам колодников отослать к Вам господину генералу и кавалеру и впредь из коллегий и канцелярий губерней и провинцей являющихся в таких же делах колодников, которые надлежат по вышеупомянутому состоявшемуся апреля 10 числа указу отсылать к Вам господину генералу и кавалеру, а по доношению Вашему для отправления, оных дел канцелярии быть в Преображенском на генеральном дворе и именовать оную канцелярию тайных розыскных дел…»

Так появилось в Российской империи государственное учреждение, которое вошло в структуру государственного управления и по своему значению приравнивалось к коллегии. Сенат определил финансовые расходы на ее содержание в сумме 3360 рублей ежегодно. Сенат же утвердил и штаты Тайной канцелярии, предоставленные «генералом и кавалером Андреем Ивановичем Ушаковым», который первые пятнадцать лет ее существования являлся бессменным начальником. В начале 1732 года Тайная канцелярия генерала Ушакова вместе с императорским двором переезжает в Санкт-Петербург.

Главная задача Тайной канцелярии заключалась в борьбе с преступниками и охране покоя государственного строя. Документы о деятельности этого учреждения, в частности, «Тайной Канцелярии журнал» с записями генерала Ушакова, дают представление о нравственном духе, о социально-политической жизни россиян того далекого от нас времени.

Знаменитая формула «Слово и дело государево», указывающая на наличие в деле государственного интереса, являлась веским основанием, чтобы подозреваемый оказался в Тайной канцелярии. Всякое дело в ней начиналось «доношением» какого-либо учреждения или лица, после чего заводилось «важное дело», затем «определение» важности, производство обысков, арестов. И, конечно, «расспросные» и «пыточные» речи, а после завершения следствия – доклад императрице.

Пытки и допросы «с пристрастием» были основными средствами в работе Тайной канцелярии при «следовании» дел. Наиболее употреблявшейся формой пытки являлось битье кнутом на дыбе. Когда же это истязание не давало ожидаемых результатов, то использовались железные тиски, в которых сжимали пальцы рук и ног; сжимали в тисках голову и затем на выбритое место на ней лили тонкой струей холодную воду; вывертывали руки, привязанные к хомуту дыбы, и вытягивали пытаемого за ноги, чтобы еще сильней вывернуть руки. Наконец, жгли подследственного огнем: палач водил по избитой спине двумя-тремя раскаленными металлическими вениками.

Арестованные сотрудниками Тайной канцелярии находились в особых казармах Петропавловской крепости. Традиционно по решению Сената виновных ссылали на вечные каторжные работы, в сибирские остроги на пожизненное заключение.

Большинство следственных дел в Тайной канцелярии велось по доносам. Были и ложные доносы. Например, очень много она получала доносов по поводу неуважительного отношения к императорским указам. Обычно за такую «продерзость» виновного наказывали батогами или плетью, но возвращали ему свободу. По мнению генерала Ушакова, такое наказание делалось каждому для того, чтобы впредь виновный имел «предосторожность». К этой категории относились наказания за непристойные выходки разных лиц против титула и царских бумаг, законов и учреждений высшей власти.

С момента своего создания Канцелярия тайных дел занимала очень высокое место в государственном механизме управления империей. У генерала Ушакова были особые, наиболее тесные отношения с императрицей Анной Иоанновной, которая ему полностью доверяла. Генерал имел право личного доклада непосредственно императрице, минуя все инстанции. Чаще всего на докладах Ушакова Анна Иоанновна писала краткую резолюцию: «Быть по сему докладу». Только в начале своего царствования, да и то весьма редко, она сама допрашивала арестованных.

Генерал А. И. Ушаков всегда стремился изолировать Тайную канцелярию от других правительственных учреждений, сделать ее не только независимой от них, но и влиять на каждое из них. При Анне Иоанновне Сенат ослаб, и первенствовал Кабинет Ея Императорского Величества. Взаимоотношения этого нового правительственного органа с Тайной канцелярией были весьма сложными и не всегда ровными. С образованием Кабинета министров доклады передавались в этот орган и отсюда – императрице, но тоже за подписью генерала Ушакова. Формально Тайная канцелярия зависела от Кабинета, но фактически оставалась независимой.

Одной из наиболее характерных черт внутренней политики правительства Анны Иоанновны было то, что оно сделало значительные отступления от нововведений Петра I, иногда по велению времени.

В частности, по просьбе российского дворянства был отменен петровский закон о единонаследии и дано право помещикам делить имение между всеми их детьми. В 1736 году впервые был определен 25-летний срок обязательной воинской службы. При императрице Анне Иоанновне были учреждены гвардейские – Конный и Измайловский – полки.

В царствование Анны Иоанновны Россия участвовала в двух войнах. Ее правительство поддержало польского короля и курфюрста Саксонского Августа III во время войны за польское наследство (1733-1735), в результате которой он утвердился на престоле Речи Посполитой. Россия в союзе с Австрией, продолжая политику Петра I, вела войну против Турции (1735-1739) за выход к Черному морю и для пресечения набегов крымских татар. Русские войска под командованием фельдмаршала Б. К. Миниха взяли Азов, Очаков, Хотин, Яссы, дважды занимали Крым. Русско-турецкая война закончилась Белградским миром, по которому России был возвращен Азов. Именно эта война, стоившая России больших людских потерь и огромных материальных издержек, смыла пятно Прутского поражения Петра I и послужила прологом к победоносным войнам Екатерины II. Подписание мирного договора Петербург торжественно отметил 14 февраля 1740 года.

В качестве положительного аспекта внешнеполитической деятельности правительства императрицы Анны Иоанновны следует признать то, что оно полностью сохранило курс Петра I в отношении Малороссии, которая всегда была объектом борьбы между Россией и Польшей. Ее правительство осознавало значение проблемы укрепления южных границ империи, особенно с Польшей. По мнению С. М. Соловьева, «закрепление окраин составляет одну из самых видных черт правительственной деятельности в царствование Анны».

Одной из приоритетных задач в сфере внешней политики правительство императрицы Анны Иоанновны считало развитие внешней торговли с другими странами. Это было связано с необходимостью приобретать иностранную валюту, золото и серебро, сохранять активный внешнеторговый баланс. В этом отношении особый интерес для России в то время представляли две страны: на Западе – Англия, на Востоке – Китай.

Среди европейских партнеров России первое место уверенно занимала Англия. Торговля была взаимовыгодной для обоих государств. Английские купцы привозили на судах главным образом шерстяные и шелковые изделия, сукна, олово, свинец, краски и т. д., а вывозили в большом количестве пеньку, кожу, лен, полотно, железо, поташ, ревень, воск, сало и многое другое.

К началу 30-х годов XVIII века торговое сотрудничество между двумя странами стало таким необходимым элементом экономической политики, что их правительства начали переговоры о заключении коммерческого трактата. Английский консул в России Уорд и королевский резидент при Санкт-Петербургском дворе Клавдий Рондо вели переговоры с графом Г. И. Головкиным об улучшении условий русско-английской торговли. В сентябре 1732 года Рондо представил проект торгового договора, и после ознакомления с его содержанием графа Остермана проект дорабатывался по указанию императрицы Анны Иоанновны. 2 декабря 1734 года русско-английский трактат о торговле был подписан резидентом Клавдием Рондо и с русской стороны – вице-канцлером графом А. И. Остерманом, кабинет-министром князем А. М. Черкасским и президентом Коммерц-коллегии бароном П. П. Шафировым. Этот важный межгосударственный документ – первый торговый договор России с европейской державой – был ратифицирован 31 января 1735 года английским королем Георгом II и 28 февраля того же года императрицей Анной Иоанновной.

Позитивный характер имел внешнеполитический курс Российского правительства и по отношению к историческому торговому партнеру России на Востоке – Китаю, имевшему большие запасы золота и серебра. Наличие этих благородных металлов позволяло цинскому правительству рассчитываться ими при покупке русских товаров. Таким образом, обе стороны были взаимно заинтересованы в такой форме расчета в торговле.

В Китае среди русских товаров наибольшим спросом пользовались соболь, а также лисица и горностай. Наряду с ними в экспорте России значительное место занимали меха бобра, выдры, зайца, куницы и белки. Вывоз других видов российских товаров (кожи, алмазов, зеркал, часов) был незначительным.

Среди китайских товаров, ввозимых в Россию, первое место занимали шелковые ткани. Однако кроме шелка в китайском экспорте важную статью составляли ревень и табак, а также драгоценные камни, фарфоровая, серебряная и лаковая посуда, чай.

В 30-х годах XVIII века китайский император Юн-Чжен был крайне озабочен проблемой, которую цинский двор стремился разрешить уже в течение нескольких десятилетий. Речь шла о Джунгарии. Упорно пытаясь ее покорить, пекинское правительство понимало, что в случае войны джунгарский хан будет просить поддержки у России. Поэтому оно решило предварительно выяснить позицию русского правительства и заодно заручиться помощью волжских калмыков, подданных России.

Еще в 1712-1715 годах во время посещения китайцами волжских калмыков Петр I приказал передать в Пекин, что в будущем китайская сторона должна спрашивать у него разрешения на поездку к подвластному ему калмыцкому хану. Поэтому Юн-Чжен отправил к царю Петру II первое официальное посольство Китая.

И вот в феврале 1730 года цинское посольство во главе с главным послом Китая Асхани Амба Туши прибыло в пограничный Селенгинск, направляясь в Москву. Здесь оно должно было поздравить Петра II с принятием скипетра. Китайские послы лишь в России узнали о смерти 18 января 1730 года русского царя и о восшествии на престол Анны Иоанновны.

На всей территории Российского государства китайским гостям оказывался торжественный прием. Когда стало известно, что посланцы китайского императора прибыли во Владимир и приближаются к Москве, то в Китай-городе для их проживания выделили шесть каменных домов. Вечером 9 января 1731 года китайские гости прибыли в село Алексеевское, в пятнадцати верстах от столицы, где они отдыхали четыре дня.

Прибывший на следующий день статский советник Зыбин, руководитель церемонии, объявил гостям, что императрица Анна Иоанновна во имя древней дружбы с Китайским государством, испытывая особое почтение к богдыхану [32], изволила прислать для первого посла свою карету, а для других – 18 карет, чтобы китайские гости ехали в Москву на приготовленные квартиры.

14 января в столицу Российской империи въезжала кавалькада карет в следующем порядке: за ротой гренадеров ехали кареты генерала Г. П. Чернышева, генерала-фельдмаршала И. Ю. Трубецкого, канцлера графа Г. И. Головкина. В карете императрицы сидел главный посол Китая Асхани Амба Туши. За второй гренадерской ротой следовал посольский обоз с сибирским конвоем. У Красных ворот столицы были выстроены четыре полка со штабом, знаменами и музыкой. В честь китайских гостей был сделан артиллерийский салют из 31 выстрела. Когда карета с главным послом приблизилась к войскам, офицеры отдали ему честь, а солдаты подняли оружие «на караул». Одновременно играла музыка и били барабаны.

Так происходило на всем пути движения китайского посольства, вплоть до домов, где послы должны были жить. На следующий день, 15 января, к китайским гостям прибыл от имени императрицы тайный советник Василий Степанов, который поздравил их со счастливым приездом в Москву.

Аудиенция у русской императрицы состоялась 26 января 1731 года. Перед церемонией на площади около Кремля остановились кареты Анны Иоанновны и восемь министерских карет. Поехали к главному послу Китая и от него на прием в следующем порядке: впереди верхом – гвардии сержант, капрал и 12 гренадеров. За ними солдаты несли подарки китайского императора русской царице в 18 сундуках и ящиках лаковой работы. Затем следовали кареты. В самом Кремле на площади стояли два батальона солдат Бутырского полка со знаменами и музыкой.

В зале аудиенции собрались знатные дамы, фельдмаршалы, генералы, сенаторы и другие чины. Императрица Анна Иоанновна в мантии и с малой короной на голове сидела на троне. Возле трона на столе лежали символы царской власти. Позади царицы стояли обер-гофмейстер генерал Салтыков и граф Вирой.

Войдя в зал и увидев императрицу России, китайские послы остановились. Главный посол, встав на колени, передал грамоту богдыхана графу Головкину, а тот положил ее на стол, покрытый золотой парчой. Затем Головкин пригласил послов подойти ближе к императрице. Главный посол произнес речь от имени своего императора, а перевод читал Василий Степанов. Богдыхан поздравлял Анну Иоанновну со вступлением на престол.

В ответной речи от имени императрицы канцлер заверил послов во взаимном уважении царского правительства к богдыхану Китая. После ответа Головкина китайские послы еще раз поздравили Анну Иоанновну, трижды поклонились ей до земли и стали на колени. И так стояли они на коленях, пока перевод их речи читал Василий Степанов. После этого канцлер подошел к китайским послам и сказал им, что российская императрица благодарит их за поздравления и приглашает к своему столу. Китайские послы начали выходить из зала, пятясь назад и не оборачиваясь у того места, где была отдана грамота богдыхана, они остановились, опустились на колени, затем, трижды поклонившись до земли, встали и вышли.

Во время переговоров в Москве китайские послы предупредили Русское правительство о том, что вблизи русских владений будут передвигаться цинские войска, идущие на войну против Джунгарии. Одновременно посланцы китайского императора просили разрешить им встретиться с ханами волжских калмыков, чтобы попытаться склонить их к войне против Джунгарии. Богдыхан также просил русское правительство не разрешать джунгарским отрядам переходить на территорию России. Китайские послы получили согласие на посещение калмыков.

Наряду с рассмотрением политических вопросов, в которых было заинтересовано китайское правительство, обсуждались и торговые вопросы. В частности, русское правительство обратило внимание гостей на несоблюдение цинским двором четвертой статьи Кяхтинского договора. Речь шла о том, что торговой деятельности русского казенного каравана, прибывшего в Пекин в декабре 1727 года, чинились препятствия со стороны столичных чиновников и поэтому часть товаров не была продана. Русское правительство настаивало на оказании содействия посылаемым караванам.

2 марта 1731 года в Кремле состоялась прощальная аудиенция у русской императрицы. И вновь все было торжественно, парадно. Отсюда китайские послы отправились к калмыцким ханам. При отъезде китайского посольства ему вручили подарки для богдыхана: отрезы золотой и серебряной парчи, четыре набора соболей (по 40 штук каждый), соболиный мех, 18 чернобурых лисиц – всего на 4100 рублей. Послам подарили 22 набора соболей, 7 лис, 14 наборов (по 40 штук) горностаев – на 4000 рублей.

Первое посольство китайского императора в Москву, которое было одновременно первым посольством Китая в европейские страны, способствовало дальнейшему более тесному сближению двух соседних государств.

В 1731 и 1734 годах правительство России вновь подтвердило государственную монополию на продажу пушнины и запрет на частную торговлю этими товарами в Китае. Оно по-прежнему уделяло главное внимание казенной караванной торговле, которая действовала уже в течение 60-ти лет. За это время из России в Китай отправили 17 караванов, в том числе 7 – после подписания Кяхтинского договора.

Характерно, что современники отмечали прежде всего сильную внешнюю политику правительства императрицы Анны Иоанновны. Решающее участие в судьбах соседней Польши, укрепление своего положения на Балтийском море, победы над османами вызывали уважение со стороны западноевропейских держав, укрепляли международное положение России.

Для оценки государственной деятельности самой императрицы Анны Иоанновны, которая в историографии имеет негативный характер, несомненный интерес представляет мнение по этому вопросу историка князя М. М. Щербатова. Он полагает, что малообразованность, черствость от природы, патриархальность и самодурство, унаследованное от матери, – все это не является основанием для однозначно отрицательной оценки ее царствования. «Ограниченный ум, никакого образования — писал он — но ясность взгляда и верность суждения; постоянное искание правды, никакой любви к похвале; никакого высшего честолюбия, поэтому никакого стремления создавать великое, сочинять новые законы; но известный методический склад ума, любовь к порядку, забота о том, чтобы не сделать что-нибудь слишком поспешно, не посоветовавшись с знающими людьми; желание принять самые разумные меры… любовь к представительству, но без преувеличения». В годы ее правления в России поднялось просвещение, стали известными В. К. Тредиаковский и М. В. Ломоносов, появились русские ученые и научные журналы, была организована вторая экспедиция Беринга к берегам Аляски. В противовес справедливой критике историками царствования Анны Иоанновны только К. Валишевский приводит иные соображения по этому поводу: «Иностранцы не были ни гениями, ни образцами добродетели, но среди неурядицы, в которую бросило страну неоконченное дело Петра, они одни, приблизительно угадывая ее судьбы, имели достаточно способности и хладнокровия, чтобы, насколько возможно, охранить ее интерес в этот критический период».

По отзывам всех очевидцев, лично знавших Анну Иоанновну, она все же была одарена от природы здравым умом и чувствительным сердцем, но обстоятельства ее жизни сложились так неудачно, что эти качества оказались изуродованными. Рослая и тучная, с лицом более мужским, нежели женским, очерствевшая при раннем вдовстве среди дипломатических козней и придворных приключений в Курляндии, Анна Иоанновна, имея за плечами уже тридцать семь лет, принесла в императорский дворец нравы своей жестокой матери и вкусы любовника-фаворита Бирона. Новая самодержица, выбравшаяся по воле случая из бедной литовской трущобы на широкий простор русской высшей власти, как бы вознаграждая себя за прежние годы унижений и лишений, с ожесточенной жаждой отдалась запоздалым удовольствиям и грубым развлечениям. Много денег Анна Иоанновна тратила на торжественные выезды и приемы. Мотовство, роскошь и безвкусица царского двора, сочетавшиеся с грубостью нравов, поражали иностранных наблюдателей.

При Анне Иоанновне императорский двор преобразился: если при Петре I он был малочисленным и отличался простотой, то она стремилась поразить Европу пышностью и великолепием. Придворные должности значительно увеличились численно, а вместе с ними и расходы казны. Чередой проходили торжественные приемы, балы, маскарады, фейерверки, что быстро сокращало бюджет империи.

В 1736 году императрица ввела в России итальянскую оперу, имевшую большой успех в высшем обществе Северной столицы. Сама же Анна Иоанновна предпочитала шутов и держала большой их штат при дворе. В те далекие времена при царских дворах традиционным было иметь шутов. Так, например, у Алексея Михайловича был шут Бухонин, у Федора Алексеевича – дурак Тарас. Однако дом царицы Прасковьи Федоровны, как уже говорилось раньше, был буквально приютом для уродов и шутов. Среди них особенно выделялся сумасбродный Тимофей, считавшийся пророком. Он, кстати, в то время предсказал царевне Анне, что быть ей монахиней, и всегда называл ее Анфисой. Но, как известно, предсказание домашнего пророка не сбылось.

Шуты, которых разыскивали по всей огромной империи и свозили в Петербург, составляли необходимую принадлежность двора Анны Иоанновны. Среди наиболее известных шутов был Балакирев, забавлявший еще Петра Великого. По идее камергера Татищева императрица в 1740 году организовала свадьбу шута князя М. А. Голицына и карлицы – калмычки Анны Бужениновой в специально построенном ледяном доме, прекрасно описанную в одноименном романе И. И. Лажечникова.

Бывшая литовская затворница также любила птиц, в особенности попугаев: клетки с ними висели во всех комнатах императорского дворца. Большое удовольствие ей доставляла и охота: в газетах нередко сообщалось о трофеях государыни.

Анна Иоанновна очень любила наряжаться, при этом предпочитала всегда яркие краски. При ней было запрещено являться во дворец в черном платье, а также два раза в одном и том же платье. Фунты золота и серебра шли тогда на материи для платьев русских вельмож. В будни императрица носила длинное платье зеленого или голубого цвета, а голову всегда повязывала красным платком.

В описываемое время дворцовые собрания столичной знати уже не отличались прежней беспорядочностью и полной непринужденностью, какие господствовали на дворцовых ассамблеях Петра I, а отчасти продолжались еще и при Екатерине I. Собрания эти не напоминали и тех шумных охотничьих пирушек, какие происходили при юном Петре И. В противоположность всему этому, в роскошно отделанных залах дворца Анны Иоанновны были тишина и чинность со стороны гостей. Строгий чопорный этикет версальского двора усваивался мало-помалу и петербургским, хотя при нем не исчезли окончательно простые, незатейливые развлечения старинного быта. Сама императрица не страдала пристрастием к игре в карты, и если играла, то только для того, чтобы проиграть и здесь же отдать деньги победителю. И еще один существенный момент: поскольку Анна Иоанновна боялась пьяных, то традиционные попойки прекратились; другое дело – появились азартные игры, а также шахматы и бильярд. Жена английского резидента в России леди Рондо в 1734 году так описывала внутреннее устройство императорского дворца, посетив один из балов: «Большая зала дворца была украшена померанцевыми и миртовыми деревьями в полном цвету. Деревья, расставленные шпалерами, образовывали с каждой стороны аллею, оставляя довольно пространства для танцев. Эти боковые аллеи, в которых были расставлены скамейки, давали возможность танцующим отдыхать на свободе. Красота, благоухание и тепло в этой своего рода роще – тогда как из окон были видны только лед и снег – казались чем-то волшебным и наполняли душу приятными мечтами. В смежных комнатах подавали гостям чай, кофе и разные прохладительные напитки; в зале гремела музыка и происходили танцы. Аллеи были наполнены изящными кавалерами и очаровательными дамами в роскошных платьях. Все это заставляло меня думать, что я нахожусь среди фей, и в моих мыслях в течение всего вечера восставали картины из „Сна в летнюю ночь“ Шекспира».

В своей домашней жизни Анна Иоанновна была настоящей богатой русской барыней со всеми привычками и замашками того времени, и даже долголетнее пребывание в Митаве среди немцев не изменило ее уклада жизни, к которой она привыкла с детства в своей семье. Если, впрочем, во дворце Анны Иоанновны и допускались неприличные и, по нынешним нашим понятиям, разные слишком обидные для царедворцев потехи и шутки, если она и забавлялась с шутами, шутихами, скоморохами и карлицами, то наряду с этим пробивалось уже понятие и о том, что русский двор должен усваивать хорошие образцы и утонченный вкус западных европейских дворов. При дворе Анны Иоанновны были уже актеры, а также музыканты и певцы, выписанные из Италии в Петербург на большое жалованье. Итальянская и немецкая комедия чрезвычайно нравилась ее придворным.

Еще в Курляндии Бирон и его жена жили в одном доме с герцогиней. В России все повторилось: теперь фаворит жил в императорском дворце.

Анна Иоанновна всегда обедала в полдень. Ее прихода в столовую ожидал Бирон со своим семейством, и, кроме этих лиц, никого никогда не бывало за ежедневным обедом государыни. Бирон и его семейство говорили обыкновенно по-немецки, так как императрица хотя сама и затруднялась совершенно свободно объясняться на этом языке, но очень хорошо понимала, что говорили другие.

Постоянные ее обеды с семейством Бирона отменялись только в самые торжественные дни. В эти дни государыня кушала в публике. Тогда она садилась на трон, устроенный под великолепным бархатным балдахином, украшенным золотым шитьем и такими же кистями, имея около себя с одной стороны цесаревну Елизавету Петровну, а с другой – принцессу Анну Леопольдовну. На этих торжественных обедах выказывались вся роскошь и вся пышность тогдашнего петербургского двора. На столах блестели и изящный фарфор, и серебро, и золото в изобилии, поражавшем иностранных гостей. Но всех тогда поражало еще более одно особое обстоятельство: Бирон на это время сходил с высоты своего величия. Он являлся тут не застольным бесцеремонным собеседником императрицы, а почтительно прислуживал ей в звании обер-камергера, которое он сохранил за собой и по получении герцогского сана. В последние годы царствования Анны Иоанновны торжественные обеды давались очень редко, по всей вероятности ввиду того, чтобы не низводить владетельного герцога Курляндского на степень простого царедворца.

В свободное от приемов и выездов время императрица находилась в кругу семейства Бирона: она с его женой вышивала или играла с детьми в мяч и волан, забавлялась их шалостями, грубыми и никогда не наказуемыми. У супругов Бирон родились два сына (Петр и Карл) и дочь Гедвиг-Елизавета. У Анны Иоанновны была большая привязанность к детям своего любимца: некоторые биографы утверждают, что это были ее дети от Эрнста Бирона, но они считались детьми Бенигны. За десять лет царствования императрицы Анны Иоанновны ее ближайший фаворит Эрнст Иоганн Бирон, став полновластным хозяином России, достиг высших почестей. Прусский король Фридрих-Вильгельм I возвел его в графское достоинство; при императрице он был назначен обер-камергером и стал кавалером ордена Св. Андрея Первозванного. За этим последовали знаки отличия от иностранных дворов, находившихся в союзе с Россией. В 1737 году после смерти Фердинанда любимец Анны Иоанновны при ее активном содействии был избран герцогом Курляндским. В связи с этим его дочь получила титул принцессы и имела свой придворный штат.

Бирон, будучи человеком честолюбивым и мстительным, представлял собой высший тип наемника, извлекавшего для себя выгоды из того положения, в котором вместе с бывшей герцогиней оказался из-за игры случая. В нем как бы сконцентрировались в больших размерах все пороки того времени: жестокость, взяточничество и любовь к роскоши, покровительство иноземцам и оскорбительное отношение к российскому дворянству. Как писал С. М. Соловьев, «тяжел был Бирон как фаворит, как фаворит-иноземец».

Пользуясь безграничным доверием императрицы, Бирон пользовался и русской казной для удовлетворения своих прихотей: старый замок Кетлеров теперь уже перестал соответствовать потребностям и вкусам нового герцога Курляндского, и в 1738 году по приказанию Бирона стены его были взорваны и весь он срыт до основания, а на его месте был заложен новый Митавский дворец, который он предназначил для своей резиденции. План был составлен по проекту строителя Зимнего дворца, знаменитого архитектора графа Растрелли, причем по предварительной смете назначена была значительная по тому времени сумма в 300 тысяч рублей. Для этой постройки, производящейся, очевидно, на русские деньги, из России же выписаны были архитекторы и рабочие, причем все чугунные орнаменты были изготовлены на русских чугунолитейных заводах. Постройка продолжалась два года и в 1740 году была почти закончена, когда по изменившимся обстоятельствам должна была внезапно прекратиться.

Один малоизвестный факт из биографии Бирона тоже убедительно характеризует его личные качества. Когда весть о смерти Меншикова в Березове достигла Москвы, князь Алексей Шаховской, женатый на дальней родственнице покойной княгини Меншиковой, приближенный Бирона, выхлопотал у последнего разрешение вернуться из ссылки детям умершего генералиссимуса и светлейшего князя – Александру и Александре.

Надо заметить, что Шаховской взялся за это нелегкое дело очень умело. Лондонский и Амстердамский банки, в которых хранились огромные капиталы ближайшего сподвижника Петра Великого – 9 миллионов рублей, – отказались выплатить их русскому правительству, заявив, что могут вручить деньги только лишь законным наследникам Меншикова. По нравам того времени, не вмешайся энергичный Шаховской в эту историю, сына светлейшего пыткой заставили бы отказаться от своих прав в пользу правительства. Князь Шаховской же сумел убедить всесильного Бирона, что лучше воспользоваться случаем и женить его брата Густава Бирона на молодой Александре Меншиковой, чтобы овладеть огромными капиталами ее брата.

Дети генералиссимуса вернулись из Сибири в Петербург в 1730 году.

Семнадцатилетнему князю Александру Меншикову вернули его титулы князя двух империй: Российской и Австрийской, но титул герцога Ижорского не возвратили. Из 90 000 крепостных, принадлежавших его отцу, он получил только 2000. Из капиталов огромного движимого имущества ничего не получил. Его произвели в прапорщики Преображенского полка. Сын генералиссимуса дослужился до генерал-аншефа, гвардии майора, стал кавалером ордена Св. Александра Невского. Он умер в 1764 году, пятидесяти лет, оставив двух сыновей и двух дочерей.

Девять миллионов рублей были возвращены русскому правительству: из них восемь конфискованы государством, часть украл Эрнст Бирон и около миллиона получил Густав Бирон, женившийся на княжне Александре Меншиковой. Кстати, она была очень несчастлива в замужестве и умерла 13 октября 1736 года, в двадцатичетырехлетнем возрасте, не оставив детей.

Большой страстью временщика являлись лошади. Не случайно Манштейн в своих «Записках о России» сослался на высказывание австрийского посла Остейна: «Когда граф Бирон говорит о лошадях, он говорит как человек, когда же он говорит о людях и с людьми, то выражается как лошадь». Для своего фаворита императрица поручила Растрелли построить конный манеж, который казне обходился в 58 000 рублей ежегодно. Кстати, сама Анна Иоанновна, несмотря на возраст и свою полноту, научилась ездить верхом.

На исходе царствования Анны Иоанновны произошло событие, вошедшее в историю как «дело Волынского». Попытка русского дворянства – кабинет-министра А. П. Волынского, придворного архитектора П. М. Еропкина, горного инженера А. Ф. Хрущова и их сторонников – выступить против режима «бироновщины» была жестоко пресечена. Императрица не хотела отдавать Волынского под суд, понимая негативные последствия такого политического акта, однако мстительный Бирон настаивал. «Или я, или он», — не уступал герцог. Анна Иоанновна плакала, а временщик угрожал своим отъездом из России. Императрица уступила, Бирон в очередной раз торжествовал: в 1740 году Волынского четвертовали, Еропкина и Хрущова обезглавили, другим по его делу «урезали» языки и отправили на каторгу.

5 октября 1740 года во время обеда Анна Иоанновна неожиданно потеряла сознание и после этого уже не вставала, постель стала ее последней обителью. Приближенные Анны Иоанновны давно убеждали самодержицу заблаговременно составить духовное завещание о наследнике, но она всегда отвечала: «Это не уйдет!» И вот теперь, чувствуя угасание жизни и приближение перехода в иной мир, императрица была готова это сделать.

Можно было подумать, что 17 октября 1740 года во дворце императрицы Анны Иоанновны был назначен какой-то праздник. В этот день вечером к главному подъезду дворца подъезжали с разных концов города кареты и колымаги, из которых выходили в дорогих одеждах вельможи. Но слабое освещение дворцовых зал, блиставших обыкновенно во дни празднеств бесчисленными огнями люстр, и господствовавшая во дворце тишина, озабоченные лица съезжавшихся туда сановников, их перешептывание между собой и осторожная ходьба указывали, что на этот раз они собирались во дворец государыни не на веселое пиршество. И точно, они спешили теперь туда вследствие извещения их придворными врачами о том, что императрица была при смерти.

Собравшиеся в приемной государыни сановники и царедворцы с тревожным ожиданием посматривали на двери, которые через ряд комнат вели в опочивальню государыни. Оттуда им должна была прийти весть о том, как решилась судьба империи, а сообразно с этим и участь каждого из них, так как при известной перемене одни из них могли ожидать для себя нового почета и быстрого возвышения, тогда как другим, быть может, предстояло и совершенное падение, к тому же с конфискацией, а то и дальняя ссылка.

Сломленная наконец давнишним и теперь сильно развившимся недугом, лежала на смертном одре Анна Иоанновна, сохраняя еще полное сознание. Обширная опочивальня тускло освещалась двумя восковыми свечами, прикрытыми зонтом из зеленой тафты, и в этом полумраке в одном из углов комнаты ярко блестели в киоте, от огня лампадки, золотые оклады икон, украшенные алмазами, рубинами, яхонтами, сапфирами и изумрудами. Иконы эти были наследственные, переходившие от одного поколения к другому, сперва в боярском, а потом в царском роде Романовых.

У одного из окон опочивальни стояли два главных врача императрицы – Фишер и Санхец. Они вполголоса разговаривали между собой по-латыни, и по выражению их лиц нетрудно было догадаться, что всякая надежда на выздоровление государыни была уже потеряна и что они с минуты на минуту ожидали ее кончины. В соседней комнате находился духовник Анны Иоанновны, готовый напутствовать умирающую чтением отходной.

Около постели императрицы стояли: убитый горем герцог Курляндский, его жена с красными припухшими от слез глазами и Анна Леопольдовна. Всегда задумчивое и грустное лицо принцессы выражало теперь чувство подавляющей тоски. Опустив вниз сложенные руки и склонив печально голову, она как будто олицетворяла собой беспомощность и безнадежность. Казалось, вся она сосредоточилась в самой себе, не обращая никакого внимания на то, что происходило вокруг нее. Резкую противоположность принцессе представлял ее супруг. Он, беспрестанно переминаясь с ноги на ногу и подергивая по временам вверх плечами, то с каким-то любопытством взглядывал на умирающую, то рассеянно смотрел на потолок и стены комнаты, то кидал недоумевающий взгляд на свою жену. Кроме этих лиц в опочивальне императрицы находились еще ее любимая фрейлина Юшкова и одна комнатная девушка, безотлучно ходившая за государыней.

Среди тишины, бывшей в опочивальне государыни, за дверью в соседней комнате послышался сдержанный шум тяжелых шагов. Герцог, стоявший около двери, быстро приотворил ее и, делая знак рукой, чтобы приближающиеся люди приостановились, подошел к императрице. Нагнувшись к ней, спросил тихим голосом, позволит ли она явиться графу Остерману. Анна Иоанновна движением головы выразила согласие, и тогда герцог повелительно указал глазами принцу Антону, чтобы он растворил двери. Принц исполнил приказание герцога, и четверо гренадеров от дворцового караула внесли в спальную государыни графа Остермана в креслах, и она, напрягая свои последние силы, приказала, чтобы его посадили у изголовья ее постели.

При появлении Остермана находившиеся около императрицы поспешили выйти из комнаты, и из всех бывших там прежде остались теперь герцог, принц и принцесса.

– Не угодно ли будет вам удалиться отсюда, – сказал сурово герцог принцу, и с такими же словами, но только произнесенными мягким и вежливым голосом, он обратился к Анне Леопольдовне.

Принц Антон не заставил герцога повторять приказание и, почтительно поклонившись ему, начал осторожной поступью, на цыпочках выходить из спальни. Но Анна Леопольдовна как будто не слышала вовсе распоряжения герцога: она оставалась неподвижно на том месте, где стояла.

– Я покорнейше прошу ваше высочество, – сказал ей с некоторой настойчивостью герцог, – отлучиться отсюда на короткое время: ее величеству угодно наедине, в присутствии моем, переговорить с графом…

Анна не тронулась с места и только презрительным взором окинула герцога.

Императрица заметила происходившее между герцогом и своей племянницей и с сердцем начала говорить что-то, но не совсем внятно. Остерман догадался в чем дело. Делая вид, что силится привстать с кресел, он обратился лицом к Анне Леопольдовне и почтительно сказал ей:

– Ваше высочество, ее императорскому величеству угодно на некоторое время остаться только с его светлостью и со мной.

Принцесса порывисто бросилась к постели и, схватив руку тетки, крепко несколько раз поцеловала ее, затем, не говоря ни слова, тихими шагами вышла из комнаты.

Герцог, выпроводив всех, заглянул из предосторожности за обе двери и, убедившись, что теперь никто не может подслушивать, встал около кресла Остермана.

– Осмелюсь доложить вашему императорскому величеству, – начал нетвердым и прерывающимся голосом Остерман, осмеливаюсь доложить по рабской моей преданности, что хотя Всевышний и не отнимает у верноподданных надежды на скорое выздоровление матери Российского отечества, но что тем не менее положение дел теперь таково, что вашему величеству предстоит необходимость явить еще раз знак материнского вашего попечения о благе под скипетром вашим управляемых народов.

– Ты, видно, хочешь сказать, Андрей Иваныч, что предстоит надобность в моем завещании о наследстве престола и о регентстве?

– Никто не сомневается в выздоровлении вашего величества, – подхватил герцог, – но обстоятельства теперь таковы, что если вы, всемилостивейшая государыня, не объявите вашей воли, то впоследствии нас – лишь самых приближенных к вам – русские станут укорять в злых умыслах и не упустят обвинять в том, что им, пользуясь случаем, хотели установить безначалие с тем, чтобы захватить власть в свои руки.

– Его светлость имеет основание высказывать перед вашим величеством подобные опасения, – заметил Остерман, вынимая бумагу из кармана.

– Какая у тебя это бумага? – спросила государыня Остермана.

– Завещание вашего императорского величества.

– А кто писал его?

Остерман приподнялся и, поклонившись, отвечал:

– Ваш нижайший раб.

Сказав это, Остерман начал читать завещание, и когда дошел до той статьи, по которой герцог Курляндский назначался регентом до совершеннолетия будущего императора, Анна Иоанновна спросила герцога: «Надобно ли тебе это?»

Герцог упал на колени у постели и, целуя ноги императрицы, высказал ей то ужасное положение, в какое он будет поставлен, если Всевышний, сверх ожидания, к прискорбию верноподданных, воззовет к себе его благодетельницу прежде его самого. Он напоминал ей о своей безграничной преданности, о многих годах, проведенных с ней безотлучно, о сильных pi неумолимых врагах, которых он нажил себе, слепо повинуясь ее воле, об участи своего семейства, которое останется без всякой помощи, на произвол судьбы.

Остерман поддерживал слова герцога, пуская в ход свое красноречие.

– Подай мне перо, Эрнест, – сказала наконец императрица Бирону.

Герцог живо исполнил это приказание и стал поддерживать императрицу, которая, приподнявшись на постели, подписала дрожащей рукой бумагу, положенную перед ней Остерманом на маленьком столе, стоявшем возле нее.

– Мне жаль тебя, герцог, – сказала императрица, бросив перо и отстраняя от себя рукой подписанную бумагу [33].

Слова эти сделались историческими, и после превратностей, постигших Бирона, прозорливые историки стали видеть в них пророчество о печальной судьбе герцога. Но кто знает, не были ли эти слова простым выражением скорби, навеянной на Анну Иоанновну при мысли о вечной разлуке с таким близким человеком, каким был для нее ее любимец?

– Ты кончил все, Андрей Иваныч? – спросила государыня Остермана.

– Кончил, ваше величество, но я надеюсь вскоре снова явиться к вам для получения высочайших ваших повелений по некоторым делам, – сказал граф.

Анна Иоанновна отрицательно покачала головой.

Герцог вышел в другую комнату, и через несколько минут вошли в спальню гренадеры, чтобы вынести на креслах Остермана.

– Прощай, Андрей Иваныч! – сказала ласково императрица, протягивая руку Остерману, который с трудом нагнулся в креслах, чтобы поцеловать ее.

Когда Остерман был вынесен в приемную, то находившиеся там адмирал граф Головин и князь Куракин сказали ему: «Мы желали бы знать, кто наследует императрице».

– Молодой принц Иван Антонович, – отвечал кабинет-министр, не сказав ни слова ни о завещании, ни о назначении регентом герцога Курляндского.

Ответ Остермана распространился тотчас между вельможами, бывшими в это время во дворце, а потом перешел и в городскую молву.

Значит, царством будет править принцесса Анна Леопольдовна, – говорили в народе.

Да кому же другому, как не ей, – замечали на это, – ведь она ближе всех императрице, да притом и родная внучка царя Иоанна Алексеевича.

Затем начались толки о принцессе, и большинство голосов склонялись в пользу нее, как женщины доброй и рассудительной.

Подпись завещания, трогательные речи герцога сильно утомили Анну Иоанновну. Силы ее стали быстро иссякать, и она, сознавая приближение смерти, выразила желание проститься с близкими ей людьми.

Осторожно стали входить в опочивальню царицы из приемной бывшие там сановники. Становясь на одно колено у постели умирающей государыни, они целовали ее руку. Между прочими подошел к ней и старик Миних.

– Прощай, фельдмаршал, – сказала ему императрица, и эти прощальные слова были последними ее словами.

Императрица впала в тяжелое забытье. Наступила борьба угасавшей жизни с одолевающей ее смертью. Государыня с трудом дышала, казалось, хотела узнать окружающих ее. Теперь возле нее оставались герцог, герцогиня, принцесса Анна Леопольдовна с мужем, духовник и доктор Фишер. Дыхание умирающей постепенно делалось реже, отрывистее и тише; она с трудом поднимала отяжелевшие веки над помутившимися глазами и металась головой на подушке. Наступила минута спокойствия, государыня лежала неподвижно. Затем послышался глубокий вздох, за ним сперва глухое и потом все более и более усиливающееся хрипение, и умирающая вытянулась во весь рост, закинув на подушке голову.

В безмолвии, среди мертвой тишины смотрели все присутствовавшие на отходящую в вечность грозную самодержицу.

Первым к ней подошел Фишер; он осторожно рукой коснулся пульса императрицы, потом положил руку на сердце, внимательно прислушиваясь к ее дыханию.

– Все кончено, – сказал он, обратившись к герцогу.

Герцогиня взвизгнула и опустилась без чувств в кресла, Бирон упал на колени и, приникнув головой к постели, зарыдал, как ребенок. Принц Антон быстро заморгал глазами и, совершенно растерянный, не знал, что делать. Анна Леопольдовна сделалась еще бледнее, судорожное движение пробежало по ее губам, и она устремила свои глаза в лицо скончавшейся императрицы, на котором проявлялось теперь торжественное спокойствие, набрасываемое обыкновенно смертью в первые минуты своей победы над отлетевшей жизнью…

Тяжелая каменная болезнь прекратила царствование Анны Иоанновны на сорок седьмом году жизни.

Лишь только Анна Иоанновна скончалась, отворились двери ее опочивальни. Обер-гофмаршал граф Левенвольд со слезами известил присутствующих о смерти императрицы и пригласил их к телу усопшей.

Глава V. Роковой брак Анны Леопольдовны

Кто на своем веку фортуны не искал?

И. Дмитриев

Брачные союзы Дома Романовых

В окружении придворных интриг

Анна Леопольдовна родилась 7 декабря 1718 года в Ростоке и по обычаю протестантской церкви была названа Елизаветой-Екатериной-Христиной. Ее мать, старшая дочь брата Петра I – царя Иоанна V, Екатерина Иоанновна, по инициативе царя-дяди в 1716 году была выдана замуж за герцога Мекленбург-Шверинского Карла-Леопольда.

Семейная жизнь у родителей будущей правительницы России не сложилась. Как уже упоминалось выше, молодая Елизавета недолго находилась при отце: мать ее не в силах была выносить деспотизм и грубость мужа, герцога Карла-Леопольда, из-за чего рассталась с ним и в 1722 году вместе с дочерью возвратилась в Россию к своей матери, в подмосковное село Измайлово. В России, в 1733 году, Елизавета приняла православие и была наречена Анной (Анной Леопольдовной).

Об отце Анны, герцоге Мекленбург-Шверинском, говорили не иначе как о «человеке крайне взбалмошном, грубом, сварливом и беспокойном, бывшем в тягость и жене своей, и подданным».

Да и о ее матери отзывались не совсем лестно: что «в ней очень мало скромности», что «она ничем не затрудняется и болтает все, что ей приходит в голову», что она «чрезвычайно толста и любит мужчин».

Когда Анна Иоанновна стала императрицей, маленькая принцесса была взята ею за родную дочь и жила во дворце, тем более что в скором времени Екатерина Иоанновна скончалась.

Что касается воспитания Елизаветы, то едва ли ее родители особо заботились о нем. И только при императрице Анне Иоанновне, по-видимому, было уделено внимание воспитанию юной принцессы с тем, чтобы передать престол ее потомству.

Положение маленькой принцессы при императорском дворе было не из легких. Дело в том, что, с одной стороны, немецкая партия с Остерманом и Левенвольдом во главе тайно надеялась видеть в ней если не преемницу Анны Иоанновны, то, по крайней мере, мать преемника. Именно в ней хотели иметь соперницу цесаревны Елизаветы Петровны. С другой стороны, Бирон боялся молодой принцессы, ибо она впоследствии могла занять российский престол, хотя в то же время мечтал женить на ней своего сына. Вот почему с самого детства принцесса Анна стала объектом всех придворных интриг, нашептываний и нелестных отзывов. Для придворных интриганов Анна являлась яблоком раздора. Поэтому не случайны противоположные высказывания о принцессе очевидцев описываемого времени. Так, например, супруга английского посланника в Петербурге леди Рондо писала о ней следующее: «Принцесса Анна, на которую смотрят как на наследную принцессу, теперь уже находится в таком возрасте, что могла бы заявить себя чем-нибудь, тем более что ее воспитывают с такою заботою; но в ней нет ни красоты, ни грации, и умея не высказал еще ни одного блестящего качества. Она держит себя очень степенно, говорит мало и никогда не смеется, что мне кажется неестественным в такой молодой особе и происходит, по моему мнению, скорее от тупости, нежели от рассудительности…» Другого мнения, возможно тоже субъективного, об Анне Леопольдовне придерживался граф Миних-младший. «Принцесса Анна, – пишет он, – сопрягала с многим остроумием благородное и добродетельное сердце. Поступки ея были откровенны и чистосердечны, и ничто не было для нее несноснее, как столь необходимое при дворе притворство и принуждение».

Императрица Анна Иоанновна, не желавшая видеть нелюбимую царевну на троне, рано задумалась о своем преемнике и по совету Остермана, Левенвольда и Феофана Прокоповича выразила желание найти пятнадцатилетней племяннице достойного жениха.

Поручение императрицы выполнял граф Левенвольд: он искал жениха за границей. Прусский двор, узнав о желании Анны Иоанновны, рекомендовал маркграфа Карла. Переговоры шли успешно, но их сорвал австрийский посланник в Берлине фельдмаршал Секендорф. Вскоре венский двор предложил другого жениха – племянника императрицы Марии-Терезии, принца Антона-Ульриха Брауншвейг-Бевернского. Новое предложение было принято, и четырнадцатилетний жених в 1733 году явился в Санкт-Петербург, получив чин полковника кирасирского полка.

Небольшого роста, тщедушный и белобрысый, робкий юноша с неуклюжими манерами, да еще и заика, не понравился ни императрице, ни тем более невесте.

Юного принца стали воспитывать вместе с Анной, полагая, что между детьми укрепится привязанность, которая в молодых людях впоследствии перейдет в более нежное чувство. Однако надежды императрицы не оправдались: принцесса Анна с первого же взгляда невзлюбила своего суженого. Молодые люди не сошлись характерами, и принцесса Анна демонстративно игнорировала Антона-Ульриха.

«Принц нравится мне так же мало, как и принцессе, – говорила Анна Иоанновна Бирону, – но высокие особы не всегда соединяются по наклонности. Будь что будет, только он никогда не должен иметь участия в правлении; довольно и того, если дети его будут наследниками. Впрочем, принц кажется мне очень миролюбивым и устойчивым человеком. Во всяком случае, я не удалю его со двора, чтоб не обидеть австрийского императора».

Принц Антон-Ульрих участвовал в двух кампаниях фельдмаршала Б. К. Миниха и с юга возвратился загорелым, более возмужавшим офицером. Однако это не произвело впечатления на принцессу Анну; ее внимание привлек красавец саксонский посланник граф Линар. Посещавший придворные балы щеголеватый граф, отличавшийся образованностью и светской любезностью, безусловно, пленил сердце племянницы императрицы. Началась тайная переписка через гувернантку принцессы Адеркас. Когда история романа открылась, Линара отозвали, гувернантку выслали в Германию.

В придворных кулуарах все чаще говорили о предстоящем браке Анны Леопольдовны и Антона-Ульриха, который откладывался по разным причинам на неопределенный срок. Между тем принцессе минуло двадцать лет; к этой поре она выровнялась и стала красивой девушкой. При среднем росте Анна была довольно полна, но эта полнота не портила ее, а придавала ей какую-то величавость. Цвет лица принцессы был бледный и нежный, волосы густые и темные, добрая улыбка и кроткий взгляд – все это делало ее привлекательной.

Сохранились ли в ее сердце воспоминания о Линаре – это осталось тайной, которую принцесса вряд ли поверяла кому-нибудь, разве только одной неразлучной спутнице своей уединенной жизни статс-даме Юлиане Менгден. Жених же, принц, не встречал с ее стороны к себе внимания и расположения и, несмотря на его желание и постоянные попытки хотя бы несколько сблизиться с невестой, встречал лишь холодность. Но такое обращение с принцем не могло уже изменить ее участи, так как по политическим соображениям императрицы принцесса должна была стать женой нелюбимого ею человека.

«Это все сделали вы, министры проклятые!» – сказала однажды принцесса Анна в разговоре с кабинет-министром Волынским, не будучи в состоянии сдержать чувств в отношении Антона-Ульриха. Тогда собеседник спросил ее:

– Чем же вы, Ваше Величество, недовольны?

– Тем, – ответила принцесса, – что он весьма тих и в своих поступках несмел.

В ответ Волынский ей заметил:

– «Если же принц Брауншвейгский тих, то тем лучше для Вашего Высочества, потому что он будет вам в советах и в прочем послушен, и что ежели бы Вашему Высочеству супругом был принц Петр Бирон, это было бы хуже для вас».

Принцесса согласилась, ибо юного Бирона она еще меньше могла выносить, чем тихого жениха.

Как бы то ни было, но время свадьбы приближалось.

Приготовления к свадьбе принцессы Анны делались большие: более года работали только над ее экипажем и одеждой прислуги, чтобы придать предстоящему празднеству вид великолепного уличного зрелища. Императрица Анна Иоанновна как будто в последний раз готовилась показать во всем блеске роскошь и великолепие своего двора.

Обряд обручения происходил с большой торжественностью в присутствии всего двора. Все началось с того, что великий канцлер граф Головкин и князь Черкасский ввели принцессу Анну Леопольдовну в аудиенц-зал. Когда последняя, расстроенная и бледная, предстала перед императрицей, то та объявила о своем согласии на брак с принцем Антоном-Ульрихом Брауншвейг-Бевернским.

Эти слова явились приговором для принцессы Анны. Она с плачем бросилась на шею тетке, крепко прижалась к ней. Императрица некоторое время сохраняла важный вид, но наконец и она не выдержала: на глазах Анны Иоанновны появились слезы, и она с заметной нежностью стала целовать племянницу в лицо и в голову. Эта сцена длилась несколько минут, затем императрица, слегка отстранив от себя принцессу, встала и вышла, но вскоре вновь вернулась. Начались поздравления. Первой подошла к принцессе с поздравлением цесаревна Елизавета.

Жених, одетый в светлый шелковый кафтан, расшитый золотом, с волосами, завитыми в крупные локоны, стоял возле невесты. После окончания поздравлений государыня удалилась в свои покои, а придворные разъехались по домам, чтобы готовиться к свадьбе.

Ранним утром 3 июля 1739 года, в среду, пушечные выстрелы со стен Петропавловской крепости и валов Адмиралтейства возвестили жителям столицы о свадьбе принцессы Анны Леопольдовны с принцем Антоном. Толпы народа повалили со всех сторон по улицам города, пустым и тихим в обычное время. Старики и дети, мужчины и женщины спешили занять удобные места на всем пути от дворца до Казанского собора, где должно было совершиться бракосочетание. Процессия от Зимнего дворца шла набережной к Летнему дворцу и оттуда по Большой улице через Зеленый мост на Невскую перспективу. От Летнего дворца до церкви по обеим сторонам дороги, по которой двигалась процессия, стояла вся гвардия и полки с неумолкаемой музыкой.

По традиции свадьбы царских особ были очень церемонными, пышными, с многодневными пирами. Изо дня в день с утра до позднего вечера шли разные парадные выезды, выходы, приемы, торжественные обеды, балы и т. д. Можно себе представить положение новобрачной, которая обязана была везде присутствовать, быть у всех на виду и все делать строго по церемониалу.

Поскольку речь идет о моде первой половины XVIII века, то к вышесказанному следует добавить также неудобства тогдашнего парадного костюма, состоявшего из тесного корсажа, покрытого жесткой златотканой материей, который, как броня, заковывал талию, из огромной юбки, сшитой из плотной парчи, которая почти не гнулась, и, наконец, из обременительной прически, представлявшей собой целое архитектурное сооружение парикмахерского искусства.

Свадьба начиналась церковным обрядом, торжественность которого сочеталась со знатностью бракосочетавшихся. Венчанию предшествовало не менее торжественное обручение в доме невесты, откуда свадебный поезд церемониально отправлялся в церковь. Этот поезд состоял из бесчисленного ряда экипажей, сопровождаемых большой свитой придворных чинов и слуг. Разумеется, особенно выделялся экипаж невесты. Так, принцесса Анна Леопольдовна ехала под венец в огромной, живописно оформленной, позолоченной карете, которую везли восемь великолепных белых коней в бархатной с золотым набором сбруе, со страусовыми плюмажами на головах. Царский экипаж сопровождали камергеры и дворяне верхом, а также сорок восемь лакеев в золотых ливреях, двенадцать скороходов, двадцать четыре пажа.

Поскольку свадьба Анны Леопольдовны происходила летом, то невеста и все дамы ехали в платье-декольте с открытыми головами, сверкая на солнце многочисленными драгоценностями. Невеста была в белом парчовом платье с корсажем, унизанным бриллиантами. Ее густые волосы, спадавшие на грудь и спину, переплетались также бриллиантовыми нитками. На ее голове возвышалась небольшая великокняжеская корона, усеянная драгоценными камнями.

После бракосочетания в Казанском соборе, совершенном митрополитом Вологодским, свадебный поезд отправился во дворец на торжественный обед.

Для распоряжений на свадьбе был избран из почетных вельмож «маршал», вооруженный жезлом, и ему подчинялись шаферы. Именно маршал встречал из церкви новобрачных музыкой, вел их и усаживал под балдахином. Дамы поражали великолепием своих нарядов, в особенности принцесса Анна, на которой было платье из золотой ткани, отделанное пурпуровой бахромой. Из такой же ткани был сшит и свадебный костюм принца Антона-Ульриха.

После торжественного обеда начался бал с участием всех присутствовавших гостей: его открыл маршал, который вел невесту в первой паре. Бал продолжался несколько часов. В этот же день императрица дала в честь новобрачных ужин. Молодые, цесаревна Елизавета Петровна и семейство герцога Курляндского сидели за особым столом, а Анна Иоаннов на подходила к гостям и приветливо разговаривала с ними. Ужин отличался изысканностью и обилием яств, а также поразительной роскошью обстановки.

– Уж больно утомилась я, – говорила императрица окружающим ее лицам. – Надобно мне самой отдохнуть, да и другим дать покой. – И по воле государыни днем всеобщего отдыха был назначен четверг.

Императрица сама отвела невесту в ее комнату. При этом за Анной Иоанновной следовали герцогиня Курляндская, две придворные дамы и жены министров, уполномоченных от иностранных государей, находившихся в родстве с принцем Антоном. Войдя в уборную молодой, императрица приказала герцогине и леди Рондо раздеть принцессу. Дамы сняли с молодой тяжелый и пышный наряд и надели на нее капот из белого атласа, отделанный великолепными брюссельскими кружевами. После этого императрица поручила герцогине и леди Рондо пригласить к принцессе ее мужа, который и явился переодетый уже в домашнее платье, сопровождаемый одним только герцогом Курляндским. Когда принц вошел в уборную, императрица поцеловала его и племянницу, пожелав им счастья, и, сделав им наставление, чтобы они жили между собой дружно и мирно, весьма нежно распрощалась с ними и отправилась отдыхать в Летний дворец.

Более всех, несмотря на свою молодость, истомилась Анна Леопольдовна; для нее, нелюдимки по природе, выросшей в уединении, многочисленное общество всегда было в тягость. Теперь же такая тягость чувствовалась ею еще сильнее. Для нее невыносимо было являться при всех торжествах на первом плане, привлекать на себя любопытные взгляды всех присутствовавших и выслушивать льстивые поздравления с таким событием в ее жизни, которое она считала вечным для себя несчастьем. Но делать было нечего, приходилось веселиться поневоле или, по крайней мере, хоть показывать веселый вид.

Отдохнув один день, двор вновь принялся веселиться, и в пятницу после полудня в залах Зимнего дворца открылся придворный маскарад. Несмотря на летнюю пору, когда так легко было устроить настоящий сельский праздник, императрица желала видеть такой праздник в стенах своего дворца, и потому в длинной его галерее было устроено что-то вроде луга со столами и скамейками, покрытыми цветами. Главной же особенностью этого маскарада были четыре кадрили; каждая из них была составлена из двенадцати пар. В первой кадрили явились новобрачные. Как они, так и прочие участницы и участники в этой кадрили были одеты в домино оранжевого цвета с маленькими такого же цвета шапочками на головах, с серебряными кокардами, с небольшими воротничками из кружев, завязанными лентой, вытканной из серебра. В составе этой кадрили находились со своими супругами те иностранные министры, которые были в родстве с принцем или с принцессой.

Во главе второй кадрили была цесаревна Елизавета и принц Петр Курляндский в зеленых домино с золотыми кокардами, и все участвовавшие в этой кадрили были одеты так же, как принцесса и принц. Предводителями третьей кадрили были герцогиня Курляндская и Салтыков, родственник императрицы. Кадриль эта имела голубые домино с розовыми кокардами. Участвовавшие в четвертой кадрили, во главе которой явилась принцесса Гедвига, дочь герцога Курляндского, и его второй сын, принц Карл, были одеты в домино красного цвета с зелено-серебряными кокардами. Маскарад окончился роскошным ужином. Императрица не была замаскирована и как внимательная хозяйка прохаживалась целый вечер между гостями, обращаясь к ним то с ласковым словом, то с благосклонной шуткой.

Празднества окончились маскарадом в саду Летнего дворца и великолепным фейерверком. Для народа перед дворцом были устроены фонтаны из белого и красного вина, выставлены жареные быки и разные другие яства. Сама государыня бросала с балкона в толпу пригоршни серебряных денег.

Молодая чета поселилась на постоянное житье в одном дворце с императрицей, но на особой половине, обращенной окнами на Александровскую площадь. Сравнительно с прежним временем Анна Леопольдовна не пользовалась большой свободой. Причиной этого был, впрочем, не супруг принцессы, в глазах которой он не имел решительно никакого значения, а подозрительность императрицы и герцога. Впрочем, и сама Анна не искала никаких развлечений. Она желала прежде всего уединения, ограничивая свое общество небольшим кружком близких к ней лиц.

12 августа 1740 года Анна Леопольдовна родила сына – принца Иоанна, который и должен быть стать преемником императрицы. Бездетная Анна Иоанновна чрезвычайно обрадовалась его рождению и отпраздновала это событие торжественными молебствиями во всех городах обширной империи. Императрица сама была единственной восприемницей новорожденного от купели.

Анна Иоанновна страстно полюбила младенца, будущего императора, взяла его от родителей, поместила рядом со своими апартаментами и только жене Бирона, герцогине Курляндской, доверяла заниматься с наследником российского престола. Анне Леопольдовне, как и принцу Антону-Ульриху, пришлось терпеть разлуку с сыном, пока была жива тетка-императрица.

Регент империи

Недолго пришлось императрице Анне Иоанновне наслаждаться привязанностью к внуку: спустя два месяца после его рождения она умирает, успев манифестом от 5 октября 1740 года объявить принца Иоанна Антоновича наследником российского престола и подписать духовную.

Комната, где лежало тело усопшей государыни, наполнилась плачущими придворными. Анна Леопольдовна сидела в углу, убитая горем, а герцог Бирон тоже плакал и метался из стороны в сторону, впервые в своей жизни не зная, за что ухватиться, с чего начать. Наконец через четверть часа, когда все постепенно начали успокаиваться, приступили к чтению последней воли императрицы.

Генерал-прокурор князь Никита Трубецкой взял духовную Анны Иоанновны, переданную ему фрейлиной Юшковой, и приготовился ее читать. Содержание этой духовной было известно только Бирону и Остерману, а другие лица ничего не знали о последней воле императрицы. Князь Куракин, войдя в опочивальню, спросил Остермана:

– Кто ж после государыни будет ее преемником на престоле?

– Принц Иван Антонович! – кратко ответил ему Остерман и отвернулся.

Совершенно успокоившийся Бирон с полунасмешливым поклоном обратился к отцу нового государя, принцу Антону:

– Не угодно ли, принц, слушать последнюю волю усопшей императрицы?…

Принц молча придвинулся к группе, окружившей князя Трубецкого. Выслушав духовное завещание Анны, он и принцесса, не сказав ни слова, удалились в свои покои.

На другой день во дворце происходило собрание всех высших сановников. Им было прочитано завещание императрицы, назначавшее Бирона правителем государства до совершеннолетия нового государя, Иоанна VI. Все присягнули на верность Иоанну и поздравили Бирона с высоким саном.

Младенца Иоанна с большим торжеством перевезли в Зимний дворец. Процессию открывал эскадрон гвардии. За ним шел регент – впереди кресла, в котором несли кормилицу с ребенком на руках. Анна Леопольдовна со своей любимой фрейлиной Юлией Менгден ехала в парадной карете. По выражению английского посла Рондо, «гусарский полк, проезжая в Лондоне по Гайд-парку, возбуждает больше шума, чем эта перемена правительства». А вот прусский посланник в Петербурге Мардефельд в письме своему королю Фридриху подчеркнул: «Все умы восстановлены против узурпатора (Бирона. – А. М.), и гвардейские офицеры открыто заявляют, что будут сносить регентство только до похорон их „матушки“, а многие говорят, что лучше передать власть в руки оставшихся потомков Петра I. Все простые стоят за Елизавету». Действительно, при объявлении Бирона регентом не раздалось ни одного одобрительного приветствия со стороны гвардейских полков. Гвардия его не любила, и он знал об этом.

Сенат поднес регенту титул королевского Высочества и назначил ему 500 000 рублей годового жалованья [34]. Тот же титул получил и отец императора, принц Антон-Ульрих. Теперь в церквах при богослужении был принят такой порядок: упоминали императора, принцессу-мать, цесаревну Елизавету Петровну и регента.

Началось правление регента Бирона, ставшее продолжением того тяжелого времени, которое России уже пришлось пережить. Регент империи объявил о своих милостях: он отменил несколько смертных приговоров, уменьшил подати, смягчил судебные наказания и даже не забыл приказать о выдаче шуб часовым, «ибо в морозное время они без них претерпевают великую нужду».

Однако эти меры, разумеется, не доставили Бирону той народной признательности, на которую он, видимо, надеялся. Ведь всем было хорошо известно и памятно прошлое этого высокомерного курляндца, обязанного своим могуществом не таланту и заслугам, а исключительно личному расположению к нему Анны Иоанновны. Сколько знатных фамилий, да и вообще тех, кого он считал подозрительным, стали жертвами его тирании, сколько погибли на эшафоте и в сибирской ссылке. Своим многолетним правлением Бирон возбудил в обществе всеобщую ненависть. С понятной справедливостью В. О. Ключевский писал о нем:

«Усыпленная Тайной канцелярией и 10-летним русским безмолвием, Анна до совершеннолетия своего преемника, двухмесячного ребенка, накануне своей смерти (17 октября 1740 г.) назначила Бирона регентом с самодержавными полномочиями. Это был грубый вызов русскому чувству национальной чести, смущавший самого Бирона».

Современники придерживаются мнения, что все же герцог Эрнст Иоанн Бирон, лично преданный Анне Иоанновне, своей благодетельнице, и безотлучно находившийся при ней в продолжение двадцати двух лет, не питал к ней искреннего чувства. Он любил только власть, был всегда честолюбивым, и Анна была лишь средством в достижении корыстных целей.

Со смертью императрицы у Бирона исчезла главная опора его всесилия, звезда герцога Курляндского стала быстро гаснуть, хотя он этого не понимал. Фортуна ему уже не улыбалась: дни регентства иноземного временщика оказались очень короткими – три недели.

Бирон настолько упивался своей властью, что даже с родителями младенца Иоанна обращался как со своими подчиненными и оскорблял их при каждом случае. В своей дерзости он дошел до того, что однажды посадил отца императора, принца Антона-Ульриха, под домашний арест и в минуту запальчивости пригрозил Анне Леопольдовне, что может в любое время отправить ее семейство в Германию.

На следующий день, 8 ноября 1740 года, оскорбленная принцесса в приватном разговоре рассказала обо всем фельдмаршалу Миниху, тайному врагу Бирона. С каждым днем такое положение становилось несносным для Анны Леопольдовны. «Я хочу покинуть Россию! – сказала она в сердцах. И вместе с мужем удалиться в Германию. При Бироне мне нельзя ожидать ничего, кроме огорчений и несчастья».

Принцесса, конечно, прекрасно знала о недовольстве, которое вызывало правление Бирона в гвардии, у русской знати, во всех слоях общества. Более того, при дворе вокруг Анны Леопольдовны стали собираться недовольные режимом регента. В частности, генерал-фельдмаршал Миних давно досадовал на Бирона за то, что тот отверг его просьбу о получении достоинства генералиссимуса.

В рядах немецкой партии при императорском дворе уже не было прежнего единства.

По образному выражению В. О. Ключевского, «немцы, усевшись около русского престола, точно голодные кошки около горшка с кашей, достаточно наевшись, начали на своем сытом досуге грызть друг друга».

– Если бы Вашему Высочеству было угодно, я избавил бы вас от этого зловредного человека…

– Каким образом? – воскликнула принцесса.

Миних изложил ей свой план. С помощью надежных преображенцев, которыми он командует, он готов арестовать ночью Бирона и объявить правительницей государства ее, принцессу.

Выслушав горячую речь фельдмаршала, Анна Леопольдовна несколько минут колебалась, но потом дала согласие на арест регента.

Опытный фельдмаршал, чтобы усыпить всякое подозрение со стороны регента, поехал вечером к нему ужинать и любезно беседовал с Бироном.

7 ноября 1740 года в третьем часу ночи офицеры лейб-гвардии Преображенского полка, находившиеся в карауле на главной гауптвахте Зимнего дворца, были внезапно разбужены адъютантом фельдмаршала Миниха, подполковником Манштейном, который сообщил им, что мать малолетнего императора Иоанна Антоновича, принцесса Анна Леопольдовна, просит их явиться по важному делу.

Такое неожиданное приглашение очень удивило офицеров, но они поспешили. Адъютант провел их прямо в уборную принцессы. Анна Леопольдовна вышла к ним в сопровождении фельдмаршала Миниха. У принцессы глаза были заплаканы. Нетвердым голосом она сказала: «Господа офицеры! Я надеюсь на вас как на честных и верных людей. Не отрекитесь оказать услугу малолетнему императору и его родителям. Всем известны насильства, чинимые надо мною и над моим супругом от герцога Курляндского (т. е. Бирона). Мне нельзя, мне стыдно терпеть от него оскорбления. Я поручила фельдмаршалу арестовать его. Храбрые офицеры, повинуйтесь вашему генералу!…» Офицеры не колеблясь заявили о своей готовности исполнить приказ принцессы.

После этого Миних спустился в караульную комнату Зимнего дворца, отобрал 80 самых надежных преображенцев и отправился с ними к Летнему дворцу, в котором жил регент. Остановившись шагов за 200 от дворца Бирона, Миних послал Манштейна объявить караульным офицерам приказ Анны Леопольдовны и позвать к нему капитана и двух других офицеров. Последние немедленно явились.

– Вы меня знаете, – обратился к ним фельдмаршал, – я много раз нес жизнь свою в жертву за отечество, и вы славно следовали за мной. Теперь послужим нашему государю и уничтожим в особе регента вора, изменника, похитившего верховную власть!

Офицеры ответили, что они готовы помогать своему командиру. Тогда, по приказанию Миниха, Манштейн отправился в самый дворец Бирона. Часовые нигде не оказали ему противодействия. Пройдя несколько покоев, Манштейн вошел в большую комнату, с кроватью посередине. На кровати лежали супруги Бироны. Они так крепко спали, что не слыхали шагов Манштейна. Он подошел к кровати и крикнул им: «Проснитесь!» Бирон проснулся и сердито спросил:

– Что? Что тебе нужно здесь? Как ты смеешь?

Но увидев входивших в комнату офицеров, он понял, в чем дело, закричал от страха и полез под кровать. Его схватили, сунули ему в рот платок и понесли в стоявшую у подъезда карету [35].

Дочь регента, Гедвига-Елизавета, долго танцевавшая на рауте у кабинет-министра князя Черкасского, возвратилась домой довольно поздно и уставшая тотчас же легла в постель. Но едва она успела уснуть, как внезапно ее разбудил страшный крик из комнаты родителей. Испуганная принцесса соскочила с кровати и, накинув на себя меховую шубку, вышла на шум. Открыв дверь в спальню своего отца, она ужаснулась от увиденной сцены: на полу лежал полунагой, связанный герцог, который кричал и рвался, а солдаты запихивали ему в рот платок.

Преображенские гренадеры бесцеремонно обернули его в шинель и потащили на улицу. Супруга и принцесса, горько рыдая, хотели сопровождать герцога, но старший офицер приказал гренадерам держать их в комнате под караулом.

Утром следующего дня к ним пришел придворный чиновник и вежливо попросил у герцогини ключи от всех комодов и шкатулок, после чего их отвезли в Александро-Невскую лавру, где уже находился Бирон. В тот же день всю семью герцога Курляндского по распоряжению Анны Леопольдовны перевезли в Шлиссельбургскую крепость.

Вслед за регентом были арестованы и отправлены под караул в Зимний дворец его брат, командир Измайловского полка Густав Бирон и любимец его – кабинет-министр Бестужев-Рюмин.

В то время как адъютанты с двадцатью гренадерами решали судьбу Бирона, Анна Леопольдовна, томимая неизвестностью, ходила по пустынным залам дворца.

Фельдмаршал не замедлил утешить супругов. Он доложил принцессе об аресте Бирона и поспешил разослать гонцов ко всем министрам и сановникам с радостным известием и с приглашением на Дворцовую площадь для поздравления принцессы. Было приказано явиться на Дворцовую площадь и всем полкам. Миних не забыл послать двух верных офицеров в Москву и Ригу, чтобы взять под стражу генерал-губернаторов Карла Бирона и генерала Бисмарка, зятя регента.

Весть о падении Бирона мгновенно облетела город и вызвала всеобщий восторг. Через час площадь была заполнена войсками со знаменами и барабанным боем, придворными экипажами, простым народом. По приказу принцессы для народа выкатили несколько бочек вина. Все были очень довольны тем, что избавились от тирании и самовластия ненавистного Бирона.

Эпоха бироновщины окончилась.

Голгофа семейства Брауншвейгских

Утром 9 ноября 1740 года огромные толпы народа окружили Зимний дворец: радость была для всех. Здесь же находились все полки столицы, которым приказали сюда явиться сразу же после ареста Бирона и его ближайших помощников.

В придворной церкви после благодарственного молебствования, при пушечной стрельбе и колокольном звоне знать и армия присягнули в верности императору Иоанну Антоновичу и Анне Леопольдовне, принявшей титул великой княгини и правительницы империи. Во все концы России были посланы гонцы с этим известием. Вечером столица была иллюминирована, радостный народ плясал на улицах и площадях. «Еще не было примера, – писал в тот же день французский посланник в Петербурге маркиз де-ла Шатарди к французскому посланнику в Берлине, – чтоб в здешнем дворце собиралось столько народа, и весь этот народ обнаруживал такую неподдельную радость, как сегодня».

Ну а дальше все шло как и раньше после очередного успешного переворота: 22 ноября Анна Леопольдовна награждала его участников. Прежде всего герцог Антон-Ульрих был объявлен генералиссимусом всех Российских сухопутных и морских сил. Граф Миних, победитель временщика, был щедро награжден деньгами, деревнями и титулом «командующего генерал-фельдмаршала Российской империи». Он получил чин первого министра, Остерман стал генерал-адмиралом, князь Черкасский – великим Канцлером, а граф М. Головкин – вице-канцлером. Все участвовавшие в аресте Бирона офицеры, унтер-офицеры и солдаты были повышены в звании и щедро награждены деньгами.

Таким образом, все были довольны, кроме одного – фельдмаршала Миниха, организатора переворота. Причина неудовлетворения графа вполне понятна – надежда на получение высшего звания – генералиссимуса – и теперь не исполнилась. Когда же Миних высказал свое огорчение правительнице, то она ответила ему: «Я думаю, что достоинство „генералиссимуса“ никому столь не прилично, как отцу императора!» Фельдмаршал в ответ промолчал. На Миниха досадовал Остерман, ибо тот лишил его должности первого министра. Эта досада вскоре превратилась в ненависть, и генерал-адмирал сумел так очернить фельдмаршала в глазах Анны Леопольдовны, что Миних 7 марта 1741 года уволился в отставку. С благодарностью за службу отечеству ему дали пенсию в 150 000 рублей в год.

В первый же день своего правления Анна Леопольдовна уволила всех шутов, при этом наградив каждого хорошими подарками. С этого времени официальное звание «придворного шута» уничтожалось навсегда. Правда, впоследствии шуты появлялись при дворе, но не в шутовской одежде.

По отзывам современников, правительница России Анна Леопольдовна по своему воспитанию, характеру и привычкам не была способна к государственной деятельности. Привезенная в Россию в раннем детстве и воспитанная здесь, принцесса Анна, казалось, должна была сделаться русской. Но поскольку она все время находилась в окружении немцев, то и не мудрено, что принцесса выросла полуиностранкой, которая с трудом говорила по-русски. Именно этим объясняется, почему однажды, уже после смерти императрицы, Анна Леопольдовна, не найдя камергера Апраксина на своем месте и узнав, что он спит, отозвалась о нем: «Это русский каналья!» Как видно, бироновская школа презрения ко всему русскому отразилась и на ней.

Государственными делами правительница не занималась и все свое время проводила в общении со своими приближенными и ссорах с супругом. Пользуясь слабостями Анны Леопольдовны, министры интриговали между собой, преследуя во всех делах исключительно собственные интересы.

За короткое время своего правления Анна Леопольдовна успела издать два постановления – Устав о банкротах и Регламент о фабриках. По ее указанию было передано обратно в руки духовенства управление церковными вотчинами. При ней же Россия, втянутая в войну со Швецией летом 1741 года, ответила разгромом противника войсками под командованием генерала Ласси.

Как только Бирона отправили в крепость, начали конфисковывать его движимое и недвижимое имущество. Драгоценности, найденные в его дворце, оценивались в 14 миллионов рублей. Между прочим, там обнаружили туалетный столик из чистого золота, украшенный драгоценными камнями. Кажется странным, что при таком богатстве Бирон тем не менее имел долг до 30 000 рублей. Все его имущество в Митаве, Либаве и Виндаве было опечатано. Саксонский король Фридрих Август И, главный ленный владетель Курляндии, заступился за Бирона и просил Миниха освободить своего вассала. Фельдмаршал писал в ответе королю: «Обманы и несправедливости Бирона были столь велики, что его нельзя освободить без наказания; ежедневно открываются новые его преступления. Король ничего от этого не потеряет; дружба и высокое уважение великой княгини-регентши к Фридриху-Августу II глубоко вкоренены; союзная система дрезденского и петербургского дворов остается тою же; Бирон не может вновь вступить во владение герцогством курляндским, так как он есть государственный преступник; поэтому король представит важное доказательство своего расположения русскому двору, если пожелает дать свое согласие на избрание нового герцога в лице принца Брауншвейгского». Следствие особой комиссии по делу бывшего регента продолжалось около шести месяцев и к лету 1741 года завершилось. Сенат приговорил Бирона за разные «безбожные и зло-вымышленные» преступления к смертной казни четвертованием. Правительница заменила ему казнь на вечную ссылку в сибирский городок Пелым Тобольской губернии. В мае приговор был обнародован и три воскресенья подряд его читали народу в церквах. Место ссылки бывшего временщика России Анна Леопольдовна выбрала по совету кабинет-министра князя Черкасского, долгое время занимавшего должность сибирского губернатора.

Для сопровождения Бирона и надзора в Пелыме были назначены лейб-гвардии Измайловского полка капитан-поручики Викентьев и Дурново и двенадцать человек солдат от разных полков. В инструкции, данной из кабинета конвойным офицером, приказывалось содержать герцога и его семейство «под крепким и осторожным караулом неисходно и всегдашнее смотрение иметь, чтоб никто из них никаким образом уйти не мог, и в тамошнюю их бытность никого к ним не допускать, бумаги и чернил не давать». На содержание герцога с фамилией велено было отпускать «из сибирских доходов» по пятнадцати рублей в сутки, или 5475 рублей в год. Для услуг вместе со ссыльными были отправлены два лакея: Александр Кубанцев и сибиряк Илья Степанов, две женщины: «девка арабка Софья и девка турчанка Екатерина», и два повара. На содержание всех их положено выдавать «особливо» по сто рублей в год. Так как Бирон и его дети были лютеранского вероисповедания, то правительница приказала послать в Пелым пастора, назначив ему полтораста рублей жалованья.

Выехав 13 июня 1741 года из столицы, Бирон с семьей и охраной прибыл к месту проживания лишь в начале ноября. Сибирь дождалась этого счастливца «обстоятельств», баловня фортуны, которому суждено было быть двадцать два дня регентом империи и двадцать два года – ссыльным. Он, говорят современники, придавал особое значение цифре 2 в своей жизни. Имя Бирона легло кровавым пятном на страницы русской истории, и 22-летняя ссылка, разумеется, вряд ли могла служить ему справедливым возмездием.

Внезапный переход от былого могущества к ничтожеству и забвению сильно подорвал здоровье Бирона: он стал мрачным, задумчивым, впал в уныние и вскоре заболел.

В начале следующего, 1742 года до сибирской глуши дошла весть об аресте малолетнего императора и его родителей и о восшествии на престол дочери Петра Великого – Елизаветы. Новость оживила Бирона. И действительно, уже 22 января в Пелым прискакал сенатский курьер с императорским указом о возвращении герцогу свободы.

Пример иронии судьбы двух бывших фаворитов. Когда Бирон со своим семейством возвращался из Пелыма, на столбовой дороге, неподалеку от Казани, он встретил ссыльного фельдмаршала Миниха, бесстрашного солдата, знатока военного дела, направлявшегося в то же место, в тот же дом, кстати, построенный по собственным чертежам Миниха. Именно в этом доме главный герой легкого дворцового переворота должен был находиться двадцать лет. Оба опальных фаворита пристально посмотрели друг на друга и разъехались, не выдав ни единым движением волновавших их чувств. Бирон намеревался ехать в Курляндию, но внезапно по дороге получил новый указ Елизаветы Петровны – ему предписывалось безвыездно жить в Ярославле. Туда он и прибыл 26 марта 1742 года. Бывший временщик России прожил в Ярославле до конца царствования Елизаветы Петровны. Полную свободу Эрнст Иоанн Бирон получил от Петра III. Когда герцог предстал впервые перед императором, то бросился к его ногам, благодарил за дарованную свободу и просил впредь не оставить его своими милостями. Любопытный момент: однажды при императорском дворе, на одном из приемов встретились Бирон и Миних. Петр III, обращаясь к ним, сказал: «А, вот два старых добрых друга – они должны чокнуться». Он приказал подать вина, сам налил и подал каждому бокал. В этот момент в комнату вошел один из сановников и что-то тихо сказал монарху на ухо. Петр III вышел и долго не возвращался. Едва император удалился, Бирон и Миних окинули друг друга строгим взглядом сохранившейся мести и одним движением оба поставили бокалы на стол, повернувшись спиной друг к другу. Император возвратился и, к счастью, забыл о своем желании примирить бывших соперников.

В декабре 1772 года Эрнст Иоганн Бирон скончался на восемьдесят втором году жизни.

Правление Анны Леопольдовны, сначала сочувственно принятое народом и высшим обществом, вскоре, однако, стало вызывать общее осуждение, так как во главе всех дел и при дворе по-прежнему оставались исключительно немцы. Самыми влиятельными лицами при Анне были Остерман, Левенвольд, фрейлина Менгден, саксонский посланник Линар и принц Антон-Ульрих. В обществе заговорили о том, что русский престол должно занимать лицо русского происхождения, имеющее на него больше законных прав, чем Иоанн VI. При этом все имели в виду царевну Елизавету Петровну.

Действительно, Иоанн имел на престол очень мало прав. Он был сыном принца Брауншвейгского Антона-Ульриха и Анны Леопольдовны. Последняя была дочерью герцога Мекленбургского Карла-Леопольда и Екатерины Иоанновны, дочери царя Иоанна V, брата Петра Великого. Следовательно, Иоанн VI приходился только внуком царю Иоанну V. А между тем была жива дочь Петра Великого, Елизавета Петровна, которая оставалась как-то в тени во все царствования, следовавшие после кончины ее отца.

Императрица Екатерина I, мать Елизаветы Петровны, после смерти Петра I принялась активно искать для своей младшей дочери достойного жениха. Список претендентов был весьма убедительным – от французского короля Людовика XV с до северогерманских принцев. Однако последовавшая в 1727 году смерть императрицы резко изменила ситуацию. Вообще, после кончины августейших родителей положение цесаревны Елизаветы Петровны чувствительно ухудшилось и долгое время оставалось весьма неопределенным, особенно в период царствования Анны Иоанновны и правления Анны Леопольдовны. Вначале временщики хотели обвенчать ее с несовершеннолетним Петром II, затем речь шла о возможных женихах из числа иностранных принцев. Миних и Остерман, приближенные Анны Леопольдовны, понимали, насколько опасна для них Елизавета Петровна, имевшая законное право на престол. Но у дочери великого преобразователя было еще одно преимущество: русские люди желали освободиться от засилия иностранцев. Кстати, влиятельный французский посол Шетарди в интересах своего правительства также желал видеть на русском троне Елизавету Петровну.

На фоне всех добродетелей Елизаветы Петровны особенно заметно выделялись недостатки Анны Леопольдовны. Среди прочих дурных качеств характера правительницы было замечено одно: не слушать советов опытных государственных мужей. За короткое время она сумела быстро восстановить против себя не только русских, но и иностранцев. В этих условиях и гвардия, и придворная знать, все, недовольные Анной Леопольдовной, группировались вокруг Елизаветы Петровны. Недовольство «немецким засильем» росло. Народ и гвардия, любившие дочь первого российского императора, теперь обращали свои взоры к ней, надеясь, что с ее воцарением на престоле в России наступят лучшие времена.

Вечером 23 ноября 1741 года цесаревна Елизавета отправилась в Зимний дворец в гости к правительнице Анне Леопольдовне. Там был куртаг [36]. Гости уселись за карточные столы, к ним присоединилась и цесаревна. Спустя некоторое время находившаяся здесь же правительница пригласила Елизавету в другую комнату. Там она сказала ей, что только что получила письмо из Бреславля с предупреждением о подготовке цесаревной со своим лейб-медиком Лестоком и при содействии французского посланника дворцового переворота, что ей советуют немедленно арестовать Лестока. Однако Елизавета Петровна изобразила большое удивление по этому поводу и убедила наивную правительницу в том, что она никогда не нарушит клятвы верности, данной Иоанну VI Антоновичу. Цесаревна и правительница расстались при взаимных уверениях любви и преданности.

Елизавета Петровна действительно намеревалась взять власть в свои руки, пользуясь слабостью правительницы Анны Леопольдовны и своей растущей популярностью, особенно в гвардии. Утром 24 ноября к цесаревне пришел придворный лейб-медик Лесток [37] и поддержал ее в ее намерениях. Он принес и показал Елизавете два рисунка на карточке, сделанных карандашом: с одной стороны была нарисована цесаревна в императорской короне, с другой – в монашеской одежде, и виселица, готовая для всех ее приверженцев. «Выбирайте любое! – сказал он ей. – Кем лучше? Императрицею или монахинею?» Кроме того, Лесток сообщил, что 18 декабря Анна Леопольдовна объявит себя самодержицей, на чем усиленно настаивали вице-канцлер граф Головкин и другие сановники из ее ближайшего окружения. Елизавета решилась и упредила действия Анны Леопольдовны.

Перед решающей схваткой дочь Петра I долго и горячо молилась Богу и дала обет в случае успеха дела в свое правление не подписывать смертных приговоров.

В ночь с 24 на 25 ноября 1741 года Елизавета Петровна с гренадерской ротой Преображенского полка произвела новый дворцовый переворот.

…Около 12 часов ночи к казармам Преображенского полка подъехала в санях молодая женщина с четырьмя мужчинами: один заменял кучера, двое стояли на запятках, а один сидел рядом с ней. Около саней бежали семь гренадеров. Пробегая мимо казарменных помещений, они стучали в двери и окна, вызывая своих полковых товарищей именем цесаревны. Заспанные солдаты, одевшись наскоро, выбегали с заряженными ружьями на улицу и окружали сани, медленно двигавшиеся вдоль Преображенских казарм.

Вскоре около саней образовалась толпа человек в 300, они вместе с цесаревной пришли на полковой двор. Здесь при слабом свете нескольких фонарей и звездного неба Елизавета предстала перед гренадерами в кирасе поверх платья, но без шлема и с крестом в руке. Обращаясь к ним, она сказала:

– Ребята! Вы знаете, чья я дочь! Клянусь умереть за вас; клянетесь ли вы умереть за меня? – И после единого утвердительного ответа «преторианцев» новая Паллада повела их в Зимний дворец.

Так как заговор в пользу цесаревны составлялся давно и поскольку и офицеры, и солдаты уже знали, в чем дело, то никаких особых объяснений теперь не требовалось. Елизавета села опять в сани, а гренадеры побежали за ней. На пути число их уменьшилось, так как по нескольку человек, отделяемых от отряда, отправлялись в разные стороны для того, чтобы арестовать сановников, считавшихся наиболее преданными правительнице. С уменьшившимися вследствие этого силами подъехала Елизавета Петровна на угол Невской перспективы и Адмиралтейской площади, перед ней возник в ночном мраке Зимний дворец. Ни одного огонька не светилось уже в его окнах, видно было, что обитатели дворца давно погрузились в глубокий сон. Наступил решительный момент: у Елизаветы захватило дух, она чувствовала, что у нее ненадолго хватит отваги, возбужденной в ней ее сторонниками.

– Не наделать бы шуму санями и лошадьми, – проговорил один гренадер, – вишь ведь, как визжат полозья, да и лошади-то, чего доброго, как назло примутся фыркать. Вылезай-ка лучше, матушка, из саней, да пойдем все пешком, – добавил он, обращаясь к Елизавете, за санями которой следовали еще трое саней, взятых на всякий случай с полкового Преображенского двора.

Елизавета смешалась с солдатами и направилась с ними пешком к Зимнему дворцу. Но тотчас же выяснилось, что небольшие и робкие шаги женщины отставали от размашистых шагов рослых солдат.

– Вишь, как она отстает от нас. Подхватывай ее, ребята, на руки! – крикнул тот же молодец, и цесаревна не успела опомниться, как уже очутилась на руках своих спутников, которые бегом принесли ее к дворцовой караульне.

Когда туда вошла Елизавета со своими главными пособниками, весь караул спал вповалку. Очнувшийся прежде всех барабанщик, видя что-то необыкновенное, кинулся было к барабану, но, прежде чем успел ударить тревогу, Лесток кинжалом распорол на барабане кожу и сделал то же самое на других, бывших в караульне барабанах. Четверо караульных офицеров попытались было оказать сопротивление, но их притиснули к стене, обезоружили, втолкнув в соседний с караульней чулан, заперли там, приставив часовых.

По задней дворцовой лестнице, освещаемой одной только сальной свечкой, захваченной в караульне, поднималась Елизавета, сопровождаемая гренадерами. Стоявшие в разных местах дворца часовые, озадаченные неожиданным появлением цесаревны глубокой ночью, не знали, что им делать, и молча сходили со своих постов, которые занимали елизаветинские гренадеры. Пришедшие с Елизаветой солдаты уже сторожили все дворцовые выходы. Без всякой тревоги и шума она смогла пройти только одну комнату, отделявшую ее от спальни Анны Леопольдовны. В страшном волнении Елизавета опустилась в кресло, чтобы собраться с силами: ноги ее подкашивались, руки дрожали, голос замирал. Осторожным шепотом ободряли ее Лесток и Воронцов. Цесаревна встала с кресла и медленным шагом, затаив дыхание, начала подходить к спальне правительницы.

С сильным биением сердца и с лихорадочной дрожью во всем теле она прикоснулась к ручке дверного замка, нерешительно нажала ее, и дверь в спальню тихо приотворилась. При свете ночной лампы Елизавета увидела спящую на софе Юлиану Менгден, фрейлину правительницы. Цесаревна остановилась в нерешительности, но Лесток слегка подтолкнул ее, и она очутилась в спальне. На цыпочках подкралась она к правительнице и неслышным движением распахнула задернутый над постелью шелковый полог.

– Пора вставать, сестрица! – проговорила Елизавета насмешливо-ласковым голосом, наклонившись над Анной Леопольдовной.

Правительница вздрогнула и, не понимая, что вокруг нее происходит, быстро вскочила в постели.

Перед ней стояла Елизавета, одетая в бархат, с голубой лентой через плечо и с Андреевской звездой на груди, которые она, как нецарствующая особа, не имела права носить.

Не успела Анна Леопольдовна вымолвить ни одного слова, как увидела выглядывающие из-за дверей соседней комнаты суровые лица гренадеров, услышала тяжелый топот и скрип их сапог, стук об пол ружейных прикладов и бряцанье оружия.

– Я пропала! – воскликнула она, закрыв в отчаянии лицо руками.

– Умоляю вас, – проговорила Анна, задыхаясь и опускаясь на оба колена перед Елизаветой, – не делать никакого зла Юлиане и пощадить моих детей!…

– Никому никакого зла я не сделаю, – равнодушно отвечала Елизавета, – только одевайтесь поскорее, потому что здесь хозяйка я, а не вы… Да и ты, сударушка моя, поторапливайся поживее, – шутливо добавила она.

Группа гренадеров ввалилась в спальню правительницы, и в присутствии этих нежданных ночных посетителей молодые женщины начали одеваться. Елизавета поторапливала их.

Окруженная со всех сторон гренадерами выходила из своей спальни бывшая правительница. Позади с поникшей головой шел принц Антон, за ним мамки несли их детей, около которых была Юлиана. Торжествующая Елизавета проходила через ярко освещенные залы, так как хозяйничавшие там солдаты зажгли свечки во всех люстрах. Разбуженная начавшимся во дворце шумом прислуга сбегалась со всех сторон и, оторопелая, смотрела с изумлением, как солдаты уводили правительницу и ее семейство.

Известный русский историограф А. Г. Брикнер полагал, что недальновидность Анны Леопольдовны объяснялась тем обстоятельством, что опасность для себя она ощущала не со стороны Елизаветы, а со стороны находившегося тогда в Голштинии внука Петра Великого, сына Анны Петровны – Петра Федоровича. Брауншвейгцы не имели никакой поддержки в русском обществе, поэтому Елизавета без труда опрокинула престол Иоанна VI Антоновича. Как отмечал В. О. Ключевский, «так удачной ночной феерией разогнан был курляндско-брауншвейгский табор, собравшийся на берегах Невы дотрепывать верховную власть, завещанную Петром Великим своей империи».

С этого времени прекратилась линия потомков Иоанна Алексеевича, и на российский престол вступила Елизавета, законная наследница Петра Великого. Наступило время ее царствования.

Дальнейшие события в России показали, что брауншвейгского наследника Иоанна VI и его родителей ожидала несчастная судьба до их последних дней.

Первоначально Елизавета Петровна предполагала отпустить беспрепятственно за границу Антона-Ульриха с женой и детьми. В манифесте от 28 ноября 1741 года читаем: «И хотя она, принцесса Анна, и сын ея принц Иоанн, и их дочь принцесса Екатерина ни малейшей претензии и права к наследию Всероссийского престола ни по чему не имеют; но однако в рассуждении их, принцессы и принца Ульриха Брауншвейгского, к императору Петру Второму по матерям свойства, и из особой нашей природной к ним императорской милости, не хотя никаких им причинить огорчений, а надлежащею им честию и с достойным удовольствием, предав все их вышеизъясненные к нам разные предосудительные поступки крайнему забвению, всех их в их отечество всемилостивейше отправить повелели».

Под охраной большого конвоя во главе с генералом Салтыковым Брауншвейгское семейство 12 декабря 1741 года было отправлено из Петербурга в Ригу, где в ожидании новых распоряжений правительства находилось целый год. Здесь Анна Леопольдовна родила двух дочерей, которые появились на свет Божий уже арестантками.

Известно, что прусский король Фридрих II и австрийская императрица Мария-Терезия, родственники герцога Антона-Ульриха, просили Елизавету о его освобождении. Русская императрица, отпуская герцога, не соглашалась отпустить его супругу Анну, а герцог не хотел покидать Россию без нее. Фридрих II и Мария-Терезия, судя по некоторым источникам, получив в ответ на свои просьбы отказ, поручили австрийскому посланнику в Петербурге маркизу Ботте попытаться организовать свержение Елизаветы. Заговор раскрыли, и это заставило самодержицу не только изменить первоначальное намерение, но и усилить строгости против именитых узников. Через год их всех тайно вывозят в Раненбург, Липецкой губернии. Летом 1744 года семейство Брауншвейгское отправляют в Соловецкий монастырь, а оттуда на север, в Холмогоры, Архангельской губернии. Здесь принцесса Анна Леопольдовна и принц Антон-Ульрих и нашли свой последний приют.

Семейство Анны Леопольдовны, прибывшее в Холмогоры без первенца Иоанна, жило в бывшем архиерейском доме, ставшем для него тюрьмой: здесь оно томилось почти четыре десятилетия. Большой двор каменного дома был обнесен высокой оградой, вокруг которой днем и ночью ходили часовые. Арестанты никого не видели, кроме обслуживавших их солдат, к ним даже врача допускали только с личного разрешения губернатора. Местные жители догадывались, что в архиерейском доме живут какие-то «важные арестанты», но какие именно, никто не знал. Единственным развлечением для заключенных было чтение церковных книг, игра в карты и шашки, да катание в шлюпке по пруду, находившемуся в ограде, перед домом. На содержание семейства ежегодно отпускалось 10-15 тысяч рублей по усмотрению архангельского губернатора.

Шло время. Один серый день сменялся другим. В марте 1745 года бывшая правительница родила сына Петра, а через год появился третий сын – Алексей. Анна Леопольдовна, у которой после переворота стало резко ухудшаться здоровье, не перенесла рождения последнего ребенка и 7 марта 1746 года, в возрасте двадцати восьми лет, умерла от горячки. Ссыльный супруг остался один с четырьмя детьми. По воспоминаниям Екатерины II, императрица Елизавета Петровна очень плакала, когда получила известие о смерти Анны Брауншвейгской, скончавшейся так рано. Она приказала, чтобы ее тело привезли в Петербург для торжественных похорон. Принцессу Анну похоронили в Александро-Невской лавре, между ее бабкой, царицей Прасковьей Федоровной, и ее матерью, принцессой Мекленбургской.

Права была юная принцесса Анна Леопольдовна, когда упорно говорила о своем нежелании выходить замуж за наследника престола принца Антона-Ульриха. Несчастья Анны Леопольдовны как бы по наследству перешли ко всей ее семье.

Ее супруг, принц Антон-Ульрих, терпеливо перенося участь безвинного арестанта, прожил в Холмогорах тридцать лет, до самой старости, убивая бесконечные дни вечной ссылки прогулками с детьми по саду.

Когда в 1762 году российский трон заняла Екатерина II, она предложила ссыльному принцу свободу – выехать из России, но при одном условии – только без детей. Антон-Ульрих отказался, так как в ссылке ослеп, а без детей старику и свобода не казалась таковой. Так и умер он в Холмогорах.

После смерти Антона-Ульриха дети Анны Леопольдовны – два принца (Петр и Алексей) и две принцессы (Екатерина II Елизавета), долго еще оставались в Холмогорах арестантами. Привезенные туда младенцами, они выросли в неволе и, кроме охранявших их солдат, никого не видели, ничего не знали.

В 1780 году родная сестра несчастного принца Антона-Ульриха, вдовствующая датская королева Юлиана-Мария исходатайствовала у российской императрицы свободу своим племянникам и племянницам. Эта свобода была для детей Анны Леопольдовны и Антона-Ульриха запоздалой и жестокой, фактически она была продолжением плена, поскольку они были совершенно не приспособлены к самостоятельной жизни в условиях свободы. Их отправили в небольшой приморский город Горсенс в Ютландии. Императрица Екатерина II назначила для содержания пленников поневоле 32 000 рублей в год, и вся эта сумма полностью выделялась российской казной вплоть до смерти последней принцессы Екатерины в 1807 году. На деньги Петербургского двора в этом городе были куплены два самых лучших дома и перестроены в одно здание для родственников королевской фамилии. Деньги, выдаваемые Россией, вручались не прямо в руки пленников, а через датское правительство их гоф-интенданту. Последний был обязан ежегодно представлять обстоятельный отчет об использованных суммах. Более того, за содержанием своих родственников наблюдала сама вдовствующая королева Юлиана-Мария, а после ее смерти эта обязанность перешла к сыну, наследному принцу Фридриху.

Что же касается личной жизни особ королевской фамилии, то у них оставалась приличная сумма, и они ежегодно жертвовали около 300 риксдалеров [38] на городское духовенство, на школы, на бедных, на милостыни и т. п. В частности, принцессы Елизавета и Екатерина ежегодно дарили принадлежности своего туалета и покупали себе новые. Кроме того, они давали обеды и вечера, принимая местных друзей. Очевидцы того времени засвидетельствовали, что, несмотря на свой печальный жребий, принцы и принцессы были дружелюбными в обращении с окружающими их людьми.

Еще более трагичной оказалась судьба Иоанна VI, провозглашенного императором в двухмесячном возрасте. На торжествах царского двора малютку выносили на подушке, покрытой порфирой, вельможи и все государственные чины лобызали его ножку, ребенка показывали гвардии и народу в окно под громкое «ура!». И вдруг годом позже ребенок-император превратился в арестанта, причем строго скрываемого от внешнего мира.

Сохранилось предание, что знаменитый математик Эйлер вместе с другими академиками по указанию Анны Иоанновны составил гороскоп для новорожденного принца Иоанна Антоновича. Заключение, сделанное учеными, настолько будто бы ужаснуло их, что они решили представить другой гороскоп, предсказывавший наследнику прекрасное будущее. Однако таким обманом нельзя было изменить трагический финал самого юного императора в российской истории: его царствование продолжалось всего один год и шестнадцать дней, а затем последовали почти двадцать три года тюремного заключения, когда он был лишен не только свободы и власти, но и собственного имени.

Из Раненбурга Иоанн в строгой тайне был отправлен отдельно от родителей тоже в Холмогоры, но они об этом, естественно, не знали. Его мать, принцесса Анна Леопольдовна, последний раз видела сына в Раненбурге и тосковала по нему до последнего вздоха. В своем строжайшем заточении бывший император видел только одного человека – заходившего к нему надсмотрщика. Когда по России стали распространяться слухи о предполагаемом местопребывании свергнутого юного монарха, его секретно заключили в 1756 году в государеву тюрьму – Шлиссельбургскую крепость.

Здесь он содержался в особой строгости: даже комендант крепости не знал имени этого узника, «безымянного колодника».

Здесь, в Шлиссельбургской крепости, главной государевой тюрьме, без надежды на освобождение, с тоской по свободе, десятками лет томились люди, опасные для власти. В истории этой тюрьмы не было случая удачного побега. Одной из первых узниц русской Бастилии была дочь царя Алексея Михайловича и сестра Петра I царевна Мария Алексеевна. Там она оказалась в наказание за тайные связи с опальным царевичем Алексеем и его матерью Евдокией Лопухиной. В 1723 году сестра первого российского императора умерла в тюрьме. Был здесь в ожидании суда и временщик Бирон, лично познакомившийся с каменными палатами, куда сам отправлял своих недругов.

Глава VI. Случайный гость с державным скипетром

О тени прошлого,

Как властны вы над нами!

В. Брюсов

Брачные союзы Дома Романовых

Елизаветино время

С прекращением мужской линии Романовых и вступлением на российский престол младшей дочери Петра I, казалось бы, нет основания говорить о дальнейшем развитии династических связей императорского дома с правящими фамилиями Германии. Однако в действительности именно в царствование Елизаветы Петровны происходит расширение этих связей. Речь идет прежде всего о сыне герцога Голштинского, племяннике российской императрицы, которого она пригласила в Россию и объявила своим наследником. Более того, по воле той же Елизаветы Петровны невестой и позже супругой будущего русского царя становится немецкая принцесса Софья-Августа-Фредерика, с деятельностью которой связана целая эпоха в истории России.

Но все по порядку.

К утру 25 ноября 1741 года был подготовлен и опубликован манифест о восшествии Елизаветы Петровны на престол. В нем новая императрица извещала верноподданных, что «соизволила восприятъ отеческий престол» по всеподданнейшей и единогласной просьбе всех как духовных, так и светских чинов и особенно лейб-гвардии. Спустя два дня был издан еще один манифест. В нем назывались причины, побудившие дочь Петра I принять бразды правления, а также разъяснялся порядок престолонаследия, определенный завещанием императрицы Екатерины I. В восьмом пункте завещания говорилось, что в случае отсутствия детей у Петра II престол должен перейти к цесаревне Анне Петровне и ее потомству, а затем к цесаревне Елизавете. Здесь же подчеркивалось, что «никто не принадлежащий к православному исповеданию или имеющий другую корону не может быть наследником». Дворцовый переворот Елизаветы Петровны имел одну важную отличительную особенность: русская гвардия осуществляла его, руководствуясь прежде всего патриотическими чувствами, осознанием своего долга перед Отечеством.

Провозглашение Елизаветы Петровны императрицей вызвало в России во всех социальных слоях общества всеобщую радость. Русские люди надеялись, что она будет управлять державой по заветам своего отца-реформатора. Мысль о преемственности наследия преобразователя А. П. Сумароков выразил следующими словами:

О матерь своего народа!

Тебя произвела природа

Дела Петровы окончать!

В проповедях дворцовый переворот 25 ноября изображался как гражданский и религиозный подвиг лично Елизаветы Петровны, а оды М. В. Ломоносова и А. П. Сумарокова пропагандировали концепцию «возрождения России ото сна».

Елизавета Петровна одновременно с обнародованием манифеста отметила наградами и повышениями по службе преданных ей людей – участников дворцового переворота под русским знаменем. Медик Лесток, наиболее способствовавший организации переворота, стал действительным тайным советником, первым придворным медиком и директором Медицинской коллегии, которая подчинялась только императрице. Елизавета Петровна пожаловала ему личный портрет, осыпанный бриллиантами, а также деньги. Другие наиболее активные участники события 25 ноября 1741 года получили государственные должности и генеральские чины. Князь А. М. Черкасский был назначен канцлером, А. П. Бестужев-Рюмин – вице-канцлером, князь В. Долгоруков – президентом Военной коллегии. Хотя Алексей Разумовский не был непосредственным участником переворота, он стал поручиком лейб-гвардии с чином генерал-поручика и одновременно с братьями А. И. и П. И. Шуваловыми и М. И. Воронцовым был пожалован в действительные камергеры. Кроме того, сторонники Елизаветы Петровны были щедро награждены землей и крепостными крестьянами.

Императрицей были специально вознаграждены гвардия и полки Петербурга. Гренадерскую роту Преображенского полка Елизавета Петровна отметила особо: она стала называться лейб-компанией, все унтер-офицеры, капралы и рядовые стали потомственными дворянами, их имена внесли в дворянскую книгу, офицеров приравняли к генеральским чинам. Сама императрица согласилась быть капитаном этой роты. В именном указе, изданном в последний день счастливого для Елизаветы Петровны 1741 года, говорилось: «Понеже во время вступления нашего на всероссийский родительский наш престол полки нашей лейб-гвардии, а особливо гренадерская рота Преображенского полка, нам ревностную свою верность так показали, что мы оною их службою, помогающую нам всемогущему господу богу, желаемый от всего государства нашего успех в восприятии престола безо всяких дальностей и не учиня никакого кровопролития получили; и яко же мы в том благодарны есть господу богу, подателю всех благ, за неизреченную его милость к нам и всему государству нашему, так, имея во всемилостивейшем нашем рассуждении и верную службу вышеописанных, не можем остаться, особливой нашей императорской милости к ним».

30 ноября 1741 года состоялось первое торжество в новое царствование – отмечался орденский праздник Андрея Первозванного. После службы в придворной церкви Елизавета Петровна пожаловала кавалерскую ленту троим генерал-аншефам – Румянцеву, Чернышеву и Левашеву, действительному тайному советнику Бестужеву-Рюмину, а генералу Ушакову, графу Головину и князю Куракину, уже имевшим этот орден, – золотые цепи к нему.

Сенат получил императорские указы о предоставлении свободы пострадавшим в царствование Анны Иоанновны, и многие опальные вернулись из ссылки. Уже 4 декабря 1741 года были, например, восстановлены в прежних чинах князья Василий и Михайло Долгорукие. 8 января 1742 года дети казненного Волынского получили все конфискованное имущество отца. Возвратился из далекой сибирской ссылки и бывший до 1731 года первым лицом при дворе цесаревны Елизаветы Петровны сержант Семеновского полка Алексей Шубин, сын бедного владимирского помещика. Однажды неосторожно высказавшись об императрице Анне Иоанновне, он был схвачен и после наказания кнутом и вырезания языка сослан на Камчатку.

В 1745 году императрица Елизавета Петровна возвратила из сибирской ссылки ту, у которой когда-то сама целовала руку как у своей будущей государыни. Речь идет о бывшей невесте императора Петра II княгине Екатерине Долгорукой. Только один раз в жизни эта гордая и независимая женщина снизошла до просьбы: из березовского заключения она просила Анну Иоанновну, чтобы ей разрешили выйти замуж хотя бы за солдата. Возвращенная княжна вышла замуж за А. Брюса.

Между тем в Петропавловской крепости, где находились арестованные генерал-фельдмаршал граф Миних, министры правительства Анны Иоанновны графы Остерман и Головкин, обер-гофмаршал граф Левенвольд, президент Коммерц-коллегии барон Менгден (брат фрейлины Анны Леопольдовны Юлианы Менгден), действительный статский советник Тимирязев и секретарь Кабинета министров Яковлев, работала особая комиссия во главе с генерал-прокурором князем Никитой Трубецким для выявления вины каждого.

По определению Сената их приговорили к смертной казни. «17 января утром по всем петербургским улицам, – пишет С. М. Соловьев, — раздавался барабанный бой: народу объявили, что на следующий день в 10 часов утра будет совершена публичная казнь над врагами императрицы и нарушителями государственного порядка. 18 числа с раннего утра толпа уже начала собираться на Васильевском острове, на площади перед зданием коллегий».

После того как часы пробили десять, на Сенатской площади, где стояло шесть тысяч гвардии и множество народа, появились осужденные. Впереди всех на простых санях везли больного ногами Остермана. За ним шли Миних, Головкин, Менгден, Левенвольд и Тимирязев.

Четыре солдата подняли Остермана и внесли на эшафот, посадив его там на стул. Сенатский секретарь зачитал приговор бывшему адмиралу, в котором тот обвинялся в сокрытии духовного завещания Екатерины I, в составлении проектов против Елизаветы и в пользу принцессы Анны Леопольдовны, а также в других государственных преступлениях. Свое несчастье Остерман перенес с твердостью, его лицо, обросшее бородой, было спокойно. Он слушал обвинения с непокрытой головой.

Наконец секретарь, зачитав пять листов приговора, объявил решение Сената: виновного колесовать. На эшафоте лежали две плахи и топор. Солдаты, сняв графа с носилок, положили его голову на плаху, лицом вниз. Палач расстегнул осужденному воротник рубашки и обнажил шею. В этот момент секретарь Сената подошел к Остерману и зачитал другую бумагу: «Бог и государыня даруют тебе жизнь». Императрица заменила ему казнь на вечное заточение в Березов. После этого гвардейцы вновь подняли больного графа и снесли вниз, посадив в сани. Сохраняя спокойствие, осужденный Остерман попросил свои парик и колпак и надел их.

Фельдмаршал Миних, одетый в серое платье, поверх которого был красный плащ, спокойно взошел на место, где объявляли приговор. Решение Сената четвертовать бывшего президента Военной коллегии Елизавета Петровна заменила вечной ссылкой. И Миних слушал секретаря с полным хладнокровием. Приговоренные к отсечению головы графы Левенвольд, Головкин, барон Менгден также были помилованы императрицей с заменой казни ссылкой. Уже на следующий день осужденные были отправлены в Сибирь. Супруги Остермана, Миниха и Головкина последовали за своими мужьями.

Свою долгожданную победу Елизавета Петровна отметила торжественной коронацией в Москве.

По решению Сената ее подготовкой руководили граф Семен Салтыков и архиепископ Новгородский Амвросий Юшкевич. В связи с предстоявшей торжественной коронацией в Первопрестольной одно из распоряжений императрицы относилось к кавалергардам. В ее указе от 31 декабря 1741 года говорилось: «Божиею Милостию Мы Елисавета Первая, Императрица и Самодержица Всероссийская, и прочая, и прочая… А гренадерскую роту Преображенского полка жалуем: определяем ей имя – Лейб-Компания, в которой капитанское место Мы, Наше Императорское Величество, соизволяем сами содержать и оною командовать, а в каком числе, каких чинов оная Наша Лейб-Компания состоять имеет, и, какие ранги обер- и унтер-офицерам и рядовым Мы Всемилостивейше пожаловали, то следует при сем…» Когда лейб-компания впервые явилась на парад в новой форме, то она оказалась не чем иным, как восстановлением формы, учрежденной императором Петром I для обер- и унтер-офицеров гвардии. Лейб-компания утверждалась как придворная стража.

В состав лейб-компании вместе с А. Г. Разумовским, М. Л. Воронцовым и двумя братьями Шуваловыми (Александром и Петром) вошли 381 человек. Сама лейб-компания состояла из двух групп, а именно: 1) бывших «при благополучном восшествии Ея Императорского Величества на всероссийский Императорский, наследний престол» и 2) не бывших при этом событии. Разумеется, «бытность» имела исключительное значение для 68 кавалергардов и особенно была замета при наложении на них уголовных наказаний и при увольнении в отставку.

Из Санкт-Петербурга Елизавета Петровна со своим двором выехали 23 февраля 1742 года и 26 февраля остановилась в селе Всехсвятском, в семи верстах от Москвы.

28 февраля 1742 года жители Москвы услышали девять пушечных выстрелов, сопровождаемых колокольным звоном. Это был сигнал о том, что приближается церемониальный поезд императрицы. У Тверских триумфальных ворот Елизавету Петровну встретили и поздравили с благополучным прибытием московский вице-губернатор, руководители комиссий, другие официальные лица. От Тверских ворот до Успенского собора шпалерами стояли войска, улицы в центре города были запружены народом.

Впереди торжественного шествия ехали в два ряда двадцать четыре гренадера. За ними следовали кареты знатных персон, далее верхом тридцать дворян также по два в ряд. Знаменитую лейб-гвардию возглавлял поручик Александр Шувалов. За гвардией ехал верхом А. П. Сумароков, как раз перед императорской каретой, которую сопровождали князь Куракин и поручик Воронцов. С обеих сторон кареты шли гайдуки, а сзади ехали верхом камер-пажи. За каретой Елизаветы Петровны двигалась карета ее племянника герцога Шлезвиг-Голштииского. Затем вновь шла лейб-гвардия во главе с Петром Шуваловым, за ней – придворные дамы. Поезд императрицы замыкали «разных персон дорожные сани».

В Кремле, близ Успенского собора, императрицу встретило высшее духовенство. Елизавета Петровна вышла из кареты и в окружении хоругвей и икон направилась в Успенский собор.

В момент вступления ее в храм снова раздались пушечные выстрелы из 85 орудий. Стоявшие вокруг войска одновременно палили беглым огнем. После приветствия Амвросия и молебна Елизавета Петровна посетила Архангельский и Благовещенский соборы. Вечером того же дня был придворный бал.

Коронация Елизаветы Петровны состоялась 25 апреля 1742 года; она проходила очень торжественно, под руководством особо назначенных обер-маршала и обер-церемониймейстера. В Успенском соборе обряд коронования совершал архиепископ Новгородский Амвросий Юшкевич. Новизна коронации Петра I заключалась в том, что корону надевал не высший духовник, а сама императрица. Кроме того, к царским регалиям добавились государственное знамя, печать и меч. После коронации двор императрицы оставался в Москве до конца года. Елизавета Петровна любила Москву; впоследствии она нередко подолгу жила здесь со своим двором, и тогда первопрестольная оживала, как и в прежние времена.

Правление фаворитов

В начале своего царствования Елизавета Петровна проявляла большой интерес к государственным делам, но затем управление империей стали осуществлять ее фавориты.

Новое правительство сразу же предприняло энергичные меры для того, чтобы ликвидировать следы краткого пребывания у власти императора Иоанна VI Антоновича. Было строжайше запрещено указывать его имя и титул в грамотах. По всей империи разослали распоряжение о немедленной отправке в Сенат манифестов, паспортов, деловых бумаг, в которых упоминался юный монарх. Одновременно изымались монеты с изображением Иоанна и печатные издания, где говорилось о нем.

Заняв престол, Елизавета объявила, что в управлении государством она будет следовать заветам своего отца-реформатора, и главную задачу видела в восстановлении государственных органов и законодательства петровского времени. В связи с именным указом от 12 декабря 1741 года был издан пакет постановлений. Императрица упразднила Кабинет министров, учрежденный при Анне Иоанновне, восстановила Мануфактур- и Берг-коллегии [39], Главный магистрат. Сенату, составленному из самых доверенных лиц императрицы, возвратилась вся полнота власти петровского периода, его первенствующая роль. С начала деятельности Сената Елизавета Петровна достаточно часто посещала его заседания. Однако в практической деятельности дочь великого преобразователя не могла обойтись без Верховного Тайного Совета и Кабинета министров, и поэтому в 1756 году возникло постоянно действующее совещание под названием Конференция при высочайшем дворе. В новом органе, стоявшем над Сенатом, участвовали руководители военного и дипломатического ведомств и те, кого императрица приглашала лично. В начале процесса восстановления системы высших учреждений в петровском духе возникли известные трудности с кадрами, поскольку при Анне Иоанновне они состояли главным образом из иностранцев. Таким образом, в царствование Елизаветы Петровны в ходе вышеназванных и других преобразований продолжалось укрепление абсолютной власти монарха, усиление бюрократизации центрального аппарата.

В частности, одним из убедительных доказательств этого исторического процесса явилась деятельность Тайной канцелярии, которая была нужна всем занимавшим русский престол, а при Елизавете Петровне как никогда раньше наиболее близко стояла к верховной власти. Именным указом от 29 ноября 1743 года Тайная канцелярия по своему статусу ставилась наравне с Сенатом, Синодом, и более того, она не подчинялась им. Право прямых докладов императрице было мощным оружием в руках генерала А. И. Ушакова – начальника Тайной канцелярии, которому Елизавета Петровна доверяла. В большинстве случаев императрица давала генералу Ушакову указания устно, сохранив привычку Анны Иоанновны часто на выдержках доклада ставить краткую письменную резолюцию. Именно в царствование Елизаветы Петровны Ушаков лишил другие правительственные учреждения возможности оказывать влияние на дела его Тайной канцелярии. Ни кабинет, ни Сенат, ни Синод не смели вмешиваться в его работу. Тайная канцелярия в государственном аппарате стояла особняком, находясь полностью в сфере личного контроля императрицы, и в то же время имея право вмешиваться в деятельность других высших учреждений и высокопоставленных лиц.

Императрица Елизавета Петровна, как и ее предшественники на престоле, нередко сама вмешивалась в следствие, давала указания Ушакову. Так, например, в 1745 году она приняла самое непосредственное участие в процессе рассмотрения одного дела: лично производила допросы, один из них даже собственноручно записала. Дело в том, что Тайная канцелярия получила донос о том, что в глуши России несколько дворян в беседе плохо отзывались об императрице Елизавете Петровне и очень хвалили бывшую правительницу Анну Леопольдовну. Речь шла о дворянах Андреане Беклемишеве и Евстафии Зимнинском, которых императрица допрашивала дважды. Как видим, злополучная судьба Брауншвейгской фамилии тоже нашла свои отголоски в народных толкованиях, в частности, особенно о бывшем малолетнем императоре Иоанне VI Антоновиче.

Любопытно, что расследования по преступлениям против личности императрицы Елизаветы Петровны, судя по материалам Тайной канцелярии, составляли первую и наиболее обширную группу из всех ее розыскных дел. Кстати, эти преступления весьма разнообразны: здесь есть и злоумышление «к повреждению высочайшего ея И. В. здравия и непочтительные о ней отзывы», и действия раскольников, и богохульные деяния; здесь же выражаются народные толки и взгляды на то или иное событие из жизни императрицы Елизаветы Петровны, на распоряжения ее правительства.

И в царствование Елизаветы Петровны в Тайной канцелярии производилось много дел по ложному выкрику «Слово и Дело!» [40], а также за убийства, грабежи, подделку паспортов и другие, менее серьезные преступления.

Вторую группу розыскных дел Тайной канцелярии составляли дела, в которых выражались толки и взгляды на отношения императрицы к своим фаворитам, преимущественно к братьям Разумовским. Особенно поражало современников положение при императрице старшего из них, Алексея Григорьевича. Правда, в народных суждениях о нем иногда фигурировал и Кирилл Григорьевич. Малоросс, сын простого бедного казака, Алексей Разум [41] первоначально был взят в придворные певчие, затем стал получать придворные должности и награждаться высшими военными чинами. Бывший певчий стал знатнейшим сановником в империи. Лица, быстро возвышавшиеся, были и раньше, особенно много их было среди «птенцов» Петра I, отца Елизаветы Петровны. Но их заслуги перед государством были известны всем. А об Алексее Разумовском ничего не было известно, и его стремительная карьера при царском дворе поражала народ, который в связи с этим обстоятельством и высказывал свои суждения. Все толки сводились к тому, что императрица слишком милостива к Разумовскому, что тот силен лишь одним расположением Елизаветы Петровны, что временщик не достоин получаемых наград. Так, два приятеля – капрал кадетского шляхетского корпуса и дворцовый служитель за разговоры о Разумовском были наказаны плетьми и сосланы в отдаленные гарнизоны, в солдаты. Болтунов нещадно били кнутом и отправляли в ссылку.

Одного гренадера глуховского гарнизонного полка за ложное высказывание «слова и дела» наказывали шпицрутенами неоднократно, но тот не унимался. Однажды произнес перед своими товарищами солдатами такие слова: «Мир, народ Божий, слушай! Я – царевич!» Самозванца наказали кнутом и с вырезанными ноздрями сослали в Оренбург, на вечную каторгу.

Или вот еще пример. Крестьянин Иван Михайлов деревни Лапинской Карошинской волости сочинил «таблицу, в коей написано было тако: я – Иоанн, император и самодержец всероссийский, Елизавету Императрицу и наследника ея свержу с престола; и ныне я под скрытием нахожусь в Негренской пустыни казначеем, в том и подпишусь своеручно я, Иван Михайлов». За изобретенную таблицу ее автор получил помимо пыток в Тайной канцелярии наказание кнутом и с вырезанием ноздрей был выслан на вечные работы. После смерти генерала А. И. Ушакова его должность занял граф Александр Иванович Шувалов, его помощник и преемник, занимавший ее вплоть до ликвидации Тайной канцелярии [42].

Вместо Тайной канцелярии была учреждена Тайная экспедиция при Сенате. Ее возглавил бывший секретарь Тайной канцелярии Шешковский, туда перешел и весь аппарат ликвидированной страшной организации. Тайная экспедиция просуществовала до Александра I.

Тенденция дальнейшего укрепления абсолютной власти монарха, зависимости от него дворянской элиты в царствование Елизаветы Петровны в наибольшей степени проявилась в факторе фаворитизма, ставшего важным элементом правления. Генерал-фельдмаршал Б. К. Миних в своих «Записках» упрекал императрицу в том, что «она была очень непостоянна и часто меняла фаворитов». Но смена именитых сановников из окружения Елизаветы Петровны у кормила власти зависела не только от самодержицы.

Из фаворитов младшей дочери Петра I в разное время наибольшее влияние в государственных делах имели: братья Разумовские, Лесток, А. П. Бестужев-Рюмин, братья Шуваловы, М. Воронцов. Между царедворцами, стремившимися оказать влияние на императрицу, шло постоянное соперничество, нередко заканчивавшееся полным фиаско для одного из них.

В сонме придворных фаворитов Елизаветы Петровны выделялся Алексей Григорьевич Разумовский.

…В праздничный день, в начале января 1731 года, полковник Вишневский, возвращаясь из Венгрии, откуда вез вина для стола императрицы Анны Иоанновны, проезжал через село Чемер. Полковник зашел в местную церковь и там был очарован голосом Алексея – сына бедного казака Григория Розума. Вишневский уговорил мать певчего, Наталью Демьяновну, отпустить своего сына в Петербург. Приехав в столицу, полковник представил молодого и красивого Розума обер-гофмаршалу графу Рейнгольду Левенвольду, который определил малороссиянина в придворный хор.

Цесаревна Елизавета Петровна присутствовала 28 января 1737 года, в день рождения императрицы Анны Иоанновны, в церкви Зимнего дворца. Там дочь Петра I была очарована чистым голосом тенора Алексея Розума. Но еще больше она была восхищена его красотой: высокий, стройный, несколько смуглый, с черными глазами и черными дугообразными бровями. Это был настоящий красавец. Цесаревна выпросила у Левенвольда певчего к своему двору, и у нее он получил прозвище Розумовский [43].

Со временем, когда у Алексея Разумовского исчез певческий голос, он занимался хозяйством дворца цесаревны, став его управляющим и любовником Елизаветы Петровны. Головокружительная карьера бывшего певчего, которому выпал редкий жребий, началась сразу же после дворцового переворота 25 ноября 1741 года. Во время коронации Елизаветы Петровны Разумовский нес шлейф императорской мантии и в этот день получил орден Св. Андрея Первозванного, чин обер-егермейстера и много земли с крестьянами.

В конце 1742 года, как утверждают иностранные источники, императрица якобы тайно обвенчалась с Разумовским в церкви подмосковного села Перово. С тех пор Елизавета Петровна, по свидетельству современников, особенно полюбила это село: часто посещала его, одаривала церковь дорогой утварью, богатыми ризами. Здесь следует напомнить, что еще мать Елизаветы, императрица Екатерина I, хотела выдать ее замуж за князя-епископа Карла-Августа, родственника герцога Голштинского Карла-Фридриха, супруга Анны Петровны. Однако предполагаемый жених летом 1727 года умер, и с того времени младшая дочь Петра I была объектом брачных комбинаций у придворной камарильи вплоть до вступления ее на престол. Достаточно назвать таких именитых кандидатов, как принц Георг Английский, Карл Бранденбург-Байрейтский, инфант дон Мануэль Португальский, граф Маврикий Саксонский, инфант Дон-Карлос Испанский, герцог Фердинанд Курляндский, герцог Эрнст-Людвиг Брауншвейгский и даже персидский шах Надир.

Алексей Разумовский, став морганатическим супругом Елизаветы Петровны, получил титул графа, чин фельдмаршала и превратился в богатейшего помещика России и Малороссии. У него было много драгоценностей; в торжественные дни его платье украшалось большим количеством бриллиантов, да и вообще граф жил с царской пышностью. В 1756 году влюбленная в него императрица подарила ему Аничков дворец. У Алексея Разумовского был хор [44] роговой музыки из пятидесяти музыкантов, который впоследствии купил светлейший князь Потемкин за 40 000 рублей. Фаворит императрицы много денег тратил на игру в карты. Обычно он держал огромный банк и нарочно проигрывал большие суммы, чтобы сделать удовольствие для других.

Одна очень важная черта характера графа Алексея Разумовского отличала его от других фаворитов: несмотря на свое огромное влияние при дворе, он никогда не вмешивался в дела управления, никому не вредил и не извлекал никаких выгод из своего положения, кроме материальных, всегда стремился избегать придворных интриг. И тем не менее один прусский посланник писал в Дрезден следующее: «Влияние старшего Разумовского [45] на государыню до того усилилось после брака их, что хотя он прямо и не вмешивался в государственные дела, к которым не имеет ни влечения, ни талантов, однако каждый может быть уверен в достижении того, что хочет, лишь бы Разумовский замолвил слово».

Современники единодушно отмечают, что фаворит при такой огромной власти был на редкость скромным, нисколько не изменил отношений к своим старым друзьям и знакомым. Описывается один случай. Однажды Разумовский вместе с императрицей приехал осматривать только что построенный дворец. Один из старых друзей Разумовского оказался среди простых служителей этого дворца. Увидев его, Разумовский, в присутствии императрицы, сердечно приветствовал его и даже поцеловал. Когда же Елизавета Петровна выразила свое недоумение и неудовольствие по поводу такого поведения, Разумовский просто и спокойно отвечал ей: «Ты, Лизочка, из меня можешь сделать что хочешь, а для них я всегда останусь тем, кем был прежде».

На родине Алексея Разумовского в небольшом хуторе Лемеши Черниговской губернии жили его родные – мать, Наталья Демьяновна, три сестры (Агафья, Анна и Вера) и младший брат Кирилл. Когда в Малороссии узнали о получении Алексеем Григорьевичем достоинства Римского графа, то отправили ему от всех чинов поздравление. На это поздравление граф ответил следующим письмом: «Высокопочтеннейшие господа! Ваше поздравительное писание, которым вы меня почтить изволили, при получении графского достоинства священныя Римския Империи, в которое Его Императорское Величество Цесарь меня возвысить соблаговолил, одолжает меня чрез сие принесть мое благодарение с обнадеживанием всегдашнего благодарения и что я во всяких случаях то памятовать буду, что вы, высокопочтеннейшие господа, в моем благополучии участие приемлете и тому изволите радоваться, что я, приняв и возблагодарив за явленную вами при сем случае учтивость, оставаюсь всегдашним моим обыкновенным почитанием, которое всегда будет непременно таким же образом, как и я имею честь быть непрестанно вашего высокопочитания послушним слугою Г. А. Розумовский. Июня 28-го 1744 году. Москва». Через два месяца после того, как Алексей был пожалован в рейхграфы по случаю заключения мира со Швецией 15 июня, оба брата были возведены в графское достоинство Российской империи.

К. Валишевский писал, что «Алексей Григорьевич был бы образцовым фаворитом, не будь его пристрастия к вину». Однако этой страсти он предавался исключительно на охоте и в узком кругу друзей.

Брачные союзы Дома Романовых

Императоры Василий II и Константин VIII вместе с Анной решают ее судьбу. Радзивилловская летопись.

Брачные союзы Дома Романовых

Софья Палеолог. Реконструированный портрет.

Брачные союзы Дома Романовых

Анна Ярославна – королева Франции.

Брачные союзы Дома Романовых

Составление брачного договора. Из «Книги бракосочетания царя Михаила Федоровича с девицею Евдокиею Лукьяновною Стрешневой». Конец XVII в.

Брачные союзы Дома Романовых

Ксения Ивановна, княжна Сицкая, супруга боярина Федора Никитича Романова, мать царя Михаила Федоровича.

Брачные союзы Дома Романовых

Патриарх Филарет (Ф. Н. Романов). Из «Титулярника» 1672 г.

Брачные союзы Дома Романовых

Выбор невесты царем Алексеем Михайловичем. Художник Г. С. Серов.

Брачные союзы Дома Романовых

Первая встреча царя Алексея Михайловича с боярыней Марией Милославской. Художник М. В. Нестеров.

Брачные союзы Дома Романовых

Царица Евдокия Лопухина и царь Петр I. Рисунок Кариона Истомина.

Брачные союзы Дома Романовых

Свадьба Петра I и Екатерины. Художник А. Ф. Зубов.

Брачные союзы Дома Романовых

Цесаревна Анна Петровна. Художник И. Н. Никитин.

Брачные союзы Дома Романовых

Принц Антон-Ульрих. Художник И. Г. Ведекинд.

Брачные союзы Дома Романовых

Царевич Алексей Петрович. Художник И. П. Люден.

Брачные союзы Дома Романовых

Шарлотта-Христина-София Вольфенбюттельская – супруга царевича Алексея Петровича.

Брачные союзы Дома Романовых

Анна Леопольдовна. Художник И. Г. Ведекинд.

Брачные союзы Дома Романовых

Герцог Карл-Фридрих Голштейн-Готторпский, супруг великой княжны Анны Петровны. Художник И.-К. Леопольд.

Брачные союзы Дома Романовых

Великая княгиня Екатерина Алексеевна (будущая императрица Екатерина II). Художник Г.-Х. Гроот.

Брачные союзы Дома Романовых

Император Павел I с семьей. Художник Г. фон Кюгельген.

Брачные союзы Дома Романовых

Великая княгиня Мария Федоровна. Художник А. Ритт.

Брачные союзы Дома Романовых

Наталья Алексеевна (принцесса Августа-Вильгельмина-Луиза Гессен-Дармштадтская), первая супруга Павла I. Художник А. Рослин.

Брачные союзы Дома Романовых

Императрица Елизавета Алексеевна. Художник А. П. Рокштуль.

Брачные союзы Дома Романовых

Император Александр I. Художник А. П. Рокттуль.

Брачные союзы Дома Романовых

Великий князь Константин Павлович. Гравюра XIX в.

Брачные союзы Дома Романовых

Светлейшая княгиня Жаннета Антоновна Лович (урожденная Иоанна Грудзинская). Гравюра XIX в.

Брачные союзы Дома Романовых

Император Николай I. Художник В. А. Голике.

Брачные союзы Дома Романовых

Е. М. Юрьевская (урожденная княжна Долгорукая).

Брачные союзы Дома Романовых

Принцесса Максимиллиана-Вильгельмина-Мария Гессенская, невеста императора Александра II. Художник К. Робертсон.

Брачные союзы Дома Романовых

Великая княгиня Александра Федоровна. Художник П. Ф. Соколов.

Брачные союзы Дома Романовых

Великий князь Михаил Павлович. Художник Дж. Доу.

Брачные союзы Дома Романовых

Великая княжна Елена Павловна, супруга великого князя Михаила Павловича. Художник К. П. Брюллов.

Брачные союзы Дома Романовых

Наполеон Бонапарт – несостоявгиийся жених великой княжны Екатерины Павловны.

Брачные союзы Дома Романовых

Великая княжна Екатерина Павловна в детстве. Художник П. Г. Жарков.

Брачные союзы Дома Романовых

Великий князь Александр Александрович.

Брачные союзы Дома Романовых

Цесаревич Николай Александрович, старший брат Александра III.

Брачные союзы Дома Романовых

Великий князь Сергей Александрович и великая княгиня Елизавета Федоровна в 1892 г.

Брачные союзы Дома Романовых

Великий князь Михаил Михайлович с невестой Софьей Меренберг.

Брачные союзы Дома Романовых

Великий князь Михаил Александрович с морганатической супругой Н. С. Вульферт, графиней Брасовой.

Брачные союзы Дома Романовых

Цесаревич Николай Александрович и принцесса Алиса Гессенская после помолвки. Кобург. 1894 г.

Брачные союзы Дома Романовых

Император Николай II с семьей.

Не менее блестящей была карьера младшего брата Алексея Разумовского – Кирилла, к которому Алексей относился с особой заботой. В детстве Кирилл вместе с братом пас в родном селе отцовских волов. Алексей занялся воспитанием младшего брата, и когда тот был уже достаточно подготовлен, отправил его в 1743 году за границу на учебу под надзором ученого адъюнкта Академии наук Теплова. Там брат фаворита находился два года: он учился в Германии, в Геттингенском и Берлинском университетах, и во Франции, в Страсбургском университете, посетил Италию. В Россию младший Разумовский вернулся в мае 1745 года, сразу же получив чин действительного камергера и орден Анны первой степени, а 21 мая 1746 года был назначен императрицей президентом Академии наук. В двадцать три года граф Кирилл Разумовский стал гетманом Малороссии в ранге фельдмаршала. Как и Алексей, он был осыпан милостями Елизаветы Петровны.

Кирилл Григорьевич Разумовский, женатый на Екатерине Нарышкиной, по словам немецкого историка Гельвига, жил в одном из обширнейших и роскошнейших дворцов столицы, имея более двухсот человек прислуги. Брат фаворита давал довольно часто блестящие праздники, помимо которых имел еще у себя ежедневно открытый для всех стол.

Любопытный факт. В одном из залов дома графа Кирилла Григорьевича в роскошном шкафу из розового дерева хранились дне вещи – пастушеская свирель и простонародное малороссийское платье (кобеняк), которое он в молодости носил, когда пас стадо. Ненадменный граф сохранил эти вещи на память о своем ничтожестве и показывал их своим детям в назидание.

Братья Разумовские при жизни пользовались общественным сочувствием, являлись для народа любимыми вельможа ми XVIII столетия. Их отличали хлебосольство, простота, и они любили и защищали все отечественное, не чуждались просвещения.

Граф Алексей Григорьевич Разумовский умер в 1771 году, на 62-м году жизни, бездетным, и все его движимое и недвижимое имущество [46] перешло к младшему брату, графу гетману Кириллу Григорьевичу, по богатству с которым никто в России не мог соперничать. Английский путешественник Кокс, посетивший Россию в 1778 году, писал, что принадлежавшее графу Кириллу Разумовскому село Петровское под Москвой больше походило на город, нежели на загородное поместье. Оно состояло из 40-50 каменных и деревянных домов, здесь находились телохранители бывшего гетмана, множество слуг, а также оркестр. Роскошная обстановка в доме графа поразила англичанина, хотя он достаточно насмотрелся на великолепную жизнь своих вельмож.

Выдав дочерей замуж и женив сына на самой богатой и знатной в то время невесте, графине Варваре Шереметевой, граф переехал на постоянное жительство в Малороссию, куда его всегда влекло.

В селе Яготине он построил великолепный дом с шестью павильонами, а в селе Бакланы – дом наподобие вилл, находившихся в окрестностях Рима. Постоянным местопребыванием стал любимый им Батурин, где он также с необыкновенной роскошью отделал каменный дом, прежнюю резиденцию малороссийских гетманов. Здесь же Кирилл Григорьевич скончался 9 января 1803 года. Его прямое потомство угасло в третьем поколении.

Что же касается остальных фаворитов при дворе Елизаветы Петровны, то в ее царствование в сфере высшего управления определились три периода их наибольшего влияния. В первом, с 25 ноября 1741 года и до 1745 года, монопольным было влияние лейб-медика, французского дворянина Иоганна-Германа Лестока. Независимо от этого, наибольшее влияние в государственных делах имел граф Алексей Бестужев Рюмин, воспитанный в Англии, человек умный и образованный, по мнению большинства современников, ловко ведущий придворные интриги. По их же высказываниям, вице-канцлера и позже канцлера отличали гордость, мстительность и корыстолюбие. Главная интрига этого периода заключалась в противоборстве Бестужева-Рюмина с Лестоком: если первый был благосклонен к Венскому и Лондонскому дворам, то второй являлся приверженцем Франции.

Как результат придворных интриг в первые годы царствования Елизаветы Петровны возникло мрачное дело Лопухиных. Наталья Федоровна Лопухина, жена генерал-поручика, была известна своей выдающейся красотой и образованностью. Современники утверждали, что при Анне Иоанновне на придворных балах она затмевала царевну Елизавету Петровну и что это соперничество вызвало вражду к Лопухиной. Последняя в то время была дружна с Анной Гавриловной Бестужевой-Рюминой, урожденной Головкиной, женой брата вице-канцлера.

Наталья Лопухина, бывшая в связи с находившимся в ссылке опальным Левенвольдом, послала ему поклон с одним офицером, сказав при этом, чтобы он не падал духом и надеялся на лучшие времена. А Бестужева-Рюмина послала поклон брату, графу Головкину, также сосланному по делу Остермана и Миниха. И Лопухина, и Бестужева-Рюмина были знакомы с маркизом Ботта, австрийским посланником в России. Ботта в одной из придворных бесед высказал предположение, что династия Брауншвейгская вскоре вновь воцарится на российском престоле. Эта пустая болтовня дала повод Лестоку сочинить историю о несуществующем заговоре, посредством которой он хотел нанести удар вице-канцлеру Бестужеву-Рюмину, – защитнику австрийского союза.

К следствию в Тайной канцелярии было привлечено восемь человек, к которым применили пытку. От людей, которые не скрывали сочувствия к сосланным, весьма легко было добиться признания в дерзких речах против императрицы и в порицании ее личной жизни. Приговор осужденным был суров: Лопухину с мужем и сыном, вырезав языки, колесовать. Елизавета Петровна отменила смертную казнь: она сохранила вырезание языков и добавила битье кнутом, другим участникам дела – только битье кнутом. В манифесте, в котором Россия извещалась о деле Лопухиных, вновь говорилось о незаконности царствования Иоанна VI Антоновича. В конечном итоге задуманная интрига не дала ожидаемых результатов – низвержения Бестужева-Рюмина. Его значение еще больше укрепилось.

Напряженный поединок сугубо политического характера в конечном итоге завершился победой канцлера императрицы над лейб-медиком. Бестужев-Рюмин дешифровал письма французского посланника Шетарди, друга И. Г. Лестока, и обнаружил в них резкие высказывания в адрес Елизаветы Петровны. Шетарди был арестован и выслан из России, а Лесток в ноябре 1748 года был также взят под арест, допрашивался в Тайной канцелярии и затем был отправлен в ссылку. В победе Бестужева-Рюмина весомой оказалась поддержка графа Алексея Разумовского, с которым канцлер находился в родственных отношениях [47].

Второй период, продолжавшийся до 1751 года, был отмечен безраздельным влиянием графа А. П. Бестужева-Рюмина. И тем не менее собственные интриги канцлера явились причиной его падения. Когда в столице получили известие о победе фельдмаршала С. Ф. Апраксина над прусской армией Фридриха II 19(30) августа 1757 года при Грос-Егерсдорфе, русская императрица была очень больна. Канцлер, полагая, что кончина ее неминуема в ближайшее время, предложил С. Ф. Апраксину поспешить с возвращением армии в Россию. Но Елизавета Петровна выздоровела, и поспешность Бестужева-Рюмина обратилась в его собственную гибель. Его лишили всех чинов и знаков отличия, приговорили к смертной казни, которую императрица заменила ссылкой.

Третий период, самый продолжительный, был отмечен торжествующей гегемонией братьев Шуваловых: Александра II Петра Ивановичей, а также их двоюродного брата Ивана Ивановича. Помимо Алексея Разумовского в наибольшей милости у императрицы Елизаветы Петровны среди ее из бранников-фаворитов был Иван Иванович Шувалов, отец которого служил Петру I и получил знаки отличия лично от него. Иван Иванович Шувалов официально не занимал никакой государственной должности, но в ближайшем окружении императрицы именно ему принадлежала первенствующая роль во всех делах.

Выдвижение Петра Ивановича Шувалова в узкий круг первых сановников Елизаветы Петровны стало особенно активным с середины 40-х годов. Оно объяснялось тем, что он женился на любимой фрейлине императрицы Мавре Шепелевой. Его влияние при дворе усилилось в 50-е годы.

Одним из ближайших сподвижников Елизаветы Петровны являлся и граф Михаил Воронцов. Свою придворную карьеру он начинал камер-юнкером цесаревны Елизаветы в царствование Анны Иоанновны и был искренне предан дочери Петра I. Именно М. Воронцов стоял на запятках саней цесаревны в памятную ночь 25 ноября 1741 года. В 1742 году граф стал родственником императрицы, женившись на ее двоюродной сестре Анне Карловне Скавронской. Французский дипломат Ж. Л. Фавье так писал о будущем канцлере России: «Этот человек хороших нравов, трезвый, воздержанный, ласковый, приветливый, вежливый, гуманный, холодной наружности, но простой и скромный…»

Вице-канцлер граф М. Воронцов являлся сторонником союза России с Францией и Пруссией, соперничая постоянно с Бестужевым-Рюминым, выступавшим за сближение с Австрией. Борьбу двух фаворитов русской императрицы пытались использовать в своих интересах французский посланник Шетарди и прусский посол Мардефельд. Так, Фридрих II писал 19 мая 1744 года своему представителю в Петербурге: «Если есть способы, чтобы привлечь Воронцова на нашу сторону, то я уверен, что вы их не упустите». Самое забавное здесь было то, что все письма иностранных дипломатов перлюстрировались и расшифровывались, их читали и канцлер, и вице-канцлер.

Из-за пропрусских позиций значение вице-канцлера М. Воронцова при дворе Елизаветы Петровны падает с 1745 года вплоть до начала 50-х годов, когда первым фаворитом становится Иван Иванович Шувалов, с помощью которого М. Воронцов одерживает победу над Бестужевым-Рюминым, заняв в 1758 году место канцлера. И тем не менее братья Шуваловы оттесняли графа М. Воронцова от императрицы.

В царствование Елизаветы Петровны, унаследовавшей энергию своего отца, были достигнуты значительные успехи в развитии экономики, просвещения, культуры и внешней политики России. В русской армии и военно-морском флоте возрождались петровские порядки, было осуществлено их перевооружение. Время пребывания дочери Петра I на престоле было отмечено двумя наиболее характерными чертами: гуманностью и укреплением национального русского достоинства. Все ее современники подчеркивают, что никогда в России, со времени правления Софьи, не жилось подданным так легко и ни одно царствование до 1762 года не оставляло о себе такого приятного воспоминания.

Ее указом были отменены смертная казнь, пытки малолетних, клеймение и вырывание ноздрей у женщин. По инициативе Елизаветы Петровны северная столица стала обустраиваться. Талантливые зодчие, приглашенные в Россию из-за границы, воздвигали великолепные здания в Петербурге – Смольный монастырь, Пажеский корпус, Зимний дворец. Императрица, будучи очень набожной, поощряла постройку православных церквей, проявляла большую заботу о монастырях. Особое внимание императрица уделяла Троице-Сергиевой лавре. Заметим, что при ней в воскресенье и в праздничные дни запрещалось открывать кабаки и вести торговлю. При Елизавете Петровне были построены инвалидные дома и богадельни.

Но больше всего за двадцать лет царствования дочери великого преобразователя было сделано для народного просвещения и науки. Главным помощником Елизаветы Петровны в области просвещения был граф Иван Иванович Шувалов, один из образованнейших людей того времени, меценат. Середина XVIII века была временем дальнейшего развития русской науки. Иностранцы, установившие здесь свою монополию, потеснились, уступая законное место россиянам. Целую эпоху в истории науки России составила активная и разносторонняя деятельность М. В. Ломоносова, одного из гениальных ученых XVIII столетия, мыслителя, поэта, поборника отечественного просвещения, верившего в творческие способности русского народа и убежденного, что «может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов Российская земля рождать». Высочайшим указом в 1745 году М. В. Ломоносов, первым из русских, был назначен профессором Академии наук.

По инициативе М. В. Ломоносова, в тесном содружестве с И. И. Шуваловым, в 1755 году в Москве был открыт первый в России университет. А. С. Пушкин писал о народном самородке: «Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом». В становлении университета как центра российского образования, науки и передовой общественной мысли огромную роль сыграл И. И. Шувалов. Как первый куратор университета фаворит-государственник непосредственно занимался подбором профессоров, студентов, учебными программами, его бюджетом. Граф подарил высшему учебному заведению книги из своей библиотеки. Одновременно с университетом были открыты гимназии в Москве и в Казани. На следующий год в Петербурге Федором Волковым был создан первый русский театр, а в 1757 году благодаря инициативе И. И. Шувалова была основана Академия художеств. В Москве, Петербурге и других крупных городах были учреждены общеобразовательные и специальные учебные заведения.

Правительство Елизаветы Петровны в традициях ее великого отца проявляло постоянную заботу о развитии внутренней торговли. Потребности роста экономики продиктовали необходимость принятия ряда мероприятий в сфере торговли, которая развивалась в условиях укрепления всероссийского рынка, усиления роли промышленного и торгового капитала. В 1747 году было установлено единообразие в системе мер и веса: на петербургском монетном дворе сделали золоченый фунт и аршин как эталоны для торговли. В 1753 году был принят новый внутренний тариф, заменивший уже устаревший тариф 1731 года. Новизна заключалась в отмене всех 17 статей сборов пошлин: отмену внутренней таможни народ приветствовал с большой радостью – опубликование манифеста сопровождалось по всей России фейерверками и иллюминациями. Спустя четыре года, в 1757 году, появился новый тариф для внешней торговли.

Благодаря покровительственной политике правительства в отношении предпринимательства активизировалась коммерческая деятельность российского дворянства. Многие представители господствующей элиты занимались торговлей, используя в личных интересах свои высокие должности. Крупные землевладельцы стали организаторами и участниками торговых компаний, откупов и подрядов, получили от правительства монопольные права на эксплуатацию промыслов. По инициативе графа П. И. Шувалова, отвечавшего за экономическую политику, в 1754 году были учреждены два дворянских заемных банка в Петербурге и Москве, а также купеческий банк в северной столице.

При Елизавете Петровне проводилась активная внешняя политика России, способствовавшая укреплению ее международного авторитета. (Вопросами внешней политики ведал в то время граф А. П. Бестужев-Рюмин.)

Почти половину своего правления миролюбивая Елизавета Петровна была вынуждена воевать, победив первого стратега того времени – Фридриха Великого. Россия тогда вела две войны – сначала со Швецией, а позже еще и с Пруссией. Русско-шведская война завершилась подписанием 16 июня 1743 года мира в Або, по которому к России отошла часть Финляндии.

Показателем возросшего влияния России на международную политику явилось ее участие в общеевропейском конфликте середины XVIII века – в Семилетней войне 1756-1763 годов. Усиление агрессивных действий прусского короля Фридриха II создало угрозу и русским владениям в Прибалтике. К 1756 году в Европе сложились две коалиции: Австрия, Франция и Россия (впоследствии к ним присоединились Швеция и Саксония) и Пруссия в союзе с Англией. В ходе боевых действий в 1757-1758 годах русская армия нанесла Пруссии ряд сокрушительных поражений, а в 1759 году около деревни Кунерсдорф [48] в кровопролитном сражении под командованием генерала П. С. Салтыкова наголову разбила войска короля Фридриха II. В 1760 году русская армия заняла Берлин. От полного военного краха Фридриха II спас резкий поворот во внешней политике России после смерти императрицы Елизаветы Петровны. Таким образом, своим участием в Семилетней войне Россия не имела никаких территориальных приобретений, кроме воинской славы.

Двор императрицы

Елизавета Петровна, окруженная всем блеском высшей власти, хотела осуществить девические мечты о волшебной действительности. Охота, балы, приемы и увеселительные поездки, куртаги [49] и пиры теперь составляли самое любимое времяпрепровождение государыни. С вступлением на престол императрицы Елизаветы Петровны господствовавшее при дворе немецкое влияние сменилось французским. Вскоре мода на все французское, начиная с языка и костюма, всецело завладела русским обществом. Русский двор, подражавший Версалю роскошью и блеском, стал удивлять Европу. Щегольство петербургской знати не знало пределов. И все это поощряла сама императрица, часами просиживавшая у туалетного стола. Австрийский посланник граф Мерси д’Аржан-то в своих воспоминаниях о Елизавете Петровне отмечал, что «желание нравиться и славиться красотой было всегда одной из самых сильных ее слабостей». Современники также признавали ее лучшей танцовщицей своего времени: она с увлечением предавалась этому удовольствию, часто надевая во время маскарадов мужские костюмы. Для этого каждый вторник специально устраивались костюмированные балы для ограниченного числа избранных лиц.

Мужчины должны были приезжать в полном дамском платье, в обширных юбках, а женщины – в мужском придворном платье.

У младшей дочери первого российского императора была одна исключительная страсть, сохранившаяся с раннего детства, — увлечение нарядами. Сильнейший гнев возбуждало в Елизавете подражание ее туалетам. Так, однажды она посадила в тюрьму французскую модистку Тардье, осмелившуюся показать фасон нового платья императрицы некоторым фрейлинам двора. В связи с этим в Елизаветинское время в высшем свете доминировало щегольство. Елизавета Петровна оставила после себя в гардеробе более 15 000 платьев, два сундука шелковых чулок.

Маскарады и балы в императорском дворе сменялись театральными зрелищами, операми и балетами, до которых Елизавета также была большой охотницей. Она очень любила французские комедии и итальянские оперы, но приветствовала и все русское, национальное, самобытное. Так, например, услышав, что в Ярославле купеческий сын Федор Волков устроил местный театр, в котором дает для народа представления, Елизавета Петровна пригласила его с труппой в Петербург. Она посмотрела их игру, осталась ею довольна и издала указ об устройстве публичного театра в столице. Таким образом было положено начало императорским театрам в России.

Елизавета, как и ее отец, любила «огненные забавы». Приезд иностранного купца, заключение мира, день рождения императрицы или великого князя, день вступления на престол или наконец просто Новый год – всякие празднества неизбежно сопровождались иллюминациями и фейерверком. Придворные пиротехники старались превзойти друг друга в затейливости и разнообразии фигур. О роскоши этих забав можно судить по тому, что только на один фейерверк при короновании императрицы в Москве было истрачено 19 000 рублей. Вельможи тоже старались не отставать от двора, устраивая блестящие празднества на своих дачах и в пригородных домах, где всегда присутствовала и императрица.

Часто во дворце назначались и детские вечера, на которые привозили малолетних сыновей и дочерей придворных. Елизавета устраивала для них танцы, игры и другие развлечения, любовалась весельем детей, а затем приглашала их родителей к себе на ужин, оставаясь с ними до позднего часа. Будучи очень гостеприимной и в совершенстве зная все секреты русской кухни, императрица иногда сама приготовляла любимые блюда и угощала ими наиболее близких ко двору лиц.

Но самая утонченная роскошь сосредоточилась в Царском Селе. Во дворце императрицы была устроена особая подъемная машина, которая поднимала гостей, сидевших на мягких диванах, на второй этаж; обеды подавались на «волшебных» столах: без всякой прислуги на них появлялись разные кушанья, вина и фрукты. Роскошь русского двора не уступала роскоши французского, самого блестящего в Европе в то время.

Князь М. М. Щербатов в своем известном политическом памфлете в роскоши елизаветинского двора видел упадок нравственности, означавший потерю российским дворянством простоты, благородства древних. «Двор, – писал он, — подражая или, лучше сказать, угождая императрице, в златотканые одежды облекался, вельможи изыскивали в одеянии все, что есть богатее, в столе – все, что есть драгоценнее, в питье – все, что есть реже, в услуге – возобновя древнюю многочисленность служителей, приложили к оной пышность в одеянии их. Екипажи возблистали златом, дорогие лошади, не столь для нужды удобные, как единственно для виду, учинились нужды для вожения позлащенных карет. Домы стали украшаться позолотою, шелковыми обоями во всех комнатах, дорогими мебелями, зеркалами и другими. Все сие составляло удовольствие своим хозяевам, вкус умножился, подражание роскошным нарядам возрастало, и человек делался почтителен по мере великолепности его житья и уборов».

Внутренний ежедневный караул в императорском дворце несла лейб-компания, состоявшая из пятидесяти человек, из которых десять человек при одном капрале были от кавалергардов. Все они подчинялись графу А. Г. Разумовскому. Караул заступал в двенадцать часов и каждый день сменялся. Часовые кавалергарды никому, кроме самой императрицы, чести не отдавали, о чем свидетельствует приказ Елизаветы Петровны от 7 февраля 1747 года. В нем говорилось, чтобы «перевесть кавалергардских часовых в парадную линию и оным бы часовым чести не отдавать никому». Единственной обязанностью лейб-компании являлась охрана особы императрицы или императорской фамилии. Как в Петербурге, так и в Москве и в загородных дворцах обеих столиц при императрице, во время высочайших путешествий, а также при Великом князе и Великой княгине – всегда находилась лейб-компания.

При назначении в кавалергарды обращалось внимание на поведение, возраст и красоту. В частности, повышенные требования предъявлялись к выправке часовых во время аудиенций, балов, куртагов и других придворных торжеств. В документах встречаются личные указания императрицы Елизаветы Петровны А. Г. Разумовскому, А. И. и П. И. Шуваловым, чтобы «ставить в куртаг людей лучших», «чтоб в праздники и в куртагные дни ставить на часы – видных, и молодых, и исправных, и великорослых людей».

Граф А. Г. Разумовский руководил лейб-компанией с октября 1745 года в звании капитан-поручика. Делами придворной гвардии непосредственно заведовали его генерал-адъютанты – Воейков, Сумароков и Елагин. Как начальника графа Разумовского больше всего беспокоило то, чтобы лейб-гвардейцы не ссорились между собой, а когда это происходило, то быстро бы мирились, не доводя дело до суда. Поэтому обыкновенно его резолюции на челобитных были такими: «…чтоб обидчик просил прощения, а иначе подвергнется аресту». Кавалергарды, поссорившись, сами быстро заключали между собой «мировую».

Заметим, что фавориту Елизаветы Петровны было весьма затруднительно поддерживать необходимую дисциплину и особенно истребить в лейб-компании такое зло, как «безмерное и бесчувственное» пьянство. В то время эта проблема осложнялась тем обстоятельством, что увлечение «змием» было повсеместным явлением в нравах российского общества. Кстати, и сам капитан-поручик не избежал этого массового порока и «пьяный бывал весьма неспокоен».

Из-за близости к императорскому двору в лейб-компании была низкая служебная дисциплина, гвардейцы императрицы бражничали, играли в карты, дрались и иногда воровали. Вот один из многочисленных примеров: 4 ноября 1753 года, стоя на часах в Покровском дворце, гренадер-кавалергард Юдин ночью «пьяный шумел и… бранился». Караульный капрал Жердин стал его унимать, но и его Юдин бранил скверными словами… Дело дошло до дежурного генерал-адъютанта П. И. Шувалова. Поскольку пьяный кавалергард кричал «государево слово и дело», им занялась Тайная канцелярия. Она постановила: «По всенижайшему Тайной канцелярии мнению разсуждается: Юдина из лейб-компании выключить и определить с тем же чином во отдаленные гарнизоны; однако же сие передается в Высочайшее Е. И. В-ва соизволение и милосердие».

С 1759 года наметилось стремление графа А. Г. Разумовского поднять дисциплину в лейб-компании: стали применяться более строгие наказания, предъявляться повышенные требования к одежде и т. д. Одновременно было предписано «чинам лейб-компании в трактиры и другие непристойные места не ходить». Но все эти меры, судя по документам, желаемых результатов не давали. Приходилось прибегать к способу «выбрасывания» из лейб-компании наиболее негодных и дерзких гренадеров. Так, приказом от 16 апреля 1760 года в армию были переведены «за продерзости» 5 гренадеров, что составило 23% всех отчисленных в армейские полки за время руководства лейб-компанией фаворита Елизаветы Петрочны.

Императорская лейб-компания имела одну традицию: до 1754 года Елизавета Петровна являлась за стол своей гвардии 25 ноября «яко той роты капитан… в гренадерском офицерском уборе», а с этого года – «в дамской униформе, как в полковые праздники». Всегда в этот день (за исключением 1753, 1757 и 1761 гг.) императрица обедала или ужинала с лейб-компанией.

С. М. Соловьев в своей «Истории России с древнейших времен» обращал внимание на то, что «говоря о значении царствования Елизаветы, мы не должны забывать характер самой Елизаветы». Ученый, в частности, подчеркивал следующее: «Веселая, беззаботная, страстная к утехам жизни в ранней молодости, Елизавета должна была пройти через тяжкую школу испытаний и прошла ее с пользою. Крайняя осторожность, сдержанность, внимание, умение проходить между толкающими друг друга людьми, не толкая их, – эти качества, приобретенные Елизаветою в царствование Анны, когда безопасность и свобода ее постоянно висели на волоске, эти качества Елизавета принесла и на престол, не потеряв добродушия, снисходительности, простоты отношений. Наследовав от отца уменье выбирать и сохранять способных людей, она призвала к деятельности новое поколение русских людей». В. О. Ключевский так характеризует дочь Петра I: «Живая и веселая, но не спускавшая глаз с самой себя, при этом крупная и стройная, с красивым круглым и вечно цветущим лицом, она любила производить впечатление».

В своих привычках и образе жизни Елизавета Петровна переходила от одной крайности к другой. Будучи очень религиозной и глубоко почитая святыни православной церкви, она часто проводила в храме много часов, стоя на коленях до изнеможения, до обморока. Все посты соблюдались Елизаветой очень строго: во время них она питалась только хлебом, квасом и вареньем. Нередко прямо с бала, затянувшегося до утра, императрица ехала в церковь и молилась там несколько часов подряд. Поездки на богомолье у нее чередовались с шумными балами, которые иногда продолжались два дня непрерывно. Кстати, у Елизаветы Петровны было немало тем, нежелательных для беседы за ее столом, в частности, не следовало говорить о Фридрихе II или о Вольтере, о болезнях, покойниках, как равно о красивых женщинах или французских манерах, и тем более рассуждать о науках. Кроме того, не следовало касаться вопроса о суевериях, к которым императрица была весьма склонна.

Наследник престола – внук Петра Великого

Елизавета Петровна, заняв родительский трон, сразу же решила вопрос о престолонаследии. Она вызвала в Петербург из Голштинин родного племянника, чтобы подготовить его к обязанностям будущего императора России.

Сын цесаревны Анны Петровны и Голыптейн-Готторпского герцога Карла-Фридриха Карл-Петр-Ульрих родился 10 февраля 1728 года в портовом городе Киле – столице этого герцогства. Месяца через два после рождения ребенка Анна Петровна простудилась и на двадцать первом году жизни скончалась. Академик Я. Штелин, воспитатель сына герцогини, так описывает обстоятельства смерти старшей дочери Петра I: «Между прочими удовольствиями по случаю рождения герцога Карла-Петра-Ульриха, спустя несколько дней после того, как новорожденный принц был окрещен придворным пастором, доктором Хоземаном, зажжен был перед дворцом фейерверк. При этом загорелся пороховой ящик, отчего несколько человек было убито, многие ранены, и нашлись люди, которые объясняли этот случай в такой радостный день как зловещее предзнаменование для новорожденного принца. Вскоре случилось еще большее несчастье. Герцогиня пожелала видеть фейерверки и иллюминацию, встала с постели и встала у открытого окна при сыром и холодном ночном воздухе. Некоторые из придворных дам хотели удержать ее и убедительно просили ее закрыть окно и более беречь себя в настоящем положении. Но она засмеялась и сказала: „Мы, русские, не так изнежены, как вы, и не знаем ничего подобного“. Между тем эта прелестная принцесса простудилась, занемогла горячкою и скончалась на десятый день».

Набальзамированное тело Анны Петровны на фрегате доставили в Петербург для торжественных похорон. Сын Анны Петровны Карл-Петр-Ульрих Голштинский до четырнадцати лет воспитывался при дворе Фридриха II, находясь на попечении лиц из окружения герцога Голштинского, в основном женщин. С семилетнего возраста к нему были приставлены военные чины, призванные посвятить мальчика во все тайны военного искусства. Он учился военным приемам и маршировке, ходил в караул и дежурства наравне с другими молодыми людьми при дворе герцога. Наследник престола так пристрастился к службе, что парады и разводы стали для него большим праздником. После смерти отца десятилетний мальчик был взят под опеку дядей – принцем Адольфом, епископом Эйтенским, возведенным впоследствии на шведский трон.

Историки отмечают, что встреча 5 февраля 1742 года царственной тетки с племянником была очень трогательной. Елизавета могла теперь ежедневно видеть рядом с собой сына сестры и единственного представителя петровской линии. Императрица возвела его по традиции в звание подполковника Преображенского полка, одновременно пожаловала наследнику орден Святого апостола Андрея Первозванного, а также подарила ему дворец в Ораниенбауме и несколько богатых поместий в России. Елизавету Петровну огорчал болезненный, хилый вид прибывшего принца, особенно ее поразило то обстоятельство, что мальчик до сих пор серьезно ничему не учился. Поэтому она сразу же поручила своим посланникам при европейских дворах доставить ей несколько новейших планов воспитания царственных наследников.

Принявший православие четырнадцатилетний принц Карл-Петр-Ульрих стал великим князем Петром Федоровичем и 15 ноября 1742 года был торжественно объявлен наследником российского престола. До этого дня племянник Елизаветы Петровны являлся также претендентом на шведский престол – по родственным связям и договорам своего отца. Так случилось, что к моменту принятия православия племянником русской императрицы и официального объявления его преемником Елизаветы Петровны умер шведский король. В Петербург прибыли посланцы с предложением Петру принять шведскую корону, но они опоздали.

Учеба юного племянника российской императрицы проводилась по программе, составленной академиком Я. Штелиным. Он сам занимался по ней с наследником. Особое внимание в этой программе уделялось изучению русского и французского языков, хотя именно по ним занятия проходили с большими затруднениями. Прежде всего, великим князем плохо усваивался русский язык, несмотря на все усилия преподавателя Исаака Веселовского.

Кроме языков и закона Божия наследник изучал географию, ему читали историю соседних государств, два раза в неделю он повторял хронологию и знакомился с положением государственных дел. Документы свидетельствуют, что фортификация и основы артиллерии с обозрением существующих европейских укреплений являлись любимейшими предметами великого князя. Не случайно Елизавета Петровна преподнесла ему весьма необычный подарок. Для Петра по ее указу был сделан фортификационный кабинет, в котором в двадцати четырех ящиках находились все виды укреплений, начиная с древнеримских и завершая новейшими. Для ознакомления с укреплениями Российского государства наследнику выдавали большую секретную книгу, в которой были изображены все крепости империи: от Риги до китайской границы, с подробным описанием каждой. При ознакомлении с содержанием этой книги академик давал ему пояснения по истории и географии.

В деле воспитания и обучения наследника российского престола для Штелина главным препятствием являлась сама придворная жизнь: по желанию тетки-самодержицы Петр должен был присутствовать на всех торжествах, балах, маскарадах, приемах. Танцмейстеру Лауде пришлось приложить немало усилий для того, чтобы обучить юного князя каким-нибудь танцам, в которых мастерицей была Елизавета. Ее племянник не походил на светского кавалера, ибо дворцовым балам предпочитал церемониальные марши.

Чтение книг, занятия наукой также не привлекали малоразвитого Петра, ибо всему он предпочитал военные игры. Разумеется, это не означало, что в нем таились способности будущего полководца. Когда преподавались история, нравственность, статистика и государственные дела, наследник был невнимательным, рассеянным и капризным.

Елизавета Петровна между тем занялась поисками невесты для племянника и свой выбор остановила на дочери принца Ангальт-Цербстского Софии-Августе-Фредерике.

21 апреля 1729 года в немецком городе Штетине у командира прусского пехотного полка, принца Ангальт-Цербстского Христиана-Августа и его супруги принцессы Гольштейн-Готторпской Иоганны-Елизаветы родилась дочь, нареченная по лютеранскому обычаю тройным именем София-Августа-Фредерика. В свое время это событие не привлекло внимания, и никому в голову не могла прийти мысль, что новорожденной дочке бедного немецкого принца суждено через несколько лет вступить в родство с династией Романовых, стать у кормила управления Россией и приобрести в истории громкое имя.

Детство Софии-Августы-Фредерики было ничем не примечательно, и будущность, по-видимому, не сулила ей ничего значительного. Мать не обращала особого внимания на воспитание дочери, с ней занималась, главным образом, гувернантка-француженка Кардель. К занятиям София относилась прилежно, вникала в смысл бесед воспитателей, но при этом всегда стремилась делать из приобретенных знаний самостоятельные выводы.

Однажды в 1739 году в замке епископа Эйтенского встретились его молодые родственники: двенадцатилетний принц Петр-Фридрих Голштинский и десятилетняя принцесса София-Августа Ангальт-Цербстская. Принц приходился хозяину замка двоюродным племянником, а принцесса племянницей. Никто не мог тогда и предположить, что через несколько лет епископ Эйтенский займет шведский престол, который ему уступит племянник, чтобы вступить на русский престол, а троюродная сестра молодого принца станет его супругой, а позже самодержавной императрицей.

И еще один факт, связанный с будущей супругой великого князя Петра Федоровича. В начале 40-х годов XVIII века к герцогине Брауншвейгской приехала в гости принцесса Иоанна-Луиза Ангальт-Цербстская с дочерью. У герцогини, хозяйки дома, собралось также несколько духовных лиц. Между ними находился каноник из рода Менгденов. Он был известен умением предсказывать будущее. Мать находившейся здесь принцессы Марианны Беверской попросила сказать о судьбе своей дочери, не ждет ли ее в будущем корона?

Духовник ничего не сказал о Марианне, но зато, обратившись к матери ее подруги, принцессе Ангальт-Цербстской, сказал: «На лбу вашей дочери вижу короны, по крайней мере три». Принцесса приняла тогда эти слова за шутку.

Неожиданно принцесса Ангальт-Цербстская получила приглашение от российской императрицы приехать с дочерью в гости в Петербург. Наружность Софии-Августы-Фредерики пришлась Елизавете Петровне по душе, и она, несмотря на сопротивление приближенных, решила повенчать племянника, великого князя Петра, с его троюродной сестрой.

Бракосочетание наследника русского престола Петра Федоровича с немецкой принцессой, нареченной при переходе в православие Екатериной Алексеевной, состоялось 21 августа 1745 года в Казанском соборе. Жениху шел восемнадцатый год, невесте – семнадцатый. В связи с этим событием в «Записках императрицы Екатерины II» говорится: «Императрица (Елизавета. – A. M.) назначила быть свадьбе 21 августа. По мере того как этот день приближался, моя грусть становилась все более и более глубокой. Сердце не предвещало мне большого счастья, одно честолюбие меня поддерживало. Свадьба была проведена с большим торжеством и великолепием… На другой день после свадьбы, приняв от всех поздравления в Зимнем дворце, мы поехали обедать к императрице в Летний дворец. Поутру она мне привезла целую подушку, сплошь покрытую чудным изумрудным убором, и послала сапфировый убор великому князю для подарка мне; вечером был бал в Зимнем дворце; два дня спустя императрица отобедала у нас в Зимнем дворце. Свадебные празднества длились десять дней».

Великая княжна Екатерина Алексеевна в течение девяти лет супружества не имела детей, и потому рождение в сентябре 1754 года ее первенца Павла было радостно встречено царской семьей как залог утверждения наследственного престола, подвергавшегося в первой половине XVIII века столь частым колебаниям. Около года длились торжества по поводу рождения внука Елизаветы. К примеру, у фаворита императрицы И. И. Шувалова был костюмированный бал, который продолжался сорок восемь часов.

В декабре 1757 года Екатерина родила дочь Анну, но та через год и три месяца умерла.

С первых дней рождения Павла императрица взяла его от родителей в свои покои под личное покровительство и занималась его воспитанием. Елизавета Петровна заходила к нему ежедневно, иногда ночью, а в иной день по два и три раза. Ребенка окружала толпа нянек и мамушек. В мемуарах одного из современников читаем: «Один раз он из колыбели выпал, так что никто того не слышал. Пробудились поутру: Павла нет в колыбели; посмотрели – он лежит на полу и очень крепко опочивает». В то же время Екатерина, мать Павла, не имела возможности часто видеть своего сына. И только в конце царствования Елизаветы Екатерина получила дозволение видеть своего сына раз в неделю. Летом 1760 года Елизавета Петровна назначила главным воспитателем великого князя Павла Петровича графа Никиту Ивановича Панина со штатом учителей.

Императрица уже несколько лет страдала болезненными припадками, которые стали учащаться начиная с 1757 года.

В 1761 году ее здоровье продолжало ухудшаться. Она почти постоянно находилась в постели, слушая доклады. Двор Елизаветы Петровны был погружен в уныние. Летом 1761 года здоровье дочери Петра I еще более ухудшилось. Печальная развязка наступила скорее, чем ожидали придворные. Н. И. Костомаров в книге «Императрица Елизавета Петровна» о ее последних днях писал следующее: «Она почти постоянно находилась в постели, но слушала доклады. В конце ноября императрице стало лучше, она начала заниматься государственными делами. Но 12 декабря ее здоровье резко ухудшилось: медики заметили зловещие признаки скорой смерти».

Елизавета Петровна, по примеру предков, которые всегда, предчувствуя близкую смерть, делали различные прощения и милости своим подданным, 17 декабря 1761 года объявила Сенату Именной указ – освободить всех содержавшихся по корчемству [50], ликвидировать дела следствия, возвратить ссыльных, а также найти способ для замены соляного налога, собиравшегося с населения.

20 декабря императрица почувствовала себя необыкновенно хорошо, однако 22-го числа в 10 часов вечера ее опять изнуряли рвота с кровью и кашель. Тогда врачи Елизаветы Петровны прямо заявили, что здоровье государыни находится в крайней опасности. Выслушав такой приговор, императрица на следующий день, 23 декабря, изъявила желание причаститься, а 24-го числа и соборовалась. Вечером, накануне праздника Рождества Христова, она приказала читать над собой отходные молитвы и сама повторяла их за духовником. Вся ночь после того и все утро следующего дня прошли в агонии.

…Во дворце собрались все придворные. Из толпы царедворцев выделялись два старика, бродившие с грустными лицами по залу. Это были последние «птенцы Петровы» – Неплеев и Шаховской, провожавшие теперь и дочь первого российского императора в могилу. В зале слышался сдержанный гул от тихих разговоров. Все напряженно ждали.

…Глаза умиравшей императрицы блуждали по опочивальне, останавливаясь на знакомых лицах: у ее изголовья склонился граф Алексей Разумовский, а у ее ног, стоя на коленях, рыдала великая княгиня Екатерина Алексеевна, в углу на диване сидел великий князь Петр Федорович. Здесь же находились ближайшие царедворцы.

В начале четвертого часа пополудни 25 декабря Елизавета Петровна вдруг приподнялась, видимо силясь что-то сказать, но язык уже не повиновался ей, и она, упав со стоном на подушки, испустила последний вздох. Тотчас же вышел из спальни старший сенатор князь Никита Трубецкой и объявил, что «императрица Елизавета Петровна скончалась и государствует в Российской империи его величество император Петр III».

В особом приложении к «Санкт-Петербургским ведомостям» появилось экстренное сообщение о кончине императрицы. В. О. Ключевский в «Курсе русской истории» отмечает, что «царствование ее было не без славы, даже не без пользы».

За неделю до смерти, 18 декабря, Елизавете исполнилось пятьдесят два года: из них двадцать лет, один месяц и шесть дней она находилась на троне Российской империи. Память дочери Петра Великого была почтена слезами и благословением народа, который грустил о прошлом времени и боялся будущего, связанного с новым императором России.

Случайный гость с державным скипетром

К семи часам вечера того же дня, 25 декабря 1761 года, во дворец съехались сенаторы, члены Синода, генералитет и прочие знатные чины. К этому времени перед дворцом выстроились лейб-гвардия и полки армии со знаменами.

Новый император Петр III с супругой Екатериной Алексеевной отправился в придворную церковь. Здесь статский советник Дмитрий Волков громогласно зачитал Манифест о провозглашении наследником престола Петра III. После того как архиепископ Новгородский Дмитрий Сеченов произнес слово о новом императоре, Волков прочитал присягу Петру III. Далее следовали молебен и целование всеми присутствующими руки их императорских величеств, и тем церемония в церкви закончилась.

Было уже совсем темно, когда Петр III вышел из дворца, чтобы показаться войскам, принесшим ему присягу. Новый император сел на лошадь и, освещаемый факелами, объехал стоявшие полки. Играла музыка, били барабаны, преклонялись знамена, солдаты и толпившийся за их рядами народ громкими возгласами приветствовали внука Петра Великого.

– Слава богу! – говорили гвардейцы. – Наконец-то у нас, после стольких женщин, управлявших Россией, опять мужчина император!

Первый день своего царствования Петр Федорович по старинной традиции завершил пиром: тридцать три «кавалера» и сорок одна «знатнейшая дамская персона» сели с новым самодержцем в галерее дворца ужинать и встали из-за стола лишь во втором часу ночи.

«Случайный гость русского престола, он мелькнул падучей звездой на русском политическом небосклоне, оставив всех в недоумении, зачем он на нем появился» – так писал В. О. Ключевский о кратком шестимесячном царствовании Петра III. Необходимо подчеркнуть, что до сих пор этот период середины XVIII столетия – одна из загадок в русской истории.

Действительно, личность Петра Федоровича – внука Петра Великого, супруга Екатерины II – весьма сложная, противоречивая и главное – до конца объективно не исследованная. Видимо, разгадке в решающей степени мешает тот приговор, который был вынесен отечественными и зарубежными историками в отношении Петра III. Традиционно он изображается в негативном плане, очень ограниченным человеком с целым рядом отрицательных черт характера. Однако пристальное изучение биографии мужа Екатерины II показывает, что во имя истины следует говорить не только о его отрицательных чертах (как человека и как императора), но и о положительных, о которых мы узнаем из первоисточников.

Напомним характерное высказывание о Петре III С. М. Соловьева: «Большинство встретило мрачно новое царствование: знали характер нового государя и не ждали ничего хорошего». Основания для такого пессимизма были и вскоре подтвердились: ярый поклонник военной системы прусского короля Фридриха II, вопреки национальным интересам России, Петр Федорович в 1762 году прекратил военные действия против Пруссии в Семилетней войне. Русская армия, покрывшая себя славой и пролившая на полях Пруссии много крови, возмутилась, увидев, что все усилия были напрасны. «Чтобы переполнить чашу русского огорчения и довести всенародный ропот до открытого взрыва, – писал В. О. Ключевский, – император заключил мир (24 апреля 1761 года) с тем самым Фридрихом, который при Елизавете приведен был в отчаяние русскими победами».

Действительно, положение Фридриха II в конце 1761 года стало отчаянным: его шестилетняя борьба с многочисленными врагами, казалось, привела к окончательной гибели. Однако судьба решила иначе…

С провозглашением Петра III императором русские из противников Пруссии делаются ее союзниками, между Берлином и Петербургом завязывается длительная переписка, с той и другой стороны освобождаются военнопленные. Русский корпус получает приказ стать под прусские знамена. 6 февраля 1762 года Фридрих II писал русскому императору: «Государь мой, брат! Поздравляю Ваше Величество с восшествием на престол. Я могу вас уверить, что из всех полученных вами поздравлений, нет ни одного более искреннего поздравления; никто более меня не пожелает вашему величеству — благоденствия и восстановления между двумя государствами хороших отношений, которыя, к несчастию, враги мои из иноземных выгод интригами нарушили; одним словом, ваше императорское величество найдете меня в наилучшем расположении, какое возможно только желать в отношении к вам; продлите только, прошу вас, безценную ко мне дружбу вашего величества. Примите уверение в высоком уважении, с которым есть, Государь мой, брат, вашего императорского величества вернейший и добрый брат Фридрих».

Убийственную характеристику Петру III дала участница его свержения Екатерина Дашкова. «Поутру быть капралом на вахт-параде, – отмечала она, – затем плотно пообедать, выпить хорошего бургундского вина, провести вечер со своими шутами и несколькими женщинами и исполнять приказания прусского короля – вот что составляло счастье Петра III, и все его семимесячное царствование представляло из себя подобное бессодержательное существование изо дня в день, которое не могло внушать уважения». Здесь явно просматривается личная неприязнь княгини к императору, а она, разумеется, не может быть союзницей для справедливой оценки. В связи с этим подчеркнем, что ближайшая соратница Екатерины II ничего не сказала о тех распоряжениях, которые Петр III успел осуществить.

Известно, что большое впечатление в России произвел его Манифест от 18 февраля 1762 года о пожаловании «всему российскому благородному дворянству вольности и свободы». Впервые дворянство получило право – служить или не служить, которое было привилегией высшего сословия по отношению к другим сословиям, обязанным нести повинности государству. В данном случае Петр III претворил в жизнь заветную мечту дворян – освободиться от пожизненной обязательной службы, введенной Петром I. Заметим, что императрица Анна Иоанновна ограничила срок дворянской службы двадцатью пятью годами. И теперь внук преобразователя окончательно освободил дворянство от государственной повинности.

Одним из первых рескриптов Петра III была ликвидирована ненавистная всеми Тайная розыскных дел канцелярия. Известный публицист и историк М. Семевский подчеркнул, что «Манифест об уничтожении Тайной канцелярии был принят всей Россией с восторгом и умилением». Внук великого реформатора отменил пытки.

Многочисленные материалы свидетельствуют, что активная деятельность за сто восемьдесят шесть дней царствования на русском престоле раскрыла и отрицательные и положительные стороны характера Петра III, противоречивость его натуры. Гневные вспышки, непоследовательность в принятии решений, отсутствие политической гибкости, неспособность к компромиссам в государственных делах – все это соседствовало с неукротимой жаждой работы, добротой и доверчивостью.

Несомненный интерес представляют штрихи к портрету Петра III, сделанные М. Семевским. По мнению историка, Петр Федорович, вступивший на трон на тридцать четвертом году жизни, был «человек в полном цвете сил и здоровья, живой, необыкновенно подвижный и обуреваемый необыкновенною жаждою деятельности. Петр всюду хотел быть, все видеть, многое предпринять, многое из того, что видел и о чем слышал, переделать».

В связи с этим обратим внимание на распорядок дня внука первого российского императора.

Как только куранты Петропавловского собора пробивали семь часов утра, Петр III вставал и с обычной для его натуры живостью одевался. Костюм его был весьма примечателен, он обыкновенно надевал сапоги или башмаки с заостренными носками, камзол и брюки соломенно-желтого цвета и короткий прусской формы кафтан зеленого сукна. Воротник и обшлага на кафтане красные, кафтан обшит толстым галуном. Таким был тогдашний гвардейский мундир. Прусский орден, присланный Фридрихом II, служил постоянным украшением мундира Петра Федоровича.

Не всегда, впрочем, он бывал в полном гвардейском мундире: нередко Петр одевался в простой зеленый вицмундир гвардии. Однако описанный выше костюм он любил.

Волосы императора были собраны в две большие пукли и сильно напудрены, усов и бакенбардов он не носил, а выразительные карие глаза оживляли его моложавую, добродушную и весьма подвижную физиономию.

При одевании он балагурил со своими генералами и флигель-адъютантами, отдавал им приказания, выпивал чашку кофе и выкуривал трубку табака. Тут ему передавали последние новости. К нему один за другим являлись: тайный секретарь его – Дмитрий Волков, генерал-прокурор Сената Александр Глебов, президенты разных коллегий и прочие чины, имевшие доклад. Первое время докладов было очень много, так как император хотел все знать, входил во все дела. В первые же дни его правления была упразднена Конференция, стоявшая при Елизавете Петровне во главе руководства внутренней и внешней политикой, и ее дела распределили между коллегиями и Сенатом. Сразу же государственные мероприятия стали выполняться лучше.

Иногда утром в кабинет Петра III приходила Екатерина. В одиннадцать часов доклады кончались, и Петр со своим окружением спешил на дворцовую площадь, где каждый день его ждал развод от какого-нибудь гвардейского полка. Все чины и солдаты уже были одеты в новую форму прусского образца. Когда Петр Федорович выходил к разводу, он брал перчатки и трость, надевал портупею с длинной шпагой, поясной шарф, большой гвардейский знак, шляпу прусского образца, обшитую широким галуном, с пером и маленькой кокардой из белого конского волоса. Император не забывал также взять с собой в карман записную табличку, какие по его приказу должны были носить гвардейские офицеры.

Кончался развод, и Петр III отправлялся в Сенат, заезжал в Синод, где со времени Петра Великого ни разу не была ни одна из властительниц России, посещал коллегии, появлялся в Адмиралтействе, был на монетном дворе, осматривал фабрики, распоряжался уже несколько лет продолжавшейся постройкой Зимнего дворца. Старики, глядя на молодого императора, невольно вспоминали его деда. Эти посещения не были бесплодными.

После объездов и занятий в разных учреждениях государь в два или три часа садился обедать. За царским столом обыкновенно было большое и шумное общество: присутствовало от десяти до тридцати, а в торжественные дни до ста дам и мужчин. Вино и пунш оживляли компанию. Между прочим, здесь, за столом, можно было встретить высших сановников, возвращенных Петром III из ссылки: Лестока, сохранившего по-прежнему свою неистощимую веселость и любившего по-прежнему побалагурить; знаменитого Миниха, герцога Бирона, о которых у нас уже шла речь. Однако Екатерина весьма редко присутствовала на этих обедах.

После обеда молодой император немного отдыхал. Затем отправлялся играть в бильярд, иногда в карты, в шахматы.

Высшее общество вновь сходилось за вечерним царским столом, просиживая обычно до часу ночи, а иногда и до трех.

Выезды императора в гости чаще всего были вечерами, в ряде случаев вместе с Екатериной, но домой Петр Федорович возвращался всегда после нее, нередко в пять часов утра.

А вот мнение о Петре III человека, который с ним непосредственно общался, – генерал-фельдмаршала графа Миниха, бывшего государственного узника.

В своих «Записках» он писал: «Этот государь был от природы пылок, деятелен, быстр, неутомим, гневен, вспыльчив и неукротим.

Он очень любил все военное и не носил другого платья, кроме мундира. Он с каким-то энтузиазмом подражал королю прусскому, как в отношении своей внешности, так и в отношении всего, касавшегося войска. Он был полковником прусского пехотного полка, что казалось вовсе не соответственным его сану, и носил прусский мундир; точно так же и король прусский был полковником второго московского пехотного полка. Император некоторое время не надевал вовсе ордена Св. Андрея, а носил прусский орден Черного Орла».

Миних сообщает нам еще одну любопытную деталь. «Неизвестно, каковы были религиозные убеждения императора, но все видели, что во время богослужения он был крайне невнимателен и подавал повод к соблазну, беспрестанно переходя с одной стороны церкви на другую, чтобы болтать с дамами».

С первых недель своего царствования Петр III начал укреплять порядок и дисциплину в армии и в правительственных учреждениях. Крайне отрицательным было у него отношение к привилегированной дворцовой гвардии. Как известно, с момента смерти преобразователя лейб-гвардия решала судьбу русского престола. Это обстоятельство Петр III понимал и, будучи еще великим князем, называл гвардейцев янычарами. «Гвардейцы только блокируют резиденцию, – говорил он, – не способны ни к какому труду, ни к военным экзерцициям, а всегда опасны для правительства». И это было действительно так. Елизавета Петровна, посаженная гвардейцами на престол, благоволила к гвардии, ибо полностью зависела от нее. Поэтому дисциплина там совершенно пала, а гвардейское офицерство отличалось необыкновенной распущенностью. Особыми привилегиями пользовалась та гренадерская рота, с которой Елизавета совершала государственный переворот, арестовав Брауншвейгское семейство.

Естественно, что Петр III сразу же лишил преимуществ гвардию и стал самым решительным образом бороться против ее распущенности. Он упразднил лейб-гвардию, а остальные гвардейские полки переодел в короткие мундиры прусского образца и ввел строжайшую дисциплину. Началась изнуряющая солдат и офицеров шагистика, бессмысленная муштра.

Среди офицеров возник глухой ропот недовольства: в новых порядках императора они почувствовали для себя угрозу. Гвардейцы, полагая, что Петр III ликвидирует их как род войск, начали говорить о том, что следует повторить успех только что распущенной лейб-роты, на сей раз в пользу супруги императора – Екатерины Алексеевны.

Отечественные и иностранные современники отмечали, что новый император Петр III был человек добрый и откровенный, но ограниченный, с дурными привычками, слабым и капризным характером. Вступив на престол, он горячо принялся за реформы и проявил в них, наряду с желанием народного блага, совершенное отсутствие политического такта. Если толпы ссыльных, возвращенных из Сибири, уничтожение ненавистной народом Тайной канцелярии розыскных дел, права вольности дворянству свидетельствовали о его благих намерениях, то зато прочие его меры произвели сильное неудовольствие в тех сословиях общества, к которым относились. Духовенство, например, оскорблялось намерением императора отобрать в казну монастырские имения и явным неуважением его к обрядам греко-российской церкви. Последнее обстоятельство послужило в руках духовенства привычным орудием для того, чтобы волновать умы простого народа. Гвардия роптала на предпочтение, оказываемое государем немцам, на введение нового обмундирования по ненавистному тогда прусскому образцу, на излишне строгую дисциплину и утомительные экзерциции. В. О. Ключевский заметил, что «сам Петр мало заботился о своем положении и скорее успел вызвать своим образом действий единодушный ропот в обществе. Он как будто нарочно старался вооружить против себя все классы и прежде всего духовенство». Об отношении русского общества к царствованию Петра III у С. М. Соловьева находим следующее: «У русских людей сердце обливалось кровью от стыда пред иностранными министрами. Эти иностранные министры в донесениях своим дворам оставили единогласные свидетельства о неприличии пирушек Петра III, возбуждавших сильное неудовольствие в народе». Об этом неудовольствии приведем слова того же очевидца: «Ропот на государя и негодование ко всем деяниям и поступкам его, которые чем далее, тем становились хуже, не только во всех знатных с часу на час увеличивалось, но начинало делаться уже почти и всенародным».

Когда императору Петру III прусский король Фридрих II советовал быть осторожным и бдительным, русский царь уверял того, что нечего беспокоиться, что солдаты называют его «отцом» и говорят, что предпочитают правление мужчины правлению женщины. Петр Федорович, в частности, писал Фридриху И: «Я один пешком гуляю по улицам Петербурга, если бы кто-нибудь хотел мне причинить зло, то давно мог бы исполнить свой замысел».

Последующие события показали, что Петр III очень ошибался и поплатился за это собственной жизнью.

Глава VII Принцесса Ангальт-Цербстская – всероссийская самодержица

О, громкий век Военных споров,

Свидетель славы россиян!

А. С. Пушкин

Брачные союзы Дома Романовых

Супруга Петра III Екатерина умело воспользовалась недовольством политикой императора в обществе, особенно у столичной знати, и, опираясь на патриотически настроенные гвардейские полки, совершила 28 июня 1762 года дворцовый переворот. Накануне переворота, которого ждали, Екатерина насчитывала на своей стороне до сорока офицеров и до десяти тысяч солдат гвардии. У супруга Петра III, решившейся на такой рискованный шаг, были личные мотивы, связанные с резко ухудшившимися отношениями с мужем. Если говорить о главной причине решительности ее действий, то это – осознание Екатериной реальной возможности повторить судьбу первой супруги Петра Великого – Евдокии Лопухиной: в один прекрасный день оказаться в монастыре. И она начала действовать быстро и решительно.

Главными инициаторами дворцового переворота были братья Орловы, служившие в гвардии. Из пяти братьев особенно выделялись Григорий и Алексей. Григорий, такой же смелый, как его брат Алексей, был красив. Высокий, статный, всегда веселый, он пленил солдат-гвардейцев своей неустрашимой удалью. В Петербурге он вместе с гвардейскими офицерами кутил, ухаживал за столичными красавицами и своими победами заставлял говорить о себе. Им заинтересовалась и великая княгиня Екатерина, жена Петра III. «На него можно положиться, – размышляла Екатерина уже как политик, – он смел, находчив, олицетворяет гвардию – цвет русского дворянства». И она не ошиблась.

Но в стремлении к заветной мечте – получению русской короны – великая княгиня опиралась не только на гвардию, но и на Сенат, Двор и Синод. Еще при Елизавете она начала прилежно изучать православную веру, усердно постилась и молилась, потом трудолюбиво изучала русский язык. В записках о своей жизни до вступления на престол Екатерина отмечала, что она при дворе не держалась никакой партии, ни во что не вмешивалась, со всеми была предупредительна и никому не отдавала предпочтения. К концу царствования Елизаветы Петровны позиции великой княгини так упрочились, что шесть месяцев правления ее мужа не могли поколебать положения Екатерины. Весь Петербург видел ее, усердно молящуюся, при гробе покойной императрицы, она всех прилежнее соблюдала похоронные обряды русской церкви, чем завоевала симпатии гвардии и высшего общества.

Летом 1762 года, когда обстановка в столице стала особенно напряженной, гвардия пожелала сказать свое веское слово. Заговор против императора в офицерских кругах созрел быстро, был тайно поддержан Двором, хотя было ясно и то, что в случае неудачи заговорщиков ждали пытки и казнь. Екатерине муж уже грозил разводом и монастырем. Для отважных братьев Орловых ставка в этой игре казалась очень и очень заманчивой…

В. О. Ключевский писал о том моменте: «Перед возмущенным чувством оскорбленного национального достоинства опять восстал ненавистный призрак второй бироновщины, и это чувство подогревалось еще боязнью, что русская гвардия будет раскассирована по армейским полкам, чем ей, гвардии, грозил уже Бирон. К тому же все общество чувствовало в действиях правительства шаткость и каприз, отсутствие единства мысли и определенного направления. Всем было очевидно расстройство правительственного механизма. Все это вызвало дружный ропот, который из высших сфер переливался вниз и становился всенародным… Ропот незаметно сложился в военный заговор, а заговор повел к новому перевороту».

В те памятные дни конца июня самым активным среди заговорщиков был Алексей Орлов. Арест одного из заговорщиков (Пассека) подтолкнул остальных к решительным действиям. Рано утром 28 июня Алексей Орлов вбежал в спальню Екатерины, которая жила в Петергофе, и объявил, что Пассек арестован. Быстро одевшись, Екатерина села в карету Орлова, погнавшего лошадей. На полдороге кони от усталости остановились и путники оказались в затруднительном положении. Но вскоре на дороге показалась коляска, где сидели Григорий Орлов и князь Федор Барятинский. Последний уступил место Екатерине, и в седьмом часу утра она приехала в Измайловский полк, где ее уже ждали. Подготовленные солдаты присягнули 33-летней императрице. Затем Екатерина поехала в Семеновский полк, где повторилось то же самое. Во главе этих двух полков она направилась в Казанский собор, и там на молебне ее провозгласили самодержавной императрицей. Прибыв в Зимний дворец, Екатерина застала в сборе Сенат и Синод, которые ей также присягнули.

В. О. Ключевский констатировал: «Все правительства, сменившиеся со смерти Петра I до воцарения Екатерины II, были делом гвардии. Петербургская гвардейская казарма явилась соперницей Сената и Верховного Тайного Совета».

Вечером 28 июня Екатерина во главе нескольких полков, верхом, в гвардейском мундире, двинулась в Петергоф. Туда должен был приехать из Ораниенбаума Петр, который уже знал о действиях супруги и решил, опередив ее, захватить Кронштадт, чтобы действовать оттуда морскими силами. Но этот план не удался, и Петр вынужден был вернуться в Петергоф, где и подписал отречение от престола. Низложенного Петра поместили в Ропше, в одной из комнат дворца.

Начальником караула, охранявшего бывшего императора России, был Алексей Орлов. В первую неделю жаркого июля гвардеец отправился к Екатерине узнать, что делать с низложенным и все же опасным законным правителем. Императрицы на вопрос Алексея Орлова ничего не ответила, но посмотрела на него спокойными глазами. Тот все понял. Начатое дело надо было довести до логического конца, и его завершили те же гвардейцы.

Заехав за князем Федором Барятинским, Алексей отправился с ним в Ропшу, чтобы вместе «пообедать» с узником. Орлов, лишив жизни бывшего императора Петра III, устранил с пути Екатерины главного соперника – ее собственного мужа! В церквах вскоре читали еще один Манифест, извещавший народ о кончине в 34-летнем возрасте бывшего императора, последовавшей от геморроидальных колик.

В шесть часов вечера, в день убийства Петра, Екатерина получила из Ропши следующее письмо от Алексея Орлова, написанное на листке серой бумаги: «Матушка милосердная Государыня. Как мне изъяснить, что случилось: не поверишь верному своему рабу; но как перед Богом скажу истину. Матушка. Готов идти на смерть, но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка – его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на государя. Но, государыня, свершилась беда. Он заспорил с князем Федором (Барятинским. – А. М.); не успели мы разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали; но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня хоть для брата. Повинную тебе принес и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил: прогневали тебя и погубили души на век».

Разумеется, Екатерина простила Алексея Орлова, князя Федора Барятинского и других участников убийства ее мужа. Ведь она не могла поступить иначе. А письмо Орлова, напоминавшее о печальном эпилоге успешного захвата власти, императрица спрятала в шкатулку для особых бумаг, где оно и было найдено после ее смерти сыном Павлом.

Тело покойного императора было привезено в Петербург в Александро-Невскую лавру и выставлено для прощания с народом. Лицо Петра III было открыто, его все могли видеть.

Это развеяло слухи о «странной» смерти императора. По просьбе сенаторов и согласно особому определению Сената, в заботах о слабом здоровье Екатерины, она «не шествовала к погребению императора Петра III», которого скромно, без оказания царских почестей похоронили в храме Александро-Невской лавры рядом с бывшей правительницей Анной Леопольдовной.

Прусский король Фридрих II, разговаривая с графом Сепором, который ехал посланником Парижского двора в Петербург, о событиях 28 июня 1762 года высказался так: «Отсутствие мужества в Петре III, несмотря на советы храброго Миниха, погубило его: он позволил свергнуть себя с престола, как ребенок, которого отсылают спать».

Переворот 28 июня 1762 года явился последним при русском дворе в XVIII столетии. Дело 28 июня завершило собой череду дворцовых переворотов XVIII века, осуществляемых гвардией. Но в отличие от всех предыдущих этот переворот имел поддержку населения, имел народную окраску. Кроме того, дело 28 июня имело другой политический характер: гвардия впервые выступила самостоятельной политической силой, низвергая революционно законного носителя верховной власти.

Через три дня после событий Екатерина II писала своему другу Станиславу Понятовскому в Польшу: «Переворот, который только что совершился на мою пользу, похож на чудо. Прямо невероятно единодушие, с каким все произошло». В Манифестах от 28 июня и 6 июля 1762 года Екатерина II объясняла народу, что переворот произведен якобы по желанию «всего отечества», т. е. по воле тех, к кому она обращалась. На самом же деле у нее не было никакого права претендовать на русский престол: ни династического, ни вытекающего из действовавшего тогда закона Петра I о престолонаследии. Ее муж, Голштинский герцог, внук преобразователя, был официально объявлен Елизаветой Петровной наследником на основании петровского закона. Насильно отняв власть у мужа, Екатерина не передала ее своему сыну, цесаревичу Павлу, который имел законное право на престол. Ну а поскольку Екатерина Алексеевна не имела прав на владение державным скипетром, то у нее не было другого выхода, как сослаться на то, что это право даровано ей волей русского народа и Богом!

Важным актом утверждения на российском престоле являлась коронация в Москве, и Екатерина II придавала этой исторической традиции большое значение. О предстоящем торжестве население было извещено Манифестом от 7 июля 1762 года. Подготовку коронации императрицы поручили сенатору, генерал-фельдмаршалу, президенту Военной коллегии князю Никите Трубецкому и выдали ему на эти цели 50 000 рублей.

Традиционно первопрестольная тщательно готовилась к предстоящим коронационным праздникам, преображалась и становилась нарядной. Сюда прибыли члены Сената, генералитет и затем Двор. Наконец, в конце августа в Москву выехал князь Н. И. Панин с наследником – великим князем Павлом и позже всех – сама Екатерина в сопровождении придворных.

9 сентября императрица прибыла в село Петровское – владение графа Кирилла Григорьевича Разумовского и остановилась для отдыха. Через день здесь собрались члены Синода и высшее духовенство, придворная знать, иностранные послы. Торжественный въезд императрицы в Москву состоялся 13 сентября.

Коронация Екатерины II происходила 22 сентября 1762 года по традиции с полным церемониалом. В десятом часу утра императрица вышла из своих внутренних покоев во дворце в большую аудиенц-камеру, куда уже принесли и положили на столы царские регалии. Отсюда шествие направилось к Успенскому собору. Императрица шла под балдахином в серебряном парчовом платье, сшитом по тогдашней французской моде, с орденом Св. апостола Андрея Первозванного. Золотая порфира [51] была усеяна вышитыми двуглавыми орлами. На Екатерине были серебряные парчовые башмаки с высокими каблуками. Ее голову украшала императорская корона, обновленная петербургским ювелиром Позье. Шлейф императрицы, отороченный золотым позументом, несли восемь камергеров.

У входа в Успенский собор императрицу ожидали двадцать архиереев, множество архимандритов и других высших духовных лиц, проводивших ее в церковь, где она приложилась к святым иконам и поднялась на возвышение. Коронацию совершал митрополит Новгородский Дмитрий Сеченов по установленному ритуалу. Выйдя из церкви, Екатерина II посетила кремлевские соборы и вернулась во дворец, где началась церемония награждения в связи с коронацией.

Как уже упоминалось, впоследствии Екатерина II в своих «Записках» заметила, что давно, еще накануне ее свадьбы, сердце не предвещало ей большого счастья, «одно честолюбие меня поддерживало… в глубине души у меня было что-то, что не позволяло мне сомневаться ни минуты в том, что рано или поздно мне самой по себе удастся стать самодержавной Русской императрицей». 22 сентября 1762 года стал самым счастливым днем в жизни Екатерины II. Монаршеской милости были удостоены лица двух категорий: те, которые проявили особое усердие во время дворцового переворота, и те, что отличились храбростью в Семилетней войне. В день вступления своего на престол императрица щедро наградила своих сторонников. Она возложила на княгиню Екатерину Романовну Дашкову орден Св. Екатерины; Григорий Григорьевич Орлов, бывший тогда цалмейстером артиллерии, был пожалован действительным камергером и кавалером ордена Св. Александра Невского. Начальствовавший в Кронштадте адмирал Иван Лукьянович Талызин получил орден Св. апостола Андрея Первозванного, а вице-адмирал Семен Иванович Мордвинов и генерал-майор Михаил Львович Измайлов – орден Св. Александра Невского. Алексей Григорьевич Орлов из офицеров был пожалован генерал-майором, а Федор Григорьевич, его брат, капитаном Семеновского полка. А в начале августа 1762 года Екатерина II щедро вознаградила всех участников событий 28 июня, содействовавших ее воцарению, «за спасение Отечества от угрожавших ему бедствий»: одних – деревнями, других – пенсиями, а прочих – денежными выдачами. В день коронации Екатерины II княгиня Екатерина Дашкова была пожалована статс-дамой; генерал-аншефы князь Александр Голицын и граф Захар Чернышев, а также действительный тайный советник князь Яков Шаховской получили орден Св. апостола Андрея Первозванного. Пять братьев Орловых, помимо повышения в чинах и наград, были возведены в графское достоинство Российской империи. Монаршая признательность коснулась, разумеется, и малороссийского гетмана и президента Академии наук графа и богача Кирилла Разумовского, много помогавшего дворцовому перевороту [52]. Граф был пожалован в сенаторы и генерал-адъютанты: Екатерина II оказывала ему полное доверие и поручала дела особо важные.

После коронации состоялся торжественный обед в Грановитой палате, затем Екатерина II принимала поздравления. А позже – балы, театрализованные представления, иллюминации, фейерверки и народные гуляния.

Создана для престола

Екатерина II, завладев императорской короной, проявила большую заботу о ее сохранении. Нелегко приходилось ей в первый год царствования. Одно дело править по династическому праву и совсем иное – удержать трон, отнятый силой. Ведь она совершила двойной захват государственной власти: насильно отняла ее у мужа и не передала ее своему сыну, цесаревичу Павлу – законному наследнику отца. После убийства Петра III для Екатерины II, как в свое время и для Елизаветы Петровны, предметом особого беспокойства был Иоанн Антонович. Кстати, к моменту воцарения Екатерины II несчастный оказался душевнобольным. В середине августа 1762 года императрица встречалась со шлиссельбургским узником. Она понимала, что опасен не он сам, а его имя, и поэтому в специальной инструкции строго указала, что в случае попытки силой освободить «безымянного колодника» стража должна его умертвить, но «живым никому в руки не отдавать».

Подпоручик Смоленского пехотного полка В. Я. Мирович, конечно, ничего не знал о существовании такой секретной инструкции для охраны, когда в ночь с 4 на 5 июля 1764 года организовал бунт солдат с целью освобождения Иоанна VI Антоновича и провозглашения его вновь императором. Именно во время начавшегося бунта капитан Васильев и поручик Некий в точности исполнили данную им инструкцию: ворвавшийся в каземат Мирович увидел там уже бездыханный труп бывшего императора. Так кровавая развязка завершила собой беззаконие 1741 года. Поручик Чекин в рапорте графу Н. И. Панину изложил суть дела кратко, по-солдатски: «Наши отбили неприятеля, они вторично наступать начали и взяли пушку, и мы, видя превосходную силу, арестанта обще с капитаном умертвили». Труп бывшего императора Иоанна VI Антоновича тайно был похоронен в глухом месте, у стены крепости, и его могилу сравняли с землей.

15 сентября 1764 года Мировича казнили: он как на следствии, так и во время казни вел себя достойно. Народ столичный, отвыкший смотреть смертную казнь и ждавший милосердия от государыни, ахнул, увидев голову осужденного в руке палача. Тело Мировича сожгли вместе с эшафотом. Как свидетельствуют документы, донесение о смерти Иоанна Екатерина II встретила с большим облегчением. И все же кончина молодого императора-узника не принесла полной радости сердцу императрицы: в 60-70-е годы XVIII века в России и за ее пределами появились самозванцы, выступавшие под именем Петра III.

При посягательстве на самодержавную власть Екатерина II проявляла беспощадную решимость и подавляла любые попытки отнять ее. Зоркий ум, твердая воля, осторожность и утонченная хитрость были надежными союзниками императрицы в защите престола. Об этом убедительно свидетельствовала не только смерть Емельяна Пугачева, выступившего в 1773-1775 годах во главе народных масс под именем императора Петра III, но и трагический финал еще одной претендентки на русский престол, на этот раз из-за границы.

…В 1864 году в императорской Академии художеств в Петербурге, а позже в залах Третьяковской галереи появилась картина К. Д. Флавицкого «Смерть княжны Таракановой», которая сразу же привлекла всеобщее внимание. Молодая женщина в бессильном отчаянии прижалась к стене тюремной камеры. Мутная вода Невы ворвалась в каземат, испуганные крысы ползут на жесткую тюремную постель. Дверь не откроют. Узница по царскому указу обречена на страшную гибель. Она вскочила на кушетку, уперлась головой в стену, с распущенными волосами, измученная, с глазами, полными горя и страдания, ожидает неминуемой смерти. Уровень бурлящей воды неумолимо поднимается. Еще минута-другая – и поток поглотит ее. Полотно русского художника наделало тогда много шума в России и за ее пределами.

Художник изобразил на полотне известную авантюристку XVIII века, выдававшую себя за княжну Тараканову, дочь императрицы Елизаветы Петровны и ее фаворита Алексея Разумовского. Княжна претендовала на русский престол.

Личность самозванцев в истории обычно покрыта тайной. Кто же была в действительности женщина, называвшая себя Таракановой? Ответить на этот вопрос с абсолютной уверенностью историки не могут и сегодня. Легенд много, но где истина?

Как мы уже отмечали в предыдущей главе, в научной исторической литературе имеется версия о морганатическом браке Елизаветы Петровны с Алексеем Разумовским. Неизвестно, были ли у них от этого брака дети. Однако иностранцы, жившие в то время в России, в своих мемуарах утверждают, что дочь императрицы и Разумовского звали Августой и что еще при жизни матери она воспитывалась в Италии. Почему ей дали фамилию Таракановой – до сих пор неизвестно, кроме некоторых предположений.

Московский историк И. М. Снегирев оставил любопытное свидетельство. Описывая Ивановский монастырь, он упоминает о монахине Досифее, как считали, княжне Таракановой, дочери Елизаветы и Разумовского. Досифея появилась в московском монастыре в 1785 году. Она была привезена из-за границы по приказанию Екатерины II, имела с императрицей свидание и покорилась своему заточению в монастырских стенах. На содержание Досифеи отпускались большие деньги, но она жила скромно, как затворница: церковь посещала тогда, когда в ней не было прихожан. В Ивановском монастыре Досифея прожила 25 лет и умерла 4 февраля 1810 года в возрасте 64 лет, как выбито на ее надгробном камне. Сам историк Снегирев присутствовал на похоронах, которые были торжественными и необычно пышными. Досифея похоронена в фамильной усыпальнице Романовых в Новоспасском монастыре. На этих похоронах присутствовал главнокомандующий Москвы граф В. И. Гудович, женатый на племяннице А. Г. Разумовского.

Конечно, высказывание московского историка не является доказательством, что именно Досифея была настоящей княжной Таракановой. Данные современной исторической науки не дают основания для утверждения, что дочь императрицы Елизаветы Петровны действительно существовала. Но зато известно другое: за попытку присвоить себе имя княжны Таракановой поплатилась жизнью авантюристка, изображенная на картине Флавицкого…

Молодая красавица часто меняла свою фамилию, появляясь в великосветских кругах то как принцесса Владимирская, то как принцесса Азовская и, наконец, княжна Тараканова. Ее приезд в Польшу привлек особое внимание, вокруг нее всегда было много знатных кавалеров. Самозванку постоянно сопровождали три польских дворянина, она была связана с известным виленским воеводой князем Карлом Радзивиллом. И хотя местная знать охотно верила заявлениям «русской царевны», преследования кредиторов заставили ее покинуть Польшу и перебраться в Германию, а оттуда через Францию – в Италию. И повсюду княжна Тараканова говорила о своих правах на русский престол: она обращалась за поддержкой к европейским государям и даже к турецкому султану. И если граф Панин на сообщение итальянского посла в Петербурге о претензиях княжны Таракановой спокойно заявил, что не следует обращать внимания на эту бродяжку, то Екатерина II реагировала иначе. Хотя самозванка реальной опасности не представляла, императрица начала действовать.

В это время эскадры первой русской военно-морской экспедиции после успешных боевых действий на Средиземном море в ходе войны России с Османской империей начали возвращаться домой. Всеми русскими силами здесь командовал граф Алексей Григорьевич Орлов. Ему Екатерина II и послала приказ: во что бы то ни стало доставить авантюристку в Россию. Русская самодержица прекрасно знала, кому и что следует поручать.

Орлов начал с разведки. Обнаружив «особу» в скромной квартире, агенты сообщили графу, что она переживает финансовый кризис. Алексей Григорьевич не только стал кредитором севшей на мель авантюристки, но и прикинулся влюбленным. Он уверял «княжну Тараканову» в том, что признает ее права на престол, уговорил ее переехать из Рима в Пизу, где купил для нее богатый дом. Орлов клялся самозванке, что доставит ее в Россию и совершит в Петербурге государственный переворот в ее пользу. Для подтверждения версии о его любви к княжне граф предложил ей обвенчаться с ним по православному обычаю. Дело задерживалось из-за отсутствия православного священника. Под этим предлогом Орлов перевез доверившуюся ему женщину в Ливорно, где стояла русская эскадра.

Здесь, в Ливорно, и состоялось «венчание», организованное агентурой графа. Для встречи «невесты» был выслан эскорт матросов, и когда она появилась в порту, раздался ружейный салют. На борт флагманского корабля княжну подняли в парадном кресле. Но как только она ступила на палубу, матросы схватили ее, заковали в кандалы и бросили в трюм. 25 февраля 1775 года русская эскадра подняла паруса и вышла в открытое море.

22 мая эскадра бросила якорь на кронштадтском рейде. Мучительное для «княжны Таракановой» путешествие окончилось. В Кронштадт прибыл отряд солдат Преображенского полка во главе с капитаном Александром Толстым, с которого взяли клятву сохранить увиденное в тайне. Утром 6 июля он привез «княжну» в казематы Петропавловской крепости. Началось следствие, которое вел князь Голицын – комендант царской тюрьмы. Попытки Голицына, а затем и Орлова выяснить у авантюристки, кто же она, не увенчались успехом. «Княжна» не сознавалась в самозванстве и твердила о правах на российский престол. Между тем обитательница Алексеевского равелина быстро угасала. Из измученного тела медленно уходила жизнь. Скоротечная чахотка делала свое дело, катастрофа приближалась. И в начале декабря 1775 года в 7 часов вечера неизвестная скончалась. Незадолго до смерти она родила сына от Алексея Орлова. На следующий день часовые похоронили тело «претендентки». Тайна ушла вместе с ней в могилу. Мнимая Тараканова не дожила до наводнения, как это изображено на картине Флавицкого, и даже перед смертью на исповеди не открыла своего настоящего имени. Обитатели камеры, находившиеся в ней после смерти «княжны Таракановой», видели выцарапанное на стене на итальянском языке восклицание «О, Боже мой!».

Известный биограф императрицы Екатерины II А. Г. Брикнер подчеркивает, что она «была как бы создана для престола: в истории мы не встречаем другой женщины, столь способной к управлению делами». Такого же мнения придерживается граф Л. Ф. Сегюр, заметив в своих «Записках», что Екатерина II была «рождена для трона». Впечатляющей была и внешность Екатерины II: ее природная горделивая осанка в сочетании с неотразимым обаянием привлекала всеобщее внимание. Сама императрица писала о себе так: «Говоря по правде, я никогда не считала себя красивой, но я нравилась, и, думаю, это-то и было моей силой».

С. А. Понятовский, счастливый любовник великой княгини, был ею восхищен, отмечая «ослепительную белизну» кожи 25-летней Екатерины Алексеевны, идеальные руки и ноги, тонкую талию и благородную походку. Современник событий 28 июня 1762 года английский посол в России лорд Бёкингхэмшир описал российскую императрицу так: «Ее императорское величество ни мала, ни высока ростом; вид у нее величественный, и в ней чувствуется смешение достоинства и непринужденности, с первого же раза вызывающее в людях уважение к ней и дающее им чувствовать себя с нею свободно. От природы способная ко всякому умственному и физическому совершенству, она, вследствие вынужденно замкнутой ранее жизни, имела досуг развить свои дарования в большей степени, чем обыкновенно выпадает на долю государям, и приобрела умение не только пленять людей в веселом обществе, но и находить удовольствие в более серьезных делах. Период стеснений, длившийся для нее несколько лет, и душевное волнение с постоянным напряжением, которым она подвергалась со времени своего вступления на престол, лишили свежести ее очаровательную внешность. Впрочем, она никогда не была красавицей. Черты ее лица далеко не так тонки и правильны, чтобы могли составить то, что считается истинной красотой; но прекрасный цвет лица, живые и умные глаза, приятно очерченный рост и роскошные, блестящие каштановые волосы создают, в общем, такую наружность, к которой очень немного лет тому назад мужчина не мог бы отнестись равнодушно, если только он не был человеком предубежденным или бесчувственным. Она была, да и теперь остается тем, что часто нравится и привязывает к себе более, чем красота. Сложена она чрезвычайно хорошо; шея и руки замечательно красивы, и все члены сформированы так изящно, что к ней одинаково подходит как женский, так и мужской костюм. Глаза у нее голубые, и живость их смягчена томностью взора, в котором много чувствительности, но нет вялости… Трудно поверить, как искусно ездит она верхом, правя лошадьми – и даже горячими лошадьми – с ловкостью и смелостью грума. Она превосходно танцует, изящно исполняя серьезные и легкие танцы. По-французски она выражается с изяществом, и меня уверяют, что и по-русски она говорит так же правильно, как и на родном ей немецком языке, причем обладает и критическим знанием обоих языков. Говорит она свободно и рассуждает точно».

Многочисленные первоисточники свидетельствуют о феноменальной работоспособности самодержицы. Всероссийской. Обладая недюжинными способностями, волей и трудолюбием, она настойчиво изучала русский язык, много читала, приобрела обширные познания, и в этом отношении была вне сравнения с другими правительницами России этого столетия. Хотя рядом работали опытные и знающие дело государственные деятели, тем не менее она лично вникала во многие проблемы, проявляя склонность к работе пером. Одно из доказательств – ее обширная переписка. Деятельная Екатерина порой брала на себя функции начальника генерального штаба, в частности, во время Русско-турецкой войны 1768-1774 годов она ездила в Сенат, садилась в президентское кресло и слушала отчеты и доклады с театров военных действий.

Распорядок рабочего дня российской императрицы был весьма напряженным и строгим.

Вставая всегда в шесть часов утра, она немедленно шла в уборную, где ее ждала теплая вода для полоскания рта и лед для обтирания лица. После краткого утреннего туалета Екатерина II переходила в свой рабочий кабинет, куда ей сразу же приносили крепкий левантийский кофе с гренками и сахаром.

Просматривая бумаги, она пила кофе, а сахаром кормила своих любимых собачек. Здесь, уединившись, императрица напряженно работала. В девять часов начинались доклады сановников разных рангов: первым являлся обер-полицмейстер, затем генерал-прокурор, губернатор, управляющие Военной и Иностранной коллегиями. Но все они приходили только в назначенные для них дни. Затем государыня работала со статс-секретарями, которые представляли на ее усмотрение важнейшие государственные дела и бумаги, на которых она делала собственноручные резолюции. Ближе к полудню императрица отпускала секретарей и начинала свой туалет. Надев парадное платье, Екатерина переходила в дворцовую парикмахерскую, где ее старший парикмахер Козлов занимался причесыванием волос по моде. Затем самодержица уходила в свою парадную уборную. Там ее уже ждали для утреннего приветствия великие княжны и наиболее приближенные лица.

За обеденный стол императрица садилась в два часа дня. В обычные дни свою трапезу она разделяла с самыми близкими людьми из окружения: графом Разумовским, фельдмаршалом князем Голицыным, князем Потемкиным, графом Орловым, дежурным генерал-адъютантом графом Чернышевым, графом Строгановым, графиней Брюс, графиней Браницкой. За столом всегда находилось до десяти человек. Обед под музыку продолжался не более часа. В пище Екатерина II отличалась большой воздержанностью, была невзыскательной к кушаньям, ела очень мало, ограничиваясь небольшими порциями из трех-четырех блюд. Из плодов она предпочитала яблоки, вишни, а из вин – рюмку рейнвейна или венгерского.

После обеда императрица удалялась в спальню, где отдыхала: ей читали книги или иностранную почту, она же вязала одеяла и фуфайки для своих внуков. Иногда писала письма, деловые бумаги. От природы одаренная большим умом, сильным характером и трудолюбием, Екатерина II быстро выучила русский язык, с увлечением сама читала исторические и философские сочинения. Ее духовными собеседниками были Лейбниц, Декарт, Локк, Монтескье, Вольтер, Руссо. Вообще, следует сказать, что императрица имела две страсти, с годами ставшие ежедневными потребностями, – это желание читать и писать. За свою долгую жизнь она прочла огромное количество книг. Обойтись без книги и без пера Екатерине II было так же трудно, как Петру I без топора и токарного станка.

С сентября до середины мая она жила в Петербурге, а в остальное время в Царском Селе. Она очень любила садоводство и летом посвящала свободное время уходу за цветами и редкими растениями. Зимой государыня любила кататься на санях.

В шесть часов вечера начиналась третья, завершающая часть дня Екатерины II: во дворце проходили приемы, собрания, балы, концерты. В ее царствование Императорский двор освободился от грубых нравов прежних времен, облагообразился, а с учреждением Кавалергардского корпуса, вместо лейб-компании, засверкал новым блеском.

Собрания придворной знати тогда делились на три категории: на большие, средние и малые. Если на большие приглашалась вся столичная элита и иностранные посольства, а средние отличались от больших лишь меньшим числом гостей, то на малых присутствовали только самые близкие императрице лица. Куртаги, проводившиеся по воскресеньям, являлись одним из удовольствий двора. Здесь, на куртагах, все было иначе: без всякого этикета обсуждались проблемы науки и культуры, велись философские и литературные дискуссии, затевались самые разные игры, молодежь веселилась. Душой всевозможных забав всегда была сама императрица. Часто вместо куртагов давались спектакли или концерты. Екатерина Алексеевна часто играла в шахматы, карты (вист и рокамболь) со своими постоянными партнерами – графами Кириллом Разумовским, Григорием Орловым, князем Александром Голицыным, а также другими сановниками, в том числе и иностранными послами. В 10 часов вечера Екатерина II прощалась с присутствующими и уходила, заканчивались и хлопоты пяти личных камердинеров императрицы. Штат ее личной прислуги состоял из одной камер-фрау (любимицы Екатерины Марьи Саввишны Перекусихиной), четырех камер-медхен и пяти камердинеров. В своей домашней жизни императрица отличалась крайней простотой, унаследованной с детских лет в родительском доме; обстановка ее внутренних покоев в Зимнем дворце была намного скромнее обстановки покоев вельмож.

В первые дни царствования императрица пользовалась советами преимущественно двух лиц – Никиты Ивановича Панина и старого сенатора, «птенца» Петра I – Ивана Ивановича Неплюева. Екатерина поспешила возвратить в столицу бывшего канцлера графа Бестужева-Рюмина и бывшего генерал-прокурора князя Якова Шаховского, находившихся в опале при прежнем правлении. Ей очень важно было иметь рядом этих державных деятелей, знаменитых своим опытом: одного – во внешних, другого – во внутренних делах.

Восстановленный в правах и чинах, произведенный в генерал-фельдмаршалы и обласканный Екатериной II, Бестужев-Рюмин, несмотря на свой весьма почтенный возраст, был также полезен императрице. Он помогал ей разобраться в сложной и тонкой политической игре европейских царствующих дворов, овладеть искусством гибкой дипломатии. У графа была на редкость старательная слушательница.

Свое царствование на государственном поприще Екатерина II начала отменой многих распоряжений Петра III. Эти меры вызвали общее расположение к новой императрице в обществе. Важным событием первых лет деятельности Екатерины II явился созыв особой комиссии для составления проектов новых законов, так как многие статьи Соборного Уложения 1649 года давно устарели. Однако из-за отсутствия опыта в вопросах законодательства комиссию ожидал неуспех.

Екатерине II были присущи такие качества, как твердость и решительность в сочетании с осторожностью. Как гибкий политик проявила она себя в реорганизации аппарата управления огромной империей. Подобно елизаветинской «Конференции при высочайшем дворе», в 1769 году был учрежден «Непременный Совет», который являлся высшим координирующим органом по важнейшим государственным вопросам. Значительно ослабло значение Сената: императрица лишила его права издавать законы, поручив генерал-губернатору надзор за его деятельностью. Теперь самодержица сама стала заниматься законодательными делами, а Сенат с 1763 года превращается в высшее административно-судебное учреждение, состоявшее из шести департаментов (четырех в Петербурге и двух – в Москве).

В ходе осуществления централизации управления империей Екатерина II уделила большое внимание реорганизации системы местной власти, делая ставку на дворянство – главную опору самодержавия. В связи с этим ей удалось осуществить губернскую реформу, в ходе которой вместо прежних двадцати губерний было образовано пятьдесят. Изданное 21 апреля 1764 года «Наставление» губернаторам явилось первым шагом правительницы, направленным на усиление власти и авторитета губернской администрации. В первой статье этого документа было сказано: «Губернатор, как поверенная от Нас особа и как глава и хозяин всей врученной в смотрение его Губернии, состоять имеет под собственным Нашим и Сената ведением; почему и Указы только от Нас и Сената Нашего приемлет». Наставление 1764 года сделало губернатора юридически полным хозяином губернии.

Особо отметим, что самодержица лично готовила губернскую реформу, тщательно ее разрабатывая. Манифест о губернской реформе от 7 ноября 1775 года явился итогом длительной и напряженной работы большой группы известных администраторов того времени во главе с Екатериной II. В коллективной разработке преобразований местной власти участвовали: новгородский губернатор Я. Е. Сиверс, эстляндский ландрат [53] Г. Р. фон Ульрих, выборгский генерал-губернатор Ю. Ю. Броун, генерал-прокурор А. А. Вяземский, статс-секретарь П. В. Завадовский. Екатерина II отличалась и тем, что умела находить талантливых администраторов и опытных советников, используя их большие знания с пользой для государства. Она при этом и сама стремилась вникнуть в суть проблемы, проявляя незаурядную политическую дальновидность и исключительную интуицию. Более того, при подготовке губернской реформы обстоятельно анализировался не только отечественный, но и западный опыт в области местного управления. Жалованная грамота дворянству от 21 апреля 1785 года завершила губернскую реформу, укрепив позиции дворянства как господствующего класса. Проводимая Екатериной II политика централизации высшей власти проявилась, в частности, в ликвидации в 1764 году гетманства на Украине и замене его двумя учреждениями – Малороссийской коллегией и генерал-губернатором Малороссии.

На основе исторических источников, многочисленных воспоминаний современников и переписки следует вывод о том, что императрица Екатерина II обладала незаурядным умом выдающегося государственного деятеля с огромной работоспособностью, сильной волей и мужеством. Наблюдательный Дидро, посетивший Россию в 1773-1774 годах, подчеркивал, что Екатерина II при своей «изумительной проницательности» достигла того, что во всей стране не было человека, который бы «так хорошо знал нацию, как она». Добавим, не только нацию, но и ее проблемы. Конкретный пример – финансы империи.

На рубеже 60-70-х годов XVIII века Россия переживала финансовый кризис: непрерывные войны, рост городов, развитие промышленности вызывали финансовое напряжение. Попытки правительства ослабить создавшуюся ситуацию к заметному успеху не приводили. В связи с начавшейся войной с Турцией выход был найден во введении впервые бумажных денег – ассигнаций.

Указом от 29 декабря 1768 года Екатерина II учредила в Санкт-Петербурге и Москве «променные банки», которые обменивали бумажные деньги на металлическую монету, и наоборот. Финансисты правительства во главе с князем А. А. Вяземским очень осторожно вводили в оборот ассигнации, постепенно увеличивая их количество.

Население охотно приняло новые деньги. Конечно, сразу же появились и аферисты. Правительство вскоре узнало о недостатках бумажного обращения, в частности, о доступности подделки ассигнаций. Екатерина II, внимательно следившая за этим важным финансовым мероприятием, в июне 1771 года писала графу Н. И. Панину: «Граф Никита Иванович, извольте обще с генерал-прокурором и графом Шуваловым (Андреем Петровичем, директором ассигнационного банка. – А. М.) входить во все подробности того приключения, которое сегодня сделалось в банке государственных ассигнаций в рассуждении двадцатипятирублевых бумаг, как переделаны в семидесятипятирублевые, и что окажется, о том вы мне дадите знать; также положите на мере, как наискорее можно будет упредить, чтобы банковый кредит фальшивыми ассигнациями не был поврежден». На следующий день императрица писала тому же Панину: «Писал ко мне граф Шувалов, что воры его сысканы и признались; и только глухо пишет, что они до пяти тысяч рублей выиграли, или 90 нумеров испакостили своим манером».

Названный нами случай с подделкой бумажных рублей оказался только предвестником более серьезного по масштабам замысла подрыва ассигнационной операции царского правительства. При этом злоумышленниками оказались три русских дворянина, из которых двое занимали видные должности в государственном аппарате. Это были отставной капитан Сергей Алексеевич Пушкин, коллежский советник Михаил Алексеевич Пушкин и вице-президент Мануфактур-коллегии Федор Иванович Сукин.

Прибывший в Россию в 1766 году француз Луи Барро Бротарь в поисках удачи случайно познакомился с братьями Пушкиными и сумел убедить их в том, что можно стать очень богатыми людьми. Братья, естественно, заинтересовались, ибо, как и большинство дворян, не страдали избытком денежных средств.

План французского авантюриста заключался в подделке и выпуске новых банковских ассигнаций на сумму 300 тысяч рублей. Успех задуманного предприятия должен был быть обеспечен изготовлением всех необходимых средств для подделки не в России, а за границей. Там же предполагалось и напечатать фальшивые ассигнации. Бротарь предложил научить Сергея Пушкина копировать через стекло подписи сенаторов на банковских билетах. Предполагалось, что поддельные ассигнации должны привозиться в Россию уже готовыми в дорожной коляске в музыкальном инструменте.

Пушкины и Сукин увлеклись идеей француза, тем более что он сумел на практике показать свои способности: в виде опыта удачно скопировал подписи на одной из ассигнаций.

Бротарь обещал взять на себя все исполнение дела за границей. По предварительным расчетам, на каждого участника будущей операции приходилось больше 50 тысяч рублей – сумма весьма значительная по тем временам. Русские сообщники планировали отправиться за границу под предлогом лечения, а затем переехать в Швейцарию, приобрести недвижимость и богато жить.

Обсудив план действий, они условились, что для его осуществления за границу должен отправиться Сергей Пушкин с Бротарем: первый под предлогом лечения, а второй просто возвращался домой.

В Амстердам Сергей Пушкин прибыл в октябре 1771 года и нашел там Бротаря, который уже вовсю развернул подготовку к реализации задуманного плана. Он, в частности, нашел резчика-гравера, обещавшего сделать штемпеля, а также мастера, согласившегося сделать копии привезенных из России бумажных ассигнаций. Мастер по подделке ассигнаций потребовал принять его в задуманное мероприятие, на что Бротарь и Пушкин вынуждены были согласиться. Но средств не хватало. И тогда Сергей отправился обратно в Россию, взяв при этом с собой сделанные резчиком штемпеля и печатные доски. Благополучно доехав до Риги и оставив экипаж, Пушкин хотел через Псков возвратиться в Москву. Но вскоре был арестован. Его остановили под предлогом дезинфекционного окуривания, обыскали и нашли ассигнационные штемпеля и печатные доски.

«О, друг мой… я арестован, – писал Сергей своему брату в письме, прося его о помощи. – Спаси меня, если можешь…» Пушкин считал свой арест случайным и надеялся легко отделаться. Но он явно заблуждался. Еще во время его нахождения за границей Екатерине II стало известно кое-что относительно преступных намерений Сергея Пушкина. 5 февраля 1772 года она писала почт-директору Эку: «…прикажите раскрыть все письма, и наипаче те, кои в чужие края пишет Михайло Пушкин и кои он получает от своего беспутного брата Сергея Пушкина, который поехал летом в чужие края. Есть подозрения, может быть неосновательные, будто сии оба молодца упражняются в делании фальшивых ассигнаций: если что ни на есть найдете, сей слух подтверждающего, пришлите ко мне и держите все сие в молчании».

В то же время в конце февраля генерал-губернатору Брауну в пограничных губерниях высочайше секретно было указано внимательно следить за возвращением Сергея Пушкина из-за границы и под видом поиска контрабанды тщательно осмотреть его экипаж и вещи. Письмо Сергея Пушкина из-под Риги брату немедленно было доставлено императрице, которая по этому поводу писала князю М. Н. Волконскому следующее: «Сие письмо… Сергей Пушкин послал знатно из-под ареста из Нейгаузена в Псков по нарочной штафете, дабы оттудова оно наискорее отправлено было к брату его на Москве. Из оного увидите, что у Сергея Пушкина действительно найдены ассигнационные штемпели и литеры, что он ищет уйти, чего однако с невинностью никто не вздумает, и что он к брату пишет, что у него, Сергея, не найдены бумаги, что, кажется, довольно доказывает, что Михайло Пушкин о сем не безызвестен – брат винный этак к невинному писать не может». Задержанного Сергея Пушкина доставили в Петропавловскую крепость. Был арестован и его брат Михаил. На свободе остались в России Сукин и за границей Бротарь.

Для следствия по делу Пушкиных была назначена комиссия.

Итак, план быстрого обогащения стал известен императрице, но каким образом? Ведь сообщники предприняли все меры предосторожности, и тайна не должна была выходить за пределы тесного круга четырех соучастников аферы! Недоумение разрешилось, однако, очень просто. Тайну выдал Федор Сукин.

Дело в том, что после отъезда Сергея Пушкина и Бротаря за границу Сукиным стал овладевать страх. С одной стороны, он вместе с другими сообщниками тоже ждал легкого обогащения, но, с другой стороны, его начала мучить боязнь возможной ответственности в случае раскрытия преступления. Долгое время вице-президент Мануфактур-коллегии пребывал в нерешительности. Наконец, чтобы обезопасить себя от всяких случайностей, он решил донести на Пушкина частным образом. Сукин рассчитывал, что именно таким путем он не только отклонит от себя возможное обвинение в преступлении, но и избежит позорного имени доносчика.

Сообщение вице-президента было доведено до сведения императрицы, которая и приняла со своей стороны все меры предупреждения задуманной операции.

25 марта 1772 года Екатерина II писала князю М. Н. Волконскому: «…что касается до Сукина, то если он не виноват, то надлежит признаться, что ничего глупее быть не может, как он поступил в сем деле».

На допросе Сергей Пушкин, недолго упираясь, указал на Сукина как на единомышленника. В связи с этим фактом императрица приказала оказать содействие петербургскому второму департаменту Сената, потребовавшему от московских властей ареста Сукина. Вице-президент Мануфактур-коллегии был отдан под суд по обвинению в соучастии в подделке государственных ассигнаций. Екатерина II, жалея семью неудачного доносчика, распорядилась выдать жене Сукина тысячу рублей и сказать ей, чтобы она теперь лишь надеялась на правосудие и милость императрицы.

Дело, таким образом, приближалось к завершению. Следственная комиссия закончила свою работу и представила материалы дела в Сенат. На основании соответствующих статей Уложения братья Пушкины и Сукин были приговорены к смертной казни. Но имея в виду указы Елизаветы Петровны от 1754 года и Екатерины II от 1769 года, Сенат заменил виновным высшую меру лишением дворянства с добавлением наказания кнутом, вырезания ноздрей, клеймения и ссылки на работу на нерчинские заводы. В частности, Сергея Пушкина Сенат приговорил к 50 ударам кнута, его брата Михаила – к 40, а Сукина – к 20 ударам.

Императрица смягчила сенатское решение от 25 октября 1772 года. Она повелела Сергея Пушкина, как наиболее деятельного участника преступного сообщества, лишить всех чинов и дворянства, возвести на эшафот, переломить шпагу над его головой и, заклеймив буквой «В» (вор), отправить на вечное заключение в Пустозерский острог Астраханской губернии. Михаила Пушкина, как второго активного сообщника, Екатерина II лишила чинов и дворянства и приказала отправить в сибирскую ссылку – в Енисейск. В Сенатском указе от 25 октября 1772 года было приказано передать имение обоих Пушкиных ближним законным наследникам и впредь Сергея и Михаила Пушкиных называть только бывшими Пушкиными. Их имение было передано наследникам. Федора Сукина лишили всех чинов и сослали на вечное поселение в Оренбургскую губернию.

Пока в России шло следствие по преступной группе, Бротарь продолжал находиться за границей и, по мнению Сената, являлся потенциально опасным, ибо владел орудиями для подделки денег.

Екатерина II предприняла необходимые меры, и при помощи русского посла в Голландии в июне 1772 года Бротарь был задержан и доставлен в Россию. На допросе он чистосердечно признался и рассказал о своей роли зачинщика в намеченном предприятии. Сенат, несмотря на иностранное подданство Бротаря, осудил его также к смертной казни с заменой казни наказанием кнутом, клеймением, вырезанием ноздрей и ссылкой на нерчинские заводы.

В своей внутренней политике Екатерина II, наряду с модернизацией армии и военно-морского флота, большое внимание уделяла развитию промышленности, торговли, просвещения. В экономической области императрица считала своей главной задачей осуществление принципа полной свободы промышленности и торговли. Был издан ряд законодательных актов, в которых правительство стремилось освободить эти отрасли хозяйства от прежних ограничений. В 1763 году Екатерина II учредила особую «Комиссию о коммерции», главной заботой которой являлось принятие мер для улучшения внутренней и внешней торговли. В целях энергичного развития российской коммерции императрица поощряла организацию торговых компаний, не давая при этом им монопольного права на торговлю, что разрешалось раньше, при Елизавете Петровне.

Во второй половине XVIII века в России наблюдался рост ярмарочной торговли: почти 25 ярмарок к концу столетия приобрели масштабы всероссийских торгов. Наиболее крупными были Нижегородская, Ирбитская, Харьковская, Макарьевская ярмарки. Из них особенно важную роль в развитии торговых связей России со Средней Азией сыграла Нижегородская ярмарка.

В 70-80-х годах окончательно оформилась организация гильдейского купечества России: Манифестом от 17 марта 1775 года купеческое сословие было разделено на гильдейское купечество и мещан. Само купечество стало иметь три гильдии, которые отличались одна от другой суммой капитала: первая – от 10 до 50 тысяч рублей, вторая – от 5 до 10 тысяч рублей, третья – от 1 до 5 тысяч рублей. Представители первой и второй гильдий освобождались от телесного наказания, а все купечество от подушной подати.

Этим указом повышался социально-экономический статус купца России: он получил право на оптовую и розничную торговлю, на строительство фабрик и заводов, освобождался от государственных служб, а с 1776 года и от рекрутской повинности.

Успехи в развитии внешней торговли были связаны с таможенной политикой правительства Екатерины II, которая защищала отечественную коммерцию, интересы российского купечества. Особое внимание Екатерина II уделяла становлению торговли в черноморских портах. В результате победоносной войны 1768-1774 годов русские купцы по Кючук-Кайнарджийскому мирному договору получили право свободного плавания в турецких водах, а также равные права с купцами европейских государств. Россия в царствование Екатерины II стала непосредственным участником международной морской торговли на юге, что имело исключительное значение для развития ее экономики.

Активно торгуя с европейскими государствами, русское правительство и лично Екатерина II особое внимание уделяли торговле с Китаем. С целью оживления и расширения российско-китайской коммерции Петербург предпринял ряд финансовых и административных мероприятий. Главным пунктом совместной торговли был приграничный город Кяхта. Уничтожив царскую монополию на торговлю с Китаем, Екатерина II предоставила всем российским купцам право ездить со своими товарами и в Пекин. Большое влияние на развитие кяхтинской торговли оказывали своим участием Ирбитская и Нижегородская ярмарки. В целом за время царствования Екатерины II общий товарооборот внешней торговли России увеличился в пять с лишним раз и равнялся в 1796 году 109,6 млн рублей.

Екатерининская эпоха «просвещенного абсолютизма» ознаменовалась началом расцвета литературы, искусств, наук. Их успехи, разумеется, были непосредственно связаны с активной реформаторской деятельностью Екатерины II, сумевшей не только определить общеевропейские тенденции общественного прогресса, но и попытаться осуществить их в специфических условиях России. Немало сделала императрица для народного просвещения. Если Петр I в свое время смотрел на образование лишь с точки зрения его практической пользы, то Екатерина II, напротив, придавала образованию прежде всего воспитательное значение, в смысле развития человеческой личности. Она часто говорила: «Ясно, что корень всему злу и добру – воспитание». В царствование Екатерины II значительно увеличилось число школ, больниц, были основаны воспитательные дома в Москве и Петербурге, заложены основы коммерческого образования.

Важнейшую роль в царствование Екатерины II играли вопросы внешней политики, которая, по мнению В. О. Ключевского, являлась самой блестящей стороной ее деятельности. Внешняя политика России второй половины XVIII века была подчинена решению двух основных проблем. Главной из них являлась черноморская проблема. Здесь две напряженные войны с Османской империей (1768-1774 и 1787-1791 гг.) завершились полным успехом русского оружия. Потеря Крыма лишила Турцию надежнейшего щита против России. Русские твердой ногой стали на берегах Черного моря, и уже Константинополь должен был трепетать от их присутствия там.

Кючук-Кайнарджийский мир Екатерина II решила праздновать с большим торжеством в Москве, прибыв в древнюю столицу в январе 1775 года. Императрица пригласила сюда главного виновника заключения мира с Турцией графа Петра Александровича Румянцева и хотела, чтобы он, по примеру римских полководцев, въехал через триумфальные ворота на колеснице; но скромный герой уклонился от такой чести. День 10 июля 1775 года, назначенный для торжества, начался пушечной пальбой. Екатерина II в сопровождении многочисленной свиты шла среди стоявших войск в Успенский собор, где была встречена высшим духовенством. После завершения литургии и благодарственного молебствия самодержица направилась в Грановитую палату. Там был зачитан указ императрицы о наградах в связи с таким знаменательным для России событием. Граф М. А. Румянцев получил: 1) наименование Задунайского за трудный переход через Дунай; 2) грамоту с перечнем одержанных им побед над османами; 3) за умелое руководство войсками – фельдмаршальский жезл с алмазами; 4) за проявленную храбрость – шпагу с алмазами; 5) за одержанные победы – лавровый венок; 6) за заключение мира с Турцией – масличную ветвь, украшенную, как и лавровый венок, бриллиантами; 7) в знак монаршей милости – крест и звезду ордена Св. апостола Андрея Первозванного, осыпанные алмазами; 8) в его честь – медаль с изображением полководца. Князь Василий Михайлович Долгоруков за занятие Крыма получил прозвище Крымского, похвальную грамоту, шпагу, крест и звезду Св. Андрея Первозванного, украшенные алмазами. Граф Алексей Григорьевич Орлов в память о блестящей победе при Чесме стал именоваться Чесменским, получив также похвальную грамоту, шпагу с алмазами и столовый сервиз. Среди других отличившихся был и генерал-поручик Александр Васильевич Суворов, награжденный шпагой с алмазами.

Вторая проблема в области внешней политики – возвращение в состав Русского государства исконно русских земель, захваченных в давние времена Польшей, – также была успешно решена Екатериной II в результате трех разделов (1772, 1793, 1795) некогда сильной Речи Посполитой.

«Выбор моего сына вполне соответствует моим желаниям…»

Можно смело сказать, что династические связи между Российским императорским домом и владетельными фамилиями Германии получили новый импульс в период 34-летнего правления Екатерины II Великой. Всероссийская самодержица, бывшая принцесса Ангальт-Цербстская, как и Петр I, уделяла большое внимание этому вопросу и лично целенаправленно претворяла его в жизнь. Брачные союзы Романовых императрица сделала важным рычагом национальной политики.

За государственными делами Екатерина II не забывала о своем сыне и наследнике – великом князе Павле Петровиче, уделяя большое внимание его воспитанию. Приближалось его совершеннолетие, и императрица начала подумывать о женитьбе сына, подыскивая ему достойную невесту. 23 января 1771 года она писала своему доверенному лицу барону А. Ф. Ассебургу, немецкому дипломату в Дании: «Г. Ассебург, так как приближается время серьезно подумать о предстоящем мне выборе, и изо всех принцесс, о которых вы нам говорили, более всех подходит для нас в эту минуту (разумеется, что вы будете продолжать ваши наблюдения) принцесса Луиза Саксен-Готская, то мне пришло на ум, что лучшим средством убедиться, по вкусу ли нашему придется этот выбор, было бы старание ваше уговорить принцессу, вдову принца Иоанна Августа Саксен-Готского, предпринять под каким-нибудь придуманным вами предлогом (кроме настоящего, так как я не хочу ни к чему обязываться, не видав их) путешествие в Россию; две принцессы, ее дочери, должны сопровождать ее. Вы могли бы, кстати, подать слабый луч надежды на устройство брака одной из принцесс, если бы религия тому не препятствовала, и изложить на этот счет их мысли. Мать принца Иоанна Августа Саксен-Готского была из Ангальт-Цербстского дома и двоюродная сестра моего отца. Брат этого принца Иоанна Августа, принц Вильгельм, был женат на моей тетке – принцессе Анне Гольштейн-Готторпской. Вот прежде всего двойное родство, которое могло бы побудить принцессу посетить меня и постараться посредством этого путешествия улучшить свое положение и положение принцесс, дочерей ея». Однако в письме барону от 14 мая того же года императрица по ряду причин отказывается от принцессы Луизы Саксен-Готской. Агент Екатерины II, объезжая германские дворы и высматривая внимательно будущую супругу для наследника русского престола, свой окончательный выбор остановил на принцессе Вильгельмине Гессен-Дармштадтской. Никите Панину он писал о ней как о достойной невесте для великого князя.

Русская императрица, естественно, захотела увидеть своими глазами кандидатку в невесты сына и послала приглашение ее матери ландграфине Гессен-Дармштадтской приехать с тремя дочерьми в гости в Петербург. Вскоре морским путем из Любека гости Екатерины II прибыли в столицу Российской империи.

Во флигеле Зимнего дворца, где находились покои великого князя Павла Петровича, в день помолвки цесаревича с утра наблюдалось оживление. Сын императрицы против обыкновения встал с постели очень рано, чтобы иметь время приготовиться к торжественной и важной аудиенции, давно ожидаемым смотринам невест. Павлу предстояло назвать имя своей будущей супруги.

В золотом зале на троне сидела Екатерина. По обе стороны от нее выстроился блестящий придворный штат, высшие государственные сановники и представители иностранных держав в шитых золотом и серебром, разукрашенных орденами и звездами мундирах, придворные дамы и фрейлины в роскошных платьях. Екатерина с удовольствием и благоволением смотрела на окружающее ее избранное общество. Великий князь с графом Паниным стояли около государыни по правую руку. Все внимание великого князя, разумеется, было сосредоточено на трех немецких принцессах, которые несколько минут назад вошли вместе со своей матерью ландграфиней Гессен-Дармштадтской в тронный зал.

Гофмаршал [54] князь Барятинский подходил к каждой из предполагаемых невест – Елизавете, Фредерике, Вильгельмине – и представлял императрице. Павел спокойно рассматривал принцесс. Следует заметить, что сама Екатерина II предварительно сделала выбор на старшей из принцесс – Елизавете. Несколько особенно любезных вопросов, с которыми императрица обратилась к принцессе и на которые последняя ответила со свойственным ей тактом, ясно показали расположение государыни к ней. Елизавета своей грацией и красотой произвела весьма выгодное впечатление и на все остальное общество.

Однако Павел Петрович, с самого начала встречи внимательно наблюдавший за принцессами, сделал иной выбор. Выждав нужный момент, цесаревич подошел к своей матери, преклонил перед ней колено и объявил о своем выборе. «Я прошу руки принцессы Вильгельмины и буду очень счастлив получить из рук всемилостивейшей моей родительницы невесту, которую избрало мое сердце». Выбор Павла удивил Екатерину, но здесь она волю своего сына выполнила. «Господа, – обратилась она к присутствующим, – имею честь объявить вам о помолвке сына нашего, его высочества цесаревича Павла с принцессой Вильгельминой Гессен-Дармштадтской. Все остальное в свое время будет объявлено официально».

В последних числах сентября 1773 года высшее петербургское общество торжественно отмечало бракосочетание сына императрицы Екатерины II великого князя Павла Петровича. После принятия православия Вильгельмина стала именоваться Натальей Алексеевной. Брачная жизнь молодых оказалась короткой: в апреле 1776 года супруга цесаревича Павла Петровича умерла при неблагополучных родах. Великий князь был в отчаянии, и мать решила устроить второй брак сына. В своих «Записках» Екатерина рассказывает, что она «предложила путешествия, перемену мест, а потом сказала: мертвых не воскресить, надо думать о живых, разве оттого, что воображали себя счастливыми, но потеряли эту уверенность, следует отчаиваться в возможности снова возвратить ее? Итак, станем искать эту другую…»

В действительности же искать вторую невесту для наследника русского престола на сей раз не пришлось. Дело в том, что когда барон Ассебург по заданию императрицы искал невест для Павла, среди других кандидаток (кроме трех дочерей ландграфини Гессен-Дармштадтской) была и Софья-Доротея Вюртембергская, родственница прусского короля Фридриха II.

В 1776 году, накануне Пасхи, в Санкт-Петербург приехал принц Прусский Генрих, брат короля, с его поручением по поводу раздела Польши. Именно в это время супруга цесаревича Павла Петровича Наталья Алексеевна должна была родить. Когда случилось несчастье, принц Генрих принял искреннее участие в горести наследника русского престола. В Царском Селе принц, утешая великого князя, предложил ему подумать о супружестве с принцессой Вюртембергской, своей племянницей, о красоте которой знали и при Петербургском дворе. Правда, эта принцесса уже была помолвлена. Когда же Павел Петрович изъявил желание жениться вторично и именно на ней, то прусский король Фридрих II взял на себя миссию уладить это дело в пользу русского цесаревича и пригласил последнего в Берлин.

Принц Генрих Прусский писал 27 апреля 1776 года герцогине Вюртембергской: «Любезная племянница! Смерть великой княгини, которая последовала вчера вечером, доставляет мне случай оказать вам услугу, любезнейшая племянница, и поговорить о предмете крайней важности. Императрица поручила мне попросить Вас приехать в Берлин с Вашими дочерьми. Я был принужден написать королю об этом предмете с полной подробностью и просить его нарушить обещания, данные принцу Дармштадтскому [55]. Умоляю и Вас и супруга Вашего, ради счастия наших семейств, согласиться на все меры, которые предпишет Вам король касательно этого. Императрица даст мне вексель [56], равный сумме, полученной покойною ландграфиней, который она пошлет королю для передачи Вам. Вы знаете, любезная племянница, что православная вера здесь господствующая и что великая княгиня не может быть другого исповедания. Поручаюсь своим честным словом, что дочь Ваша не может выйти за человека более любезного и честного, чем великий князь, и что она не найдет нежнейшей и достойнейшей свекрови, чем императрица; отвечаю, следовательно, за счастие ее и выгоды, могущие вытекать отсюда для Вас и Вашего семейства. Не шейте своей дочери слишком много платьев; платья для города и одно нероскошное парадное для берлинского двора. Великий князь хочет увидеть принцессу, прежде чем просить ее руки, это секрет; затем Вы проводите ее до Мемеля, ибо не сомневаюсь, что она ему понравится. Императрица в Мемель за принцессой пошлет свой двор; она хочет избавить Вас от такого долгого и утомительного путешествия; но Вы получите все доказательства ее дружбы. Вот великий князь входит в комнату и, зная, что я пишу Вам, свидетельствует Вам свое почтение. Напишите мне два письма: одно, которое можно всем показать, другое для меня, и пошлите их с курьером моему брату Фердинанду. Не забудьте известить короля о том, когда приедете в Берлин. Мне необходимо знать это. Прощайте, любезная племянница. Да свершит Господь это дело к моей радости и Вашему счастию! Весьма нежно Вас обнимаю преданнейший Вам, любезная племянница, дядя и слуга Генрих. Монбельяр, 16 мая 1776 года».

Уже 11 июня 1776 года Екатерина II писала герцогине Вюртембергской: «Государыня сестра! Так как выбор великого князя, моего сына, вполне соответствует моим желаниям, то зависит лишь от согласия Вашего Высочества осчастливить его. Получите признание от своей старшей дочери, что ее сердце на это согласно, и будьте уверены, что эта принцесса будет разделять с сыном моим чувства моего сердца, что друг перед другом мы будем заботиться о ее счастии. С этими-то чувствами и чувствами глубочайшего уважения я всегда буду пребывать, Вашего Высочества добрая кузина Екатерина».

Со своей невестой принцессой Вюртембергской великий князь Павел Петрович встретился в Берлине, куда прибыл в июне 1776 года в сопровождении генерал-фельдмаршала П. А. Румянцева. Русские и прусские газеты того времени подробно описывали, в частности, церемониал въезда великого князя в прусскую столицу. Впереди ехали двадцать четыре почтальона, играя на рожках, за ними шли разные чины при полном параде, потом следовал отряд прусской армии и, наконец, ехал цесаревич Павел Петрович с принцем Генрихом в богатой карете, запряженной восемью лошадьми. В других каретах находилась великокняжеская свита: фельдмаршал П. Н. Румянцев, Н. И. Салтыков, князь Куракин и другие. По дороге гостей встречали стоявшие в строю полки, процессия сопровождалась пушечными залпами. Шестьдесят красивых девиц поднесли цесаревичу венок из роз, нарциссов и миртов.

Доротея, зная об увлечениях цесаревича, завела с ним разговор о геометрии и на следующий день описывала сына Екатерины II своей подруге, госпоже Оберкирх, в самых лестных выражениях и признавалась ей, что «любит его до безумия!».

Позже, когда принцесса Доротея прибыла в Петербург, Павел писал 2 августа 1776 года матери своей невесты, герцогине Вюртембергской: «Ваше Высочество! Извещаю Вас о благополучном прибытии к нам принцессы, Вашей дочери, о полноте моего счастья и о радости всех и каждого.

Она имеет дарование и талант обвораживать и интересовать всех, я испытал это на самом себе.

Мать моя любит ее уже выше всякого выражения, я ее обожаю, а народ принимает ее с единодушным одобрением. Счастие свое я получил из Ваших рук, и Вас я должен благодарить за него. Примите чувства моей благодарности, поверьте, что они искренни и что я ими проникнут».

После принятия православия принцесса Доротея Вюртембергская стала великой княгиней Марией Федоровной. 15 сентября 1776 года был опубликован Манифест по поводу их обручения. Молодые августейшие супруги жили в любви и согласии, став впоследствии основоположниками генеалогической ветви династии Романовых в Росси. Семья великого князя Павла Петровича быстро увеличивалась.

12 декабря 1777 года Мария Федоровна родила первенца-сына. По желанию императрицы при крещении ему дали имя святого Александра Невского. Екатерина II, извещая Фридриха Гримма о рождении внука, радостно писала ему: «Я бьюсь об заклад, что вы вовсе не знаете того господина Александра, о котором я буду вам говорить. Это вовсе не Александр Великий, а очень маленький Александр, который родился 12-го этого месяца в десять и три четверти утра. Все это, конечно, значит, что у великой княжны только что родился сын, который в честь святого Александра Невского получил торжественное имя Александра II которого я зову господином Александром. Но, Боже мой, что выйдет из мальчугана? Я утешаю себя тем, что имя оказывает влияние на того, кто его носит; а это имя знаменитого…» 20 декабря того же года в Манифесте говорилось: «Божиею милостию Мы Екатерина вторая императрица и самодержица Всероссийская и прочая, и прочая, и прочая, объявляем всенародно:

При должном благодарении Господу Богу за благополучное разрешение от бремени нашей любезной невестки Ея Императорского Величества Великой Княгини, и дарование их императорским Высочеством первородного сына, а нам внука Александра Павловича, что учинился во 12 день сего декабря, определяем писать во всех делах в Государстве Нашем по приличеству до сего касающихся: Его Императорским Величеством Великим Князем Александром Павловичем; и сие наше определение повелеваем публиковать во всем нашем государстве, дабы везде по оному исполняемо было. Екатерина».

Через полтора года, 27 апреля 1779-го, в Царском Селе появился на свет еще один внук Екатерины II – Константин. Появление на свет второго внука Екатерины по тогдашнему обычаю приветствовали стихами и, естественно, торжествами. Потемкин, устроив на своей даче в честь новорожденного блестящий праздник, сделал легкий намек на приготовленную Константину судьбу. Фаворит российской самодержицы знал, что и когда говорить. Дело в том, что еще до рождения второго сына Павла у Екатерины II в ее пылком воображении зародился так называемый греческий проект. Суть его заключалась в том, чтобы изгнать турок из Европы, овладеть Константинополем и, восстановив там древний престол восточно-римских или византийских императоров, посадить на него одного из великих князей русского императорского дома. Именно по инициативе царствующей бабушки великому князю дали имя в честь первого основателя Константинополя. Это имя носил и последний греческий император из дома Палеологов. Лорд Мельсбюрн, английский посланник в Петербурге, сообщал в Лондон о том, что Екатерина II после рождения Константина стала часто говорить в ближайшем окружении о возведении второго внука на престол византийских императоров. Мысль о том, чтобы сделать второго сына Павла Петровича монархом греческого народа, не покидала императрицу и в последующие годы.

После рождения Александра II Константина Павел имел, по выражению Екатерины, «вереницу» из шести дочерей и еще двух сыновей – Николая и Михаила. «Я бесконечно больше люблю мальчиков, чем девочек», – говорила мать Павла. Плодовитость второй жены великого князя вызывала у императрицы удивление и восхищение. «Действительно, – говорила она Марии Федоровне, – вы мастерица производить на свет детей». Частые роды, по-видимому, не ухудшали здоровья супруги Павла.

Когда великая княгиня «подносила» своей свекрови внучку, она получала денежный подарок – чек на 30 000 рублей в государственном казначействе.

Августейшая бабушка

Императрица полагала, что дети Павла и Марии Федоровны принадлежат не им, а государству, поэтому не считалась с правами родителей. С рождением внуков умудренная жизненным опытом Екатерина считала себя, еще более чем раньше, способной быть главной наставницей обоих будущих императоров. Поэтому императрица удалила Александра II Константина от их родителей, с которыми решительно не сходилась во взглядах по вопросам воспитания детей. Оба мальчика постоянно жили при бабушке, а Павел Петрович и Мария Федоровна приезжали из Гатчины к своим сыновьям один-два раза в неделю.

Александр был маленьким кумиром Екатерины II и ее Двора. Мальчики не любили игрушек и всему предпочитали книжки и легкие учебные занятия. Императрица, стремясь привить любимым внукам хорошие вкусы, сама составила для них «Бабушкину азбуку», а также сама сочиняла для них сказки. Екатерина делала это из-за убеждения, что детская литература плохая и не удовлетворяет интересов молодого поколения.

Русская самодержица, находившаяся под влиянием выдающихся европейских писателей, придавала огромное значение воспитанию детей. В частности, по вопросам воспитания Александра она постоянно советовалась с Гриммом, о чем свидетельствует ее непрерывная переписка с ним. Вот что она писала, например, когда сыну Павла Петровича исполнилось чуть больше одного года: «Что касается будущего венценосца, я намерена держаться с ним одного плана: воспитывать его как можно проще; теперь ухаживают за его телом, не стесняя тела ни швами, ни теплом, ни холодом и ничем чопорным. Он делает, что хочет, но у него отнимают куклу, если он дурно с нею обращается. Зато, так как он всегда весел, то исполняет все, что от него требуют; он очень здоров, силен и крепок, и почти гол; он начинает ходить и говорить. После семи лет мы пойдем дальше, но я буду очень заботиться, чтобы из него не сделали хорошенькой куклы, потому что не люблю их».

После шести лет, когда время детских забав миновало, Екатерина решила, что пора приступать к серьезным занятиям и назначила главным попечителем Александра графа Н. И. Салтыкова. По рекомендации Гримма императрица пригласила учителя по французскому языку, швейцарца Фридриха-Цезаря Лагарпа. Екатерина назначила его помощником Салтыкову, и Лагарп также отвечал за воспитание Александра II Константина. Внук любил свою бабушку, о чем свидетельствуют детские письма Александра к Екатерине II. В письме от 16 июня 1785 года, например, он писал: «Любезная Бабушка я очень жалею что вас не могу видеть цалую ваши ручки, и очень об вас много думаю, и я хотел севодня прийти к вам на луг и забыл что вас нет». Еще одно письмо, от 20 июня: «Любезная Бабушка. Я вас благодарю за письмо и очень радуюсь что вы скоро назад будете; Благодарю тебя Бабушка и за то, что вы нас помните, я вас люблю всем сердцем. Цалую ваши ручки. Внучик ваш Сашинька».

Когда Александру исполнилось пятнадцать лет, Екатерина II, как в свое время для Павла, стала подыскивать подругу жизни для старшего, любимого внука. Ее тщательный выбор остановился на дочерях маркграфа Баденского Карла-Фридриха. 14 ноября 1790 года императрица писала посланнику России при мелких немецких дворах графу Румянцеву: «Граф Николай Петрович. Под предлогом обыкновенного посещения князей германских, при которых вы акредитованы, съездите в Карлсруэ и там постарайтесь увидеть дочерей принца наследного Луизу-Августу, 11-ти лет, и Фридерику-Доротею, 9-ти лет. Сверх красоты лица и прочих телесных свойств их, нужно, чтобы вы весьма верным образом наведались о воспитании, нравах и вообще душевных дарованиях сих принцесс, о чем в подробности мне донесете при случае отправления нарочного курьера, или посылаемого сюда из Парижа от тайного советника Симолина. Уверена я, впрочем, что вы сие поручаемое от меня дело исправите с крайнею осторожностью и самым неприметным для других образом. Пребываю вам доброжелательная Екатерина».

Эта переписка продолжалась целый год, и судя по ее содержанию, граф Румянцев успешно выполнил деликатное поручение Екатерины II. Невеста была годом моложе своего жениха, и оба сияли красотой. Г. Р. Державин тогда написал такие стихи:

Уж в легких сизых облаках

Прекрасна дева с неба сходит;

Смеющийся в очах сапфир,

Стыдливые в ланитах розы,

Багряную в устах зарю,

В власах я злато зрю,

И в сладком изступленьи сем,

Весь север зрится мне эдемом,

А осень кажется весной…

Миропомазание принцессы состоялось 9 мая 1793 года в Зимнем дворце, куда съехались члены Святейшего Синода и знатные особы, вся царская фамилия. В придворной церкви митрополит Санкт-Петербургский и Новгородский Гавриил совершил обряд по церковному чиноположению, и принцесса была наречена княжной Елизаветой Алексеевной.

На другой день состоялось обручение. В 12 часов утра императрица Екатерина II отправилась в окружении своей блестящей свиты в придворную церковь с большим парадом и торжеством. Впереди шли герольды, обер-церемониймейстер, камер-юнкеры [57], знатные особы, гофмаршалы с жезлами, а за ними императрица в окружении высших чинов. За ней шли цесаревич с супругой, великие князья, княжны и сестра невесты принцесса Фредерика Баденская в сопровождении фрейлин.

В церкви Екатерина II сама ввела жениха и невесту на специально приготовленное возвышенное место, покрытое бархатом. Обручение совершал преосвященный Гавриил, императрица обменяла обручальные кольца жениху и невесте, и сразу же с крепости началась пальба из 31 пушки. После литургии во дворце был дан торжественный обед, а вечером – бал, и весь город иллюминирован.

В Москве обручение великого князя Александра Павловича с Елизаветой отмечалось 29 мая в Успенском соборе.

28 сентября 1793 года в торжественной обстановке проходило бракосочетание внука императрицы. Как только в 8 часов утра грянули с Петропавловской крепости сигнальные выстрелы, войска под предводительством генерал-адъютанта [58] графа Петра Салтыкова в строевом порядке двинулись на площадь Зимнего дворца. После 10 часов, когда сюда прибыли все, под звуки труб и литавр началось церемониальное шествие к большой придворной церкви. Впереди всех шествовали обер-церемониймейстер граф Панин и церемониймейстер Гурьев со своими знаками. За ними шли: гофмаршал, камер-юнкеры и камергеры сочетавшихся; камер-юнкеры и камергеры императрицы, генералы, тайные советники, первенствующие чины двора по старшинству в два ряда, затем обер-гоф-маршалы Орлов и князь Барятинский с жезлами. За ними шла Екатерина II с короной и мантией, ее шлейф несли шесть камергеров [59] во главе со старшим камергером Обуховым. Императрицу сопровождали князья Репнин и Нарышкин. За государыней следовали: наследник престола с супругой, великий князь Александр Павлович со своей обрученной невестой, другие члены царской фамилии.

В церкви императрицу и сопровождавших встретил митрополит Гавриил во главе с высшим духовенством. Венец над великим князем Александром держал его младший брат, великий князь Константин Павлович, а над великой княжной Елизаветой граф Безбородко. Во время благодарственного молебна со стен Петропавловской и Адмиралтейской крепостей раздались пушечные выстрелы, а войска открыли троекратный беглый огонь. Все эти звуки соединились с торжественным колокольным звоном. Из церкви возвратились во дворец на обед, на котором цесаревич начал пить за здравие своей родительницы, а та отвечала тем же. При этом следовали выстрелы из 51 пушки. Затем приветствовали молодых, позже пили за здравие всего царского дома при 31 выстреле.

Исторические материалы свидетельствуют, что бракосочетание сопровождалось пышными торжествами, на которые были приглашены многие европейские принцы.

Императрица Екатерина II очень любила и своего внука Константина, второго сына Павла Петровича. Младший брат Александра больше походил на своего отца и был хорошо сложен, имел живые и проницательные глаза, прикрытые густыми бровями, отличался неровным характером. Оба брата были тесно связаны друг с другом взаимной любовью, и Константин всегда находился в восторге от своего старшего брата, который с ранних лет имел редкие способности, удивительную память, восприимчивый ум, любил науки и был красив, как его мать. Благородство лица Александра, изящность фигуры и ловкость походки, отличные манеры поведения удивляли окружающих и радовали сердце императрицы, в то время как Константин забавлял царственную бабку своими многочисленными проказами и шалостями. Младший внук не желал ничему учиться, за исключением воинской команды.

Императрица Екатерина II испытывала большое удовольствие и гордость, когда вместе с двором присутствовала при упражнениях, в которых оба ее внука совершенствовались на ее глазах под руководством опытных учителей. Не с тем, однако, чтобы сделать из своего Александра военного человека, выбрала она ему в наставники Лагарпа. Общее руководство было доверено графу Салтыкову, гувернеру обоих молодых князей.

В отличие от старшего брата Александра, Константин из неугомонного шалуна вырос в бесцеремонного царственного юнца, о котором венценосная бабка с беспокойством писала в августе 1796 года графу Н. С. Салтыкову: «Я хотела сегодня говорить с моим сыном и рассказать ему все дурное поведение Константина Павловича, дабы всем родом сделать общее дело противу вертопраха и его унять, понеже поношение может нанести всему роду, буде не уймется. А как великий князь (Павел Петрович. – А. М.) уехал в Павловское, и нужно унять хоть Константина как можно скорее, то скажите ему от меня и именем моим, чтобы он воздерживался вперед от злословия, сквернословия и беспутства; буде он не захочет дойти до того, чтоб я над ним сделала пример. Мне известно бесчинное, бесчестное и непристойное поведение его в доме генерал-прокурора [60], где он не оставлял ни мужчину, ни женщину без позорного ругательства, даже обнаружил и к вам неблагодарность, понося вас и вашу жену, что столь нагло и постыдно им произнесено было – что не токмо многие из наших, но даже и шведы без соблазна, содрогания и омерзения слышать не могли. Сверх того, он со всякой подлостию везде, даже и по улицам, обращается с такой непристойной фамильярностью, что я того и смотрю, что его где ни есть прибьют к стыду и крайней неприятности». Наследника великого князя привели в чувство только одним средством – во время очередной выходки его арестовали.

После брака первого внука Екатерины II, великого князя Александра, настала очередь ее второго внука – Константина. Ему не исполнилось еще и четырнадцати лет, когда поступило предложение о его свадьбе от Неаполитанского двора. В конце XVIII века в Неаполе правили Бурбоны в лице Фердинанда IV, женатого на дочери императрицы Марии-Терезии, эрцгерцогине Карлине-Марии. Именно эта королевская чета и задумала отдать замуж одну из своих дочерей за внука Екатерины II. Однако переговоры были безуспешными и закончились неудачей, так как императрица решительно отвергла предлагаемый вариант и предпочла найти Константину невесту среди германских принцесс.

Невесту для внука Екатерины нашел генерал А. Ф. Будберг, ее доверенное лицо. Традиционно их пригласили на смотрины в Петербург. Речь идет о кобургских принцессах, которые представляли одну из древнейших династий Германии. Дом Саксонский, к которому невесты принадлежали, вел свое начало от одного из предводителей саксов.

Несомненный интерес представляют письма супруги наследного герцога Саксен-Кобургского из Петербурга, когда она со своими дочерьми приехала в русскую столицу и императрица выбрала своему внуку невесту. В письмах речь идет о 1795 годе.

В своем первом письме 18 октября, на следующий же день после прибытия в Санкт-Петербург, она писала, что находится под сильным впечатлением блеска и великолепия Императорского Двора. Сразу же после приезда гостей из Германии Екатерина II сама встретила их в отведенных комнатах Зимнего дворца, поразив своим величием. «Она приняла нас, – пишет герцогиня, – чрезвычайно милостиво и любезно, осмотрела каждую из наших девиц проницательным взглядом и остановила его на младшей, Юлии». Рассказывают, что, когда гости подъехали ко дворцу и выходили из экипажа, императрица смотрела на них из окна: старшая принцесса быстро выскочила из экипажа на лестницу; вторая хотела сделать то же, оступилась и упала; но последняя вышла из экипажа и взошла на ступеньку спокойно и с достоинством – это понравилось Екатерине. «Я нашла, – продолжает герцогиня, – что все описания Екатерины, какие до нас доходили, неверны. Опишу ее тебе по первому впечатлению. Она немного пониже меня, только полнее, осанка ее величественна; такой воображала я себе в детстве волшебницу. Лицо у нее широкое и полное; с виду нельзя ей дать 60 лет. Волосы и брови у ней не крашеные, совсем седые и густые; прическа совершенно соответствует ее летам. Головной убор приколот двумя огромными бриллиантами. Выражение лица очень приятно, рот до сих пор необыкновенно красив, нос не велик, но прекрасной формы и чудные голубые глаза, без которых нельзя вообразить ее. Она слегка румянится, но кожа так свежа у нее, что, наверное, она никогда не белилась. Поступь у нее удивительно легкая, не по летам, и вообще, ее можно назвать олицетворением крепкой старости, хотя у нас за границей часто говорят об ее болезнях».

С первых же дней принцессы освоились со Двором и вошли в обыкновенную жизнь его. По-видимому, туалеты их не отличались ни изысканностью, ни пышностью, и Екатерина прислала им две корзины великолепных шелковых материй и полдюжины портных, которые тотчас же принялись за работу. 20 октября императрица прислала матери и дочерям бриллиантовые знаки ордена Св. Екатерины и в тот же день привела к ним в первый раз великого князя Константина, о котором герцогиня пишет: «Константину на вид кажется не менее 23 лет (ему было тогда около 16. – А. М.), и видно, что он еще вырастет. У него широкое, круглое лицо; и если бы не курносый нос его, он был бы очень красив; у него большие голубые глаза, в которых много огня и ума; ресницы и брови почти совсем черные; небольшой рот и губы совсем пунцовые; очень приятная улыбка, прекрасные зубы и свежий цвет лица. У обоих братьев такие здоровые лица, такое красивое, мускулистое телосложение, что они резко отличаются от всех придворных кавалеров; в ясном взгляде их видна чистая кровь и душа неиспорченная. Константин, кажется, воин и душой и телом, со всею военного ловкостью… Александр замечательно красив, высокого роста, но грациозность не мешает мужественному виду его, и выражение лица у него гораздо прелестнее, чем у брата. У Константина более блеску в глазах и глаза красивее, но у Александра черты лица совершенно правильные; у него придворные располагающие манеры, и он разговорчивее брата в обществе. Жаль только, что при этой необыкновенной любезности есть какая-то лень и вялость в его манере… Братья чрезвычайно привязаны друг к другу и постоянно вместе. Константин имеет больше характера и оттого владеет совершенно старшим братом, что не мешает, однако же, взаимному их доверию».

Великий князь Павел Петрович приехал из Гатчины познакомиться с принцессами. Герцогиня с дочерьми должна была идти к нему для первого знакомства в его комнаты через весь дворец, но осталась довольна его любезностью; потом они были у великого князя Александра Павловича. Герцогиня пишет, что она устала до крайности от этих визитов, потому что надо было пройти по дворцу по крайней мере три мили. Только что успели они вернуться в свои комнаты, как Павел Петрович пришел отдать им визит. В тот же день герцогиня описывает блестящий бал и театр в Эрмитаже. Начиная с императрицы, все удивляются красотой дочерей ее, о чем она пишет с восторгом.

«В пятницу утром мы поехали кататься по городу. Трудно себе представить что-нибудь прекраснее нового города и набережной Невы. В полдень к нам собралась вся наша обыкновенная обеденная компания. После обеда мы пошли с генералом Будбергом в Эрмитаж, смотреть картины и разные произведения искусства. Картин здесь множество, но они очень разнообразного достоинства. Очень хороши картины Анжелики Кауфман, но более всего понравилась мне картина „Смерть Отца“. В бесконечной анфиладе зал и галерей всего прежде бросается в глаза обширный вид на Неву, покрытую множеством больших и малых судов, и по ту сторону реки на Васильевский остров с прекраснейшими зданиями, кадетским корпусом, Академией и пр.: все они кажутся такими чистыми и свежими – точно модели».

«Из большой столовой с колоннами мы вошли в биллиардную и здесь застали Константина одного. Он смутился немного, но тотчас оправился и сказал, что императрица велела ему показать нам собрание редкостей. Со мной он разговаривал без перерыва;

но с девицами не имел духу сказать ни слова. Он отлично говорит по-французски и имеет много сведений для своих лет».

«Когда мы кончили, я пригласила Константина пить с нами чай. Он покраснел до ушей, но с большим удовольствием пошел с нами в наши комнаты, и мне показалось точно я у себя дома в Кобурге. Все еще не решаясь заговорить с девицами, он обращался все ко мне и к Будбергу. Будберга он безмерно любит и всякую минуту берет его за руку, чтобы показать, как он ценит его. Александр тоже очень к нему привязан, и оба брата выказывают к нему любовь свою самым лестным для него образом. С другими придворными они просто учтивы, но с генералом обращаются, как с отцом. Только с одним Зубовым они в близких отношениях, и это уклонение от прочих придворных помогает им соблюдать чистоту душевную».

«Екатерина, во всем предусмотрительная, устроила как нельзя более разумно воспитание обоих молодых людей и теперь видит себе награду в них: оба они вышли превосходны. У Константина такая прямая душа, столько простоты, столько сочувствия ко всему великому, и в то же время столько скромности. И когда он говорил, столько прямоты и благородства выражало его лицо. Будберг взглянул на меня с восторгом. Привязанность братьев друг к другу замечательна. Константин говорит мне: „Не знаю, может ли брат обойтись без меня, а я жить не могу без Александра“. Вчера Александр спрашивал меня, довольна ли я его братом: „Он немного легкомыслен, но так добр!“ Они, кажется, дополняют друг друга своим различием в характерах. Чего нельзя ожидать со временем от этих молодых людей! Императрица следит за ними с восторгом. Оба они чрезвычайно привязаны к дому, и оба, особливо младший, ненавидят придворных. В разговоре со мною Константин с необыкновенным одушевлением высказывал презрение свое к людям, которые гонятся за милостями высочайших особ, и выражал свое опасение, как бы брат его не подчинился влиянию этих людей. Будберг улыбнулся и сказал: „Они достанут и вас, Ваше Высочество“. Тут начались уверения, что этого никогда не будет, и я дивилась, как разумно говорил великий князь и как судил верно. Я рассказываю все это с подробностями, чтобы дать тебе понятие о характере вел. князя. Правда, что в нем по временам видится еще много детского. Он весь покраснел, когда Будберг с улыбкою посмотрел на него».

«Перед ужином вел. князь взялся за трость и за шляпу и хотел уходить; но, кажется, очень обрадовался, когда я пригласила его остаться. За столом паж хотел служить ему, но вел. князь сказал пажу с величайшей учтивостью: „Прошу вас, сударь, не беспокоиться; мне неприятно думать, что дворянин, который будет мне после товарищем, стоит у меня за стулом. Не правда ли, мы будем служить вместе?“ Молодой паж, лет 18-ти, отодвинулся, краснея; но на лице его, казалось, можно было прочесть: вся жизнь моя готова вам на службу».

«Константин гуляет каждое утро по городу в сопровождении одного только офицера, без служителя, ходит между народом, вступает в разговоры, и когда замечает какие-нибудь беспорядки, тотчас сообщает императрице. Совершенное доверие, которое великий князь питает к императрице, сердечное, нежное обращение всех членов этой семьи друг с другом, отдаление от придворных, которые всегда представляются мне точно зрителями в партере – вот что меня поражает и возбуждает во мне чувство глубокой радости, когда подумаю, что оставляю в таком семействе дитя мое. Вот почему я совершенно довольна, что судьба Юлии так устроилась. До свадьбы она будет жить с молодыми великими княжнами. К Александре и к Елене она уже привязалась с обыкновенною своею горячностью; с ними она и останется на попечении умной их воспитательницы г-жи Ливен. Это женщина с характером, знает в совершенстве, что требуется для воспитания молодых девиц, и умеет внушить им достаточно к себе уважения».

В следующем письме герцогиня писала: «Вчера после обеда Константин опять пришел к нам и принес гравированный портрет императрицы, который я видела в Эрмитаже. В этот вечер он себя чувствовал более по-домашнему и совершенно занялся девицами, но смотрел все на одну Юлию. Она была чудесно хороша, в атласной рубашке небесно-голубого цвета; волосы перевиты гирляндой из белых роз. Вел. князь непременно хотел, чтоб они играли на фортепиано и пели. Ты знаешь, как Юлия умеет аккомпанировать. София стала рисовать пирожницу, как она стоит на углу улицы. Константину хотелось, чтоб она нарисовала двух гусаров – он был в восторге: так и сказывались в нем 16 лет. София прибавила ему гусаров, потом музыканта, потом кучера в русском костюме. Константин – он немножко близорук – сидел за плечом у нее позади и поправлял костюм в рисунке, и говорил все по-немецки, заметив, что его ломаная немецкая речь забавляет девиц. Он шутил беспрестанно с Софией и с Антуанеттой, – ни разу с Юлией. В этот вечер он ужинал с нами. И сегодня он пришел бы, Императрица позволила ему, но сказала: спроси у своего друга. Великий князь не решился спросить сам и, когда мы вернулись из французского спектакля, послал к Будбергу гр. Зубова. Зубов, смеясь, передал поручение, но вернулся, увы! с решительным отказом. Генерал имел на это свои причины и был прав. Великому князю Александру позволяли видеться часто с принцессою Баденскою, и генерал заметил по этому случаю: „Лучше пусть молодой человек потомится в ожидании счастья – тем оно будет ему дороже“. Зубов – друг и доверенный человек у обоих великих князей, и они могут всегда рассчитывать на добрую его услугу. Теперь Константин постоянно ходит с ним рука об руку».

Наконец 24 октября решена была участь принцессы. 25 октября (7-е письмо) герцогиня пишет: «Юлию обручили вчера вечером. Это была картина самая трогательная. Как был тронут, как был нежен добрый, неиспорченный юноша! Ни одного зятя не буду я любить столько, сколько люблю этого. Не найдешь другого такого – отличного, умного, с таким чистым сердцем!»

«Вчера после обеда, около 6 часов, Константин пришел ко мне делать формальное предложение. Он провел целый день с гр. Зубовым, который вместе с Будбергом долго читал ему наставления по случаю чрезмерной его живости. Он вошел в комнату бледный, опустив глаза, и дрожащим голосом сказал: „Сударыня, я пришел у вас просить руки вашей дочери“. Я было приготовила на этот случай прекрасную речь, но вместо того зарыдала. Он вместе со мною прослезился и молча прижал к губам мою руку. Когда я опомнилась, я стала говорить, что его попечению поручаю счастье своей дочери, что чувствительность ее души поможет ему дать ей необыкновенное счастье, но прибавить ей и страданья в несчастьи. Я сказала: в такой дали от родины и от родных, я поручаю вам судьбу ее. С этой минуты ее участь и счастье зависит от вас».

«Дальше не помню, что я говорила ему и что ему внушило отвечать мне его доброе сердце. Я слишком была взволнована. Будберг прижал его к груди своей и вышел из комнаты, тоже в слезах. Послали за Юлией. Она вошла в комнату бледная. Он молча поцеловал у нее руку; она тихо плакала – я никогда не видала ее такою хорошенькой, как в эту минуту. „Не правда ли, что вы со временем меня полюбите“, – сказал Константин. Юлия взглянула на него так выразительно-нежно и сказала: „Да, я буду любить вас всем сердцем“».

«Невольно я воскликнула: Боже мой! Отчего отец не может всего этого видеть? Тут Юлия, которая так тебя любит, громко заплакала. Константин взял ее за обе руки, прижал их к сердцу и сказал с полным выражением той прямоты, на которую мы так крепко можем положиться: „Клянусь вам перед Богом, что вы увидите батюшку; обещаю вам, что повезу вас в Германию; не знаю когда, это зависит от Ее Величества; но что я обещаю, того крепко держусь – вы увидите батюшку, и я его увижу“. Потом, обратясь ко мне, он поцеловал мою руку и сказал: „Вы ее увидите, обещаю вам“».

«Мы сидели вместе целый вечер и были так счастливы, но в груди у меня была боль, так что я едва могла говорить. Молодой человек сидел возле своей скромной невесты или возле меня, на ручке дивана и, целуя мою руку, повторял: „Как я вас люблю“. Разумеется, это относилось к Юлии».

«Сегодня большое празднество. Я видела, столько уж проехало великолепных экипажей. Я сижу и пишу, в великолепном уборе – сейчас идем в церковь».

После обеда герцогиня пишет: «Сейчас только вышли от меня оба брата, вел. князья. Что они за милые молодые люди! Как счастлив Александр счастьем брата, с каким сердечным сочувствием он встречает его – это просто трогательно! Безгранична и доверенность младшего брата к старшему, и по летам и по мысли. Нечасто можно встретить такую сердечную нежность, какова между этими братьями. Александр уверяет меня, что брат его совсем влюблен: они сидели вчера до поздней ночи в беседе, и Александр давал брату много добрых советов; Юлия будет очень счастлива в этом семействе».

Тут же описывается свидание с Екатериною: «Императрица послала за нами, и мы застали ее в конце парадного туалета – она надевала последний орден. Она приняла нас с необыкновенною любезностью, целовала Юлию по крайней мере раз двадцать и сказала мне: „Могу вам сказать, что она нравится публике столько же, сколько и Константину“. Когда туалет окончился, императрица пошла к обедне, и мы пошли за нею». Затем описываются торжественный выход императрицы и поздравления. На 7 ноября назначен был отъезд герцогини из Петербурга. «Я могу спокойно оставить здесь Юлию, – пишет она. – Здесь об ней заботятся, как лучше желать нельзя». Действительно, все семейство герцогини осыпано было милостями и подарками. Перед маскарадом, 5 ноября, императрица прислала герцогине целую корзину с бриллиантовыми вещами: ей самой бриллиантовое ожерелье, серьги, цветок на голову, два жемчужных браслета и кольцо с огромным бриллиантом; двум старшим дочерям – каждой: ожерелье, серьги, кольца и цветок на голову; невесте – бриллиантовый головной убор и великолепные браслеты. Придворной их даме, г-же Вагенгейм – тоже кольцо и серьги. Принцессе-герцогине прислан был вексель для получения в Лейпциге 80 000 рублей для нее самой и для каждой из двух дочерей по 50 000 рублей. Г-жа Вагенгейм получила 3000 рублей, и всем служителям были розданы дорогие подарки. Оба сына герцогини – старший Эрнест (наследный герцог Кобургский), младший Леопольд (впоследствии король Бельгийский) – были записаны капитанами в Петербургский гренадерский полк вел. Князя Константина Павловича. Последнее, 9-е письмо от 7 ноября все наполнено описанием последних дней пребывания герцогини в Петербурге. 30 октября был спектакль в Эрмитаже; 31-го ужин у вел. кн. Александра Павловича; 1 ноября – целый день гости провели с императрицею в Таврическом дворце. В следующие дни вел. князь Константин Павлович показывал им Смольный монастырь, Кадетский корпус и Академию художеств. 5 ноября был во дворце великолепный маскарад, в котором собраны были представители разных местностей и племен России в местных и национальных костюмах. 6-го числа, после вечернего собрания в Эрмитаже, герцогиня простилась с великими князьями и на следующее утро выехала, с обеими старшими дочерьми, в обратный путь.

Любопытство заметить, что в описании всех сцен, следовавших за помолвкою, ни разу не упоминается о родителе жениха, великом князе Павле Петровиче. Только на обратном пути из Петербурга, 8 числа, герцогиня заезжала к нему в Гатчину. «Мы были очень любезно приняты, – пишет она, – но здесь я очутилась в атмосфере совсем не похожей на петербургскую. Вместо непринужденности, царствующей при императорском дворе, здесь все связано, формально и безмолвно. Великий князь умен и может быть приятен, когда захочет, но у него много непонятных странностей, и между прочим та, что около него все устроено на прусский лад и еще по старинным образцам прусским: как только въезжаешь в его владения, так появляются трехцветные (черные, красные и белые) шлагбаумы, с часовыми, которые на прусский манер окликают проезжающих. Всего ж хуже то, что эти солдаты – русские, обращенные в прусаков, и одеты по старинной форме Фридриха Вильгельма первого». В Гатчине гости провели ночь, по приглашению великого князя, и наутро отправились далее. На дороге настиг их майор Курута, курьер из Петербурга: с ним великий князь Павел Петрович прислал бриллиантовые знаки св. Екатерины, которых, видно, не успели приготовить к их отъезду, и письма от обрученной невесты, которая уведомляла между прочим, что ее начал уже учить русскому языку майор Муравьев, офицер, служивший под начальством великого князя Константина Павловича.

2 февраля 1796 года состоялось обручение, а 15 февраля и бракосочетание второго внука Екатерины II великого князя Константина Павловича с принцессой Кобургской Юлией, названной после принятия православия великой княжной Анной Федоровной.

На этот раз выбор императрицей супруги великому князю Константину Павловичу оказался неудачным. Константин не чувствовал никакой склонности к женитьбе и уступил желанию августейшей бабки. Их брачный союз не имел того результата, которого ждала Екатерина II, ибо он был бесплоден.

25 июня 1796 года у Павла, наследника престола, родился третий сын – Николай. Для Екатерины II эта семейная радость оказалась последней.

Императрица, так весело жившая, неохотно думала и говорила о своей старости и о предстоящей смерти и, между прочим, очень не любила поздравлений с днем рождения. «Я ненавижу этот день, каждый раз – лишний год, без которого я могла бы отлично обойтись… Ведь было бы прекрасно, если бы императрица всю жизнь оставалась в пятнадцатилетием возрасте?» – были ее слова в ответ на одно из поздравлений. Она, надеясь на свое долголетие, в беседе с А. В. Храповицким 27 января 1789 года сказала ему: «Я уверена, что, имея 60 лет, проживу еще двадцать с несколькими годами». Но годы брали свое, и к 1796 году Екатерина II очень ослабла, ходила с трудом, особенно когда поднималась по лестнице. В воскресенье 2 ноября 1796 года императрица в последний раз появилась на выходе, среди придворных. «Можно было бы сказать, – пишет графиня В. Н. Головина, – что она вышла, чтобы проститься со своими подданными. Все были поражены впечатлением, которое она произвела в тот день». Как было принято, по воскресеньям состоялся большой обед. Великие князья Александр II Константин тогда в последний раз увидели свою державную бабушку, так как она в последующие дни не выходила из внутренних апартаментов.

3 ноября у императрицы сделался очередной приступ. Поскольку это случалось уже и раньше, она не обратила на него особого внимания. На другой день вечером у Екатерины Алексеевны собрались ее самые доверенные лица. Государыня много смеялась, была достаточно веселой. Спала она спокойно и, проснувшись в шесть часов 5 ноября, чувствовала себя хорошо, выпила две чашки своего любимого крепко сваренного кофе. Утренние часы от шести до девяти она в последние годы традиционно использовала для литературной работы. И в этот день императрица во время завтрака начала писать. Около девяти часов явился с докладом статс-секретарь, и Екатерина II стала подписывать бумаги. Это были награды к 24 ноября, дню ее тезоименитства. Затем императрица вышла в соседнюю небольшую комнатку, откуда долго не выходила. Когда камердинеры [61] открыли дверь, то с испугом увидели государыню, распростертую на стуле. Прислуга перенесла ее в спальню.

Апоплексический удар лишил Екатерину II чувств. Ее лицо побагровело, на губах появилась пена, глаза то полуоткрывались, то закрывались, она сильно хрипела. Медики пустили кровь, пытаясь привести императрицу в чувство, но все усилия были напрасны. О случившемся сообщили только после полудня: сенаторы и министры были срочно вызваны во дворец. Вскоре о печальном событии знала вся столица. Современник писал: «На улицах тихо, в домах нет огней, свистел резкий ветер – все умножало грусть».

Вечером 5 ноября 1796 года в Гатчину, где постоянно проживал с женой великий князь и наследник-цесаревич Павел Петрович, прибыло одновременно несколько курьеров с известием, что его мать лежит на смертном одре. Вместе с Марией Федоровной он немедленно отправился в Петербург. Цесаревич прибыл в Зимний дворец, наполненный разными чинами, которые со страхом и любопытством ожидали кончины Екатерины. Как заметил очевидец, у всех в голове была одна мысль: что будет при Павле? Хотя императрица еще дышала, но к великому князю уже относились как к самодержцу России. В частности, старшие сыновья Александр II Константин встретили родителей в мундирах своих гатчинских батальонов.

Предсмертная агония императрицы длилась более тридцати часов. Процарствовав тридцать четыре года, четыре месяца и семь дней, на 68-м году жизни Екатерина II, вошедшая в нашу историю как Екатерина Великая, закончила свой земной путь.

Не мог тогда, летом 1762 года, в момент своего торжества, Алексей Орлов и представить, что сейчас, на склоне лет, ему предстоит испытать. Император Павел I приказал вырыть гроб своего отца и воздать его останкам те же почести, что и матери, императрице Екатерине II. На новый гроб Петра III его сын-император возложил корону, и затем останки покойного торжественно перевезли в Зимний дворец и поставили возле гроба Екатерины II. По приказу Павла I граф Алексей Орлов дежурил у гроба Петра III во время погребальной церемонии и нес за гробом императора корону до Петропавловской крепости.

Последняя женщина на российском престоле, императрица Екатерина II предстает перед последующими поколениями и судом истории не только самым удачливым реформатором, подобно Петру I возведшим Россию в ранг великой державы, но и выдающимся монархом, являвшим пример постоянного служения на благо Отечества. Будучи иностранкой, Екатерина тем не менее и на престоле, и в домашнем быту всегда была истинно русской женщиной, строго исполнявшей все обряды религии. Как и в каждом человеке, в ней были недостатки и слабости, но они не могут заслонить в глазах потомков ее великих достоинств и деяний. В целом царствование Екатерины II историограф В. О. Ключевский характеризует так: «В ее деятельности были промахи, даже крупные ошибки, в ее жизни остаются яркие пятна. Но целое столетие легло между нами и ею. Трудно быть злопамятным на таком расстоянии, и именно при мысли о наступлении второго столетия со дня смерти Екатерины II в памяти ярче выступает то, за что ее следует помнить, чем то, чего не хотелось бы вспоминать.

Царствование Екатерины II – это целая эпоха нашей истории, а исторические эпохи обыкновенно не замыкаются в пределы людского века, не кончаются с жизнью своих творцов…

Екатерина II оставила после себя учреждения, планы, идеи, нравы, при ней воспитанные, и значительные долги. Долги уплачены, и другие раны, нанесенные народному организму ее тяжелыми войнами и ее способом вести „свое маленькое хозяйство“, как она любила выражаться о своих финансах, давно зарубцевались и даже закрылись рубцами более позднего происхождения. Из екатерининских учреждений одни действуют доселе в старых формах, но в духе новых потребностей и понятий, другие, как, например, местные судебные учреждения, отслужили свою службу заменены новыми, совсем на них не похожими ни по началам, ни по устройству; наконец, третьи по своему устройству оказались неудачными уже при самой Екатерине, но их начала были сбережены для лучшей обработки дальнейшими поколениями».

Еще при жизни благодаря своей деятельности Екатерина II получила почетный эпитет «Великая», и как писал Н. М. Карамзин, «она была великой монархиней». Напомним, что когда летом 1767 года особая комиссия по подготовке «Наказа» решила поднести государыне титул Великой, Премудрой и Матери Отечества, то Екатерина II сказала: «Ответствую: на Великая – о моих делах оставляю времени и потомству беспристрастно судить, Премудрая – никак себя таковою назвать не могу, ибо один Бог премудр, и Матерь Отечества – любить Богом врученных мне подданных я за долг звания моего почитаю, быть любимою от них есть мое желание». Императрица вновь отвергла инициативу Сената в 1780 году о «поднесении» титула «Великая». На вопрос Гримма, правда ли это, ведь «все привыкли говорить Великая Екатерина», уже прославленная в Европе императрица отвечает недвусмысленно: «Оставьте глупые прозвища, которыми некоторые мальчишки захотели украсить мою седую голову и за каковую ветреность им надавали щелчков, так как они еще не родились, когда все эти глупости были торжественно отвергнуты на собрании уполномоченных всей земли русской». И когда в последующем Гримм в письмах все же употребляет шутливое обращение де Линя «Екатерина Великая», она сурово пресекает эту вольность: «Прошу вас не называть меня более Екатериной Великой; во-первых, потому что не люблю прозвищ; во-вторых, мое имя – Екатерина Вторая». И все же она по праву названа Великой, тем более что последующие российские монархи не смогли подняться в своей государственной деятельности до уровня Екатерины II, сравняться с ней по уму, трудолюбию и оптимизму, и главное – по результатам своего правления.

Глава VIII. Новая генеалогическая ветвь Дома Романовых

Брачные союзы Дома Романовых

Единственный сын императрицы Екатерины II Павел I, как и его отец, – одна из самых загадочных фигур российской истории на рубеже двух столетий, личность, жизнь и трагическая смерть которой привлекали и продолжают привлекать к себе внимание ученых. К сожалению, в исторической науке этот монарх изображен, преимущественно, негативно, односторонне, что не позволяет иметь объективное и полное представление о нем, как о политическом деятеле.

Современники сына Великой Екатерины свидетельствуют, что он прекрасно знал историю (и не только отечественную), с ранних лет увлекался математикой, в совершенстве владел французским и немецким языками, был весьма начитан, хорошо знал произведения европейских писателей, философов, любил живопись и архитектуру.

«Природа дала Павлу живой, наблюдательный ум, впечатлительную душу и доброе сердце, способное к благородным порывам чувств истинно рыцарских, – говорилось в одной из публикаций на страницах журнала „Исторический вестник“ за 1896 год, – он любил правду и не терпел лести, но был нетерпелив, непостоянен, вспыльчив и склонен подчиняться чужому мнению, искусно внушаемому». Историк К. Валишевский писал: «Из рук Екатерины и Панина Павел вышел человеком не глупым и не развращенным. Всех, кто знакомился с ним, он поражал обширностью своих знаний и очаровывал своим умом. Он долгое время был безупречным супругом и до последней минуты жизни страстно поклонялся истине, красоте и добру. Несмотря на все это, он собственными руками вырыл ту пропасть, где погибли сперва его счастье, а затем и его слава и его жизнь.

Была ли Екатерина виновата в этом несчастье? Да, конечно, она была виновата в том, что забрызгала кровью колыбель своего сына».

Когда скончалась Екатерина II, ее наследнику, единственному сыну и новому российскому самодержцу Павлу I, уже шел сорок третий год. На царство он венчался 5 апреля 1797 года, в первый день Пасхи. Для коронации Павла Петровича ювелиром Дювалем была сделана большая императорская корона, отличавшаяся еще большей стоимостью украшений, чем прежняя. Был также сделан и новый скипетр в виде золотого жезла, осыпанного алмазами и другими драгоценными камнями. Главным украшением на нем был бриллиант в 200 каратов, поднесенный Орловым Екатерине II.

Рядом с Павлом I под балдахином шла в Успенский собор Мария Федоровна. Император был одет в военный мундир прусского покроя, с напудренной головою и косой. В соборе, перед коронованием, митрополит Новгородский Гавриил возложил на него поверх мундира так называемый далматик из малинового бархата – древнюю одежду византийских императоров.

Вместе с Павлом I короновалась и его супруга Мария Федоровна. По отношению к ней руководствовались тем обрядом, который был принят при коронации Екатерины I. На нее Павел возложил корону сам, как это сделал в свое время Петр I при коронации Екатерины I. Но была одна новая деталь в этом торжественном обряде. Павел I сначала прикоснулся снятою с себя короной к голове Марии Федоровны, потом молча подержал ее некоторое время над императрицей и уже затем возложил малую корону на свою супругу.

Император поселился в Зимнем дворце, выбрав для себя и своего многочисленного семейства апартаменты, занимаемые им в то время, когда он был здесь еще юношей, приказав обставить их, по возможности, скромно и просто. Первые дни своего правления Российской империей Павел всецело посвящал не только государственным делам, но также супруге и детям.

К началу 1801 года против императора Павла I возник дворцовый заговор высшего столичного офицерства во главе с военным губернатором Петербурга графом П. А. Паленом. Ночью 11 марта этого года заговорщики осуществили свой план: убив законного монарха, они провозгласили повелителем России его старшего сына Александра. «Насилие, которым положен был конец царствованию императора Павла, – писал историк А. Г. Брикер в книге „Смерть Павла I“ – явление в истории России не единоличное. Событие это представляет собою, скорее, завершение целого ряда переворотов, происходивших в течение XVIII столетия».

17 марта 1801 года в 7 часов вечера тело покойного императора Павла I было перенесено в тронный зал Михайловского замка, а в субботу 23 марта – в Петропавловский собор. В похоронной процессии за гробом отца следовал император Александр в черной мантии и шляпе с флером; за ним шли великий князь Константин Павлович с супругой. Императрица Мария Федоровна осталась в Михайловском замке, обессилившая от слез и горя. В тот же вечер состоялось отпевание и погребение в Петропавловском соборе.

Сын Екатерины II занимал российский престол четыре года, четыре месяца и шесть дней.

У Павла Петровича и Марии Федоровны, положивших начало новой генеалогической ветви на династическом древе Российского Императорского Дома Романовых, было девять детей: четыре сына (Александр, Константин, Николай, Михаил) и шесть дочерей (Александра, Елена, Мария, Екатерина, Ольга, Анна). Все четыре сына и пять дочерей (кроме Ольги) находились в династических связях с представителями владетельных домов Германии в первом поколении, и от них образовались последующие поколения, вплоть до последнего российского монарха Николая II (пятое поколение). Младшая дочь императора Павла Петровича, Елена, родившаяся в 1785 году, была замужем за наследным герцогом Меклембург-Шверинским и скончалась в 1803 году, в расцвете своей молодости. Ее сестра Мария, впоследствии герцогиня Саксен-Веймарская, наоборот, прожила до семидесяти трех лет. Анна, королева Нидерландская, – до шестидесяти двух.

Великая княжна Александра Павловна, больше всех своих сестер походившая на старшего брата Александра, с самых детских лет отличалась многими способностями. Императрица Екатерина II в письме к Гриму от 18 сентября 1790 года писала: «Она говорит на четырех языках, хорошо пишет и рисует, играет на клавесине, поет, танцует, понимает все очень легко и обнаруживает в характере чрезвычайную кротость…» Традиционно, с наступлением девических лет Александра стала предметом политических соображений царствовавшей бабушки.

Начавшая в 1789 году французская революция активизировала русскую самодержицу в поисках европейских союзников. Выбор Екатерины II пал на шведского короля Густава III, и ее план начал уже успешно развиваться, так как тот первым высказал мысль о браке внучки русской императрицы со своим сыном, наследным принцем Густавом-Адольфом, которому было тогда всего тринадцать лет. Однако вскоре случилось непредвиденное: в начале 1792 года Густав III был убит террористами. Генерал Клингспорр, посланный в Петербурге уведомлением об этом, первым сообщил императрице о проекте бракосочетания, который покойный король составил для наследника своего престола.

В октябре 1793 года регент Густава-Адольфа IV герцог Зюдерманландский послал в Петербург графа Стенбока с поручением – поздравить Екатерину II с бракосочетанием ее внука, наследника русского престола великого князя Александра Павловича с принцессой Баденской. В столице Стенбок начал официальные переговоры с великой княжной Александрой Павловной. На этих переговорах уполномоченным Екатерины II выступал граф, светлейший князь Платон Зубов, последний фаворит императрицы.

Екатерина хотела, чтобы жених приехал в Петербург, но выяснилось, однако, что по шведскому закону король не может выехать из отечества до своего совершеннолетия. Несмотря на это непредвиденное обстоятельство, переговоры были успешными: предполагалось, что невеста не изменит своего вероисповедания, шведы согласились. При дворе Екатерины II о браке говорили как о решенном деле.

Однако спустя год в Стокгольме в результате борьбы придворных партий – сторонников и противников России – возник вопрос о вероисповедании невесты. Поскольку Екатерина не шла на уступки, регент герцог Зюдерманландский публично объявил о помолвке Густава-Адольфа IV с принцессой Мекленбург-Шверинской. Такого хода в русской столице меньше всего ожидали.

События, происходившие в самой Швеции, между тем вновь поставили на повестку дня вопрос о браке тринадцатилетнего короля и юной Александра Павловны. Партия прорусски настроенных шведских дворян обвинила регента в том, что он умышленно мешает браку своего племянника с русской княжной. Узнав об этом, императрица посылает с секретной миссией своего доверенного агента, генерала Будберга, в Стокгольм, и тот переубеждает герцога Зюдерманландского. Переговоры посланца Екатерины II закончились тем, что в середине августа 1796 года регент вместе с Густавом IV прибыл в Петербург.

Молодой и красивый король Швеции произвел большое впечатление на Петербургский двор: сама императрица с первой же встречи с женихом Александры была в восхищении от него, всем придворным он полюбился. Но самое главное заключалось в другом – и Густав IV и великая княжна Александра Павловна взаимно понравились друг другу. Желание короля жениться на внучке русской императрице, казалось, снимало проблему верности лютеранской вере. Более того, принцессе Мекленбургской было отправлено сообщение об отказе Густава IV жениться на ней. Шведский посланник Стедингот имени короля просил руки великой княжны Александры Павловны, и обручение было назначено на 11 сентября 1796 года. «Добрый и дорогой мой друг, – писал великому князю Павлу Петровичу его супруга Мария Федоровна, – благословим Господа, обручение назначено в понедельник вечером в бриллиантовом зале…» – и спрашивала, «будет ли у него времени приехать на обручение его дочери?». Содержание письма матери невесты свидетельствовало, что замужество Александры Павловны и Густава IV дело уже решенное. Однако случилось совершенно неожиданное.

В семь часов вечера весь двор императрицы в парадном платье собрался в Тронном зале Зимнего дворца. Сперва появилась невеста в сопровождении младших сестер и великих князей с их супругами, затем с блестящей свитой вошла и сама императрица Екатерина II. Все были в сборе, кроме жениха. Прошло назначенное время, пробило восемь часов, затем девять часов. Императрица ждала пять часов, не понимая происходящего, и когда растерявшийся граф Зубов доложил ей о причине отсутствия жениха, с ней произошел легкий удар. Как считают многие историографы, именно он явился предвестником вскоре последовавшего смертельного апоплексического удара.

Несостоявшееся обручение великой княжны Александры Павловны для самовластной императрицы Екатерины II стало актом величайшего унижения. Это был единственный случай, когда она не смогла осуществить свой замысел.

Отказ Густава IV прибыть на обручение произошел по следующей причине. Когда граф Морков, главное действующее лицо в брачных переговорах, привез в шесть часов вечера 11 сентября жениху брачный договор, пос